Сергей Трофимович Алексеев

1

2

3

4

Сергей Трофимович Алексеев
Мираж

1

Боба Ахмылина трясло от негодования. Он незаметно себя начинал подвывать тоненько и жалобно. Боб метался по лагерю, пинал попадавшиеся ему ведра и пустые ящики, в который раз лихорадочно перерывал кучу из драных фуфаек и сломанных раскладушек в палатке – фуражки не было. Вот-вот из-за далеких хребтов должен был показаться вертолет, а форменная фуражка гражданской авиации – символ возвращения в цивилизацию – вдруг исчезла из рюкзака. Товарищи Боба, веселые и пьяные от предчувствия «жилухи», подхватив полупустые рюкзачишки, давно ушли на вертолетную площадку и, наверное, сейчас покуривали, трепались, а фуражка Боба как в воду канула. На мгновение Боб замирал, оборвав на середине искусный мат, прислушивался, выставив кудлатую голову из палатки, хватал горсть талого снега, забрасывал в рот и снова начинал поиски.

Вконец отчаявшись, он выскочил на улицу и остановился, озираясь. На сосновой радиомачте, подпертой для крепости пасынком, метрах в трех от земли спокойно висела его пропажа. Боб подскочил к мачте и хотел допрыгнуть, но обнаружил, что из внутренней стороны фуражки торчат четыре гвоздя на «двести». Выругавшись так, что становилась понятна жизнь и судьба его товарищей, Боб схватил топор и в три маха с хрястом уложил тенькнувшую порванной антенной мачту на землю. С горем пополам выдрав гвозди, расправил затрепанную фуражку и прижал ею вольные лохмы на голове. Через минуту Боб спешил на площадку с клокочущей мыслью набить морду Семе Мыльникову за величайшую подлость.

Борис Ахмылин кончал пятый сезон в тайге Енисейского кряжа. Давным-давно, сразу же после демобилизации, когда счастливый Борька с чемоданом в импортных наклейках сел в поезд, чтобы через двое суток быть в родной деревне и обняться со своими родственниками, познакомился он с веселым и пьяным попутчиком – Семой Мыльниковым. Четыре раза в день Сема брал у проводницы веник и совок, заходил в конец вагона, становился серьезным, деловитым и с заученным покрикиванием «Ноги!» подметал куме и проход. Пассажиры с удовольствием поднимали ноги, одобрительно поглядывали на добровольного помощника и отпускали в его адрес что-нибудь наподобие: «Вот ведь, мужчина, а мести не брезгует. Какой трудолюбивый!» Сема аккуратно махал веником, иногда журил за разбросанные бумажки неряшливых пассажиров, и те стыдливо молчали или обещали исправиться. Боба необычное поведение изумляло и озадачивало. Ему за три года службы пришлось поработать метлой и шваброй дай бог, и сейчас он ни за что бы не стал помогать толстой, мощной на вид проводнице. Ладно бы молоденькая… Причем проводница обращалась с Семой, как с невольником. Едва он приближался к служебному купе, как оттуда появлялась «эксплуататорша», давала Семе пустой мешок и приказывала:

– А теперь – бутылки!

И Сема торопился вдоль купе и собирал пустые бутылки. Заметил еще Боб, как Мыльников на станциях вытаскивал те самые мешки и оптом продавал свой позвякивающий груз каким-то хмурым помятым личностям с тележками. Наконец Боб не выдержал и поинтересовался у попутчика – что это у него такое странное занятие? Сема широко улыбнулся и сказал:

– Я ж с зимовки качу!

Боб ничего не понял и потребовал объяснений.

– Весна на дворе, не понял? Сезон начинается! Эх! Радость! – И странный попутчик чуть в пляс не бросился. А Боб еще пуще недоумевал:

– Ты что ж, от радости и метешь?

Сема склонился к самому уху недогадливого «дембеля» и прошептал:

– Заяц я, усек? Бесплатно еду.

– И поэтому мести нанялся? – Ну!

– И куда же ты без денег теперь едешь?

– Как куда? – удивился на этот раз попутчик. – Ведь сезон начинается!

Так толкового объяснения и не добился Боб у чудаковатого попутчика. Но вечером этого же дня Сема где-то хорошо «перехватил», пришел радостный, чрезвычайно бодрый и с ходу предложил:

– А хошь – вместе рванем? Чего тебе в твоей деревне? Тоска. А со мной мир посмотришь, а?

И стал возбужденный Сема расписывать перед Бобом все прелести жизни сезонника в геологоразведочных партиях. Такого наплел, что у доверчивого Борьки голова закружилась. Пока пьяненький попутчик вдохновенно махал руками и рисовал, какие там, в тайге, туманы да приключения, Боб видел себя этаким путешественником, бородатым первопроходцем. Будто стоит он на высоченной горе, а под ним реки, тайга, сопки загадочного Кряжа и будто суровый ветер бьет в широкую Борькину грудь, не хочет, чтобы покорял он дикие просторы. Потом представил Боб, как он получает в кассе огромные деньги, не сотни какие-нибудь – тысячи, и катит на всю зиму отдыхать куда захочет. Сидит в лучших ресторанах и заказывает целый вечер одну и ту же музыку, и все вынуждены слушать, поскольку платит он. И посылает в подарок шампанское за столик, где сидит какая-нибудь дама-принцесса, и она в ответ улыбается и подмигивает щедрому поклоннику. А потом Боб просто так, для потехи, покупает в зоопарке крокодила и выпускает его на многолюдном пляже искупаться. Крокодил купается и разгоняет пугливую толпу, и тогда Боб в свое удовольствие растягивается на песке, размером в гектар. И все его боятся, и все его уважают. А потом!..

Однако Борька прервал свои фантазии на этом, почесал узкую грудь и неожиданно спросил:

– Эге! А что ты зайцем едешь?

– А! – махнул рукой Сема. – Понятное дело, промотался!

Боб спустился на пол, попил воды и закурил. Тут же появилась проводница и рыкнула на Сему:

– Эй ты! Почему здесь раскуривают?

Сема виновато заерзал на своей багажной полке и выдавил непонятный звук-распоряжение, адресованное «дембелю». Борька спрятал сигарету в рукав и, когда «эксплуататорша» исчезла, сказал:

– Вот этого я не стерплю.

– Ничего! – взбодрился попутчик. – Это она со злости на меня. Пристала: женись на мне и все! Вишь, как женщины на нашего брата бросаются! А я в упор – не хочу!

– И с крокодилами ты загнул, – продолжал Боб.- Милиция вмиг сгонит. Меня до армии участковый в деревне всю дорогу за ухи трепал. Боюсь я ее.

– Значит, было за что, – определил Сема. – Набедокурил, значит. А у нас, брат, закон: порядок общественный не нарушать. Попал если уж в вытрезвитель – во всех бумажках тихонько расписался, заплатил штраф, поблагодарил за обслуживание и деру. Или уж пятнадцать суток заработал, так оттрудился честно и на свободу. А порядок нарушать не смей!

Боб про порядок опять ничего не понял и серьезно спросил:

– Жениться-то сезонникам можно? А то я после армии сразу жениться хотел.

Попутчик громко расхохотался, а когда успокоился, тоже серьезно ответил:

– Конечно, можно! Обязательно даже. Закон природы нельзя нарушать. Я вот уже раз пять женился. Вишь, работа-то сезонная, ну и баба… – тут он задумался и даже погрустнел, – выходит, тоже…

– Я раз хочу, – со вздохом сказал Борька и добавил: – Хлопотно сколько раз. Платья там всякие, пиджаки, свадьбы…

Сема снова засмеялся и назвал Боба пиджаком. На этом разговор заглох, потому что было поздно и пассажиры укоризненно поглядывали на «трудолюбивого мужчину».

Но Борька Ахмылин так и не мог уснуть в эту ночь. Стоило закрыть глаза, как всплывал тот богатырь-первопроходец, подмигивала одаренная принцесса и маленький крокодильчик купался в море. Борька отмахивался от заманчивых видений, переносился в мыслях к себе в деревню, но, кроме раскисшего весеннего поля и заглохшего трактора посредине, ничего представить не мог. Правда, его чуть утешала мысль, что он сможет сразу жениться. Однако, когда додумывал до момента – на ком, утешения превращались в разочарования. В Борькиной деревне жениться было невозможно. Сколько он ни перебирал в памяти кандидаток в невесты, приходил к одной, к соседке Анютке. Той к его приходу должно было исполниться шестнадцать с половиной. Остальные – мелюзга, которую надо нянчить еще года четыре. Но Анютка Борьке не нравилась, и не потому, что ее в детстве повалял поросенок и искусал все щеки. Соседка, еще когда Борька уходил в армию, была на голову выше его. А если учесть, что Борька за три года не вырос и на сантиметр, то она, наверное, вымахала еще на одну голову. Высоких он не любил. Считал, что те из-за роста перед ним в большом преимуществе.

Так, придя к единственному выводу – дома нет ни невесты, ни хорошей работы,- Борька Ахмылин начал капитально обдумывать предложение веселого попутчика. Раза три будил его среди ночи, уточнял некоторые детали, например, чем кормят в геологоразведочных партиях, и если там дают овсянку, то он уже не поедет… Или каким образом можно купить того несчастного крокодила и сколько он стоит, и можно ли его потом, когда пропадет необходимость пугать загорающих на пляже, продать или отослать к себе в деревню? Да возьмешь ли за него ту же цену, за которую купил?.. Сема на все отвечал утвердительно и моментально засыпал.

Борька терзал себя раздумьями до утра, а утром вместе с Семой Мыльниковым отправился к проводнице просить разрешения проехать зайцем до Красноярска, так как у Боба денег на дополнительный билет не было. Проводница долго бурчала про вредного бригадира поезда, про контролеров, но в конце концов согласилась, распределив обязанности следующим образом: Боб метет вагон, Сема собирает и сдает бутылки и кочегарит титан.

Теперь новоявленный мужчина по-хозяйски кричал «Ноги!» и шаркал веником по полу. Он работал увлеченно и мастерски: служба пошла впрок. Перед глазами маячил бородатый и продутый здоровяк с загадочным инструментом в руках по названию кайло. Собственно, Борька до своей станции мог и не мести, так как у него был билет и права пассажира, но сейчас он будто вступил в какой-то сговор со своим попутчиком и должен был проявлять обязательную солидарность. Трепыхнулось Борькино сердце, когда он увидел родную станцию, защемило до слез, но вырос перед глазами богатырь и напрочь заслонил ветхие домики и раскисшие поля. «От станции всего десять километров, а там…» – подумал он и почувствовал запах дыма, когда сжигают на огородах ботву. Богатырь же властно упрятал Борьку за широченную спину, и уже не родным дымком запахло, а смоленым дымом походных костров. Сколько ни пытался он высунуться из-за мощной фигуры землепроходца, так и не высунулся. Станция осталась за хвостовым вагоном, а Борька с веником в руках в роли «зайца» помчался вперед.

– Крепись! – взбодрил наблюдавший за ним Сема. – Ты свободный человек! Как говорят военные, в нашем полку прибыло!

– В каком полку? – не оборачиваясь, спросил Боб.

Боб бежал по тропе на вертолетную площадку, и злость на Сему проходила, затенялась приятными мыслями о грядущем. Это был уже не тот Борька, которого когда-то болтун и фантазер Мыльников ловко соблазнил в вагоне поезда. Придерживая фуражку, он прикидывал, как скорее бы очутиться у затертого окошечка кассы в конторе, набить карманы заработанными тысячами и завязать с тайгой навсегда. «Хватит, – думал Боб, – пять сезонов отбухал, этот последний. Работяга я временный, сезонный, свободный, куда хочу – туда лечу. А так еще и в кадровые запишут. Будешь всю жизнь здесь и света белого не увидишь. Сезонным – милое дело. Лето отпахал, деньги в карман и тю-тю».

Аналогичным образом, надо сказать, Боб Ахмылин думал в конце каждого сезона. Но вот беда, дальше Красноярска он никак не мог уехать. Даже за все эти годы в свою родную деревню не съездил. Только вроде выбрался, туда-сюда, а этих тысяч уже и нет. Обещанные Семой первоклассные рестораны и подмигивающие дамы-принцессы вместе с забавными шалунами-крокодилами оставались Борькиной голубой мечтой. Однако сам Мыльников каждую зиму куда-то ездил, по крайней мере надолго пропадал, и приезжал весной с кучей сладких воспоминаний, которые смаковал до следующей осени. Борьке же в Красноярске словно к ногам гири приковывали: как ни год, так обязательно застрянет.

Впрочем, из обещанных когда-то Семой «туманов» и славы землепроходца тоже ровным счетом ничего не вышло.

В первое лето Борька таскал ящики с базы геологической партии и грузил вертолеты. Ящики были тяжелые, с буровым железом, борты чудовищной грузоподъемности, а дни длинные и жаркие. Богатырь-бородач скукожился в узкогрудого парнишку и очень стал походить на настоящего Боба. Иногда, правда, несостоявшийся путешественник замечал кое-какой туман, но только в глазах, когда приходилось экстренно грузить проклятые вертолеты. Наверное, первый Борькин сезон и на самом деле стал бы последним, если бы его не перевели наконец в стационарную геологоразведочную партию горняком. Борькин землепроходец вздохнул и напыжился, но и тут не пришлось развернуть ему мощную грудь на всю ширину, какой она виделась тогда в вагоне.

Бить шурфы оказалось труднее, чем таскать ящики. Работали в общий котел, и нужно было не отставать, не волынить, не жаловаться. Боб из последних сил ковырял слежавшийся грунт непослушными руками, в которых был инструмент с таким ненавистным названием – кайло, и чуть не плакал. Жлоб Мыльников делал ту же работу, будто играл. Кроме всего, отчаявшийся романтик попал, что называется, в круг. Как только не подсмеивались над ним горняки! Однажды солидолу в сапоги наложили. И все ради хохмы. Сема, коварный предатель, нет чтобы защитить – громче всех хохотал. Но однажды такое случилось, что Боба сразу стали уважать и уж подтрунивали редко-редко…

А случилось вот что. Бобу, после кошмарного первого сезона в тайге, посоветовал Мыльников идти зимой учиться на взрывника. Борька сообразил, что предложение дельное, и пошел на курсы при экспедиции. Новая профессия Бобу страшно понравилась. Он казался себе даже маленьким начальником, поскольку вся работа на шурфе стала зависеть от него: сколько он сумеет взорвать – столько и проходку бригаде засчитают. А потом, иметь дело со взрывчаткой – это не кайлом породу долбить, здесь ум нужен и смелость. Боб стал важным, над чем немало потешались горняки.

Однажды взрывник Сахно, мужик хитрый и трусоватый, оставил на забое несколько невзорвавшихся зарядов. Прохлопал ушами, лезь теперь и обезвреживай, иначе породу черпать нельзя. Сделать все должен был сам Сахно, как и полагалось по инструкции. Но лезть в «заминированный» шурф ему не хотелось, и решил он натравить на это дело Боба.

– Я такие отказы, – сказал он небрежно, – щелкаю как орехи. А тебе, Боба, до этого – ого-го! Зелень ты и салага.

Боба это заело. Он стал спорить, что тоже сможет и уже приходилось ему обезвреживать и пусть Сахно не хвастается.

– Спорим? – предложил Сахно.

Горняки к такому спору отнеслись настороженно и посоветовали Бобу не спорить. Но профессиональная гордость взяла верх. Боб махнул рукой, натянул покрепче бывшую еще новенькой фуражку гражданской авиации и встал в бадью.

Спасла Бориса бадья, сделанная из разрезанной пополам железной бочки. Взрывом на поверхность выбросило фуражку, мелкую щебенку да несколько клочков ваты. Сахно пришел в ужас, сел у шурфа и только шептал, чтобы мужики не говорили комиссии, почему Боб полез в забой. Мол, не по спору, а сам, без ведома Сахно. Все равно, дескать, этого дурака не вернешь, зачем подводить под суд его, Сахно? Горняки подозрительно молчали и осторожно выкручивали бадью, только Сема Мыльников катался по земле и дико орал. К изумлению всех, едва бадья показалась в горловине шурфа, в ней встал на ноги сам Боб. Неуклюже вытирая сочащуюся из ушей кровь, он вылез на землю и молча пошел к Сахно. Широко размахнулся и хотел ударить, но закашлялся и присел. Обрадованный благополучным исходом, Сема с остервенением подскочил к хитрому спорщику и исполнил желание контуженного Боба, даже чуть перестарался. С шурфа вели, поддерживая, двоих – Сахно и Боба.

Незадачливый взрывник подлечил контузию, но, кроме кайла, ничего взрывчатого в руки больше не брал. Остались лишь ненависть ко всякому дыму и боязнь выстрелов. Зная весь этот комплекс неприятных ощущений Боба, горняки при нем воздерживались открывать пальбу, подливали ему в стакан, когда случалась выпивка, чуть больше, чем всем, а иногда даже курили поменьше в Бобовом присутствии. Получил он поблажку и в работе. Устал Боб кайлом долбить – сядь, отдохни, слова никто не скажет. Боб не злоупотреблял этим, но и не отказывал себе – как-никак заслужил.

Несмотря на внезапно появившийся авторитет, Бориса все же считали чудаком. Тот самый символ возвращения в цивилизацию – фуражка гражданской авиации – смущала богатых специфическим юмором горняков. Может быть, еще и потому, что никто больше такой фуражки не носил, хотя, если разобраться, у каждого можно было найти какие-нибудь причуды. Один кайло, завернутое в тряпочке, возит, а работать им не работает, другой всяких зверей выстругивает из коряг и сучьев, третий ящик с книгами с места на место таскает, книг этих никогда не читая. Все это считалось нормальным, а Бобова фуражка почему-то нет. Как-то один горняк, в прошлом инженер-электрик, сделал предположение, что у Бориса после взрыва наступил сдвиг по фазе. Однако сам Боб считал свою фуражку чем-то вроде талисмана. Что только не потерял он за пять лет!.. Так ни разу и не женился, не повидал отца с матерью, не узнал, на сколько голов выросла Анюта и еще много чего. А вот фуражка каждый год оставалась целой, лишь старела и выцветала. И как только на территории базы весною начинала мелькать бледно-синенькая фуражечка, собиравшиеся к этому времени бичи-сезонники говорили: «Слышал (или видел), Боб приехал!» По этому признаку узнавали его и в отделе кадров, так как вконец исхудавший и осунувшийся за зиму Боб изменился в лице.

Случалось с Бобом Ахмылиным и такое, что он вдруг от тоски и безводочья ударялся в тихую философию. Потрепаться, кстати, все горняки были не прочь. Кто про что. Наговорятся за вечер, наспорятся, а утром – кайла в руки и на шурф, как ни в чем не бывало. Треп трепом, деньги деньгами. Но Боб, философствуя, ходил такой, будто его наизнанку вывернули. Долбит, долбит породу, вылезет из шурфа и к Семе:

– Ты же вчера врал, что сам от всех жен уходил?

Мыльников сморщится и, чтобы скорее отвязаться, скажет:

– Ну врал.

– Я так и понял,- тихо обрадуется Ахмылин. – А зачем врал?

– Иди ты отсюда! – отмахнется Мыльников. – Не мешай!

А Боб свое:

– Значит, и остальные вчера тоже врали? Вот интересно! Собрались в кучу и давай врать. Что? От этого лучше, что ли?

– Ты сам-то не врешь? – разозлится Сема. – Честный нашелся!

Боб соглашался, что тоже врет, и уходил.

Он действительно врал мужикам много. Рассказывал, как он в армии здорово прыгал с парашютом, хотя и служил в строительных войсках и самолета близко не видел. Как он в Красноярске в сильный мороз нашел заблудившегося ребенка, а потом разыскивал его мать. И та до сих пор преследует Боба, чтобы отблагодарить. А однажды его пригласили сниматься в кино, в массовках… Его вранье было похоже на небылицы других горняков, которые говорили о своем прошлом. Были они когда-то л инженерами, и механиками, и орнитологами, но в свое время им такая работа надоела, и они уходили. Будто и сейчас, как кто встретит из бывших коллег, – зовут обратно. Там, видишь, дело без него стоит, упадок начался, как он ушел. Да куда там! Разве кто вернется… Им и в тайге сезонниками неплохо, и они дураки были, что раньше не ушли. А на самом деле, копни поглубже: один запил, другой проворовался, третий по ошибке не тот рубильник включил, отчего сгорела дорогая машина. Потому и хорошо им в тайге, что от всех этих страстей подальше. Взял кайло, лето отдолбил, гуляй всю зиму. И Боб приставал с расспросами не потому, что хотел уличить мужиков во лжи; хотел он понять, для чего он сам врет? Зачем ему так хочется, чтоб про него знали как про героя какого-то или страшно благородного человека? Он оценил выдуманный случай намного больше, чем свой «подвиг» со взрывом в шурфе. Как он ринулся обезвреживать отказы, видели все, тем более это случилось здесь, в тайге, среди таких же, как он. А вот про спасенного мальчишку никто не знал. Это куда интереснее!

Боб прибежал на площадку, а вертолета все еще не было. Мужики сидели на бревнах и потешались над Шурой Михайловым. У Шуры была нездоровая привычка очень много есть. Собираясь утром на работу, горняки наскоро завтракали чем придется и уходили. Шура специально задерживался, прихватывал двухлитровую банку консервированного борща и, пока шел до шурфа, уплетал эту банку без разогрева. Случалось, подняв бадью с породой до середины шурфа, вдруг чувствовал Шура ужасный голод. Не раздумывая, опускал бадью чуть ли не на голову своего напарника в забое и трусил в лагерь что-нибудь перехватить. От Шуры прятали тушенку и сахар, Шуру материли и в шутку грозились, что если начнется голодуха (а она иногда случалась), то Шуру посадят на цепь, ибо он обязательно кого-нибудь слопает. Обжора молчаливо все сносил и вытаскивал в удобный момент из чашки юмориста кусок мяса. Однажды по спору выпил десять банок сгущенного молока, после чего проигравший горняк, выполняя условия пари, в шесть утра кукарекал на крыше избушки, а Шура под гогот мужиков часто-часто бегал на улицу.

С появлением Боба на вертолетной площадке, горняки оставили Шуру и умолкли. Только Сема Мыльников достал иголку с ниткой и мирно предложил:

– Заштопай дырки в картузе, а то в город не пустют.

– Пошел ты… – отмахнулся Боб. – Ты лучше ремешок от фуражки верни, понял?

– Я не брал! – сказал Сема.

Боб успокоился, поворчал – не брал, не брал – и стал всматриваться в сторону юга, откуда должен был прилететь вертолет. На юге пока только кружился коршун. Он, наверное, был старый и ленивый, потому что совсем не махал крыльями, а плавал себе на здоровье, не глядя на землю. Боб еще поглазел вокруг, вздохнул облегченно и уж было настроился дальше думать, как он приедет в Красноярск, как потом отправится в родные места, а там… И оттого, что ему было о чем думать, Бобу стало так хорошо, что захотелось такое рассказать, чтобы мужики со смеху покатились и смотрели бы потом на Боба, и восхищались. Но придумать он ничего не успел. Шустрый горбоносый пекарь Сотников, по кличке Припек, откинулся на спину, зевнул по-собачьи, с подвывом, и сказал:

– Ох и наработались мы в этот сезон! Руки болят – спасу нет!

Сотников был лодырь из лодырей. За все лето из лагеря шагу не ступал. Напечет хлеба суток на пять и лежит днями в палатке. Вокруг глухари летают, утки в озерах плавают, рыбу хоть ведром черпай – лежит! Когда горняки съедят хлеб, Припек выберется к своей пекарне и целый день месит квашню. Надоест, потянется и скажет: «Ох, что-то работать захотелось! Пойду полежу, может, пройдет…» Уходил и заваливался спать. Однако горняки уважали Сотникова, потому как он был хранителем всех дрожжей и сахара на разведочном участке. Плюс к тому умел заводить брагу, кружки которой хватало, чтобы успокоить самого крепкого бича. Начальство знало, что сахар и дрожжи постоянно уплывают куда-то, знало, что Припек ставит брагу, но ни разу он не был пойман с поличным. Попробовали выдавать дрожжи Сотникову строго по норме. Сам начальник участка отвешивал. Но у хитрого Припека и хлеб поднимался, и брага бродила, поскольку раз в неделю горняки расхаживали по лагерю «поддатые». Сам пекарь в рот не брал, а угощать любил. Напоит мужиков и ходит довольный. Был у Сотникова ящик из-под взрывчатки, целиком набитый книгами. Однако за все пять лет, какие Боб работал с ним, ящик этот ни разу не вскрывался. К нему уже настолько привыкли, что никто не интересовался, какие там книги, зачем Припеку они. Когда случалось переезжать с участка на участок, ящик грузили в машину вместе со всем скарбом… Так и возили.

В ленивом характере Сотникова, впрочем, был весьма положительный задаток – так считал Боб. Ночами он писал длинные стихи про бичей. На трезвую голову их никто не хотел слушать, но когда мужики получали от Припека допинг, то могли до полуночи смаковать особо понравившиеся строчки. Бобу особенно нравился отрывок из какой-то поэмы:

Мы работаем как лошади!

Наши жилы как струна,

Силов нет – а все ж иди!

Полна гордости страна!

Смущала, правда, последняя строфа. Отчего это вдруг страна должна гордиться Бобом? Об этом Боб не раз раздумывал в моменты мучительной тяги пофилософствовать. Однажды поделился своими мыслями с Сотняковым, но тот начисто отверг всякие домыслы.

– Главное, звучит! – сказал Сотников. – Почти Евтушенко! Хошь, я про тебя напишу? – предложил он и вскоре один на один выдал Бобу стих, который назывался «Герой живет со мной в палатке». Там говорилось, как Боб «грудью рванул на заряды» и что из этого вышло.

И сейчас, видимо, вдохновенный скорым прилетом вертолета, Сотников хотел что-нибудь сочинить. И действительно, наблюдавший за ним Боб увидел, как у Припека шевелятся губы. После того, посвященного ему стиха, Ахмылин стал относиться к Сотникову очень хорошо. «Во дает! – восхищался он. – И как он научился?» Но Припек закрыл рот, сел я тихо спросил:

– Кто нынче в ясли кочегарить пойдет? – и обвел горняков веселым взглядом.

– Никто! – за всех ответил Сема.

– Вы всегда так. Пока деньги есть – никто. А к Новому году все. Но вы же знаете, други, мест не будет! – предупредил Сотников.

– Иди ты со своими яслями! – отмахнулся Боб.

– Ночевать не пущу. Хоть убейтесь, – пригрозил пекарь.

– Но-но! – оживился Мыльников. – Ты против себя общество не настраивай. Князь нашелся.

– Там кашу дают,- стал теперь соблазнять Сотников. – Она хоть и детская, но жрать можно.

Кто-то из горняков не выдержал и махнул рукой – ладно, на меня место забей…

– Ну а ты, Боб?

– Отцепись, – разозлился тот. – Иди сам! Я хочу на мир посмотреть. Мне Сема когда обещал? Давно. А я до сих пор дальше Красноярска уехать не могу. Сам-то ездит! – перекинулся на Мыльникова Боб. – А я всю зиму шалаюсь в этой кочегарке. Если я лето отпахал, то и отдохнуть должен по-человечески. Вот поезжу везде, в музеи всякие похожу, еще чего-нибудь… – дальше он не знал, что говорить, и замялся.

– А потом все равно в кочегарку! – восторжествовал Сотников.

– Какие там музеи, Боб? – покачал головой Мыльников. – Трепотня все. До Красноярска, а там опять пропьешься. Ох и бичевать надоело! – неожиданно закончил он.

– А чем плохо? Я сейчас чувствую себя, как вон тот коршун. Лета-а-аю! – протянул Боб и взмахнул руками.

– Это ты сейчас лета-а-аешь! – передразнил его молчавший Шура Михайлов. – Как жрать нечего будет, так и отлетаешься.

– А мне все равно надоело, – упрямо повторил Мыльников. – Сам же говорил, живем как-то без пользы. Ни уму, ни сердцу.

– Как хочешь,- развел руками Боб. – А мне хорошо, – и, словно вспомнив, добавил: – А почему это мы без пользы живем? Кто, скажешь, целое лето пахал как лошадь? Мы с тобой! Какого еще дурака сюда загонишь? Да никто не пойдет! На заводе-то куда легче. Восемь часов отпахал и к бабе своей. Чем не жизнь? – Боб разошелся, вспомнив про стих, написанный Припеком. – Мы тут вон как нужны! Героизм, можно сказать, проявляем! По колено воды на забое, тайга глухая! – Боб понимал, что его понесло и что он сейчас наговорит такой ерунды, мужики до самого Красноярска смеяться будут, но остановиться не мог. – Так, значит, по-твоему, мы хреново работаем? Да мы же две нормы за лето дали! Чего еще надо? Имеем мы право отдохнуть, как все? – кричал он и видел, как перемигиваются горняки, готовые вот-вот разразиться хохотом. – Что ты тогда мозги пудрил про крокодилов в поезде? – спросил он у Мыльникова, но тот ответить не успел. Не успели расхохотаться и мужики, потому что Шура вдруг подпрыгнул и заорал:

– Иде-е-ет!

Все разом замерли. Веники-бороды, бороды средней величины, бороденки под татарского хана вскинулись вверх. Молчали полуоткрытые рты, не моргали напряженные глаза.

Далеко и чуть слышно рокотал вертолет. Он шел, низко опустив нос к земле, и блестящий хвостовой винт походил на серебряное блюдо. Тяжело замахал крыльями и отлетел в сторону старый коршун. Хлопающий звук нарастал, и на площадке поднялась суматоха: прыгали, орали, хватали вещи. Когда «МИ-4» уселся на бревенчатый настил, люди бросились к машине, под напор воздушной струи, раздувающей щеки. Кто-то упал, с Боба сорвало фуражку, и он, бросив рюкзак, кинулся догонять ее по полю. Гул вертолета приятно давил на уши, и перекричать его, не сорвав голоса, было невозможно.

В вертолете Боб, убежденный, что наличие его головного убора позволяет ему быть с авиацией на «ты», забрался в кабину и закричал:

– Давай, командир, крути!

Машина круто набирала высоту.

2

В Красноярске веселым пассажирам вдруг стало одиноко и тяжело. Кое-кто, получив деньги, откололся. Осталось четверо, так и брели вчерашние таежники вчетвером. Карманы брезентовых штанов отдувались от заработанных тысяч. Шура Михайлов поглаживал живот, предлагал:

– А если нам в пельменную заскочить? Потом бы и Боба проводили…

Но Боб решительно отказался.

– Мне в военторг надо. Ремешок к фуражке купить.

– Пошли, – бросил Мыльников,- не ломайся.

– Мне все равно, мне один черт, – поспешил согласиться Сотников. – Я все равно не пью.

В пельменной «врезали», закусили липкими машинными пельменями. Припек долго колебался, нюхал водку, пробовал на язык, чмокал, но потом залпом хватил стакан. Сидели тихо, озирались и жевали аккуратно синеватые куски теста, но только поначалу. После второй почувствовали себя свободнее и разговорились.

– Вы смотрите, чем нас кормят? – снимая пробу со второй тройной порции, сказал Шура мужикам. – Это разве пельмени? Ракушки! Тесто вареное. Но написано-то – пельмени! Значит, надо приписать: пельмени без мяса… А потом высчитывают как за с мясом, а они без него! Ничего что-то я не пойму…

Рассуждая, Шура не забывал работать ложкой.

– Едем со мной,- предложил Боб. – У меня мать пельмени готовит такие! Пузо лопнет!

– Не сманивай,- сказал Шура. – Это преступление, я еще с собственной женой не целовался.

– Она, поди, за другого выскочила, – предположил Сема и выразил желание ближе познакомиться с творцами пельменей. Неуклюже выбрался из-за стола и бочком двинулся к стойке.

– Ну привет! – сказал Шура. – Жди, выскочит она! Помри, так она и в земле будет ждать. Ну кому нужна моя жена?

Боб, которому семья казалась святыней, заспорил:

– Ты брось. Жену надо ценить. Вот если я когда женюсь, то буду ее бере-ечъ! Мухе не дам сесть, – и он на самом деле согнал муху с разваренного пельменя.

Семы некоторое время не было, и сам процесс знакомства для сидящих за столом остался неизвестен. Но Сема скоро вернулся и не один – с двумя «Экстрами».

Потом Шура кричал, что он брат самого хоккеиста Михайлова, и пытался показать, как надо забивать шайбы, метая ногой чайные стаканы в широкий оконный проем, но мазал, и «шайбы» уходили к недовольным зрителям. Потом показывал силовые приемы какому-то канадского вида мужчине. Сема пусть странно, но все же познакомился с раздатчицей – облил ее пельменным бульоном, а Сотников поднялся на стол, встал в позу Маяковского и пламенно начал читать: «Мы работаем как лошади-и-и. Наши жнл-лы как струн-на…»

Вконец опьяневший Боб тянул те же строки нараспев и никак не мог сосчитать, сколько же сейчас лет Анютке…

Утром Боб сидел в непонятном месте и у него настойчиво спрашивали фамилию. Он же, как назло, не мог ее вспомнить, потому что в затылке стреляло, и Бобу от выстрелов становилось дурно. Наконец он с трудом различил перед собой обыкновенного милиционера.

– И кем ты работаешь? – спросил милиционер.

– Кайлографом, – тускло отозвался Боб.

– Непонятно. Что за профессия?

– Есть такая, м… м… нелегальная, – нашел слово он.

– Так. Ясно,- хитро оказал милиционер. – А теперь поясни, где ты взял эти деньги? – и выложил перед Бобом кучу полусотенных, десяток, пятерок.

– Деньги? – постарался вспомнить Боб. – Не знаю… А! Это мои деньги. Я их заработал в тайге. Отдыхать еду. Прилетел недавно. Скоро улечу… потом опять прилечу…

– Хватит болтать, летчик,- оборвал его милиционер.- По делу отвечай, а то как раз улетишь в одно место…

– Ну правда, мои! – Боб пришел в себя окончательно. – А в чем дело? Я, может быть, общественный порядок нарушил? Не мог нарушить. Пьяный был, не отпираюсь, а порядка не нарушал. Не! Закон.

Милиционер отлучился звонить в кассу, где Боб получал вчера деньги, а обескураженный отдыхающий сидел на привинченном табурете, скреб макушку и горестно размышлял: «Как это я сюда попал? Где ж мужики подевались? А! Наверное, в других камерах сидят. Стоп. А вдруг я и правда порядок нарушил? Может, я женщину какую обидел?.. Ох! Хоть кого, но только не женщину!»

Вернулся милиционер и сказал, что с деньгами разобрались, но Бобу все равно полагается десять суток.

– За что?! – изумился он. Милиционер загибал пальцы и считал:

– Кричал в пельменной и выражался нецензурно в адрес города Красноярска…

– И за это – десять суток! – опешил Боб.

– Потом грозился взорвать все торговые точки и вообще весь город, – продолжал милиционер. – Затем говорил, что утопишь в бадье с водкой директора винзавода. Было?

– Не помню. А вообще бы утопил… – сказал Боб и потрогал ноющий затылок.

– Вот видишь, говорил, значит. А еще спрашиваешь – за что, – заключил милиционер и добавил: – жаль, что твои товарищи убежали…

Теперь Боба каждое утро выводили подметать широкие красноярские тротуары. Он со своей участью смирился и даже торжествовал: так и денежки целыми останутся. Все равно пропил бы или украли.

Однажды к Бобу подошел тот самый милиционер и спросил, как он поживает.

– А хорошо! – довольно улыбнулся Боб. – Трудовое воспитание, знаю-знаю. Вот кормят плохо, овсянка…

– Ты же привычный, – сказал милиционер. – Стерпишь. А торговые точки не собираешься больше взрывать?

– Не! Больше не хочу, – заулыбался Боб.

– А я бы взорвал, – серьезно сказал милиционер и ушел.

Срок подходил к концу, и хорошее настроение у Боба росло. Его отпустили в магазин, где он купил себе пару костюмов, пальто, в общем, оделся с ног до головы. И если бы не стрижка «под нуль», обязательная для суточников, Боб выглядел бы прилично. А так сшибал на только что освободившегося заключенного. В последний день к Борису снова подошел тот милиционер и протянул ему золотой ремешок от своей парадной фуражки.

– Носи, – сказал он,- да больше не попадайся.

– Нет! – поклялся Боб. – Пить бросил! Хватит. Так что не волнуйтесь.

С тем и покинул он «санаторий», как называли бичи милицию.

Средство передвижения Боб выбирал в зависимости от времени года. Осенью – только на самолетах, зимой – на поездах, ну а весной – на чем попало. После непредвиденной задержки на десять суток Боб катил в Красноярский аэропорт. Самолетный гул и вокзальная суета подействовали на него окрыляюще. Ему захотелось тут же покинуть ненавистный город, но когда Боб протолкался к кассе, где ему порядком помяли новое пальто и брюки, то обнаружилось, что сидеть в порту Бобу придется дня три-четыре. Его фамилию записали в какой-то драной тетради и сказали, что подходить и отмечаться надо через каждые два часа. Кто не отметился – автоматически из очереди выбыл. Боб сначала разозлился на такую дурацкую систему и хотел предложить свой способ записи в очередь, но гражданин в буром пальто и такой же папахе оглядел Боба и строго сказал:

– Вы получили свободу, так дорожите ею.

Боб обиделся, вылез из толпы и ушел к огромным окнам, где встал между креслами. Отсюда хорошо было видно вокзальную площадь и улицу. По краю площади сидело штук сорок бабушек с корзинами и бидонами. Из каждой емкости торчали пудовые охапки ярких цветов. Торговля шла лениво, слышалось переругивание конкурентов и вялые предложения купить цветочков. Наиболее проворные и настойчивые старушки, завидев спешащую пару, принимались на все лады стыдить кавалера, что он-де пень и невнимательный мужчина, позволяет такой прекрасной даме ходить без цветов. Парень слабо отбивался, смотрел на часы, но его хватали за рукава и толкали под нос веник из щекотливо-розовых гладиолусов. Сообразительные прохожие огибали площадь с газоном и торговок стороной. Одна бабуся торговала прямо перед Бобом за стеклами окна, и он слышал, как этот божий одуванчик, перебирая нежные, изящные цветочки, материлась и ругалась басом: «Зажрались, морды поотвернули, цветка не купят!» На нее шикали богообразные соседки и качали головами. И тут Боб почувствовал, что ненавидит эту бабку до смерти. Он сам мог отматерить и обругать последними словами кого хочешь, но Крыса, как Боб про себя обозвал старуху, вызывала в нем тошноту. Он отвернулся и стал смотреть на пассажиров. Все они были в унынии, вздрагивала, когда режущее эхо радиообъявлений колотилось под потолком, кому досталось кресло – те дремали, но Боб знал: это не сон, а мука. Рядом толпа студентов в стройотрядовской форме дружно жевала пирожки с яйцами и над чем-то хохотала. Он еще немного покрутил головой, разглядывая любителей авиапутешествий и непроизвольно взглянул перед собой за стекло. Глаза уперлись в Крысу. Что-то притягивало к ней. Противно, а взгляд так и целит туда. Боб не спеша выбрался со своего места и ушел к другому окну.

Однако и тут его смутила женщина. Нет, это была уже не Крыса! Синяя униформа ее с крылатыми эмблемами обтягивала грудь, а волосы распускались по плечам с погончиками, мешали ей, нависая на глаза. Она смахивала их и что-то все писала и писала. Хоть бы раз перед собой взглянула! Боб смотрел на нее чуть исподлобья, чтобы, когда надо, быстро опустить глаза вниз. «Чего доброго, рассердится… Что, скажет, уставился», – подумал Боб. Но Синяя женщина не обращала внимания ни на него, ни на еще полтысячи таких же, как он. Она, наверное, привыкла чувствовать на себе взгляды. На нее здесь смотрели, как на богиню: она сидела за барьером с надписью «Старший диспетчер». Скоро Боб, уже не стесняясь, рассматривал ее волосы, шею. Она была недалеко, четыре шага… Ему место позволяло подойти еще ближе, но он не подошел. Синяя женщина кончила писать, развернула к себе микрофон и по залу зазвенел ее голос. О! Что это был за голос! Тоже какой-то синий, колеблющийся, зовущий куда-то. Правда, Боб ни одного слова не понял, зато поймал ее взгляд! С секунду она глядела на стриженого парня и отвернулась.

Так Боб простоял четыре часа. Уходить не хотелось, да и приходилось то и дело выслушивать перекличку очереди. Но вот Синяя женщина встала и собралась уходить. Боб ринулся к барьеру. Заметил: надевает пальто. Расталкивая пассажиров, он поспешил к выходу и стал ждать. Идея созрела моментально. Как только она вышла из дверей служебного входа, он подскочил к ней и попросил:

– Вас можно на одно слово?

– Нельзя! – отрезала она не останавливаясь.

Но Боб не отстал.

– Да я на секунду! Стойте!

– Много вас таких, – зло бросила она.

Но теперь Бобу надо было действовать, потому что они были уже напротив торговок цветами. Но помешала та самая Крыса. Она в Борькины планы не входила.

– Ну-ка, дружочек! – запела Крыса. – Купи букетик, миленький! Дешево!

Боб увернулся от клешни Крысы и, когда Синяя женщина поравнялась с охапкой гладиолусов, поймал ее руку и ловко выдернул цветы из корзины. Еще через мгновение избранница Боба утонула в ярком облаке букета. Однако Синяя женщина не растерялась, обняла цветы и, глянув сквозь них, спросила:

– Ну а дальше что?

– Все! – улыбался Боб и смущался своей смелости. Он хотел все-таки шагнуть к ней ближе, но его мертвой хваткой держала торговка. А Синяя женщина, обнимая цветы, повернулась и скрылась между автомобилей и такси.

– Рассчитайсь, – сказала бабуся, не выпуская Боба.

Боб наугад выхватил деньги и сунул торговке в руку.

После такого широкого жеста Бобу захотелось поесть. Интерес разглядывать вокзальную публику исчез. Дело шло к вечеру, аэровокзал помаленьку пустел, пропала даже тетка – хозяйка драной тетради. Боб отправился в ресторан. «Пить не буду!» – твердо приказал он себе и толкнул стеклянные двери.

Боб старался соблюдать все правила приличия: ел вилкой, но, когда мясо не цеплялось, приходилось все-таки помогать пальцем. В ресторане он был всего два раза за всю жизнь. Многие из его друзей-горняков уважали рестораны, но Боб предпочитал пить на улице или в закусочных. Сейчас он отчаянно старался есть культурно, но сосед напротив, седой и с ярко-рыжими усами мужчина, осторожно наблюдал за ним, будто старался поймать Боба на ошибке и уличить его в бескультурье. От его глаз у Боба стал пропадать аппетит, Наконец мужчина не выдержал и спросил, кто Боб по профессии?

– Кайлограф, – сказал он по привычке и поправился. – Горняк.

– Очень интересно! – обрадовался рыжеусый. – Можно сказать, впервые вижу.

– Диковина, – буркнул Ахмылин и хотел добавить, Г что, мол, нашего брата – дай бог сколько, но промолчал.

– Тоже едете куда-то? – спросил сосед.

– Мы-гы, – Бобу любопытные и высокие сильно всегда не нравились.

– В отпуск? – напирал мужчина.

– В отпуск. А вы кто такой? – осмелился Борис.

– Я? Давайте знакомиться. Драматург Лавренков.

– А-а… Меня Борисом звать.

Через пять минут разговора с любопытным соседом со . странной профессией, о которой Боб где-то слышал, но что такое – не знал, он уже стал доверять ему и разговорился вовсю. И поскольку думал он сейчас о своей деревеньке, о родных, о Синей женщине, то и рассказал, как давно не был у отца, как захирела его родина, потому что все уезжают. И даже намекнул, что пора бы ему жениться, завести хозяйство, да вот беда, привык путешествовать. Боб даже немного удивлялся себе: что это вдруг разговорился с первым встречным? Но рассказывать ему было хорошо, и он то вспоминал детство, то армию, то переключался на будущее. Так просидели они часа два. Рыжеусый драматург больше спрашивал и так уточнял непонятное, что Бобу надоело повторять одно и то же. Хотя Лавренков о себе не говорил, но Боб понял: ох и умный мужик! Не зря весь седой.

После ресторана они уже держались вместе. Боб очень коротко обрисовал благодатную жизнь сезонников, рассказал пару смешных случаев, но эта тема его не привлекала. Тянуло на раздумье о доме. Собеседник очень хорошо понимал Боба, и Боб рассказал и про Анютку, как ее в детстве кабан покусал и у нее шрамы теперь на лице, и она, поди, из-за этого замуж не может выйти. Потом, . наконец, отважился и спросил у внимательного слушателя, что это за профессия такая – драматург. Он предполагал, что его новый знакомый работает по части тяжелой промышленности. Такая уж ассоциация возникла у Боба.

– Я, брат, пьесы пишу. Ты в театр-то ходишь?

– Да нет, не приходилось,- сознался Боб, – все руки не доходят.

– Ноги, – уточнил Лавренков.

– Точно! – рассмеялся Ахмылин. – Знаете, я ведь тоже первый раз драматурга живьем вижу.

Они оба посмеялись, и тут объявили посадку на Москву,

– Вот я и дождался, – сказал новый знакомый, – мой рейс. Ты вот что, Борис. Будешь в столице – заходи ко мне! Я буду очень рад. Поговорим! Идет? – и он написал Бобу свой адрес. – Если что, пиши. Отвечу с удовольствием!

Боб смутился. Он вдруг вспомнил эти пять зим, прожитые в Красноярске. Бывало, гнали даже из подъездов, не то что переночевать пускали или в гости приглашали. Однажды за пьянку его выселили из общежития, и он целый месяц ночевал где придется. Случалось, и в подвалах… А тут – «с удовольствием!». Будто товарища. II познакомились-то всего часа четыре назад…

– Ты не стесняйся! – убеждал его Лавренков. – У нас, брат, москвичи – народ гостеприимный. Заходи!

Боб проводил драматурга до аэродромной калитки, а потом долго стоял, облокотившись на забор, и ощущал, как подступает одиночество. Вот ведь, встретились просто так, поговорили, а расставаться уже грустно. «Даже и сезона одного вместе не были, шурфа не вырыли, а уже будто кореш…» – думал Боб, провожая глазами взлетающий московский самолет.

Ночь Боб провел в аэропортовском кресле. Дремал, прислушивался к голосу диспетчера, вспоминал драматурга и втайне ждал, когда заступит на дежурство та Синяя женщина.

Она пришла часов в девять, прекраснее, чем вчера. Чувствовалось, за ночь она хорошо отдохнула. Боба она заметила сразу, глянула только и все. Не кивнула, не улыбнулась. Он поерзал в кресле, хотел поправить лохмы на голове, но их не было. А когда в следующий раз поднял глаза на барьер «Старший диспетчер», то чуть не задохнулся.

Синяя женщина манила его к себе пальцем!

На дрожащих ногах Боб прибрел к барьеру, но сказать ничего не мог.

– Куда надо-то? – торопливо спросила она и осмотрелась.

– Никуда, – криво улыбнулся Боб.

– Я спрашиваю, билет тебе до куда? – с нетерпением переспросила Синяя женщина. – Деньги давай, паспорт.

– Мне не надо билета… – ничего не понимая, пролепетал Борис.

– А что тогда трешься здесь?

– Улететь хочу…

– Ну так давай деньги! – вышла из себя диспетчерша.

Наконец до Боба дошло. И оттого, что вчерашний его широкий жест попросту приняли за взятку, он разозлился и вскипел.

– Мне не надо вашего билета! – крикнул он, задыхаясь от обиды. – Плевал я на ваш билет! Ну при чем здесь билет?

Синяя женщина рассвирепела, как кошка. Растрепалась вмиг вся и поблекла.

– Не аэровокзал, а ночлежка! – вопила она. – Запускают всяких ханыг и бичей сюда!

– Это кто, я ханыга?! – ринулся Боб в наступление, на ходу подбирая слова. – Да я… целое лето пахал как лошадь! Ишь! За людей нас не принимает! – он не заметил, как заговорил во множественном числе. – Мы в тайге сидим! В воде по колено! Мы отдыхать хотим! По-человечески! А нас тут как встречают?! Это кто ханыги? Да про нас… может, книгу напишут! – Боб опять чувствовал, что его понесло, но от обиды и злости собой не владел. – Бичей запустили? Выходит, мы не люди, а так себе, скотина?!

– Милиция-я! – крикнула диспетчерша и отскочила от барьера, словно опасалась, как бы лысый тип не набросился на нее и не впился зубами в горло.

Это слово привело Боба в себя. Он скрипнул зубами, прихватил свой чемодан и кинулся вон. Едва отдышавшись, Боб стал проклинать свою дурную голову. Вспышка гнева прошла, и теперь Боб стал противен самому себе. Он брел по улице и проворачивал в памяти сцену неожиданного скандала. Когда дошел до места, где Синяя женщина ни за что так тяжко оскорбила Боба, вновь разозлился: «Какие мы ханыги? Ну пьем, так на какой ляд мы пашем по целому лету? Мы не ходим и копейки не сшибаем. Я голодать буду, но сам никогда не попрошу! Привыкли всех под одну мерку. Если пьяный – значит, ханыга. А настоящий бич – не ханыга! Он такой же трудяга. Да еще какой трудяга!»

Эти мысли преследовали Боба целый день. Он больше не вернулся в аэропорт, и его, наверное, давно вычеркнули из драной тетради. Страшно хотелось выпить, но он боялся, что если выпьет, то обязательно пойдет разбираться с Синей женщиной, и снова будет скандал, и тогда без милиции дело не обойдется. Он заходил в магазины, становился в очередь, но в самую последнюю минуту передумывал и уходил. «Опять к тому милиционеру попаду, а он мне ремешок свой отдал…» – думал Боб. Хотел сходить на квартиру к Шуре Михайлову и рассказать о своих злоключениях, но сообразил, что Шура наверняка пьяный в стельку, а жена его, поди, колотит лежачего. Вспомнил Боб вчерашнего доброго драматурга, и так ему плохо стало! «Есть же на свете хорошие люди,- думал он,- адреса дают, в гости просят зайти, а здесь… Плохо, что мало живет на земле этих драматургов. Драм много, а драматургов мало…»

«Вот бы кому про жизнь бичевскую рассказать! – осенила Боба мысль. – Он бы понял. Тут такая драма! Лучше и искать не надо. На самом деле! Вот бы книгу про нас написать? Показать бы всем, как мы работаем и как – живем. А то кто про нас знает? Одна милиция да такие вот диспетчерши. Расписать бы, как мы там жизнь в тайге осваиваем! А то каждый тычет в глаза – ханыга! Сами не лучше этих ханыг. А что если…» – Боб аж остановился, пораженный светлейшей мыслью. Какую бы он службу сослужил своим товарищам по инструменту! На века бы заказал всяким обзывать и оскорблять.

«А что если поехать к нему, – осторожно начал изучать идею Боб. – Рассказать все и попросить написать, а? Хоть книгу, хоть драму, какая разница. Такое геройство неописанным пропадает!»

И как всегда, захваченный собственной идеей, пусть наполовину фантастической, Боб начал медленно претворять ее в жизнь. Здесь уж у Боба все шло в жертву. Пять лет назад в вагоне поезда он так же загорелся идеей поехать за «туманом», проскочил мимо своей станции и… Сейчас опять была похожая ситуация, опять Боб собирался ехать мимо своей станции.

3

Вопреки всем законам, Боб отправился поездом. Очень уж не хотелось видеть ненавистную Синюю женщину. Крысу и весь Аэрофлот. Боб взял купе и вначале хотел основательно выспаться, но не смог. Под ежиком коротких волос мысли буквально путались, лезли наружу. За дорогу Боб решил полностью обдумать все своп рассказы, чтобы, когда драматург начнет писать, ему было легче. А с ним, думал Боб, он всегда найдет общий язык. Ведь всего четыре часа поговорили, а он уже другом стал. Все знает и все понимает.

Боб сосредоточился и стал думать. Сразу же представился ему землепроходец, здоровый, как Илья Муромец, и руку у козырька держит, вдаль всматривается. А вокруг горы, тайга! Туману-у-у! Причем, туман обязательно должен быть голубой, хотя Боб такого сроду не видел, в тайге туман все какой серый или уж белый. А для пущей правдоподобности таежный путешественник пусть носит рваную энцефалитку, вымазанную в глине, и болотные сапоги. А под брезентухой обязательно свитер, толстый, водолазный, как у начальника участка. В руках, как полагается, палка и рюкзак за спиной.

Нарисовав таким образом бича-землепроходца, Боб отставил его, как картинку, в сторону и поглядел. Вроде бы красиво, но что-то лишнее и чего-то не хватает. Убрал палку и вложил суровому путешественнику в руки кайло – лучше стало. Потом пришлось убрать свитер: ни у одного горняка такого не было. Откуда взяться? Если и был, так за зиму продали… Затем Боб сменил лицо, не подходит. Слишком уж пижонистое, как на плакате возле геологоуправления. Физиономия Семы Мыльникова подходила как раз: круглые навыкат глаза, небритые впалые щеки, губы как два пельменя, а изо рта луком пахнет. Туман вроде бы тоже лишний, но без него нельзя, думал Боб, весь смак пропадет.

Далее его фантазия понеслась без задержки. Чего-чего, а свою работу он мог обсосать. Кайло схватил – бац-трах, искры сыплются, пот в глаза, вылез из шурфа – черный весь, поспал, пожрал и снова. Сверху мокро, снизу сыро, комары, холод и так далее. Во работа! А потом ка-ак в Красноярск выбрался! Месяц-два не жизнь, а малина! Дамы-принцессы вокруг снуют. Крокодилы всякие и все прочее! Откровенно сказать, те дамы, которых знал Боб, не походили на принцесс, да и крокодилов он ни разу в жизни не видел, но сейчас это не имело значения. Главное, так где-нибудь было, по крайней мере, Сема рассказывал, за пять лет все уши прожужжал.

Боб хотел думать дальше, но после этих двух месяцев ничего выдающегося не вспоминалось. Ну, кочегарка в яслях, ну, овощная база, где всегда на бутылку заработать можно да еще и задарма луку поесть… Об этом Бобу ни думать, ни говорить не хотелось. Да и зачем думать, когда деньги есть, место в вагоне откуплено и ресторан поблизости?

Размышляя таким образом, добавляя к размышлениям новые детали, Боб катил в столицу. Промелькнула родная станция, где скорый даже не останавливался, потом Урал, разные города с людьми и вокзалами. К концу третьих суток Боб подъезжал к Москве.

И тут ему испортили настроение.

Боб сидел в вагоне-ресторане и, так как до Синей женщины было далеко, позволил себе немного выпить. Стало так приятно! А почти сложенный дифирамб о бичах показался таким гениальным, что Боб встал и крикнул ни с того ни с чего:

– Да таким, как мы, памятники ставить надо! Елки-палки! А она – ханыги!

Посетители обернулись к нему, но смолчали. Боба это вдохновило: он покрутил головой, высмотрел сидящую в углу женщину и подозвал официанта:

– Ей, – он показал на избранницу, – шампанского, а мне еще водки!

– Не дам! – отрезал тот. – Хватит. К столице подъезжаем.

– Это как же так?! – закричал Боб. – Я платить буду! – и вынул из кармана пачку денег.

Но официант повернулся и скрылся в кухне.

– Эй ты! – кричал Боб. – Давай! Я женщине хочу поднести!

Окружающие продолжали с интересом смотреть на него, а женщина в углу покраснела, схватила сумочку и убежала.

– Идите-ка отдыхать,- посоветовал кто-то.

– Будете кричать, милиционера позовем,- пригрозил другой. – Милиционер быстро памятник поставит.

– Это за что еще? – спросил Боб. – Я порядка не нарушаю!

– Не вмешивайся ты, – послышался сердитый женский голос. – Не видишь, ханыга, только переодетый. И нож, как пить дать, в кармане…

От таких слов Боба заколотило.

– Я?! – крикнул он и ударил себя в грудь. – Я?!

– Прекратите! – сказал официант, очутившийся поблизости. – Не портите людям настроение!

– Я в тайге… – привычно начал Боб доказывать свое право на человеческий отдых, но не договорил. Официант молча взял его за локоть и потащил в тамбур. Слов у Боба не хватало, и он только шевелил губами и белел.

А когда поезд подходил к пригороду столицы, он лежал на своей полке и плакал. «Что же они так все на меня?.. – с жалостью к себе думал Боб. – Не поганый же я, не шваль какая-нибудь. Такой же человек, как все…»

От таких мыслей становилось еще хуже.

Перед выходом из вагона Боб вытер лицо, собрал вещи и, покидая неприветливый поезд, со злостью сказал:

– Ну подождите! Узнаете еще… узнаете! Я докажу!

В Москве шел дождь. Боб разыскал дом драматурга, зашел в подъезд и привел себя в порядок. Ему хотелось выглядеть хорошо, произвести впечатление на Лавренкова. Там, на Красноярском аэровокзале, он вел себя немного развязно: пальто, пиджак и рубаха – все расстегнуто, штаны свалились на ботинки да еще обтрепанная фуражка… Боб подошел к нужной двери и осторожно надавил звонок. Приготовился, сделал серьезное лицо, хотя в этот самый момент у него шевельнулась мысль: «А вдруг спросит, за каким чертом я притащился и время отрываю? Я-то сезонный, а он, поди, весь год вкалывает». Однако к двери, было слышно, никто не подходил. Выждав минуту, Боб позвонил еще, теперь длиннее. Тишина. «Дома нету. Эх, жаль!» – подумал он и еще раз даванул на пуговку на косяке. Потоптался на коврике подле двери, не зная, что делать, и уже хотел взять чемодан и шагать вниз, как соседняя дверь позади него с треском распахнулась. Боб сжался: «Что, скажут, надо тебе здесь? Пошел вон!» Но мужской голос вежливо спросил:

– Вы, наверное, к Александру Михайловичу?

Боб развернулся и увидел парня, примерно ровесника.

– Я к драматургу Лавренкову. Он просил зайти…

– Его сейчас нет. Будет или сегодня к вечеру, или завтра, – парень извиняюще смотрел на Боба.

– Эх, жаль,- протянул Боб.

– А вы проходите ко мне, – предложил парень, – у меня и подождете. Не на лестнице же стоять.

Боб помялся и согласился. Парня звали по-деревенски просто – Степаном. Он раздел гостя и провел в комнату.

– Я там на кухне занимаюсь,- сказал хозяин. – Жена скоро придет, а вы пока почитайте что-нибудь. Книги – вот, – он показал на шкаф и ушел.

Боб удивился. И не тому, что парень что-то варил на кухне и готовился к приходу жены. Это было нормальным, семья, значит, путевая. Изумило Боба то, что хозяин взял вот так запросто и оставил его одного в комнате. Такого он в своей практике не встречал. Боб застеснялся, и, словно заметив это, парень крикнул из кухни:

– Выбирай там, что хочешь!

Гость приблизился к шкафу и ахнул. Книг! Море! Куда столько? Где же их прочтешь? Припек сколько лет возит с собой всего ящик и то ни одной не прочитал. Бобу читать не хотелось, но он все равно стал перебирать книги, не глядя на названия. «И зачем столько барахла люди набирают? – думал он. – Нет что-нибудь путевое купить». «Три мушкетера» – прочитал Боб и вытащил толстенный том килограмма на два. Писали скучно и заковыристо. Ни одной хохмы. Он через строчку прочитал лист, и тут вошел хозяин.

– А! Мушкетеры! – заговорил он. – Тоже ничего!

– А кто они такие? – спросил Боб. – Не русские, что ли?

– Французы. Искатели легких приключений, – объяснил хозяин и с любопытством посмотрел на гостя, словно спросить что хотел.

– Ну и нашли? – поинтересовался Боб.

– Что им было не находить. Ужин женам не готовили,- говорил парень, а сам поглядывал на кухню. – Наоборот, искали вдовушек и жили на их содержании. Работа у них была тоже временная. Читаешь, так они временем располагали как хотели. Дрались да пили. А тут утром на работу, вечером дома и так весь год.

– Ты смотри! – сказал Боб. – И у французов бичи есть.

– Бичи! – рассмеялся Степан. – Как вы точно сказали. На самом деле бичи!

Боб тоже разулыбался:

– Обязательно прочитаю! Как они там, интересно, живут? Как мы или по-другому?

– Их нет уже давно! – пояснил Степан. – Вымерли.

– Не может быть?! Как это – вымерли? – забеспокоился Боб и стал листать книгу.

Парень снова ушел на кухню, а гость начал читать. Не нравилось, что писатель писал слишком длинно, со всякими ненужными разъяснениями, и Боб подумал, что надо бы подсказать драматургу, пусть он излагает коротко и остро. Без всяких там тю-тю-тю. Например так, если писать про всякие семейные дела: «Сема Мыльников по кличке Жлоб был красивый мужик и здоровый как черт. Бабы от него были без ума и не только поварихи ила с базы бухгалтерши, а и все подряд. Он женился раз десять в общей сложности. До меня раз пять уже успел. Он их всех сам бросал и сматывался в тайгу. Они его любили-и! Ужас. Особенно с осени, когда у Семы деньги были. Потом, правда, ругались на него, когда он стаскивал у них какую-нибудь тряпку и продавал у магазина. Одна даже выхватила у него из рук кофту и стала лупить Сему по морде. А кофта та была паршивая, и ее никто даже за трояк не брал. Жены ему попадались не все плохие. Была одна у него, красивая и добрая. Сроду никогда не крикнет. Такой суп варила! Когда он у нее проживал, то мы к нему в гости пожрать ходили. Она всех нас кормила и не ворчала, как баба Шуры Михайлова. Та, мы чуть на порог, сразу давай не на нас ругаться, а на Шуру, да еще и колотить начнет. И что Сема ее тоже бросил, так сам, дурак, виноват. Я бы с такой…» – на этом Боб остановился. Он не хотел, чтобы драматург писал как будто от Боба. Он остановился, но подумал, что вот, мол, чуть-чуть сказал, а уже все ясно. Он отлистал несколько страниц и снова стал читать. Писали про драку на шпагах. И тоже длинно, со всякими отступлениями, когда требовалось: хрясть промеж рог, тых – под дых и точка! С копылков долой. А если не можешь кулаком уговорить, так лом в руки. А против лома нет приема.

Боб вполне представлял драку, хотя сам в жизни ни разу не дрался. Видел, да и то из-под кровати. Мужики в общежитии возню устроили между собой. Боб кинулся разнимать, но его кто-то засунул под койку, может, и Сема спасал. Комендантша милицию вызвала, а мужики разбежаться успели, как всегда. Милиция приехала, достала Боба и увезла опять ни за что на пятнадцать суток. _ Зато он столько наслушался про эти драки! Много горняки, конечно, врали, но рассказывали здорово. Все получались такие ловкие, даже боксеры попадались. Никто фингала сроду не носил, а только противникам наставлял. Один, правда, мужик любил рассказывать, наоборот, сколько раз его били, как, чем, где и за что. Получалось – везде. А на вид он и задирой-то не был. Так себе…

Боб положил книгу на место и оглядел комнату. В углу у окна стояла штуковина с большой доской, которые он видел в камералке у геологов. На ней чертили разные

чертежи. И здесь тоже был прикреплен лист бумаги. Боб заглянул: какой-то прибор, разрезанный пополам.

– Интересуетесь? – спросил Степан, неожиданно появившийся в дверях. Боб вздрогнул и отшатнулся.

– Так… – протянул он. – Полюбопытствовал только…

– Я вообще-то историк по профессии,- сказал парень. – А это так, увлекся. Делаю дома помаленьку.

– А-а! – одобрительно протянул Боб. – Хобби, значит. У нас один мужик из сучков зверей строгает. Стра-ашных! Студент один с ним работал, так целый рюкзак увез домой, а остальных мужик в печку покидал, когда в «жилуху» выбирались. Это, говорит, хобби у меня.

Боб заметил, что Степан, не в пример драматургу, совсем его ни о чем не спрашивает. Этим он окончательно покорил Боба, и его потянуло на откровенность. Только он собрался рассказать цель своего приезда, как зазвенело в передней. Пришла жена парня. У гостя сразу пропала охота разговаривать. Он вспомнил жену Шуры…

– Кто у нас? – услышал Боб.

– К Александру Михайловичу парень пришел.

– Знаешь, я в обед видела Александра Михайловича. Он сказал, что только через неделю приедет. Премьера его спектакля где-то аж в Архангельске. Он просил за котом последить, – сказала жена и заглянула в комнату. Поздоровалась, улыбнулась и укоризненно добавила мужу: – А ты, конечно, не догадался даже чаем напоить гостя.

– Мы сейчас за стол сядем. Я приготовил, – оправдывался парень.

Бобу вдруг стало не по себе. Жена парня ему понравилась, не ругается… Его смутило другое. Он не привык к такой обстановке, почувствовал себя лишним и не потому, что мог помешать счастливому одиночеству мужа и жены, ценность которого Боб представлял, а потому, что они могли запросто обойтись без него. Зачем он им нужен, приехавший неизвестно откуда и неизвестно зачем? Не было бы его в Москве и в этой квартире, все было бы так же, ничего не изменилось. Что Боб может дать им? Рассказать, как вольготно живут сезонники? Или десяток смешных историй? Но ведь от этого ничего не изменится. Боб останется Бобом. Доказать, что он не бродяга и не ханыга? Так они и не покушались обзывать его, и наверняка так даже не думают.

Боб засобирался. Парень не задерживал, хотя посожалел, что не догадался предложить чаю.

– А где вы остановились? – спросил он.

– В гостиницу пойду.

– Ну если не устроитесь – приходите. Обязательно, – жена парня согласно кивала головой. – Да! Если хотите – можете взять мушкетеров.

– Не-е, скучно пишет, – сказал Боб.

– Тогда Шукшина. Он не скучно пишет, – улыбнулся парень. – Возьмите, мы с женой уже прочитали.

Бобу принесли книгу, он взял ее, повертел и спросил:

– А как потом?..

– Занесете, – просто ответил парень. – К Александру Михайловичу придете и занесете.

Боб простился и ушел.

В гостиницу Боб, конечно, не попал. Расстроился, но только не из-за этого. Не хватало терпения ждать драматурга целую неделю. Что делать в незнакомом городе Бобу? В Красноярске он бы пошел с друзьями в пельменную или закусочную. А в них время летело быстро. Напился – проспался – день прошел. А тут куда сунешься? Милиция на каждом углу… друзей нет… И тогда Боба осенило: «В ресторан! Пить не буду, по-человечески отдохну. А шампанским одарить и так можно». Но тут же вспомнилось фиаско в вагоне-ресторане, и Боб засомневался. «Но я же пить не буду! – убеждал он себя. – Поем хорошенько и все».

Ресторан разыскался быстро. Боб еще раз приказал – не пить – и пошел к двери. Однако она не открывалась, только глухо ухнула запором изнутри. Через чисто отмытое стекло видны были жующие и танцующие люди, отчего ему захотелось есть. Боб постучался, и за стеклом появился человек.

– Чего тебе? – спросил он.

– Слышь, друг, пусти, есть хочу. Деньги имеются – во! – и Боб показал пачку пятирублевок.

– Ты откуда такой? – недоверчиво спросил парень.

– Из Сибири, браток, из тайги, – обрадовался Боб.

– Оно и видно,- буркнул парень и ушел.

За дверью рявкнула музыка. Он ждал с минуту. И вот впорхнувшая в тамбур дама, беленькая, лет сорока, ловко щелкнула запором и раскланялась.

– Прошу вас, пожалуйста! – заворковала она, пропуская Боба вперед. – Мы очень рады принять гостя из далекой Сибири! В Москве любят и чтут вас, а особенно северян!

– Я оттуда и есть, – подтвердил Боб, – с самого Севера!

– Изумительно! – воскликнула дама и махнула полотенцем. Тотчас оркестр заиграл «Увезу тебя я в тундру…», а дама помогла снять пальто и повлекла в зал. Тут же нашлось удобное место, причем за столиком на четыре персоны сидела, скромно потупясь, девушка. «Ого! – подумал Боб. – Принцесса-то вот она, готовенькая!» – и уселся в искусственный бархат кресла.

– Вам удобно? – ласково и как-то по-домашнему спросила беленькая дама.

– Ничего так, путево, – подтвердил Боб. – Только накурили тут у вас. Тошнит…

Дама быстренько вышла в центр зала и объявила:

– Уважаемые гости! Нас посетил товарищ с далекого и самого крайнего Севера. Он не переносит дыма и хлопков шампанского. Уважим дорогого гостя! Воздержимся от курения и хлопков! – и так улыбнулась, что многие враз побросали сигареты и стали рассматривать диковинного гостя.

– Да! Хорошо здесь встречают,- поделился Боб впечатлениями с девушкой-принцессой и подумал, что пора бы заказать какую-нибудь музыку и чтобы играли ее весь вечер. Но какую, Боб не знал.

Принцесса чуть оторвала глаза и вновь опустила их в свой бокал. Внутри у Боба что-то зажглось, руки мелко затряслись, и он вспотел. Парень ловко подскочил, то ли тот, что разговаривал с ним у двери, то ли другой, поправил фужерчики на столе, мягко спросил:

– Что будем пить?

– Ничего! – ответил Боб, радуясь, что и желания даже нет нарушить обет. – Я есть хочу, понял?

– Для начала есть коньяки: армянский, мартель… – продолжал парень.

– Мне, друг, для начала и конца нужно чашку супа с мясом и хлеба побольше. Я не пью. Бросил. Зарок дал.

– Не понял вас,- сказал парень, и Боб заметил, как встрепенулась принцесса.

– Чего здесь не понимать! – удивился Боб. – Человек пить бросил – радоваться надо вашему брату. Возни меньше.

Парень бесшумно исчез, а Боб стал искоса рассматривать соседку-принцессу. «Да! – восхищался он. – Бывают же такие! Эта, пожалуй, почище Синей женщины будет! Ну и везет мне, как в Москву приехал!» Официант, однако, не появлялся, а вместо него на серединку-пятачок снова вышла беленькая дама и махнула платочком. Все вдруг изменилось. Оркестр шарахнул как скорый поезд, посетители вновь закурили и стали усиленно дымить, а принцесса! Принцесса фыркнула, сверкнула глазами и вмиг стала походить на разъяренную Синюю женщину и на Крысу одновременно.

Через двадцать минут Бобу надоело нюхать пищу в чужих тарелках, слушать оркестр. Он потолкал на столе солонку, втянул сизое облако дыма, закашлялся и пошел в гардероб за пальто. Выходя, услышал:

– Пожрать в столовую ходят…

– А где она? – спросил Боб и оглянулся. За спиной никого не было.

Раздосадованный Боб приуныл. Вспомнилось, что ждать драматурга надо целую неделю, а тут еще есть так хочется. Второй раз из ресторана выпроваживают. Пошел искать столовую, а там! Продавали на разлив какой-то портвейн, белый и крепкий… С тоски Боб залез без очереди. Давали только в стаканы и с прицепом в виде сырых яиц. Он с детства не мог терпеть их и, чтобы яйца не раздражали, скатывал их в уголок за пальму в бочке.

– Ты что же, инкубатор открыть хочешь? – спросил подсевший к Бобу мужчина в рабочей спецовке.

– Не ем, – сказал Боб.

– Напрасно. Между прочим, одно яйцо заменяет триста граммов мяса. А у тебя тут на пару килограммов наберется, – подсчитал незнакомец. – Откуда сам?

– Из Сибири. Отдыхаю, можно сказать, и выполняю одно важное поручение.

– Хорошее дело, – отметил человек и вмиг завоевал доверие Боба. Он тут же принес еще четыре стаканчика и предложил любителю сырых яиц выпить с ним. Тот не отказался, выпил, потряс головой и участливо спросил:

– Я извиняюсь, а что за миссию на тебя возложили?

– Сам дошел! – ударил кулаком себя в грудь Боб. – Не накладывали. Хватит, думаю, сносить нам всякие оскорбления. Пора всем узнать, какую пользу мы приносим, как пашем в тайге! Пусть не кричит каждый… каждая… ханыги! Пьяницы!

– О-о! Святое дело! – воскликнул незнакомец и обнял Боба. – Давно пора! Какие мы ханыги?! Это кто здесь сказал, что мы – ханыги? Ну?.. И что же ты решил?

– Попросить одного знакомого драматурга книгу про бичей написать! – выпалил Боб.

– Дай я тебя поцелую! – крикнул незнакомец. – Только не просить надо, а заставить! Именно заставить! Они нам, народу, служат, все эти драматурги и поэты! Заставить!

Здесь Боб не согласился.

– Заставлять нельзя. Он мужик хороший! Он сам все поймет.

– Ну так давай обмоем будущую драму! – быстро пошел на уступку любитель яиц. – За одно и гениального драматурга!

Взяли и обмыли.

– Он, знаешь, какой человек?! – мечтательно произнес Боб. – У него и сосед путевый такой! Книгу прочитать дал. Про Шукшина…

– Не про, а Шукшина! Очень существенно, – поправил незнакомец.

– А драматурга ты знаешь? Лавренков его фамилия?

– Кто его в столице не знает! – развел руки приятель. – Вся просвещенная Москва его знает и весь зарубеж. Действительно – мужик! Я на его драмы каждый день хожу. Сколь смотрю, столько и плачу! – незнакомец всхлипнул. – В театрах как в трамвае – давка. По головам лезешь, но смотришь. Все руки обступают в толпе!

Столовая закрывалась, когда их попросили выйти. Незнакомец выгреб яйца из-за пальмы, аккуратно сложил их в кирзовую хозяйственную сумку. Одно закатилось далеко, и любителю яиц пришлось становиться на четвереньки. Расставаясь, незнакомец приглашал Боба в гости, целовал его, клялся в вечной дружбе и наконец попросил пятерку на трамвай. Боб, вдохновленный появлением соратника, отвалил ему десятку, и они расстались. Ночевал счастливый Боб неподалеку на садовой скамеечке.

«Зачем я пил? – мучился утром Боб и не мог пошевелить звенящей головой на неуправляемой шее. – А клялся, божился, эх!» Вспомнил вчерашнего друга – любителя яиц… Бобу стало противно. Почему-то красноярская Крыса вспомнилась, ее зазывной медовый голосок и ярый басовитый мат. Он передернулся от омерзения и отправился болтаться по городу. Началась пора томительных ожиданий. Боб едва стерпел до вечера. А вечером снова зарулил в знакомую столовую. Любитель яиц был уже там и, увидев Боба, кинулся навстречу. Он суетился вокруг, познакомил с двумя своими товарищами, угодливо подносил вино, философствовал, восхищался и трепался почем зря. Спутники его в унисон повторяли то же, а Боб не пьянел и с прежним чувством омерзения наблюдал за ними. Сегодня Бобу и говорить не хотелось. Он угрюмо молчал и пил.

Когда столовая закрылась, новоиспеченные друзья Боба вывели его на улицу и поймали такси.

– Теперь ко мне в гости! – объявил любитель яиц и широким жестом открыл дверцу.

Ездили где-то очень долго. Было совсем темно, когда они остановились и Боб рассчитался с безразличным таксистом, который укоризненно покачал головой и проводил его взглядом.

В хорошо обставленной квартире было уютно и тепло. Боба окружили заботой и вниманием. Советовались с ним по каким-то вопросам международной обстановки, наперебой угощали, но Боб только тяжело водил непослушными глазами и хмурился.

– Этот человек, – выступал с пафосом любитель яиц, – расскажет всему миру, что он не ханыга! Что он честный человек и великий труженик на благо нашего общества! Вы посмотрите, в каких невыносимых условиях он работает. В суровом сибирском климате, в грязи… Он пять лет не видел женщин! И мы, его верные друзья и поклонники, предоставим ему возможность испытать настоящую женскую ласку!

«Ах ты Крыса! – думал Боб. – До чего же ты противный. Эх, нет Семы. Я бы попросил его съездить тебе по роже. Нет! Я бы сам тебе дал. Сема еще и бить откажется, потому как сам любит выступать так же, как ты. И Припек тоже со своими стихами…»

– Он пашет как лошадь, когда мы в городе живем как в раю! Нашу овощную базу не сравнить с его условиями, хотя мы! Хотя мы похожи, как братья! Мы пожираем его труд и заслуги! – потряс он кулаком в воздухе.

Боб уже дремал и лениво думал: «Я сам пожираю свои заслуги».

– Он нужен обществу как воздух! Без таких героических личностей оно погибнет! – разглагольствовал хозяин.

«Не нужен я никому… никто без меня не погибнет… живет ведь сосед драматурга и без меня. Я – нуль. Я пустое место… Я нужен вам… мои деньги нужны… да вы, сволочи, еще страшнее меня…»

Потом появилась какая-то женщина. Она была похожа одновременно и на Крысу, и на Синюю женщину, и на даму-принцессу из ресторана, и звали ее странным нерусским именем. Женщина так обнимала Боба, что с него слетел пиджак и куда-то исчез. Она что-то шептала ему на ухо, но отбиться от нее Боб уже не мог. Привиделась ему Анютка, убегающая от черной рассвирепевшей свиньи, а потом уснул он.

Приснился ему кошмар. Будто он везет весной толстую книгу про бичей. Оформление! Шик! Как у мушкетеров. На корке фуражка Боба нарисована и два скрещенных кайла. И будто все сначала довольны Бобом, книгой, но потом начинают его страшно ругать и ненавидеть. Сема в драку полез, а Шура сожрать его хочет. Пекарь Сотников тут же, ухмыляется и натравливает всех бичей на Боба, чтобы те били его. «За что?! – кричал он. – Я порядка не нарушал! Я вас прославил! Смотрите!» – и листает книгу. А с ее страниц глядят мерзкие рожи любителя яиц, Крысы, и Сема тут же, и Припек. Как на фотографии, стоят кучками, внизу даже подписи заметны. «Ты какими нас разрисовал? – кричит Сема. – Предатель ты и трус. Лучше бы тебя в шурфе разорвало на мелкие куски или красноярские крысы растерзали. Вместо славы-то – опозорил…» Заметил еще Боб в кричащей толпе лицо одно, доброе, умное и грустное. «Вы уже приехали?» – хотел спросить Боб, но не спросил. Лицо исчезло…

А проснулся Боб от сильного холода. Огляделся – лес вокруг. «Неужели мне все приснилось? – с радостью подумал он. – Ох, не буду больше пить! А то уж что попало делается…» Пошарил карманы. Не приснилось. И пить больше не на что было. Пусто. Пиджака и пальто нет, чемодан пустой. Только фуражка гражданской авиации с плетеным золотым ремешком целехонькая. Заботливо кто-то под голову подложил, чтобы на земле сырой не лежала голова. Боб по привычке натянул ее, но потом снял, рассмотрел вылинявший верх с дырками от гвоздей и сунул в чемодан. «Я же про них хотел книгу сочинить,- горестно размышлял он, – а они своего же обобрали. Человека бы только от дела оторвал… Хорошо хоть чужую книгу не украли, а то как бы я смотрел в глаза тому парню…»

4

Днем солнышко пригрело, и Бобу стало теплей. Он сидел на скамейке Казанского вокзала, отрешенный взгляд скользил, не задерживаясь, по огромному гулкому залу и губы шевелились, словно Боб Ахмылин. молился или думал вслух. Он был в грязной белой рубахе, неумело завязанный галстук оттянулся и обвивал шею, как петля у обреченного на повешение. Брюки, вымазанные битумом, стояли колом, и к ним прилипли сухая трава, белые нитки и всякая всячина. На лысом черепе вздулись и пульсировали кривые синие жилы, руки подрагивали, оттопыренные уши просвечивали и краснели на осеннем солнце. Он резко выделялся среди пассажиров и не только внешностью и состоянием костюма. Одновременно злость, боязнь и разочарование проступали в том, как он смотрит, как лежат его спутанные крупными венами руки, и даже завернутый в пропеллер воротник подчеркивал его несовместимость с окружающими людьми.

Боб несколько раз вздохнул глубоко и встряхнулся. Хотелось пить, и он отправился искать воду. В нише у туалета из стены торчал медный зеленый кран, откуда в замусоренную раковину капала вода. Боб по привычке хотел напиться прямо из крана, однако за спиной услышал:

– Паренек! Возьми стаканчик. Так же неудобно, да и кран грязный.

Боб обернулся и увидел пожилую женщину. Она протягивала ему тонкий чайный стакан.

– Возьми-возьми, – говорила она.

Он выпил несколько стаканов. Пить из прозрачного стакана было приятно и вода казалась вкуснее. «Какая мелочь вроде бы, – подумал он, – дала старуха посудину, а уж свободнее себя чувствуешь». Боб вернул стакан и улыбнулся женщине. Та покивала ему, мол, попил и хорошо. После такого ему захотелось привести себя в порядок. Зайдя в туалет, он тщательно вытер брюки, отмыл ботинки, хотел подтянуть галстук, но не вышло, да и лишним казался теперь измятый тряпочный клинышек. Боб снял его и сунул в урну.

Прихорашиваясь перед туалетным зеркалом, он ничуть не стал выглядеть лучше, но внутри у Боба появилась уверенность, что он не так будет бросаться в глаза и не так будет выделяться среди других пассажиров. Успокоенный, вернулся на место. Чемодан, конечно, никто не утащил, и его краешек дивана никто не занял. Боб сел, погрыз ногти, раздумывая, чем бы это заняться. Вспомнил про книгу, что с фуражкой лежала в чемодане. Вернее, не сам вспомнил: мужчина рядом вот уже несколько часов не отрываясь читал и натолкнул Боба на такую мысль.

С первых же страниц Шукшин Бобу понравился. Про деревню, а она ему вспомнилась сразу, как ножом по сердцу. И от слов, написанных просто, и от героев – простых сельских мужиков с юмором и веселой разбитной жизнью ему уже не хотелось отрываться. Боб сначала улыбался, а затем начал хохотать в местах, где находчивый писатель так закручивал! Упасть можно. Однако концы рассказов были не смешные. От некоторых грустно становилось… Портрета Шукшина в книжке не оказалось, но он почему-то представлялся Бобу не таким веселым, как его рассказы, а задумчивым и серьезным. На драматурга походил.

«Калина красная», – прочитал Боб очередное заглавие и не мог уже оторваться и пропустить хоть одну строчку.

Боб никогда не отличался сентиментальностью. Мужики, правда, похихикивали, слушая его рассказы про деревню и Анютку, – несерьезно, дескать, сопли распускаешь. Однако это не было его слабостью, просто так уж всегда вспоминается юность, хоть у кого какая. Ко всему другому Боб относился грубовато, а иногда эта грубость специально подчеркивалась им, чтобы не торчать белой вороной. А здесь события последних дней так подействовали, что, дочитывая повесть, Боб то и дело проглатывал тугой комок в горле и чувствовал озноб по всему телу. А когда Егор Прокудин с распоротым животом лежал на земле и помирал и читать дальше было нечего, Боб не выдержал. Ему захотелось спрятаться куда-нибудь в темный угол и скулить, бодать головой стену, царапать ее ободранными ногтями. «Выбрался же мужик совсем! – отчаянно думал Борис. – Понял, что к чему, а тут его зарезали!..» Он зажал лицо грязными руками, и жилы на руках вздулись сильнее, распухли они и на голове, словно в худом Бобовом теле стало вдруг много крови и ей не хватало места в венах и аортах.

– Вам плохо? – будто издалека услышал он.

Его стали трясти за плечо, окликать, спрашивать, где болит.

– Везде,- сказал Боб, не отрывая рук от лица. – Зарезали, гады!

Над ним тут же состоялся короткий разговор – кого и за что зарезали и не позвать ли милицию? – но Боб не дал ему перерасти в панику, признаки которой уже чувствовались. Он убрал руки и безвольно опустил их на колени, словно они весили сейчас не один килограмм. Сгорбился, наклонив голову.

– Читал вот, – пояснил он,- там мужика одного убили. Друзья его бывшие.

Мужчина, что сидел рядом, взглянул на Боба и ободряюще, будто маленькому ребенку, сказал:

– Стоит ли так переживать?

Боб не стал ничего объяснять ему и спорить не хотелось. Что спорить, он же не зла ему желает, а успокоить хочет. Пусть старается, это даже хорошо, что он Бобово состояние заметил, мог же и внимания не обратить. Ну сидит лысый парень в грязной рубахе, поймавшись за голову, и все. Может, она у него с похмелья болит? С виду-то вполне возможно. Однако заметили, вмешались… Мужчина продолжал заговаривать Боба:

– Это вы про «Калину красную»? – спросил он. – Кино такое есть. В нашем домоуправлении сантехник работает, так он говорит, что это про него сняли. Врет, конечно. Про таких идиотов не снимают. А вы сами-то что! Оттуда недавно?

– Да почти…

Участливый сосед понимающе закивал головой: дескать, ясно, отчего так проняло. Собственный опыт.

Дождался Боб драматурга. Он встретил его хорошо, без всякого удивления, хотя Боб намеревался извиниться и объяснить, в чем дело. Даже наоборот получилось. Драматургу сообщили, что к нему кто-то приехал и теперь ждет, и он посожалел, что не мог встретить Боба как полагается.

– Ну как успехи, брат? – сдержанно спросил Лавренков, когда они сели на кухне пить чай.

Боб не чувствовал стеснения, как тогда у парня – соседа драматурга. Словно тот барьер, что всегда мешал ему разговаривать с людьми не своего круга, исчез, и теперь можно говорить с каждым прохожим. Остановить просто человека и спросить, например, сколько времени, и этот человек не будет подозрительно или с отвращением смотреть на Боба или ждать, когда тот, узнав, который час, попросит еще и выручить двадцатью копейками. Нет, он ответит ему и ничего плохого о Бобе не подумает. Он чувствовал себя свободно, однако говорить ему было не о чем. Теперь возникшая в Красноярске идея потеряла смысл, а значит, и бессмыслен был его визит к драматургу. Но его тянуло сюда, хотя Боб все последнее время сомневался: нужно ли идти? Что он скажет Лавренкову? Как пьянствовал в Москве и как его обокрали? Пожаловаться и попросить денег на билет да какой-нибудь изношенный пиджак, чтобы не замерзнуть на обратной дороге? Как раз жаловаться Боб и не собирался, и просить что-то не хотел. Ехать можно было «зайцем», не впервой. В конце концов заработать десятку можно всегда, чтобы как-то дотянуть, не сдохнуть с голоду. Просить Боб не умел. А ему ли было бояться работы?

– Как отдыхается-то? – продолжал драматург. – Как в столице живется?

– Паршиво, – сказал Боб.

– Везде? Или только здесь?

– Везде…

– Ты знаешь, Борис, а я ведь еще там, на вокзале, заметил, что паршиво тебе, хоть ты и рисовал мне райскую жизнь. Она действительно, может, хорошая, да только не у тебя.

– Ни у кого ее нет. Все мы одинаковые…

– А как же быть с крокодилами твоего знакомого?

– Да!.. – отмахнулся Боб. – Это так. Крокодилами-то не шибко напугаешь. Все равно нас не принимают, отталкивают, будто мы второсортные какие… А мы работаем больше их! Не паразиты какие-нибудь! А все равно нас не принимают…

– Сам-то как думаешь? Почему? – спросил Лавренков.

– А на фига мы им нужны? Они и без нашего брата живут неплохо. Вот и лезут всегда, на скандал напрашиваются. Перед самой Москвой из ресторана как щенка вышвырнули! Еще бы не обидеться! Я вроде и порядка не нарушал. – Боб расковырял коросту на руке и теперь унимал кровь.

– Ты вот сам виноват, сам себя отделяешь от людей. И тайга, и работа ваша тут ни при чем. Не в ней дело. Тебя не замечают, вот ты и раздражен. Как это? Я там, в тайге, гнил, а они здесь жили себе спокойно и теперь еще отворачиваются!

– Если бы знать, где этот мой дефект! – пожал плечами Боб. – Кажется, что не я урод, а все другие уроды. Подумаешь, а за каким хреном из тайги к людям рвешься? Что они тебе, мед приготовили? В аэропорту из вертолета вылазишь, говорят: ну, опять бичей привезли! Вот и получается, пашешь-пашешь лето, думаешь, ну ты герой, землепроходец! Шиш!

Бобу было приятно, что его слушают так внимательно, и он разговорился. Рассказал про Сему, про Припека-поэта, только о себе говорить язык не поворачивался. О чем? Как он по подвалам и кочегаркам ночевал?.. Драматург его не перебивал и ничего не уточнял, как прошлый раз в аэропорту.

Утром Боб собрался уходить. Он решил больше не возвращаться сюда и уехать, чтобы драматург ничего не знал. Он боялся: деньги станет предлагать на билет или одежду. Подумает еще чего доброго, что потому и трепался сидел. Но Лавренков что-то заподозрил и спросил у Боба в дверях:

– Ну, а если что, так ты куда поедешь?

– Назад, – сказал Боб. – Куда мне теперь? Привык я. А вы куда советуете?

– Смотри сам…

Не зная что сказать, Боб улыбнулся, но потом, спохватившись и раскрыв пустой чемодан, достал фуражку, отряхнул ее о колено и протянул драматургу:

– Возьмите. На память.

Он не отказался. Повертел в руках, внутрь заглянул. Ничего особенного, старая рваная фуражка гражданской авиации. Боб в это время уже выходил из подъезда.