home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



23

Лариса слышала весь разговор.

Разговор ей не понравился.

И уже за столом навалилась в ласковых тонах выговаривать. У человека-де беда, а вы с хохотошками. Наделали хохоту!.. Разве можно так?

– И можно. И нужно! – пустила на волю досаду Таисия Викторовна. – Будь что серьёзное, и я б, конечно, начала всё с ним серьёзно. А то... Прыщи целомудрия принять за рак! Я с ним ой ещё как мягко обошлась. Надо было послать его не к кожнику... Надо было послать... Пускай бежит ищет бабульку лет двадцати да разбежкой с нею в загс. Медовый месяц... семейная жизнь – надёжный артудар по угрям! И чтоб ты знала, кто-кто, только этот прыщ меньше всех имел право рассчитывать на моё светское обхождение. Прыткий типус! Втёк в дом аки тать. Шныра... Этот прикурит от молнии и блоху взнуздает... Входную я закрыла дверь на крючок. Дёрнул – закрыто. Ну, подними чуть нос, глянь выше лба... Звонок, позвони. Так нет, не позвонил. Палочкой сдёрнул крючок!

– Эв-ва! От больных, как от чумы, под крючком не отсидишься. Слава вас и под крючком находит!

– Что мне, Ларик, слава? Славы больше чем достаточно. От неё я готова прятаться под крючок. Но от людей я никогда не закрываюсь. А между тем лишний больной – мне уже тяжеловато. А эта тень-потетень да на каждый день. Годы... Дни заходят... С годами со своими не подерёшься... Ино бывает так. Звонок. Открываю. Сама ель на ногах держусь, до того устала, до того упрела. Спрашивают меня. Не велик грех и соврать. Мол, уехала в Москву. Будет дня через три. Соври да отдыхай. Сколько обещала себе соврать! А расплесну дверь, увижу бедолагу – куда уж тут врать?! По крутой лестнице лезем, друг за дружку дёржимся. Того и жди, обе загремим... Введёшь... Чайку... Чай пить не дрова рубить... За чаем всё и выспросишь... Это просто по случаю твоего приезда намахнула я крюк. Думаю, могу я в спокое хоть первый часок посидеть с любимой внучушкой?... Ну да... Вошёл как воришка, зато довольный ушёл. Разве не это главное? Однако... Однако диковатый жеребок, диковатый... Не люблю грубых. О! Я для него всего-то лишь бабка, хотя и всё знающая... Беспокоюсь я, Лялик... А ну влетишь в жёсткие руки вот к такому. Как гахнет: Ларка!

– Не боись, бабушка! На меня сложно гахнуть. Я ведь чего подзасиделась на станции Невеста? Гляжу товарец... Не спеша. Обстоятельно. Чай, не кроссовки, не шмотьё какое выбираешь. Через моё ситечко хуляганистый воитель-домостроевец не проскочит. Ситечко частое... У меня контингент деловой, цивильный. Оторвитесь на минуточку от хохлиного борща, почитайте. Это любопытно.

Не вставая из-за стола, Лариса дотянулась до красной лакированной сумочки на тёмном старом серванте. Достала из неё треугольничек, подала Таисии Викторовне.


«Вскрыть в субботу первого января 2000 года или когда воспожелается», – пробежала Таисия Викторовна надпись на треугольничке.

Спрашивающе глянула на Ларису.

– Читайте, читайте.

Таисия Викторовна разложила треугольничек.

АКТ

Копия

Настоящий составлен в том, что я, Фея Ивановна Махалкина, и я, Петруччио Дубиньо-Скакунелли, обязуемся вступить в настоящий, ёксель-моксель, брак в конце двенадцатой, тринадцатой или, по выбору, четырнадцатой пятилетки.

Если мы не выполним это обязательство, то пусть нас покарает верная рука товарищей в лице ИПС: Иванова, Петрова, Сидорова.

В чём нижеподписавшиеся и расписуются:

За Фею (завитушка)

За Петруччио (завитушка)

Свидетели:

Гуляшев-младшенький.

Гуляшев-постаршее.

31.02.1986

Таисия Викторовна брезгливо отшвырнула листок Ларисе в широкий, разбежистый подол ало-красного платья.

– Разнет на тебя!.. Милуша, весьма прискорбно, что цивилизация слишком бережно с тобой обошлась, не тронула и тенью твой детский умок. Ну совсем... Ты что, пять лет бегала в институт от грозы прятаться?

– Не только! – ответила Лариса, выдерживая весёлую тональность. – Я ещё вынесла оттуда вот этот предбрачный контракт. Мы сошлись на том, что пятнадцать годков нам вполне хватит, чтоб проверить... чтоб твёрдо проверить друг друга. У нас всё культуриш. Пятнадцать годков – надёжное ситечко.

– Да уж куда надёжней! Не выстарилось бы к той поре твоё ситечко.

– Ничегогогошеньки, не волнуйтесь. Кашу маслом не испортишь.

– Не испортишь, но и есть не станешь.

– И опять же... Сквозь старое решето скорей мука сеется... Года подопрут – не до переборов будет Маше. Это раньше по части кавалерчиков была лафа. Завались! По старой Москве, бабулио, вон даже прибаска такая гуляла: «Каждая купчиха имеет мужа – по закону, офицера – для чувств, а кучера – для удовольствия». Было времечко, жанишков толклось, как комара! А сейчас... Где они, эти кавальеро? Ведь самый занюханный муфлон – ба-альшой дефсит...

– Ох уж эти твои пробаутки... – вяло сердясь, выговорила Таисия Викторовна. – Одевалась бы, милок, скромно, что ли... А то, поди, женихи стесняются подкатывать к тебе коляски...

– Ха– ха, – по слогам сказала Лариса. – Я тоже пока их стесняюсь слегка. А вот достесняюсь до четвертака... Там перестану и стесняться, и миндальничать с ними. Муженёк не пирожок, на тарелочке не поднесут. Надо самой шариками крутить... Ручки-ножки есть в наличии, в живом виде можно в загс доставить – доставим!

– Силой милого не берут, – назидательно возразила Таисия Викторовна.

– Ещё как беру-ут! А то они привыкли... Вон по телику один точно сказанул: «Мужчина, как загар: сначала он пристаёт к женщине, а потом смывается». У меня не смоется ни один мушкетёр! – Лариса пристукнула пустой ложкой по боку миски.

– Ой, девонька! Тебе всё хохотульки... А ведь придавит жизнючка без мужика, и стужу назовёшь матушкой. Да я в твою пору уже имела двух детей и, разумеется, мужа. Во всяк день вскочи притемно. Сготовь, накорми всех. А самой уже некогда, кой да как. Сына на багажник, дочку на раму и полетела на велосипеде. Сдашь козлятушек на детскую площадку и крути ещё четыре кэмэ до института. Тогда автобусы не бегали... А вы?... Раскушали нынче молодые барское рай-житьё... возлюбили... Заигрались, н?твердо заигрались в женихи-невесты.

Лариса вздохнула:

– А что прикажете делать? Увы, – усмехнулась она, – погода аховая, нефестивальная. Женихи не сыплются с неба дождём... Особо, бабинька, не нарываются в мужья... Факт... В толпе так мельтешат... проблёскивают отдельные экземпляры на мой образец вышибального покроя, но чтой-то оч смирные. Проскакивают мимо, шарики в сторону... Прибаиваются пухлявых, будто я и впрямь такая – бригадой не обнимешь. – Лариса скептически окинула себя деланно-страдальческим взглядом. – У вас было одно время, одна погода... у нас другая... Женихи пошли прямушки какие-то засони. Прям мозга с ними пухнет... Пока разбудишь, ему уже под сороковик. Не знают, чего им в жизни надо...

– Не скажи, не скажи... Не все такие. Вон Каспаров. В прошлую осень выскочил в шахматные короли. Самый молодой в мире чемпион. Двадцать два годочка!

– Подумаешь, елова шишка! Мне тоже двадцать два. Но я этим не кичусь.

Бабушка с недоверием хмыкнула:

– Чудно дядино гумно: семь лет урожая нет, а мыши водятся...

Она скосила глаза на акт, пригляделась к дате.

– До конца февралика ещё полных три недели, а вы уже подписали. И февраль нарастили... Всё шутите.

– Не шутим, а серьёзно. Со всей ответственностью исторического момента тараним намеченные рубежи. Досрочно подписали обязательство, досрочно, можем, и выполним.

– По хаханькам пережмёте с гаком... Мы в молодости были смиреньше. И за человека тогда не считали девушку, если не выдержала рекорд...[68] Жизнь начать – не в поле въехать... Скажи, Петруччио... Это что за петух?

– Да так... Стандартный. Инкубаторский... Петух как петух.

– Постой, распятнай тя! А где ж Тимоша?

Лариса искренне удивилась:

– Какой ещё Тимоша?

– Боже мой! – гневливо сверкнула бабушка. – Человеческий мозг способен вобрать всю информацию, что есть во всех книгах целой Румянцевки, а она не помнит парня, от которого ещё на первом курсе млела.

Тонкий румянец загорелся на Ларисиных щеках.

– Ну... О Тимоше ничего нет в книгах Румянцевки... И вообще... Тимоша – давно проигранная и заброшенная пластинка...

– Пробросаешься, милоха. Такой парубок!

– Ну, какой? Какой? Вы знаете, что этот ящер убогий отвалил?... Раз сбежались мы на гульбарий всей группой. Вскладчину. Кто притаранил пузырёк шампанского, кто короб?шку «Вечернего стона... пардон, звона», кто финского сервелата, а ваш Тимоша прикатился с ломтищем розоватого деревенского сала. Ещё завернул в старушечий платок. Увидели все – со смеху в лёжку. Разулся – опять все в лёжку. Вся франтоватая прихожая блестела от лаковых импортных туфелек наших, а Тимоша возьми в саму серёдку и ткни свои кирзовые сапожищи. Сало все ели – за ушами треск бегал. Но ели и подкалывали и Тимошино сало и Тимошины кирзачи. Тимоша терпел, терпел да то-олько хвать пудовым кулачком по столу и вон... Перевёлся в другую группу, с нами ни с кем не разговаривает...

– Эх вы, столичанские дикари... первобытники... Нашли над кем шутки вышучивать. Да вы всей группой не стоите срезанного Тимошиного ногтя! Учится на отличку, подрабатывает. Со стипендии да с подработки шлёт в деревню. Помогает одинокой матери-пенсионерке... А сам в общежитии сидит, гляди, на проголоди. От души человече нёс вам, а вы на смех?...

– Мог бы и он смехом отыграться... Упёртый хохол!

– А ты кто? Ты забыла, от кого твоя мать? Извини, от меня. А где я родилась? Село Жорныщи у Каменец-Подольска. Не за-быв-ки-вай... А украинцы народ тягловый. Сало ест, на соломе спит – ничего ему больше не

надь. Он всегда будет там, куда навострился. Тимоша пока пасёт нужду, да над вами, столичанские перекормыши, он ещё посмеётся. Последним!.. Послушай ты, модна пенка с кислых щей,[69] чем он тебе не нравится?

– А чем может нравиться этот малахай, куды хочешь помахай? – Лариса медвежевато подняла руки. – О громила!

– А ты не громила? Как раз под масть. На что тебе карлуша?

– А имя? Вон наш котик Тимоша. Назвали!

– Ну и что? Легче запоминать. И потом Тимофей – значит честь Бога!

– Страшный.

– Без носа? Без ушей?

– Не-ет...

– Тот-то! Кончай, подружа, косить сено дугой. Ты этому инкубаторскому кискахвату дай расчёт в полном количестве и присматривайся, подделывайся к Тимоше. Затуши спор. Подлейся первая. Извинись за насмешку на вечеринке. Будь хоть ты одна умная изо всей группы! Чему быть, то останется...

Лариса молчит. Опустила голову, думает.

Бабушке понравилось, что Лариса не стала возражать против Тимоши, и уже ласково, снисходительно трогает внучку за локоть.

– Ну что так жестоко задумалась? Смотри, а то лошадь в рот заедет, а ты и не заметишь...

– Баб! А как вы сходились с дедушкой?

– И-и, куда её повело... Тут не помнишь, что было час назад. А то... Умяли сивку крутые горы, умяли... К могиле поджали...

– Ну-у... – капризно гудит Лариса.

– Хоть ну, хоть тпру – ни с места... Помню, из сна он ко мне пришёл...

Лариса остановила дыхание. Такая диковина наяву?

И она, отложив ложку, стала щипцами вытягивать из бабушки слово за словом.


предыдущая глава | Сибирская роза | cледующая глава