home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



НИКОЛАЙ ЛУГИНОВ ЗАСТАА САНЬГУАНЬ"

ПОВЕСТЬ

О забытом прошлом и возможном будущем

Это было давно. И происходило все это, как я помню, в пятом Северо-Западном пограничном округе, самом беспокойном, пожалуй, из всех.

Так давно, что многое поросло мхом, занесено летучим песком, заплыло землей.

Тем более что нет ничего относительней нашей памяти.

Любой может усомниться: а было ли это вообще? А особенно дотошный еще и спросит: "Если даже и было, то так ли на самом деле?"

Не берусь сполна утверждать, что так. Ибо слишком много лет прошло с тех пор, и ныне у меня, кажется, уже не осталось свидетелей и очевидцев. Да и сам я запамятовал, когда был призван и определен на службу в этот округ, поскольку в те далекие и юные свои времена считал, видимо, что это не столь уж и важно. И документов с тех пор не сохранилось. прочем, могут и найтись потом где-нибудь в архивных завалах, как находят строители, роя землю, черепки прошлых времен, в их числе и рукотворные свидетельства знаменитой эпохи Чжоу.

* Повесть Николая Лугинова "Застава Саньгуань" является частью большого повествования "Граница".

ЛУГИНОВ Николай Алексеевич - народный писатель Якутии, родился в 1948 году. Окончил физико-математический факультет Якутского государственного университета и Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького. Секретарь правления Союза писателей России, член Президентского Совета Республики Саха (Якутия). Автор повестей “Роща Нуоралджыма”, “Песня белых журавлей”, “Дом над речкой”, рассказов и пьес. Живёт в Якутске


Да, много раз возвращались мы вновь в этот постылый, порядком надоевший и древний, как самое время, мир. Столько раз перерождались, что, кажется, совсем запутались в своих жизненных круговоротах. И многое ныне переменилось, и каждый из нас стал далеко не тем, кем был на самом деле. И слишком многие слабовольные, еще не полностью освободившись от старых грехов, обрели новые. И это, наверное, веление судьбы, кармы. Когда все течет вокруг тебя, все меняется, то и сам не останешься на месте, как бы этого ни хотел. И, оглянувшись назад, видишь, что все было тогда в ином облике, ином воплощении, в ином измерении даже…

И кто знает смысл всего этого? А никто ничего и не знает… И все бы ничего, если бы мы с этим незнанием своим смиренно согласились. Но нет же. И ничего не знающий скрывает это, выдает себя за знающего нечто. И этим вводит многих в заблуждение. Сам слепой, он навязывается в поводыри другим несчастным слепцам и ведет их в никуда. Ныне время слепых поводырей - но когда, спросить, оно было другим?

И я берусь вам рассказать о том, что случилось тогда, лишь так, как я это помню. И если в чем-то я ошибся, что совсем не исключено, и сошел с тропы истины, то не обессудьте. Ибо и впрямь это было давно, слишком давно…

опросов к миру у человека много. А ответов нет. Но если даже и находятся иногда, то лишь много позже.

И эти вопросы, накапливаясь веками, подчас превращают мысль в непроходимую лесную чащобу. А главное, зарастают пути к старым, уже добытым истинам.

Пора, пора бы начать расчищать старые пути к старым забытым истинам.

А некто пытливый все продолжает задавать новые и новые вопросы: почему? отчего? зачем? И как ему ответить, когда сам ни в чем толком не уверен? А ответить предположительно - значит и дальше запутывать и без того запутанные истины.

Но попытаться ответить все-таки надо бы. Ибо есть надежда, что из этого пытливого вопрошающего вырастет тот, кто наконец-то сможет хоть как-то прояснить и упорядочить наши запутанные мысли и дела.

от эта надежда и двигает нами, заставляя снова и снова выдвигать свои версии произошедшего некогда, перебирая свою долгую, но подчас весьма смутную память. И в ней опять вопросы, вопросы…

Как часто любил повторять давний мой мудрый сослуживец, один дурак задаст столько вопросов, что десять умных не ответят…

www

- Когда появился первый пограничник?

- Тогда же, разумеется, когда возникла первая граница. И было это так давно, что люди уже и не помнят времена безграничья, покрытые мраком. С тех пор на земле много чего произошло, много воды утекло в Янцзы и Хуанхэ, великое множество жизней и смертей прошло. Похоже, и мы не раз еще уйдем и придем опять в этот древний безответный мир, а границы останутся. Граница же без стража теряет смысл.

- А первый пограничник, интересно, кто он был такой? И где, и каковы были обязанности его?

- Хотел бы отвечать с конца, потому что на первые два вопроса у меня нет и не может быть точного ответа. Но я все-таки начну сначала. Итак, кто он был такой? Как кто? Непременно воин, такой же, как и мы с тобой… Где он был? Конечно - на границе, где ему еще быть. Каковы были его обязанности? На это я могу дать достаточно четкий ответ, ибо это уж я по себе помню.


На Первого и на всех последующих пограничников была возложена святая обязанность охранять родину от чужбины, свое от чужого, родное от враждебного…

Если мы ближе к Концу, то он, Первый, был в Начале…

Невольно напрашивается вопрос, если был Первый, то когда придет Последний пограничник… Когда? О, это будут, судя по всему, ужасные времена!.. И да избавит нас севышний Тенгри жить в них.

Да, Последнего пограничника, самого-самого несчастного из всех нас, снимут с поста тогда, когда рухнут все границы… Когда исчезнут понятия своего и чужого. И если раньше это казалось невозможным, то ныне, к великому сожалению, все идет к тому.

Начнется новая эра - без границ, без государств и государей, без понятий своего и чужого, родного и враждебного. Но мир слишком велик, необъятен и жесток, чтобы маленький человек мог считать все в нем своим, родным. И в человеке, боюсь, вместо любви к своему малому и родному поселится равнодушие к большому, неохватному. А равнодушный - он страшен. И это будет страшная эра, самая неразборчивая и циничная, где заставят брататься святого с последним грешником.

Но это будет уже иная История - или, скорее, конец ее. Ибо уже никакого смысла - для нашего нынешнего разумения - дальше не будет. Наши времена уже прошли, и потому мы не можем ничем противостоять этому. Пусть будет так. Главное, чтобы нас тогда не было.

Нам, старым пограничникам, нечего делать там, в том мире без границ, без своего государства, без родины.

Мы согласны, скорее, превратиться в безгласные камни на распутьях истории, в верстовые столбы ее - чтобы лишь безучастно смотреть на все то новое и безумное и запоминать… для кого?

И безучастно ли?..

www

Но много ли я помню? О-о, из своих земных перевоплощений я столько успел перезабыть… Но все же помню, что каждый раз я почему-то становился пограничником, только служил в разное время и в разных странах. А по причине того, что границы проходят, само собой, по самым что ни на есть окраинам, часто и не ведал, что творилось в столицах, в более-менее важных областях страны.

Да, очень многое я забыл, но вот службу при заставе Саньгуань помню довольно четко. Может, потому, что мне довелось прослужить там в разное время раза три. Если не четыре.

Именно там произошли в свое время интереснейшие события. И не столько сами события, они-то на всех границах более или менее одинаковые. Главное, на той заставе в то время служили известнейшие люди, о которых ныне знает едва ли не весь мир.

Поэтому о ней, заставе Саньгуань, и расскажу вам.

История заставы Саньгуань

Подлинная история заставы Саньгуань, а именно когда и кем впервые она была основана, теряется в глубинах веков. Многие возмущались бесполезностью охранять голые горы, где ничего не растет и на многие ли вокруг никто не живет. Да и содержать границы по таким дальним и труднодоступным рубежам было не только очень трудно, но и накладно. И на самом деле, кое-кому сложно было понять, почему равнинный Китай так далеко и высоко в горы выдвинул свои границы. Зачем? На то были, конечно, свои основания: стране необходимо было не только внешнее, за чертой границы, но и внутреннее военное предполье, где можно было бы успеть встретить и отразить врага, не допустив его до цветущих равнин. Поднебесной, к то-


му же, всегда было стремление к территориальному самоограничению. Существовал даже запрет на разбредание населения, заселявшего пустынные территории за пределами страны, ибо из-за этого нередко возникали воинственные территориальные претензии кочевников на покинутые полвека назад пастбища…

Итак, застава Саныуань была определена здесь с незапамятных времен. По крайней мере, она уже точно стояла еще до основания династии Чжоу. А это будет… да, этому будет на сегодняшний день* уже не меньше семи веков.

С тех пор целое море воды утекло по двум главным рекам, Янцзы и Хуанхэ, много династий сменилось внизу на равнине, а застава осталась незыблемой, словно ничего и нигде не менялось. Как будто некогда единый Китай не распался на многие враждующие между собой отдельные государства со своими внутренними границами.

На самом деле интересы и бывшей великой империи, и нынешних на ее месте мелких государств в этом направлении остаются прежними, ибо застава занимает действительно стратегически важный пункт, не раз проверенный многовековой историей, между истоками двух великих рек: с юга Янцзы и Хуанхэ с севера, между которыми здесь всего около 300 ли**.

По этим местам проходит древний торговый и военный тракт между Тибетом и Китаем. По нему провозится не только множество товаров, которым нужны охрана и контроль - в таких местах издревле и постоянно обитали контрабандисты, промышляющие незаконным провозом золота, алмазов и прочих драгоценных камней, добываемых в горах.

Здесь имели место важные исторические события. Много раз крупные чужеземные войска вторгались тут в Китай: тибетцы, хунны и динлины, другие кочевые тюркские племена. А вылазок небольших разбойничьих банд и вовсе было не счесть.

Охрана границы - главная забота заставы, а она требует постоянной скрупулезной работы, здесь нужен глаз да глаз за всем, днем и ночью.

Чтобы заблаговременно знать намерения противоположной стороны, в глубину ее гор и степей снаряжаются тайные разведывательные отряды и группы, засылаются отдельные лазутчики, внедряются свои люди в купеческие караваны.

При вторжении же и вовсе дорог был каждый час. Надо было успеть перехватить противника в этом узком месте и задержать его до подхода армейских частей, которые располагались в основном внизу, на равнине. Дело в том, что в горах почти всегда холодно. Да и содержание большого войска здесь обходилось намного дороже.

ообще же, служба пограничника, где бы застава ни находилась, никогда не считалась хоть сколько-нибудь приемлемой. И мало кто добровольно изъявлял желание служить на границе.

основном начальство само определяет, кому служить здесь, чаще всего - в виде отбывания за провинность. Между прочим, многие в Чжоу имеют древние тюркские, в частности хунские и динлинские корни. от из таких, большей частью, и формируются пограничные отряды. Ибо считается, что они имеют наследственную привычку ко всяким суровым условиям и опасностям, выносливы и отличаются почти маниакальной преданностью клятве и долгу. Не зря из века в век кочует усмешливая поговорка про упрямого тюрка, что если его поставишь на сторожевой пост и забудешь снять, он будет стоять до смерти, а после и дух его никому там проходу не даст… С другой стороны, учитывалось дурное влияние на окружающих своенравной тюркской крови, которая в любой момент могла забурлить в нищих низах, вылиться в протесты, в слепой бунт, в стихийное противостояние с властями. Поэтому их на всякий случай расселяли, держали на окраинах, на менее плодородных землях. И с их помощью же пресекали вторжения более диких бывших родственников их.

* Имеется в виду, что сегодня V в. до н. э., а точнее 570 г. до н. э. ** 300 ли - около 150 км.


www

о время долгой службы генерала Дин Хуна, возглавлявшего Северо-Западный пограничный округ, всю контрабанду этих мест держал знаменитый контрабандист Чжан Чень.

Так случилось, что они были знакомы еще с юных лет. И с тех давних пор много раз сталкивались друг с другом на границе.

Дин Хун раз десять, не меньше, ловил его с поличным и передавал в руки правосудия. Как там вершились суды, никто толком не знал. Судить его судили, но через четыре-пять лет, а то и раньше, он снова оказывался здесь. И все повторялось снова.

Так "два неразлучных дружка", как за глаза с издевкой называли их, дожили до старости.

Дин Хун от рядового дозорного дослужился до генерала, стал командующим округом, прославившись своим усердным служением. А тем временем и Чжан Чень тоже усердно делал свою "карьеру", только в совсем другом, противоположном деле. От рядового мальчика на подхвате, подносчика, подручного дорос до главного организатора, стал вожаком тайного и весьма разветвленного контрабандного промысла. И, в отличие от своего извечного врага, обрел большое богатство по обе стороны границы, заимел большие связи.

Прошли полные тревог и трудов десятилетия. Оба, каждый в своем деле, приобрели непререкаемый авторитет, стали - каждый по-своему, опять же - почтенными лицами, но пришло время отойти от дел и тому, и другому.

Незадолго до этого внизу у реки построили новую заставу, а старая, находившаяся на сторожевой горе, стояла за ненадобностью пустой и за каких-то несколько лет пришла в запустение.

Когда Дин Хун вышел в отставку, в его родной деревне за долгую его службу никого из родных уже не осталось: умерли, поразъехались… Поэтому решил он на постоянное жительство остаться при старой своей заставе, которая оказалась теперь единственным родным местом на земле. ысшее командование выделило ему часть еще крепких строений старой заставы, Денщика, караульного, одного коня и двух ослов в придачу. Свою бывшую контору он перестроил под жилье, нанял прислугу и стал, не торопясь уже никуда, доживать отпущенное ему небесами. Но недолго продолжалась его спокойная, наконец-то, жизнь.

Случилось так, что в это время отошедший от дел Чжан Чень тоже стал искать место, где бы отдохнуть, наконец, от своей более чем бурной и переменчивой жизни, провести остаток лет в полном удовольствии. Сначала попробовал было устроиться у теплого моря, но не понравилось - сыро, да и непривычна была ему морская стихия, чужда. У реки на равнине, утопающей в садах, тоже не мог прижиться, уж слишком жарко, к тому же чужой здесь всем. Попытался даже пожить по ту сторону границы, в Тибете, но там-то уж вовсе было холодно, ветрено, зима без перерыва.

И в конце концов он решил обосноваться здесь, в привычном месте, и выкупил у военного ведомства остаток пустующих строений Старой заставы. Ему нравилось здание бывшей временной тюрьмы - своей добротностью, прежде всего, надежностью, своими толстыми стенами, сложенными из крупных каменных блоков. Здесь много раз поневоле приходилось ему коротать под стражей дни и ночи… Человек более чем состоятельный, теперь он все заново отремонтировал, поставил новые окна и двери. Но решетки почему-то решил оставить и даже велел покрыть их позолотой - как бы споря с кем-то в гордыне, как бы назло кому-то или в насмешку…

Конечно, он мог бы себе позволить куда лучшее жилище, заказать любой дворец, и ему бы построили. Но темен человек в желаниях своих… К нему стали ездить именитые гости, даже некие вельможи, занимающие высокие должности в провинции. их число входили, видимо, и его бывшие подельники, и покровители. А скорее всего - нынешние, поскольку бывших мошенников не бывает. А если и встречаются, то весьма редко.

Так, по крайней мере, думал Дин Хун. И кончилась у него слишком спокойная для его натуры жизнь. Начавшаяся было от безделья тяжелая стар-


ческая скука и чувство покинутости всеми, ненужности никому - всё это разом ушло.

Как некогда говорил друг его далекой юности Лао Цзы: пустота наполнилась содержанием, то есть смыслом.

Снова он выходил на вышку заставы, как на службу. журнале, сшитом из тростниковых листьев, записывал каждое казавшееся ему подозрительным действие Чжен Ченя. Пристально следил за его многочисленными гостями, за тем, куда посылалась его прислуга.

Хоть по видимости Чжан Чень и отошел от дел, но к нему то и дело приходили молодые и алчные контрабандисты - за советом, за ручательством и поддержкой обросшего связями матерого старца. Заезжали нередко и бывшие ученики, чтобы выразить ему свое почтение. Странно, но и у этих профессиональных мошенников иногда случаются вполне человеческие взаимоотношения, привязанность и признательность.

Старик устраивал пышные приемы, а порой звал к себе и местных крестьян, и те охотно принимали почетное для них приглашение. идимо, среди них были те, которые давно связаны с его старым делом, кто помогал подносить его товар, прятать, передавать по цепи дальше.

А Дин Хуна крестьяне побаивались. Для них он всегда был суровым, неприступным стражем государственных интересов, начальником, наказывавшим за многочисленные мелкие нарушения. А они всегда были. Часто возникала необходимость "сходить на ту сторону" то на охоту, то за грибами-ягодами, за редкими травами и снадобьями. Да мало ли за чем, в конце концов, ведь никакая граница не может точно очертить и ограничить, вместить в себя жизнь.

Так уж устроено бытие, что у человека всегда есть желание того, что находится за гранью дозволенного в обществе ли, в государстве. Большая часть этих нарушений сравнительно безобидна и нередко имеет своей причиной недостатки самого государственного устроения.

Дин Хун, понимая это, старался на многие такие мелочи закрывать глаза, однако и не мог не делать хотя бы внушения или предупреждения очередному нарушителю.

Крестьяне - народ хоть недалекий по видимости, но тонкий, и все это понимали. И потому они старого генерала не то что не любили или ненавидели, а просто побаивались и уважали за особую беспристрастную честность и справедливость.

Но печальная истина состояла все-таки в том, что контрабандист, подрывающий экономическую основу государства (от коего никакой пользы народу, как казалось, не шло), был ему, народу, понятнее, родней и ближе, чем охраняющий государство и их личную безопасность пограничник.

Народу нет дела до того, почему казна пуста, почему государство не может в полной мере противостоять голоду, эпидемиям, нашествиям врага и прочим напастям.

А если в окрестность ворвется вражье войско, народ тут же бросится из деревень спасаться в крепость заставы. оины отобьют врага, заставят уйти восвояси, а народ вернется к своим домам и делам и тут же забудет своих спасителей, без всякого подчас повода начнет хулить и ругать их.

оспоминание о страшном начале

Он на всю жизнь сохранил в памяти весь ужас того сырого, промозглого, холодного утра…

его детский безмятежный сон вдруг ворвались громкие, чем-то похожие на волчий вой причитанья матери. Проснувшись мгновенно, он прежде увидел ее, бьющуюся в истерике в руках плачущего тоже отца. друг она вырвалась, упала на него, сына, и стиснула его в судорожных, до хруста костей, объятьях:

- Будь проклята эта жизнь!.. Пусть он сгинет, весь этот несправедливый мир! О горе мне… как мне вынести это горе?! Как мне жить дальше с этим горем? Как мне жить без моего родненького, без сыночка моего…


Он никогда не видел мать такой, всю в слезах, растрепанной и страшной в неизвестном, непонятном ему пока несчастье, которое вдруг обрушилось на их семью.

Оказывается, из-за прошлогодних ранних заморозков и недобора в урожае семья не смогла выплатить положенные налоги и за это теперь у нее отбирают сына - его самого…

- Сыночек, дорогой, прости нас за все… Прости меня за то, что произвела тебя на эту проклятую землю!.. Зачем… ну, зачем я это сделала?! И простишь ли ты меня когда-нибудь за это?!

Мать снова забилась в истерике, и в этот момент вдруг стала такой чужой, незнакомой и страшной, что Дин Хун сам заплакал от страха и зловещей неизвестности впереди…

Тут сбежались соседи, стали жалеть и успокаивать мать. Но были и те, которые будто бы даже осуждали ее. Почему-то их слова запомнились ему на всю жизнь.

- Ну что ты так сильно убиваешься? Нельзя же так, в самом деле… Так можно и прогневить всесильных.

- Ну, вот… что вот с них возьмешь, если дикая кровь варварского рода вскипает?.. Синеокие хунны - они все такие, а уж во гневе и подавно… се сокрушить могут!

- Это, видно, судьба. Карма. Значит, так надо, на все воля тех, которые обитают за синим Небом… К тому и заморозки были, чтобы собирать мальчиков на грядущие воинские дела. Там все заранее запланировано. И что тут сделаешь против высшей воли Тенгри?.. Больно, обидно за сына, но что ж делать? Надо покоряться судьбе…

- Может, и не пропадет он, выживет. Если в нем древние варварские корни оживут, так он в тамошних диких нравах может даже предводителем ихним стать, каким-нибудь начальником. Как знать… едь Тенгри-то ихний бог, тюркский. Поэтому он им многое прощает, но и, видимо, помогает тоже.

И еще ему запомнился горячий шепот отца, который торопился напутствовать его:

- Запомни, сыночек родной, у нас не было другого выхода. Мы были вынуждены отдать тебя. Только тебя они требовали, им нужны солдаты. Я им говорил, что мал еще ты… как я их умолял! А они свое: в самый раз, пока обучим, подрастет… Сынок, тебе будет там тяжело, очень тяжело. Но ты держись, помни, что ты из рода великих хуннов, не опозорь его! Помни одно - ты наш спаситель… Ты спасаешь сейчас семью, ты защищаешь ее. И дальше будешь защищать, теперь уж воином. Запомни это!..

Мать в прощальный миг как бы пришла в себя, собрала себя, крепко-крепко прижала его к своей груди, словно хотела вобрать его обратно в свое нутро… Дин Хун чуть не задохнулся в последнем материнском объятии, но чьи-то сильные руки грубо вырвали его. Мать - страшная в своем горе, на себя не похожая, горбоносая, голубоглазая, с растрепанными рыжими волосами - осталась стоять у раскрытой настежь двери их хижины…

То суровое утро как заступом отсекло всю его прежнюю, пусть в нужде и нехватках, но все-таки детскую, сравнительно беззаботную в кругу семьи жизнь, отбросив его самого в суровое до жестокости существование в чужом мире.

И началась совсем иная, какую он не мог раньше даже представить себе, реальность, где все было ново, странно и поначалу дико. Его загнали в толпу таких же, как он, сопливых, несчастных, орущих мальчиков и повели всех по западному тракту.

Да, вначале все были одинаковы в своем несчастье, равны. Но вскоре их немудреное общество начало расслаиваться, делиться на некие группы, уровни: низшие, средние, высшие. Это происходило как бы случайно, само собой, но здесь же обнаруживалась и некоторая закономерность. Каждого из них непостижимым образом прибивало к определенному слою.

Дин Хун быстро понял, что он во многом резко отличается от большинства сверстников, прежде всего своей внешностью и повадками, унаследо-


ванными от кочевых предков. Это было плохо, поскольку так или иначе отталкивало его от других, ставило в особые условия, как чужого. И потому каждый раз ему приходилось отстаивать свою особость и свое достоинство, собирать себя для отпора.

Но в то же время в нем было нечто такое, чего опасались еще до проявления и чему чаще всего уступали. Только потом, по прошествии лет, успешно пройдя через многие жесткие испытания и схватки, он понял: в нем чувствовали жесткую волю, умение подавлять противника избытком энергии, силы и бесстрашия, выражая другими словами - нечто нечеловеческое даже, в минуты гнева по-носорожьи неукротимое…

первом же серьезном бою он в неравной схватке зарубил пятерых. И потом много раз, когда противник, бывало, подавляющим большинством теснил их к отступлению, Дин Хул один увлекал соратников своих в безнадежную, казалось бы, атаку и чудесным образом переламывал ситуацию.

Многие жители его провинции имели тюркские, а точнее динлинские, хунские корни, считавшиеся средь коренных китайцев, которых всегда было больше, как бы низкосортными. обществе было принято объяснять многие неустройства, беды и происшествия нежелательным, в общем-то, влиянием и действием необузданной, непокорной и непредсказуемой степной крови. У кого-то признаки ее со временем становились не так заметны, и они старались скрыть их. Но тем, у кого она слишком ясно проступала, было поел ожней. А у Дин Хуна налицо были все признаки истинного тюрка: синие зоркие глаза, соломенные кудри, нос с горбинкой и высокий рост. Нравом же Дин Хун был весь в отца: выдержанным, терпеливым. Завоевав, честно заслужив себе высокое положение и почет, он все-таки до конца нес в себе ощущение чужеродности своей, особости.

Пересыльный пункт

Изречение старых мудрецов, что судьба человека формируется задолго до его появления на свет, имеет множество подтверждений.

Древние правители Поднебесной так мудро - и, надо добавить, жестко, если не жестоко, - устроили жизнь и добились такого послушания законам, правилам и порядку, что на скамью подсудимых человек естественным образом попадал крайне редко, можно сказать - в исключительных случаях. Даже такие мелкие правонарушения, как дерзость и непослушание, были почти искоренены в обществе.

Но государству всегда нужны работники для строительства крепостей, оборонительных сооружений и каналов, нужны солдаты для армии и пограничных застав, матросы для флота. Добровольно, понятное дело, на это никто не шел.

Поэтому оно и ввело закон, по которому семью, не выплатившую положенные налоги, отдают под суд. А суд, в свою очередь, выносит решение о лишении свободы одного члена семьи на срок от года до пяти лет. Таким образом и забирали одного из сыновей, который по возрасту подходил разнарядке.

Так, после засухи Года обезьяны, были приговорены к общественным работам Ли Эр, Дин Хун, да и почти все другие их сослуживцы. Под общественными подразумевались самые тяжелые работы по строительству оборонительных сооружений и каналов. елись они безостановочно круглый год, невзирая на зимний холод и летнюю жару.

Условия содержания работников были жуткие, многие не выдерживали и погибали, и об этом ходили в народе устрашающие слухи.

Осужденные вначале попадали в общий пересыльный пункт, где их распределяли по стройкам, а самых лучших и подходящих по возрасту отбирали для службы в армию… Это было светлой надеждой, почти спасением для осужденного.

Еще с древности мудрые правители создавали во всех серах, слоях государства и общества выверенную иерархию ценностей. сегда и везде,


куда бы ни попадал человек, был выбор, в любой тяжелейшей повинности обязательно предусмотрена была в жесткой системе возможность продвижения от худшего к лучшему, от одного человек с ужасом отталкивался, а к другому тянулся и стремился изо всех сил.

Отобранных на службу в армию служители пересыльного пункта в течение месяца испытывали в специально созданных, устроенных для этого условиях, где раскрывались скрытые склонности и возможности каждого.

едь главная суть человека подчас глубоко сокрыта внутри, в нем самом под многими наслоениями вторичного, несущественного, и он об этом, главном, даже и сам порой не догадывается. Но оно видимо сквозило под наметанным пытливым взором опытных служителей пересыльного пункта.

Он размещен был при старой крепости, построенной не менее тысячи лет назад. Почерневшие от времени, обросшие мхом камни придавали высоким стенам грозный и мрачный вид. Множество внутренних двориков, отсеков, комнат были очень удобны для сортировки и распределения вновь прибывших.

одних помещениях ее было очень холодно, в других, наоборот, чрезвычайно жарко натоплено и оттого душно.

По каким-то неведомым, одним служителям известным признакам их сортировали сначала в группы по 50 человек. Затем между ними, внимательно вглядываясь в лица, медленно прохаживались мрачные старики, что-то прикидывая, и по их знаку подручные из мальчиков постарше, следующие за ними, хватали очередную, как всем казалось, жертву и уводили в неизвестность. Оставшиеся несчастные, как правило, в большинстве своем тут же начинали хныкать, плакать, умоляя не забирать их, - ведь они, в сущности, были еще дети, несмышленыши.

Тайна темной комнаты

После очередной, в пятый или шестой раз, пересортировки Дин Хун попал в очередной отсек, где содержалось десятка полтора довольно бойких подростков.

Удивительным образом получалось так, что в результате многих перемещений из отсеков во дворик и обратно с ним вместе неизменно оказывался небольшого роста, худой и молчаливый парнишка по имени Ли Эр.

Замкнутость его объяснялась, наверное, тем, что его довольно часто пытались обидеть - и из-за чего?! Из-за того только, что он имел непропорционально большую голову и длинные уши… Многим озорникам так и хотелось дернуть его за уши или надавать щелчков, что и делали.

Странно устроена человеческая натура. Сам, попав в нелегкую ситуацию и еще не выйдя из нее, он и тут находит себе жертву для издевательств, на которой срывает всю свою злость и обиду на собственную беспомощность.

Дин Хун, жалея этого малость нелепого и безответного по характеру подростка, спутника невольного своего, уже не в первый раз защищал его от обидчиков. Пришлось и тут дать отпор наглецам, поставив их на место своим уже тяжеленьким кулаком. На шум драки и плач незадачливых задир тут же заглянул надзиратель. Его опытный усталый взгляд сразу же остановился на смирно присевшем тут же Дин Хуне - уже хорошо известном, кажется, средь служителей - и на прижавшемся к нему большеголовом мальчишке. И поманил их пальцем к двери, повел по длинному узкому коридору.

конце его он отпер какую-то дверь и втолкнул их в темную комнату. Тусклый свет из маленького окошка, пробитого через толстую стену, не в силах был осветить и четверть ее, вдобавок не видели ничего непривычные к темноте глаза.

Подростки стояли у двери, не зная, что делать, ждали, когда обвыкнутся в темноте их глаза. Дин Хуну показалось, что кто-то в комнате есть, он явно ощущал на себе чьи-то тяжелые взгляды из глубины ее. А вот и обозначились вроде бы три темных высоких силуэта.

- А, это ты, генерал… - раздался сиплый, несомненно старого человека, голос. От неожиданности парнишки отшагнули, прижались к двери, но та была за ними уже заперта.

4 “Наш современник” N 8


- Ну, что молчишь-то - а, генерал? Как тебя звать-то?

- Кого? Меня? Меня зовут Дин Хун… Но я не генерал.

- ижу, что пока еще не генерал. Но и вижу, что будешь большой человек. Что ж, неплохо, что ты есть такой… Что родом из презренных тюрков. Ничего, потерпи. Из презренных подчас выходят отборные. А из отборных - избранные. Это твой путь.

- Но я же… я не солдат еще даже. ы смеетесь надо мной, почтенный.

- И не думаю. Будешь и солдатом, и командиром, все это впереди. се свершится в свое время. Надо только смелости и удачи, а еще верности своему делу. Надо только суметь дойти, дожить, дослужиться. Ты сумеешь. Ты сильный, ты большой человек.

- А это кто там за тобой прячется? - сказал уже другой голос, совсем скрипучий, старческий. - А ну-ка, выйди на свет! Что за заморыш недоношенный такой?! Маленький, ушастый, головастый… ф-фу-у!.. Ну и уродина! И как его пропустили в пограничники?!

- Это Ли Эр! - громко, освоившись уже, ответил Дин Хун и вытащил из-за спины своей, вытолкнул вперед своего отчаянно сопротивлявшегося спутника.

Три тени будто даже вздрогнули, а следом издали нечленораздельные звуки то ли удивления, то ли восхищения, не понять:

- Ка-ак?! Неужели он?! Ну да… Но что за день такой, но какая удача!

- Да, за большим человеком прятался великий человек!..

И все трое один за другим смиренно и почтительно склонили свои головы:

- Да, поистине это он, великий учитель… Долго, ох как долго ждали мы его!

- Благодаренье Тенгри Небесному за нашу удачу!..

А самого Ли Эра будто подменили. Только что смущавшийся, не желавший даже вперед выйти, он уже спокойно, сосредоточенно как-то вглядывался в эти темные фигуры, а потом спросил голосом, в котором явной была некая усмешка:

- И что, я тоже стану генералом? Может, маршалом даже? Ничего себе…

- О нет, что там генералы и маршалы. Сколько их было и будет…

- Так неужели… императором? Что-то непохоже…

- О нет, нет! И императоров было и будет еще много.

- А жаль… - усмехнулся бескровными губами Ли Эр, и по глазам его было видно, что он не верил говорившим. - Я бы запретил тогда войну и солдат по домам отпустил… Тогда кем же?

- О, ты станешь величайшим среди великих…

И тут из глубины комнаты раздался звук, напоминающий звон оборвавшейся струны, и наступила тишина.

- Эй, где вы там… Что замолчали? Отвечайте, - уже с некоторой повелительной ноткой сказал туда осмелевший мальчишка, но все было тихо. И даже силуэтов тех не было видно, как ни вглядывались они туда.

Тогда они вначале с опаской прошли вглубь комнаты, которая была всего-то шагов в семь-восемь, не больше, но там, к их удивлению, уже никого не было. Даже, подумав, по стене пошарили, поискали потайную дверь, но стена была глухая. Куда вдруг делись только что бывшие, говорившие здесь люди?

Нет, все это было более чем странным, не вмещающимся в их малый еще разум.

Ли Эр совсем замкнулся, замолчал то ли в растерянности, то ли в какой-то упорной своей мысли. Первым пришел в себя, как всегда, Дин Хун. Он не любил подолгу задумываться, тем более что думать тут было теперь бесполезно: ну, раз исчезли - то и пусть!.. И решил подшутить над своим напарником невольным - к которому успел уже привыкнуть, даже привязаться.

- Скажи, Ли Эр, давеча, когда на тебя набросились эти олухи, тебя ударили по голове?

- Конечно, ударили, да еще как… Ты-то большой, сильный, тебе не понять, как это больно, - отвлекаясь от своего раздумья, простодушно ответил Ли Эр, не подозревавший о подвохе.


- Да, видно и вправду тебе сильно вдарили, если так…

- Что - так?

- Ну как… Померещилась же тебе сейчас всякая дребедень…

- Как?! Ты что, хочешь сказать, что ничего тут только что не видел и не слышал?

- Нет, конечно. А что было-то? Расскажи, мне интересно.

- Ну и ну!.. Да мы же вместе всё слышали, ты же сам разговаривал с ними и даже на их вопросы отвечал…

- Да ничего не было. - Дин Хун выразил самое искреннее удивление. - Ты, парень, совсем что-то заговариваться начал…

- Ну как же так?! Сказали же, что ты генералом…

- Я - генерал?! Ты что, не в своем уме? Какой из меня генерал, ты посмотри? Я даже обыкновенным солдатом еще не скоро стану…

- Значит, будем считать, что ничего не было?

- Да откуда быть? Камера-то заперта…

Тут Ли Эр окончательно обиделся на него и надолго замолчал.

Навстречу службе и служению

Прошло несколько дней после памятного события в темной комнате, но сколько ни приглядывались, ни вслушивались Дин Хун и Ли Эр в голоса служителей, никаких даже отдаленно похожих не услышали. Нет, голоса таинственных старцев были слишком характерны, чтобы спутать их с остальными.

Однажды рано утром, когда рассвет только еще вступал в свои права, их подняли всех, вывели и построили в ряды на главной площади старой крепости. И стали выкликивать имена попавших в самый престижный список пограничников. Каждого счастливчика провожали из рядов с неописуемой, вполне понятной здесь завистью. Дин Хун почему-то не сомневался, что обязательно попадет в этот список, но куда больше обрадовался, когда вслед за ним встал в новый строй и его маленький большеголовый друг. идно, те, кто отбирал, уменье соображать ценили не меньше, чем силу, ловкость и отвагу.

Когда их вывели, наконец, из старой крепости и повели на запад, на востоке уже поднялось солнце. После сырого затхлого воздуха старой крепости все с удовольствием вдохнули прохладный западный ветерок с ароматами цветущих лугов и зеленой тайги.

Так началось их странствие по путям земным, и были они долгими, трудными и извилистыми. Пути, полные неожиданностей и всяческих испытаний.

Но так или иначе, а прошли они свои пути-дороги с честью и, считай, до конца.

Дин Хун и Ли Эр прослужили вместе на заставе Саныуань всего пять лет - но известно, сколь много значат в судьбе человека эти начальные годы юности, как глубоко западают они в память, в сердце, ведь именно в эти годы приобретаются, подчас на всю жизнь, лучшие и вернейшие друзья. И как долго длились они, и сколько было вместе пережито, переговорено обо всем, прочувствовано… Да, пути их затем разошлись, разведены были по служебным дорожкам, но все равно они всю последующую жизнь были как бы вместе. Мысленно обращались друг к другу, спорили, а то и ссорились, и опять мирились - словно находились рядом.

И чем дальше, тем больше проникался каждый из них глубочайшим уважением к другому. Каждый в своем деле имел множество единомышленников, учеников и последователей, но ни тот, ни другой так и не обрел себе иного друга, более близкого, кровного, кроме как из казарменных лет юности…

Жизнь иногда как будто и вправду насмехается над человеком, даже над такими значительными личностями, какими стали Дин Хун и Ли Эр. За свою долгую жизнь Ли Эр выучил очень многих, все время надеясь найти средь них, выделить умнейшего, лучшего наследника учения своего, но так и не нашел, не дождался его. А воспитал его главного последователя не кто-нибудь, а неотесанный в науках ечный Стражник, Дин Хун…

4*


С какой-то особой теплотой всю жизнь вспоминал Ли Эр о своей, вообще-то суровой и нелегкой, службе на заставе Саньгуань. Именно там, во время долгих дозоров на посту, уставившись в пустынные, уходящие друг за друга горы, научился он сосредоточиваться, собирать и направлять свою мысль. С тех пор он так полюбил снежные отроги Куньлуня, что под старость вернулся к ним.

После службы на границе Ли Эр в течение семи лет раз за разом сумел сдать три экзамена и стал медленно, но верно продвигаться, подниматься по ступеням государственной службы. И дослужился до должности главного архивариуса Царства Чжоу и до отставки оставался при ней, дающей ему немалые возможности в разработке своего учения.

А семьей он так и не обзавелся и большую часть жизни прожил в подаренной ему государем усадьбе на берегу маленькой горной речки, в окружении своих многочисленных учеников. Им он часто рассказывал о своем храбром и сильном друге Дин Хуне, о хитром и везучем противнике его, контрабандисте Чжан Чжене.

Но как ни учил, ни старался Ли Эр, достижения учеников на стезе философии, на взгляд учителя, были весьма скромными. Но, странное дело, при этом многие из его воспитанников стали начальниками различных пограничных застав, капитанами сторожевых кораблей или просто служивыми людьми, посвятившими свою жизнь не добыванию отвлеченных философских истин, а таким вполне реальным вещам, как охрана закона, границ, об-ретенье иных земных ценностей. Нет, умеет усмехаться жизнь над некоторыми нашими желаниями и стремлениями…

Два юбилея

есной года Зайца* генералу Дин Хуну отметили семидесятилетие. Была распутица, разлились все притоки великих рек Янцзы и Хуанхэ, поэтому гостей было сравнительно немного. Поздравил и вручил высокую награду императора "за долгую и безупречную службу и укрепление границ государства" заместитель главнокомандующего Хуан Ли. Как было издавна заведено по военному ведомству, было торжественное построение всего командного состава Северо-Западного пограничного округа, а затем по-воински суховатый стандартный прием, на который собрались сподвижники из соседних пограничных округов и застав, всякое гражданское начальство с окрестных городов и провинций.

общем-то, сам Дин Хун остался доволен всем этим: не забыт, отмечен самим императором, почтен соратниками, что еще надо? Не писатель, не ученый знаменитый, не каллиграф же он, а скромный служака, каких в государстве множество.

Настала осень. И тут случился другой юбилей, тоже семидесятилетний, на этот раз не пограничника, а "как раз наоборот", как шутили многие, добавляя: "главного контрабандиста Северо-Запада", а именно Чжан Чженя.

Этот странный юбилей поразил многих своим размахом. Было приглашено огромное количество самого разномастного народа. К изумлению многих, матерого контрабандиста поздравили даже несколько вполне официальных лиц. Среди них замечены были представители министерства внешних связей, торговли и мануфактуры, даже от морского ведомства приехали.

А вообще, кто он такой, Чжан Чжень? Конечно, в поздравлениях никто не называл его крупнейшим контрабандистом всего Северо-Запада, а с жаром говорили о нем как о "хорошем человеке", "отзывчивом и учтивом друге" и, наконец, договорились до того, что он якобы "человек, много сделавший для расширения и установления связей с дружественными соседними народами"… Ну, а восхваления вроде "бескорыстный, щедрый, мудрый" сыпались как из куля.

Из множества этих речей, более чем непристойных из-за своей наглой лжи, получалось, что не просто незаконные, а явные преступные деяния юбиляра, много раз подтвержденные официальными судами, были самым что

* Год Зайца - 509 г. до н. э.


ни есть благом для государства, которое, дескать, не всегда понимало и ценило его добродетель, а порой даже и преследовало. оровские дела по ввозу-вывозу ценностей мимо таможни трактовались как бескорыстное и безобидное распространение товаров и их пропаганда, как, в конечном счете, расширение связей между народами и, ни много ни мало, их культурами. общем, любые грязные дела эти дружки-прохиндеи оправдывали, даже явные преступления юбиляра подавали как подвиг.

Они находили те старые статьи закона, которые были впоследствии отменены, и расценивали их былое нарушение виновником торжества как его прозорливость. Этак можно ставить было под сомнение любой закон вообще, ибо завтра он может быть изменен или вообще отменен…

Дин Хун на свой юбилей Чжан Чженя, конечно же, пригласил как соседа: такова традиция, с ней не очень-то поспоришь, и тот сидел за общим столом.

А тут Чжан Чжень посадил его на почетное место и представил всем как своего добродетеля, который много сделал, чтобы его жизнь состоялась…

"Конечно, будь моя воля, я бы таких, как он, совсем не выпускал на свободу. Так и жил бы он до сих пор в клетке… прочем, по его же собственному выбору так оно и получилось", - мрачно подумал Дин Хун, глядя на позолоченные решетки бывшей тюрьмы.

С тех пор, как они, всю жизнь боровшиеся друг с другом, в конце концов опять обосновались рядом, старый стражник границ еще чаще стал вспоминать дружка своего Ли Эра, ныне почтенно именуемого Лао Цзы. И тогда, в казармах, да и долгие еще годы потом Дин Хун отчасти не понимал, а скорее не принимал его образа мыслей. Многие весьма мудреные изречения Ли Эра он вовсе отвергал, потому что они в корне разрушали его, пограничника, систему ценностей, которые должны всегда быть, по его разумению, предельно ясными и простыми.

Например, его постулаты о недеянии. Если буквально понимать его, то выходило, что незачем ту же границу охранять и ловить нарушителей. се равно-де вернется все на круги своя, все само свершится так, как должно. И тебе, пограничнику, незачем вмешиваться в естественный круговорот событий…

юности любой резок в суждениях, и Дин Хун тоже не отличался терпимостью. Ему казалось, что друг только тем и занимается, что все доводит до абсурда, до сознательного запутывания смысла многих деяний человеческих, нарочно смешивает понятия добра и зла, истины и лжи, закона и преступления. И с пеной у рта защищал очевидные, казалось бы, вещи, возмущался их намеренно нечетким определением, зыбким толкованием. А друг таинственно улыбался, снисходительно слушая его горячие возражения, словно сам уже был глубоким стариком: "Что тебе сейчас доказывать и разъяснять; придет время - сам все поймешь…"

Со многим почти так и получилось. Почти, но не со всем. Если долгая жизнь действительно подтвердила подлинную сложность многих явлений, то с другой частью его рассуждений Дин Хун ни при каких условиях не мог согласиться и сейчас. На это был наложен запрет в самом существе его, через который перешагнуть он не мог и не хотел, и всё тут.

На земле все имеет свой предел, край, достаточно четкие очертания границы, где кончается одно и начинается иное. Иначе и не может быть, потому что так устроен реальный мир. Даже звери метят пределы своих владений и следят, чтоб чужак не нарушал их. А людям тем более нельзя без границы. Нельзя нарушать или игнорировать существующие границы, тысячелетние установления, разумные законы. Иначе недалеко и до беды. Это на руку только тем, кто паразитирует на этом, ищет своей шкурной только, а не общей выгоды.

Нельзя смешивать основные понятия, на которых держится мир, а тем более подкапывать их. Иначе он станет зыбким, как болото, нарушится всякое равновесие - добра и зла, хорошего и плохого, суши и моря. Между подвигом и преступлением должна быть не только четкая грань, но и широкое поле различения. конце концов, нельзя, чтобы Пограничник нашел общий


язык с Контрабандистом. Пусть они останутся в вечном противостоянии. Никоим образом нельзя допустить, чтобы они вступили в родственную или иную связь, заимели общие интересы, а значит, и общую мораль. Ибо тогда морального, нравственного не будет вообще… А это начало конца!

О законе и совести

Среди этого торжества или, если можно так выразиться, "праздника беззакония" Дин Хун один возвышался хмурой скалой. Слушая приторно-сладкие и складные панегирики, он не без иронии восхищался изворотливым искусством ораторов не говорить главного, в то же время выворачивая все наизнанку и представляя черное белым, белое - серым, а явное - спорным. И когда совершенно неожиданно предоставили слово ему, он только на какой-то миг усомнился, стоит ли давать отпор этой вакханалии лжи и славословий, все равно же ни в чем не убедишь этих мелких и подлых как на подбор людишек… а ведь и действительно отобранных сюда, подумал он, по вполне определенным "качествам". И встал во весь свой огромный, самую разве малость осаженный старостью рост, медленно окинул тяжелым взглядом льстивые и наглые, разгоряченные вином и едой лица… Мгновенно установилась неестественная, когда сдерживается даже дыханье, напряженная тишина.

- Никогда не думал раньше, в молодости, что жизнь такая долгая и сложная штука, - начал он издалека. - Если ее прожить полностью, до наших с юбиляром лет, то можно, оказывается, дожить до самых невероятных вещей… Например, услышать самые неожиданные толкования простых и понятных, казалось бы, незыблемых истин и основ. от я, человек, всю жизнь отдавший охране границы, сегодня оказался за юбилейным столом человека, который нарушение этой границы сделал своей профессией. Кстати, сидя здесь, я не поленился подсчитать, что только я ловил его тридцать два раза…

- А кроме тебя, ни один пограничник меня за всю мою жизнь ни разу и не смог поймать, - гордо вставил слегка подвыпивший Чжан Чжень, и его слова были встречены восторженными возгласами гостей, их бурными аплодисментами, адресованными, кажется, им обоим.

- И вот, в конце концов, мы оказались за одним столом, живем по соседству. Конечно, нарушителем был не он один. Их было много. Но почти все они сгинули по тюрьмам или заработали смертную казнь… И часто, удивительное дело, за менее значимые преступления, чем у нашего юбиляра… Почему? Кто мне объяснит? Почему он дожил до этого дня, хотя по всем статьям не должен бы дожить?! - Дин Хун опять медленно окинул потупившихся гостей пытливым взглядом старого гончего пса и не получил ответа.

- А все потому, что он обладал неким звериным чутьем, ощущал границу, черту, за которой уже лежит меч палача, и никогда не преступал ее. Печальное противоречие бытия в том, что жизнь по Закону и жизнь по Совести почти никогда не совпадают. Если закон постоянно меняется, как погода, иногда ужесточается, а иногда и, наоборот, смягчается по обстоятельствам, то грани совести - никогда. прочем, это сложнейшая и спорная часть нашего бытия. Многие спотыкались об эти противоречия, а большинство до разборки таких сложностей даже и не доходят…

- А ты-то сам за что? За Закон или за Совесть? Чем ты прожил жизнь? - снова вставил вопрос Чжан Чжень под одобрительно-подобострастный шум гостей.

- Я - пограничник. А граница - это закон. есь распорядок границы, все меры дозволенного и недозволенного расписаны в законах государства, в уставах службы, в предписаниях и приказах. И я как служивый человек никогда не нарушал закон. о всяком случае, старался не нарушать.

- А совесть?

- Совесть - дело частное, личное, а потому эфемерное, - сказал кто-то из приближенных хозяина. - Да, крайне неточная, нечеткая, эфемерная материя…


- Сомнительно… - возразил другой. - Прежде всего, материя ли эта ваша совесть?

- Ну тогда, если хотите, некая субстанция…

- Чего тут спорить об определении совести? И кто тут, спросить, взялся спорить о ней?! Странные вы люди, - резко оборвал лицемерную говорильню старый пограничник. - Совесть - она или есть, или ее нет. У кого-то она спит, а у кого и вовсе отмерла за ненадобностью… Но трудно себе представить более материальную вещь, чем совесть у порядочного человека. Сначала она начинает ныть, зудить, потом разрушает сон, и ты теряешь покой, ты терзаешься, думая, как исправить… А ведь именно по совести, по ее очертаниям и ощущениям пишутся хорошие законы, правила поведения, взаимоотношений между людьми и государствами. Другое дело, что много искажений в них вносит интерес - личный или групповой, или даже национальный. И из-за этого получаются искаженные законы, нарушающие покой и равновесие в мире А что такое интерес? Это чаще всего жадность, корысть…

Тут Дин Хун понял, что никто его уже не слушает. Такая уж была тут публика, сборище горбатых, которых только могила исправит. И тогда он сам прервал себя и сказал им, усмехнувшись:

- Но что вам говорить об этом?.. Не-ет, о совести, я вижу, мне с вами никогда не договориться…

Он вышел из-за пиршественного стола и направился прочь. Никто, даже хозяин, не посмел остановить его. Перешел, точно границу, дорогу и оказался у себя дома.

Но мысль, заданная там, продолжала работать, и надо было додумать ее и высказать, облечь в слова - ибо мысль человеческая может существовать по-настоящему только в словах. Позвал четырех слуг своих - двух денщиков, кучера и повара, - посадил перед собой, коротко поведал о "разговоре с глухими", что был сейчас в застолье, спросил:

- Как вот вы думаете, откуда в нас совесть? Что, каждый сам ее у себя растит, себе навязывает? Или это тот, кто за синим Небом, нам ее дает?

После некоторой заминки ответил повар, худенький, вопреки делу своему, молчаливый обычно человек:

- Мы не знаем, господин. Совесть - это когда всем хорошо. И большим людям, как ты, и маленьким. А когда хорошо, что же спрашивать? Мы и не спрашиваем.

- Да в том-то и дело, что кругом нехорошо! Что всё не по ней здесь совершается - и потому раздоры, склоки, войны… Что, люди не хотят, чтобы им было хорошо? Нет же, вроде бы хотят… А не получается. Кто-то обязательно хочет, чтобы у него было лучше всех… А у других хуже - так? Знаю, что так - давно знаю. Но как их уравнять в желаниях? Что для этого надо сделать?

- О, этого не скажет, наверное, и наш повелитель, правитель Поднебесной. Ни севышний Тенгри, обитающий за синими небесами… - проговорил задумчиво Старый Денщик, он уже привык говорить с ним, генералом, довольно откровенно, ибо он один из всех сослуживцев остался рядом с ним. - Не скажу, даже если и знаю…

- Ну а если даже скажу, - возразил ему повар, явно южных кровей, - кто их послушает? То-то… Как истинный китаец вам говорю, мы народ крайне практичный, даже прагматичный, но, к сожалению, совсем не набожный народ, как кочевые тюрки.

- Ну, не знаю я на счет тюрков, но ведь от них к нам пришла их великая вера в Занебесного Тенгри, - мрачно ответил Старый Денщик, видимо, заступаясь за предков.

- ыходит, все-таки совесть должна устанавливать границы, законы? Я им так и сказал, но разве они поймут это… И все беды оттого, что эти границы нечетки у нас, размыты? едь именно средь такой расплывчатости и заводятся всякие паразиты, контрабандисты… Но, допустим, установим мы точные, по совести, границы - а кто их будет охранять? Меня, простого пограничника, будь я хоть трижды генерал, на это не хватит… да, я делал только самую грубую работу, соблюдал и охранял самые грубые и несо-


вершенные законы. А тут ведь придется не только внешние границы в порядке содержать, но и внутренние, между людьми. И даже внутри каждого человека… И как, скажите, и кто сможет это сделать?..

- Не знаем, господин. Наверное, даже тем, кто обитает за Небом, это не под силу…

Ах, если бы Ли Эр был сейчас рядом!.. Но что-то говорило ему, что и вместе они вряд ли разрешили бы задачку эту. Не так уж и трудно спорить с теми, обжирающимися сейчас за богатыми столами заурядного, хотя и ловкого, мошенника. Куда труднее порой найти общий язык, общее согласное решение с единомышленником. Ибо он такой мудреный, что запутает тебя даже в простейших и очевидных вещах.

Инь Си - ученик двух учителей

После двух юбилейных торжеств Дин Хуна обуревали сложнейшие чувства и мысли, с множеством запоздалых и поэтому особенно неприятных для него откровений и, мягко выражаясь, противоречивых выводов. Пограничник все должен делать вовремя, ибо поторопился или опоздал хоть на самую малость - потерял контроль над ситуацией, упустил нарушителя.

ообще, Дин Хун прожил, а точнее сказать, прослужил свою долгую жизнь с достаточно четким и ясным представлением о добре и зле, правде и лжи, справедливости и неправедности.

Беда в том, что не везде и не всегда существует, как этого ни хотелось бы, четкая разграничительная линия, разделяющая два противоположных и часто взаимоисключающих начала, когда кончается одно и начинается совершенно другое, полностью первому противоречащее…

Значит, должно бы существовать некое подобие нейтральной пограничной зоны, разделяющей эти противоположные начала. А в жизни этого нет и быть, считай, не может.

Но без этого человечество ждет печальное будущее: обязательно найдутся те, которые воспользуются нечеткими, неточными границами и сознательно запутают все изначальные ориентиры - главные ценности, определяющие, разделяющие понятия добра и зла, а там начнется нечто невообразимое.

се это было понятно априори, то есть без доказательств, и потому он всегда инстинктивно уходил от раздумий на сей счет, полагая их и бесполезными, и в чем-то даже опасными для человеческого сознания - да, уходил от них, как от края обрыва, с которого можно сорваться… Додуматься можно до самых невероятных вещей.

Сегодня же его неожиданно для самого себя осенила крайне неприятная мысль, от которой даже передернуло…

Он ощутил совершенно четкую и реальную связь свою с Чжан Чженем - именно личную, персональную… Хотя этого не должно бы быть никогда и ни при каких обстоятельствах, настолько далеко разведены были они по полюсам жизни. Но это есть. Это данность, от которой никуда не денешься.

Это самое дикое, что может представить себе настоящий пограничник: связь с контрабандистом!.. Пусть даже сюрреальную, мистическую, существующую в ином измерении. Но связь, тем не менее, настоящую и неразрывную - и именно поэтому, по большому счету, недопустимую.

А для истинного пограничника это преступление… пусть не в реальных уголовных статьях, а по Кодексу ысшего Суда, перед которым, в конце концов, там, за синими небесами, непременно предстанет каждый пограничник.

Что там гласит тот Кодекс в отношении подобных связей, Дин Хун не знает, но ясно, что обвинение будет предъявлено и что доказательства некой вины будут найдены, иначе бы все эти мысли не встревожили его так сейчас, не смутили его пенсионный покой. На то есть у Кодекса свои следователи, чтобы выискивать, выяснять и устанавливать. И дело даже не в нем лично, а в том, чтобы другие знали, видели опасность таких связей и, в конечном счете, устрашились их…


Дин Хун прославился тем, что за время своей долгой службы он почти полностью извел нарушение границы в крупных, хорошо организованных формах. Многих контрабандистов-воротил он вынудил перейти на легальную купеческую торговлю, выгодную его родине.

По меньшей мере три раза он заранее обнаруживал тайные передвижения вражеских войск и сумел скудными силами главной заставы в трудных боях удержать их до подхода армейских частей. Этим он предотвратил большие несчастья для всего Чжоу. Нападения захлебывались еще в самом начале, и любители разбойной поживы бывали успешно изгоняемы.

Сам Император не раз вручал ему высшие награды государства и присвоил генеральское звание, доверив ему командование Северо-Западным пограничным округом. Так исполнилось таинственное предсказание в темной комнате.

Еще задолго до Дин Хуна при главной заставе была собрана большая по тем временам библиотека. Говорят, начало ей положил какой-то ныне забытый старый учитель, который в юности служил здесь. И, видимо, справедливо говорят, что с тех пор выходцы с заставы Саныуань делали успешную карьеру не только в армии, но и в самых разных сферах государственной деятельности. Многие из них занимали высокие должности при дворе Императора. Несколько бывших пограничников даже стали художниками и музыкантами. А двое прославились как знаменитые каллиграфы, работы которых высоко ценились у самой взыскательной публики не только в Чжоу, Лу, Ци, Чу, но и в других окрестных странах. Нет, вовремя усвоенная грамотность, в юности привитая тяга к знаниям многое значат в жизни человека.

Дин Хун и при исполнении обязанностей, и в своем непритязательном быту был, вообще-то, весьма немногословен. Да и о чем говорить прирожденному солдату, как не о делах службы. Но иногда, в редкие минуты особого расположения духа, он рассказывал о своем великом друге - и всегда с нескрываемой гордостью, с некоторым оттенком удивления. Инь Си, будущий начальник Северо-Западного пограничного округа, который станет генералом в тридцать лет, был одним из прилежных воспитанников и слушателей Дин Хуна. А пока он пребывал в капитанах и командовал одной из рядовых застав. Но многие сослуживцы догадывались, что "этот мальчик" далеко пойдет, и потому относились к нему предупредительно, а за глаза с ревностным недоумением: за какие такие заслуги прочат ему большое будущее, которое вряд ли доступно большинству из них? Наверное, они плоховато понимали смысл того, что называют преемственностью, - в отличие от юного капитана, сразу принявшего и глубоко усвоившего все главные установки и принципы своего учителя по службе, по жизни, по образу мысли. И поднимаясь по служебной лестнице все выше, Инь Си только укреплялся в них, превыше всего ставя честь пограничника. И надо отдать должное мудрости кадровиков из Пограничного управления, увидевших это в нем и назначивших его преемником старого генерала.

Бережно хранил в памяти Инь Си рассказы своего Наставника об Учителе, посягнувшем на вечные истины. Хотя эти старые друзья одно и то же событие могли трактовать по-разному и делали зачастую взаимоисключающие выводы, Дин Хун каким-то образом умел более выпукло передать не столько свою, сколько куда более сложную позицию бывшего сослуживца и товарища.

Именно это, скорее всего, и сделало Инь Си учеником сразу двоих учителей. С юных лет склонный к размышлениям над сущностью этого мира, он как губка впитывал в себя их посылы и выводы, противоречия и согласия, их мнения о природе и причинах происхождения добра и зла, об истине и заблуждениях.

минуты особого расположения старого генерала он просил его рассказать о своем большеголовом друге юности. Дин Хун сразу оживлялся, в суровых глазах его загорались оживленные огоньки, и он порой очень подробно, в тончайших деталях передавал суть их очередного спора - всегда с легкой самоиронией, с особой доброжелательностью к другу, с уважением


к его точке зрения, даже если был категорически не согласен с ней. И никогда не выпячивал свою, а наоборот, пытался понять доводы своего не менее упрямого, пожалуй, собеседника, который реально отсутствуя, удивительным образом умел явно присутствовать и вести активную полемику.

А разногласия были. И особенно далеко заходил, например, их спор о деянии и недеянии.

По всем этим и другим причинам на заставе с ее совсем, казалось бы, неподходящей казарменной обстановкой среди воспитанников сложилась традиция предпочтения грамотности и познаний, поисков смысла бытия, размышлений о тех самых, некоторыми презираемых, высоких материях. И это не прошло даром, ибо вышло из нее много знаменитых и именитых.

Будущий генерал Инь Си вырос и возмужал, состоялся как личность именно на фоне этого высокого разговора, в атмосфере заочного спора двух Учителей.

Но подробнее об этом лучше рассказать в ином месте и в иное время, ибо это хотя и связанная с первой, зачатая в ее лоне, но уже другая история.

Первая поимка Чжан Чженя

Здание Справедливости, как совокупности всех ее понятий и смыслов, строится народом многими веками, и в этом крайне серьезном деле существовало всегда и существует множество нестыковок, неувязок, разнобоя мнений и взглядов, из-за которых по всему зданию ползут трещины, а в отдельные критические моменты оно и вовсе грозит обрушиться… и кто в том виноват? И кто судьи, выступающие от ее имени? едь во всякое время и во всяком месте они - дети своего времени и места, а Справедливость от этого, как известно, зависеть не должна, она вневременна и повсеместна, абсолютна. И попробуй, каждый раз решая какую-то конкретную законоиспол-нительную задачу, соблюсти ее абсолюты…

Да, конкретика - это самое, пожалуй, уязвимое место царицы Справедливости. И за примерами дело не станет, вот один из них, самых ранних.

А все дело завязалось тогда из-за большеголового сеятеля сомнений Ли Эра, прозванного всеми впоследствии Лао Цзы - Старый Учитель. И тогда же, более пятидесяти лет назад, связался этот узелок из трех нитей жизни, второй из которых была жизнь Дин Хуна, известного средь молодых сослуживцев прозвищем Старый Пограничник, а после смерти - как ечный Стражник, и третья - матерого контрабандиста Чжан Чженя.

И узелок этот не развязан до сих пор.

А было тогда дождливое и холодное осеннее утро. Два юных пограничника выследили и поймали маленького нарушителя границы.

Он спал под корнем большого развесистого дерева, свернувшись от ночной стылости и подложив под голову грязнющий рваный мешок.

Они же еще вчера издали заметили его одинокую фигуру, пробиравшуюся с той стороны к линии границы. Приметили дерево, под которым он притаился в сумерках, чтобы скоротать ночь и под утро проскользнуть мимо расставленных засад. Молодые пограничники решили опередить его и, не дожидаясь рассвета, подкрались к этому месту с обеих сторон.

На дереве совсем близко от нарушителя, словно охраняя его, поднял голову и зашипел большой питон, но Дин Хун не растерялся и одним ловким ударом острого меча рассек его пополам…

Мальчишка вскинулся, готовый тут же броситься наутек, но они дружно навалились на него и крепко связали.

Это был Чжан Чжень.

Поняв безысходность своего положения, он тут же начал плакать, причитая, что его дома ждет умирающая мать, за которой ухаживает маленькая сестра, а отец давным-давно погиб на войне с диндилами. И если, мол, он не вернется, то умрет и мать, а следом и маленькая сестра, которой нечего есть…


мешке у него они обнаружили лекарственные травы, среди них и корешки женьшеня, и какие-то тяжелые камни.

Неопытные пограничники тут же разошлись во мнении и отошли в сторону, чтобы поговорить. Дин Хул настаивал привести его на заставу, а там пусть начальство решает, как с ним быть. К тому же он видел, что юный нарушитель был здесь уже не раз и прекрасно разбирается в местности.

А Ли Эр сразу принял сторону парнишки и настаивал отпустить его к больной матери, тем более что нарушение его было формальное. Не его вина, мол, что лекарственные травы и корни женьшеня растут за границей. Он просто исполняет свой сыновний долг и ради спасения матери пустился в такую опасную даль за лекарствами…

Услышав про сыновний долг перед матерью, Дин Хул смягчился, ведь и у него где-то далеко на равнине есть мать, и как там у них, что с ними сейчас?..

- Ну, хорошо. С этим доводом можно бы согласиться. Конечно, если он говорит правду. Ну а если врет? Как проверим?

- А зачем нам его проверять? Мы ему просто поверим и отпустим. рет или не врет - это ведь его проблема… Дальше мы не вмешиваемся в его судьбу, - заявил Ли Эр.

- А что, если он все-таки врет?

- Тогда его совесть замучает. Он все равно будет наказан, только не здесь и сейчас, а потом…

- Ну а ведь нам с тобой доверили охрану государственной границы. Мы же давали клятву верности императору, что будем беспощадны к нарушителям, - все сомневался Дин Хун. - И как мы можем сами принимать такое решение? Нам нельзя, мы не судьи.

- Сказал тоже… Государство, граница, император… Они незыблемы, они не шелохнутся даже, если мы отпустим этого несчастного мальчишку к умирающей матери. Наоборот, государство духовно укрепится от нашего великодушного поступка.

- И где ты успел набраться всего этого?! Крепость государства не в каких-то там духовных вещах, а прежде всего в незыблемости его границ. Если каждый будет их нарушать, что же тогда выйдет? Это уже не государство будет, а…

Они все же развязали пленника, привели к своему посту. Разожгли костер, сварили в котле змею и при утренней заре все втроем славно поели. Чжан Чжень оказался их одногодком, и они разве что формой отличались от него.

Дин Хуну снова стало жалко его, и тот почувствовал это; и хотя недавно наравне со своими охранниками, весело и нисколько не стесняясь, за обе щеки уплетал змеиное мясо, видимо, почувствовав слабину, тут же снова начал плакать и причитать про свою умирающую без него мать и несчастную сестру.

Это подействовало, Дин Хун отозвал друга в сторону и спросил в упор:

- Давай решим, скоро придет смена, подойдет проверяющий.

- Мое мнение знаешь: отпустить. Но из нас двоих старшим по посту назначен ты, поэтому тебе и решать, - ответил Ли Эр.

- Какой ты хитрый! Добреньким хочешь остаться. А всю ответственность на меня?

- Зачем тебя поставили командиром? от ты и решай.

Не ставший тогда еще и полноценным солдатом, а всего-навсего старший поста, подросток Дин Хун впервые понял, как трудно, оказывается, принимать нужное решение… После всяческих колебаний, больше из-за жалости к несчастной жертве обстоятельств Дин Хун совершил первое и, кажется, последнее нарушение своих прямых обязанностей за всю последующую долгую службу на границе: он отпустил нарушителя. Оба начинающих пограничника в тот момент, каждый по-своему, остались довольны пусть и не совсем законным, но как бы бесспорно добрым делом: они спасли человека от сурового наказания, которое сломало бы всю его судьбу.


Но каково же было их удивление, когда всего через месяц Чжан Чжень попался им опять. се прежние его оправдания опять повторились: мать не выздоровела, прежние лекарства закончились, потребовались новые, вот и… Ли Эр снова принял сторону нарушителя и сказал, что им необходимо быть последовательными: если поверили один раз, поверим и во второй. се надо решать по справедливости. Но Дин Хун на этот раз был непримирим:

- Ладно! Но и я не буду решать. Я как командир просто передам нарушителя своим командирам, и пусть они решают, как с ним быть. Они куда опытней меня, им видней. Пожалеют - пусть они отпустят его, нет - пусть решат по закону.

Скоро, когда утреннее солнце поднялось над отрогами Куньлуня, пришла смена, и проверяющий увел пленника в неизвестность.

С тех пор прошло много лет.

А тогда пограничники узнали, что суд приговорил их задержанного к трем годам тюрьмы, которую заменили службой юнгой на флоте.

Дин Хун часто и с сожалением вспоминал тот случай и хотел знать, как сложилась судьба Чжан Чженя и его семьи.

ремя летело быстро, и вот уже истек первый принудительный срок службы молодых пограничников.

Ли Эр вернулся на родину с твердым намерением сдавать экзамены на государственную службу.

А Дин Хун после некоторых сомнений решил продолжить полюбившуюся ему службу на границе, но уже добровольно, по вольному контракту.

ыбор пути

Закончив первую, присужденную по приговору суда, часть своей службы и получив свой первый в жизни отпуск, Дин Хун по дороге домой решил заехать в деревню, откуда был родом Чжан Чжень.

И почему-то не очень удивился, когда узнал, что Чжан Чжень все им наврал.

Оказывается, его умирающая якобы мать умерла задолго до того. А отец никогда не был на войне и здравствовал, слывя знаменитым на всю округу пьяницей. Сестра же оказалась не такой уж и беспомощной, как обрисовал ее брат. Чуть постарше его, она была такой рассудительной и энергичной, что уже держала в своих руках большое и крепкое отцовское хозяйство с двумя десятками работников.

Сказать, что она сразу понравилась Дин Хуну, - значило ничего не сказать. Никакая другая женщина потом в жизни не занимала столько места в его душе, не занимает и сейчас - как щемящее сожаление о несбывшемся, как память о другой, упущенной, судьбе. И ей не мог не приглянуться высокий и сильный молодой пограничник с мужественно-замкнутым лицом, озаряемым иногда совсем не казенной, а открытой и приветливой улыбкой.

Но при любом здравом раскладе она никак не смогла бы оставить богатое хозяйство и ехать с ним на границу, в казарменное, считай, житье среди солдатни. А он теперь уже не хотел отказываться ни от подписанного контракта, ни от своего призвания пограничника - и уж тем более не мог вступить в родство с контрабандистом…

Да, так жестко распорядилась ими, разделила их судьба. А разделенное ею не соединить никому.

есна заканчивалась, лето еще не началось. Дул прохладный свежий ветер, разносил острый запах цветущих лесов. Это было одно из лучших времен для путешествия и разных поездок. А того, кто был в военной форме, в каждом доме встречали как желанного гостя.

Дин Хун ясно помнит, какое радостное волнение охватило его при виде родных мест. Но когда он вступил в свое мало чем переменившееся село, то сразу почувствовал какую-то необъяснимую, странную тревогу… да все ли


ладно дома? се эти годы он был спокоен за родных, постоянно получая письма на маленьких глиняных табличках о том, что все живы и здоровы, что после того несчастья с неурожаем все невзгоды, хвала севышнему Тен-гри, обходили их семью…

Навстречу вышли отец с сестрой. И тут же, рыдая горько, рассказали, что мать не смогла вынести разлуку с ним и умерла, скорбя душой и телом, через год. А они, не желая огорчать его, не сообщали об этом. Нет, чуяло тогда материнское сердце, что не увидит больше родного сына…

Достав подарки каждому и сложив долю матери на стол, молодой пограничник как ни крепился, а все-таки заплакал.

Но, странное дело, почувствовал и облегчение тоже. Отныне ничего дома его уже не держало. Он был свободен в выборе пути. И как ни уговаривали, ни увещевали его родные остаться дома, он решил не отказываться от контракта и вернуться на службу. Отныне и на всю оставшуюся жизнь единственным постоянным местом его пребывания на земле стала застава Сань-гуань. Где бы он ни был, отныне его постоянно сопровождал дорогой сердцу синеокий облик матери…

Чжан Чжень не утонул в море, не был убит в корабельном сражении, а благополучно отслужил на флоте и вернулся к своему главному занятию, контрабанде, и стал промышлять по обе стороны границы. Из Китая налаживал вывоз шелка, из Тибета ввозил вначале поделочные камни, а затем серебро, золото и даже алмазы. Конечно, все это шло мимо таможни, казны, и потому с пограничниками у него скоро наладился постоянный, десятилетиями длящийся и ставший привычным конфликт.

Дин Хун ловил его, как уже говорилось, тридцать два раза. Но Чжан Чжень почти всегда умело выкручивался, посредством элементарного подкупа заимев множество связей в судопроизводственной системе Чжоу, и был осужден всего пять или шесть раз. Бывало, ссылали его служить в дальние гарнизоны, дважды присуждали работать на каменоломнях при строительстве еликой Стены, однажды отправили даже вовсе в гиблые болотистые места на рытье каналов. Это был тяжелый путь, для многих несчастных лишь в одну сторону, несчетно и бесследно пропадали там.

Но Чжан Чжень каждый раз чудесным образом и порой до срока благополучно возвращался - и всегда именно сюда, на проторенные им и, должно быть, очень выгодные тропы мимо заставы Саныуань. прочем, на других контрабандистских тропах через границы Чжоу "сидели" другие и не менее удачливые главари, которые чужака у себя не потерпели бы.

А конфликт пограничника с контрабандистом изначально двойственен. С одной стороны, из-за частых нарушений границы Дин Хун получал то и дело нарекания по службе, неудовольствие начальства. С другой же, когда нарушителя удавалось поймать, шли поощрения, медали и ордена, а то и знаки отличия очередного воинского звания.

Меньше всего хотел бы Дин Хун иметь хоть какую-то связь с этим отпетым мошенником, но жизнь связала их крепче некуда и, главное, до конца дней - словно в некое наказанье обоим… за что? Непонятна жизнь и оттого с годами все более печальна своей безысходностью и, как ни оправдывай ее, несправедливостью. И самый тяжкий труд - это пытаться установить в ней хоть какую-то справедливость. се так запутано, что часто упираешься в тупик безысходности, и тогда вдруг берет опасное сомнение: а вообще возможна ли она - справедливость? А что, если нет?..

Любовь пограничника

Наверное, так было задумано Создателем неба и земли изначально, что все в этом мире, в конце концов, оказывается взаимосвязанным - как бы ни было одно с другим противоположным, а то и взаимоисключающим.

И все это верно подметил когда-то всезнающий, казалось иногда, Ли Эр.


Ну кто мог предположить, что единственной настоящей любовью пограничника станет именно сестра контрабандиста Чжан Чженя? Или это Поднебесная до такой степени оскудела достойными любви женщинами, что иного выбора для него не оказалось? Но для него как будто свет сошелся клином на ней, одной-единственной. Или она, или никакая другая.

Теоретически он, вообще-то, мог бы на ней жениться, но тогда ему пришлось бы отказаться не только от службы, но едва ли не от всех своих ценностей, всех своих убеждений, поменять местами сами понятия добра и зла, греха и добродетели… Ибо, судя по всему, связь между сестрой и братом была не только чисто родственной, но и, скажем так, деловой тоже, на которой стоял весь их род. И связи эти он вряд ли смог бы разорвать, в китайских семьях они очень крепки. Оставалось только "вписаться" в них.

А на это он пойти не мог.

И он остался самим собой - да, наедине со всеми своими убеждениями, одиноким на всю жизнь, потеряв возможность иметь семью, оставив где-то не родившимися своих детей.

прочем, не он один выбрал одинокую жизнь бобыля. И Ли Эр, и даже Чжан Чжень тоже так никогда и не обзавелись семьями.

идимо, это выбор не самого человека. Излишняя подверженность определенной идее ревниво оттесняет в сторону все иные интересы, не терпит себе соперников, не оставляет места иным радостям мирской жизни.

Так и эта поразившая его странная страсть к девушке, вспоминаемой теперь как сон, заслонила собою всех других женщин, все возможности другой любви. Так бывает у тех, о ком говорят: это люди одной страсти. Он, Дин Хун, человек одной страсти, и это его судьба.

И вот первая страсть преодолела, как искушение, появившуюся было вторую - и опять осталась единственной… Идея служения порядку, Справедливости победила идею Любви, а разве так должно бы быть? едь Справедливость не соперница, а сестра Любви…

Но ведь и нельзя было допустить, чтобы его будущие дети одновременно могли походить и на Дин Хула, и на Чжан Чженя, на пограничника и на контрабандиста. Это непозволительное смешение было бы, как самое малое, насмешкой над тем и другим. А по большому счету означало бы стирание границ, разрушение высших принципов, на которых строится и стоит мировой порядок.

И как ни грустно, что его детям не быть уже на земле, не продолжить отца и дела его жизни, но так это и должно, наверное, быть. Человек, которому предназначено охранять границу, ни при каких обстоятельствах не может отступить от высших принципов, на которых покоятся главные устои бытия. Это тот случай, когда принципы важнее всего, даже и самой жизни.

На земле много почетных занятий, за которые воздают всякие почести и помнят в веках. Но все же для настоящего мужа нет ничего достойнее и выше, был убежден Дин Хун, чем охрана заповеданных разумом и сердцем границ. едь это самое древнее дело, которое и поныне остается главным на земле. Ибо все держится на границах, на надежности их и незыблемости. Иначе все смешается: добро со злом, честь с бесчестьем, родина с чужбиной, предательство с верностью.

ыбор и предопределенность реального и воображаемого

Каждый, пришедший в этот незыблемо стоящий, но до крайности непонятный и запутанный мир, в конце концов понимает безысходную неиспове-димость пути своего земного бытия.

се с самого начала запутано уже тем, что замешано на великом множестве случайностей. Чему и каким быть, а может, и не быть - решает ничтожный порой случай, камешек, попавший под ногу, соринка, угодившая в глаз… И человек из всего этого сложнейшего лабиринта, огромного числа возможностей пытается выйти путем выбора: налево или направо, правдой или ложью, интуицией или расчетом…


ыбор с первого осознания самого себя до последних дней. И этим ежеминутным выбором человек составляет, формирует свою судьбу, прокладывает пути вперед…

Казалось бы, сам хозяин своей судьбы…

Это, с одной стороны.

Но, с другой стороны, все это не более чем иллюзия, которая сопровождает человека всю жизнь. Большого ума не надо, чтобы обнаружить задним числом, что весь спектр кажущегося выбора заранее предопределен. И корни этой предопределенности уходят во тьму прошлого, существовавшую до твоего рождения…

Кем предопределен? от и вопрос-то… И каждый, кто берется проследить эти корни, вовлекается в ту беспросветную тьму предположений и догадок, из которой выход только назад - в реальность.

Человек не может не думать, в том числе и над этим тоже. Но пограничник, в отличие от других, не имеет права ни на миг полностью уйти в свои думы, как это постоянно случалось с Ли Эром… Какими бы высокими ни были раздумья, нельзя таким образом покидать земной пост, оставлять реальность без надзора.

Когда Ли Эр уходил в лабиринты своих мыслей, он переставал видеть, слышать… Да, оставалась его пустая человеческая оболочка, безучастно ко всему происходящему смотревшая в сторону границы, и только. Безучастная ко всему миру, так вернее было бы сказать.

Никто не знает, как там на Небесах, но на земле все должно быть в меру… се должно произойти в свое время и по предначертанию ысшей оли, которая нисходит с Неба. том-то и дело, что корни всех явлений, событий и судеб - Там, и нечего искать их здесь, во тьме случайностей. Зачем, спрашивается, мудрить, запутывать себя усложнением простых, очевидных или упрощением сложных вещей? се это лукавство или самообольщение возгордившегося человеческого разума, не более того.

И Дин Хун думать, конечно, думал над этим, совсем не равнодушен был к предопределенью, выстраивавшему его жизнь, да и располагали к этому долгие и монотонные часы бдения в сторожевом секрете или на наблюдательной вышке; но случись малейший звук, малейшее передвижение на границе, он тут же настораживался, моментально возвращался к действительности, готовый к любым ее неожиданностям… То есть умел как бы разделяться, раздваиваться в двух равноценных мирах - мыслительном и реальном, пребывая одновременно и в том, и в другом… Даже когда спал крепким сном, то и тогда мог мгновенно проснуться при первом же подозрительном звуке. Это было в нем с юности, сразу, а потом лишь закрепилось выучкой старого служаки.

Сложность, запутанность, невыразимость, неопределенность, изначальная многозначность, как густая трава, прячут в себе всякую, подчас и ядовитую тварь, которая там, в этой непроходимой чаще, находит себе спасение. Или место для засады. Этой твари Истина и Путь не нужны, они только временно прячутся там, в словесных зарослях…

И эти развесистые словеса нередко служат не только прикрытием для слабости, но и неплохим инструментом всяческих манипуляций, и многие беды человечества зарождаются там, зреют и исходят оттуда.

На них зиждется множество не только искренних заблуждений, но и заведомо ложных иллюзий, неисполнимых надежд, обманных путей и провокаций, злоумышленных планов расчетливых прохиндеев, которые сознательно паразитируют на этом. Они преднамеренно запутают сложностью, доведут все до абсурда. Чтобы затем, пользуясь чужой беспомощностью, стать поводырем слепцов, предварительно убедив их, что они наконец-то выведут всех на путь истинный. Надежда заблудившегося - золотое дно для прохиндея.

И первое время Дин Хун со всей свойственной ему тогда юношеской прямолинейностью подозревал в этом и Ли Эра тоже.

Но кто бы мог представить, что пройдет всего несколько десятков лет, и бывший маленький тщедушный пограничник Ли Эр прославится как выдающийся философ, изречения которого будут на устах почти всей просвещенной молодежи, и что присвоят ему звучное имя Лао Цзы - Старый Учитель.


Ростом он оставался невысок, был сухопар и чуть сутуловат. Еще мальчиком был странен тем, что имел волосы с проседью, которые со временем и вовсе поседели. Поэтому к сорока годам он стал выглядеть как настоящий старик.

Конечно, и Ли Эр тоже, как никто, умел запутывать. Уж чего-чего, а усложнить простейшие вещи, ввести в сомнение, следом в тупик, а затем подвести к своему заготовленному заранее решению, он был мастер. И Дин Хун со своей прямотой очень часто в их спорах попадал впросак, сам удивляясь своей несообразительности.

ечная раздвоенность… неопределенность… многозначность. Что ни спроси у него, головастого, ничего он точно не знает, ни в чем не может определиться. вечном сомнении сам, он и тебя в свое сомнение втянет, так что разуверишься в истинности простейших вещей. Но когда замучаешься, не найдя выход, то он укажет тебе аж три выхода, но при этом не скажет, какой именно лучше. Предоставит на твой выбор, и ты еще пуще запутаешься.

Да, Ли Эр был никудышным пограничником, поэтому за все, что бы он ни делал, постоянно получал нарекания командиров. Особенно доставалось ему из-за его нескладной выправки, неуклюжести, движения его при команде всегда запаздывали. И речь его была нечеткой, он не мог коротко и точно выразить увиденное, доложить обстановку. сегда подмечал и выпячивал второстепенные вещи, опуская по рассеянности главные.

И если бы не дружба с образцовым пограничником Дин Хун ом, который, несмотря на всякие личные разногласия, всегда и во всем без малейшего сомнения выгораживал и защищал друга, ему пришлось бы на заставе совсем туго.

Но, тем не менее, в какую бы безнадежную ситуацию он ни попадал, Ли Эр на все умел смотреть сверху, каким-то будто бы сторонним взором, и не горячился, как другие, не увлекался, всегда был спокоен, отстранен и холодноват.

И это часто оказывалось выгодной позицией, особенно в споре. ладеть своими эмоциями может далеко не каждый. Ли Эр никогда не гнался за случайной мыслью или сверкнувшей вдруг идеей, предпочитая заранее обдуманное, и потому всегда крепко держал нить разговора, его главное направление.

Он умел вовремя остановиться, сделать многозначительную паузу - и выдать вдруг самый неожиданный, но на удивленье остроумный вывод. Этим он поражал самых отъявленных противников-спорщиков.

Поэтому скоро он снискал к себе особое, на невольном уважении замешанное, отношение как среди сверстников, так и у командиров, и не зря ему дали прозвище "мудрый мальчик".

Об истине и заблуждениях

Больше всего, кстати, Ли Эр не любил армию. Эта нелюбовь часто прорывалась в его изречения и стихи, которые содержали самые неожиданные порой и резкие выпады против нее. А поскольку в критические моменты вражеского нашествия жизнь пограничников, да и всей страны, напрямую зависела от состояния и содержания войск в ближнем тылу, то Дин Хун то и дело уличал его в непоследовательности и предвзятости, цитируя его же стихи:

Хорошее войско - причина бед,

Всем оно ненавистно,

Постигший Дао не принимает войска.

Войско - орудие зла.

Достойный избегает пользоваться им.

Затем добавлял от себя:

А мы, недостойные, все уповаем на войско

И не знаем, что войско, оказывается, - орудие зла…


А в это время на границе было неспокойно, уже поймали двоих нарушителей - не контрабандистов, как обычно, а лазутчиков, судя по всему, посланных с той стороны на разведку… тот день они вдвоем дежурили на сторожевой башне. Ли Эр стоял, как всегда, уставившись невидящим взором куда-то в сторону гор Куньлунь и беззвучно шевеля губами, сочиняя, может быть, очередное изречение. Дин Хун знал его причуды и потому особо не доверял другу, сам внимательно осматривая время от времени всю местность, как будто заранее чувствуя недоброе. И беспокойство его подтвердилось: он увидел вражеские передовые части, выходящие на перевал, до которого было отсюда примерно тридцать пять ли…

Они тут же пустили сигнальный черный дым. Сигнал приняли и в ответ сразу же поступила, тоже сигналом, команда еще раз проверить и подтвердить донесение.

Но сомнений быть не могло: враг!..

На перевал уже выходили колонны основных войск захватчика. Скоро с заставы прискакали на лошадях сам генерал и высшие командиры, чтобы лично убедиться в этом. Тут же были посланы разведывательные группы с заданием выведать количество и качество войск вторжения. Затем все вернулись в крепость заставы и стали готовиться к осаде. Оборону заставы доверили нескольким немногочисленным отрядам, а основная группа отошла в усиление армейским частям, подхода которых все с нетерпением ждали.

Оттого, как скоро они подойдут, полностью зависела судьба остающихся оборонять заставу. Они, конечно, могут продержаться в крепости довольно долго, но ведь врагу необязательно сразу брать их штурмом, они просто обойдут ее и покатятся дальше, неся разрушение и смерть… Да и сколько они продержатся? Нет, вся надежда была только на армию.

рузья и тут были вместе, в числе защитников одной из башен крепости. сем отрядом приняли клятву до конца защищать свою позицию, умереть, но не сойти с нее…

ражеские войска, а это были хунны, подошли к вечеру и с ходу бросились на штурм. Но стены крепости были высоки и надежны, а защитники встретили их стрелами и копьями, каменным градом. После второй тщетной попытки осаждающие отошли и расположились вокруг многочисленным станом на ночлег.

Этой ночью многие из пограничников не сомкнули глаз - кто в дозоре, а кто в бессоннице.

Дин Хун, полностью вручив себя судьбе, смотрел на всех, в том числе и на самого себя, как бы несколько со стороны, с хладнокровным интересом наблюдал, кто как ведет себя, как воспринимает происходящее.

Он особо не думал, чем кончится завтрашний день: надо сражаться на своем месте, изо всех сил, вот и все. А Ли Эр никак не мог совладать с внутренней дрожью, сотрясавшей его, и все время ежился…

- Что, совсем замерз? И правда, сегодня что-то холодно, - будто бы не понял его Дин Хун и, сняв с себя овчинный полушубок, накинул на щуплые плечи друга.

Когда подошла очередь дежурить на бастионе, они опять вызвались идти вместе.

При тусклом лунном свете тела вповалку спящих внизу врагов были похожи на трупы. Но завтра-то они проснутся и пойдут на отчаянный штурм, и чем все это кончится, никому неизвестно. Но уж точно, что многие из них станут настоящими трупами, которым не проснуться никогда… озможно, кому-то из пограничников тоже…

Звезды сверху равнодушно ожидали развязки. Что-то будет?.. едь кто-то же запланировал все это, принял решение, направил этих несчастных сюда. Откуда-то снизошла к ним эта гибельная мысль: ворваться в чужой дом, напасть… ради чего? Ради корысти, конечно: и правителей их, и личная у каждого из спящих этих. Только при совпадении всех корыстей, интересов совершаются такие дела. А завтра неумолимо настанет, и никто, ничто не в силах остановить его. Оно, как лавина, сползет на них - пока еще живых, думающих, страдающих - и сокрушит, и погребет под собою, превратит в холодные трупы…

5 “Наш современник” N 8


- Да ты не бойся, - сказал Дин Хун. - Страхом все равно ничего не изменишь.

- А ты? Что, так уж и не боишься?

- Не знаю. Уже готов ко всему. А переживать… зачем мне лишнее страданье? Я лучше приготовлюсь как надо. Чтобы самому не быть убитым, а суметь убить его, врага.

- Как у тебя все просто! Ты готовишься убить человека… А ведь он тоже чей-то сын, - Ли Эр наконец оживился, найдя повод поспорить, и ухватился за него как за соломинку.

- Человеком он был там, у себя дома, в своей стране. А когда он нарушил границу и вломился в мою страну, чтобы разорять и грабить мой народ, то он для меня не человек уже. Он разбойник, он зверь, которого надо убивать без всякого… без сомнений и сожаленья.

- А для меня он все равно человек - пусть заблуждающийся, неправый…

- Ну, вот этот заблуждающийся завтра спокойно и без всяких сомнений возьмет и убьет тебя.

- озможно… Я заранее признаю свою слабость в бою.

- А зачем признаешь? Ты же - правый, ты дом свой защищаешь, родных своих!.. се ты вечно усложняешь, сомневаешься, ни на что решиться не можешь…

- А ты что, правда не боишься смерти?

- се ее боятся. Но я ж солдат. Считай, меня тут мать с отцом поставили. И я должен выстоять, пока жив. Ну, а если убьют… что поделаешь, значит, судьба такая. Умереть с толком тоже надо суметь.

- Нет, я никак не должен умереть!.. - вырвалось вдруг у Ли Эра. - Потому что мне столько еще нужно сделать… То, что я сейчас пограничник, ничего не значит. Это не мое дело, понимаешь? Мое еще впереди, и я должен готовиться к этому, чтобы выразить нечто такое… невыразимое. Такое, которое до меня никто еще и никогда не сказал… Понимаешь?

- Нет… Ничего не понимаю! - честно признался Дин Хун. - Опять ты начинаешь слишком мудрить. Говорил бы уж прямо, что трусишь, что боишься завтра умереть. Но нет, опять за свое: что-то должен, обязан… А хуннам наплевать на все это. И твоим родным тоже - там, позади нас. Ты сделай то, что сейчас нужно.

- Да я вроде делаю… Нет, я все-таки о другом. Человеку надо пытаться проникнуть в истинную суть вещей, в суть мироустройства и выразить все это как можно точней, а не приблизительно, как мы сейчас. И я знаю, что когда-нибудь смогу здесь кое-что новое найти и дать людям… Но мне нужно время, понимаешь ли ты?! Чтобы разобраться во всем этом, надо много работать, думать, перелопатить гору мыслей, чтобы выявить главное, самое нужное всем нам…

- Ладно, будем верить, что живы останемся, - примирительно сказал Дин Хун и зевнул. Он понимал, что другу нужно было просто выговориться, разделить с ним свой страх и дать успокоить себя. - Такие стены им, дикарям, не взять - видел, как они сегодня сыпались с них? А вон, кажется, и смена наша идет… Надо выспаться, силенок набраться, не то завтра может не хватить их. Ты в бою, главное, особо не теряйся и под стрелы сдуру не вылезь. И держись около меня, не отходи, будешь камни подносить, подавать… Ничего, выдержим!..

Дин Хуну снились, как часто бывало, какие-то райские сады с неимоверным разнообразием диковинных плодов. Он рвал эти плоды, жадно ел и никак не мог насытиться…

Проснулся от первых ударов боевых барабанов, крайне недовольный этим, будто его и впрямь оторвали от богатого застолья. И увидел припухшие от бессонной ночи глаза, растерянное лицо Ли Эра, сидящего рядом на подстилке, и первым делом спросил:

- Ну что, не видать нашей армии?

- Нет, конечно. Пока они соберутся в поход, дня три-четыре пройдет… А к тому времени от нас здесь никого и не останется, - с горькой досадой ответил Ли Эр.


- Что, по армии затосковал? от так-то… Ага, и хунны дальше не пошли. Значит, боятся нас в тылу у себя оставить… Ничего, у нас еще силы есть и оружия, запасов хватает. Просто так не сдадимся.

скоре опять начался штурм.

Хунны еще раз подтвердили свою славу упрямого и дурного народа. Несмотря на большие потери, шли опять и опять, лезли на стены - и так целый день, до вечерних сумерек. Немалые потери понесли и защитники крепости, больше всего от стрел и осадных катапульт, которые забрасывали через крепостные стены камни. Раза три врагам удавалось-таки забраться на верх стены, но пограничники отчаянными атаками всякий раз сбрасывали их в пристенный ров.

Два друга во время этих атак несколько раз попадали в серьезные переделки, но вышли из них целыми, если не считать двух легких сабельных ранений Дин Хуна.

На другой день, после единственного и уже не такого упорного штурма, когда солнце склонилось к закату, подошло, наконец-то, и долгожданное войско. Хунны после первых же стычек и без особого сопротивления, захватив награбленную в ближайших деревнях добычу, поспешно отступили к границе и ушли через перевал обратно на запад.

И как радостно было видеть защитникам крепости мужественные лица армейских солдат и командиров, которые без боя, считай, одним своим появлением обратили в бегство совсем не слабого врага. Нет, прекрасна армия, защиающая свой народ!

мирные времена пребывающие самым угнетенным, презираемым, самым низшим сословием общества, солдаты регулярной армии в такие вот дни нашествия на глазах вырастают, возвышаются духом. Обычно затюканные, замученные нуждой, вечно голодные и обношенные, они теперь преобразились, как бы выпрямились, плечи развернули, стали великодушнее, шире, добрее, и кто бы мог узнать в них вчерашних вороватых, а то и с разбойными повадками, "казенных людей" провинциального гарнизона? Они и сами себя не узнавали…

Когда вырученные из осады пограничники и население близлежащих селений, разбежавшееся было по укрытиям в окрестных горах и лесах, устроили праздник в честь защитников своих, те прошлись торжественным маршем по выложенной булыжником главной площади заставы.

Это был редкий момент, когда задумчивый всегда и как бы отстраненный от всего Ли Эр стал оживлен, улыбчив, разделяя со всеми праздник, радуясь ему.

Но Дин Хун был не так добр и великодушен, чтобы не преминуть напоминанием его недавних стихов:

- Хорошее войско - причина бед,

Всем оно ненавистно,

Постигающий Дао не принимает войска.

Войско - орудие зла.

Достойный избегает пользоваться им…

Ли Эр вдруг покраснел и не сразу нашелся, что ответить.

- Странные стихи, не находишь? - посмеивался Дин Хун. - Только по причине моей необразованности я забыл автора… хотя, как ты знаешь, в библиотеке часто сижу. Какой такой недалекий философ мог так глупо выразиться? Я бы от стыда сквозь землю провалился, будь даже просто знаком с ним…

Но Ли Эр все-таки собрался для отпора.

- Если даже интонация может менять смысл сказанного, то выдергиванье отдельных слов и вовсе может привести к совершенно превратному их истолкованию, - сказал он. - А это коварный прием. Ты опустил важные слова в одном месте: "Достойный правитель в мирное время применяет силу только для защиты…" А в другом, после слов "Достойный избегает поль-

5*


зоваться им", ты нарочно пропустил продолженье:"Разве только вынудят его. Главное, всеми силами сохранять мир"… Что плохого этим сказано? Надо сначала вникнуть в суть, дойти до смысла, а потом бросать упреки…

- Ну ладно, тогда вынужден дочитать твои стихи до конца:

Победителей не прославлять, Прославлять победителя - радоваться убийству. Станут ли уважать за это в стране? Уважение порождает благоденствие,

насилие приносит беду. Начальники флангов

построились слева, Справа стоит полководец, Встретить бы их похоронной

процессией! Сколько людей убито,

как тут не плакать? Победе подобает похоронный

ритуал…

И как ты объяснишь тогда, - кивнул Дин Хун на марширующих армейцев, - все это торжество?

- Опять ты совершаешь подмену. Этих нельзя считать победителями. Не они же напали на мирного противника и победили. Их чествуют только потому, что они вовремя подоспели сюда и почти без боя вытеснили врага. Получается, они - просто защитники, освободители.

- Победитель тот, кто выиграл войну… Нет, такими увертками ты все что угодно объяснишь, кого угодно запутаешь. Значит, защитникам, освободителям не положено победы?.. Надо ж так сказать: "Победе подобает похоронный ритуал"…

А тут как раз закончился парад, замолкли победные звуки военного марша. Началась церемония награждения отличившихся. И двоим неуступчиво спорившим друзьям тоже были вручены знаки отличия - за то, что они первыми обнаружили и сообщили о вторжении и тем предотвратили его внезапность.

Когда их, юношей, вывели перед строем, перед множеством собравшегося народа, они показались сами себе растерянными мальчишками. ечно спорящие о вселенских вопросах, они застеснялись, как от какого-то позора, и не знали, куда девать руки, глаза, а лицам стало жарко, словно устремившиеся на них тысячи глаз слали, подобно лучам, свое тепло.

Каждый по-своему, конечно, но оба вынесли из этого, казалось бы, приятного события не то что растерянность, но, пожалуй, потрясение, которое они пронесли потом через всю жизнь и которое в последующем не раз повлияло на выбор ими своих путей, на принятие важных решений. Они в тот момент каким-то странным образом испытали совершенно противоположные чувства - одновременно и гордость от перепавшей им толики славы, и некий позор выставления на всеобщее обозрение и будто бы порицание… да, эфемерность как людской славы, так и людского порицания. Как ни странно, они ощутили, что славу и позор разделяет лишь тончайшая и зыбкая перегородка.

Да, у кого-кого, а у людей всеобщее ликование одобрения и поощрения в одночасье, в единый миг может обратиться в свою противоположность - ненависть и проклятие…

Их окружал, они поняли, неустойчивый и ненадежный мир, в котором противоположности зыбко перетекали друг в друга, а то и сливались, смешиваясь, взаимно растворяя и растворяясь, - чтобы тут же разделиться опять… Перед ними был Мир текучих и неуловимых смыслов, полный неопределенности и потому человеческих в нем сомнений.

Мир, где все, казалось бы, нарочито перемешано, свалено в одну кучу, и не разобрать, где добро, а где зло, где правит истина, а где злодействует


намеренное заблуждение. И каждому из них предстояло найти в нем свой Путь.

Дружба и истина

конце обязательной службы пути друзей разошлись, как кажется, навсегда.

Но это лишь кажется, лишь при жизни на этой земле. А если заглянуть за ее горизонт, то там, должно быть, предстоит им вечная встреча, и можно надеяться, что разрешатся, наконец, все их споры, и обретут они свет истины…

А пока Дин Хун, отбросив всякие сомнения, твердо решил связать всю свою жизнь с охраной границы. Он понял, что это его единственное земное предназначение, судьба, предопределенная свыше…

- Ну и ну!.. - Так неопределенно промычал, узнав его окончательное решение, Ли Эр и покачал головой, почему-то подергал свое длинное ухо. - Странно! И ты добровольно идешь на это?

- Я понял, что это мое… как это говорится? Призвание, да.

- Странно, как может быть призванием то, что разделяет созданный севышним Тенгри единый мир… Это же великое недоразумение, пойми! Ну, нельзя делить между людьми землю и небо, нельзя ограничивать созданное без всяких границ, препятствовать свободному передвижению вольного человека. от ты представь себе единое море, а по нему ходят вольные волны, ветер гуляет из конца в конец, и везде одинаковое солнце, дождь ли, радуга. А под водой рыбы плавают… и вот, глядишь, стоит там такой чурбан, как ты, называет себя пограничником и не пускает одних рыб сюда, а других туда… Представляешь, как дико?

- Представляю… Но не я же разделил эту землю и даже моря. Это до меня было, да и после меня останется. Так уж все устроено.

- Но ты не понимаешь, что хочешь посвятить свою жизнь совершенно бесполезному делу! А это неразумно, ведь рано или поздно все границы рухнут, человечество доживет до разумного восприятия мира и откажется от них. Я рассуждаю о том, как всё должно быть, а не о том, как оно есть…

- Ладно, настанет день, упадут границы и останусь я не у дел, и станут смотреть на меня как на дурака, который вчера еще истуканом стоял тут, мешал всем… А пока и хуннам пограбить хочется, в рабство людей побольше увести, и контрабандисты бродят. А как с такими, как Чжан Чжень, быть? Что, по-твоему, таких не будет? И чем они будут заниматься, пойдут рис сажать?

- Ну, не знаю чем… - вдруг смешался Ли Эр: на миг представил, видно, как Чжан Чжень, засучив штаны, сажает рис… - Да ладно, что ты прицепился к несчастному Чжан Чженю? Ну, найдутся, надеюсь, дела и таким…

- "Несчастный"… Да не пойдет он сажать рис и строителем, пастухом тоже никогда не будет. Скорее уж, как ты, наладится стихи писать… наберет, глядишь, учеников и тоже начнет мудрить, доверчивых дураков за нос водить.

- от как ты меня расцениваешь?! - усмехнулся Ли Эр. - А еще другом называется…

- Да как ты меня - чурбаном…И что с того, что друг? Разве из-за этого я должен кривить душой? Нет, дружба - одно, а правда - совсем другое.

- А высшая истина - третье… от это бы неплохо понимать.

- Да куда уж нам, простым неотесанным воякам, до твоих мудрствований. Зато у меня память хорошая, и мне нравятся стихи одного очень даже неглупого поэта:

Перестаньте мудрить и учить, Народ будет счастливее во сто крат, Забудьте милость и правосудие, Народ сам вспомнит


сыновнюю почтительность

и отцовскую любовь. Покончите с хитростью и наживой, Переведутся воры и разбойники.

И всего-то! Как все просто! Но, с другой стороны, мне что-то не верится, что так просто можно покончить с хитростью и наживой…

- Опять ты меня переиначиваешь! - Ли Эр недовольно сморщился и отвернулся. - Ты, как всегда, не доходя до сути, начинаешь судить-рядить по тому, что плавает на поверхности. Нельзя же все так буквально воспринимать…

- Я, по крайней мере, пытаюсь изо всех сил понять тебя. И не делаю вид, что все понимаю, а честно признаюсь, что я по простоте души не могу угнаться за твоими вроде бы великими мыслями. Что мне трудно достичь всей глубины твоих изречений. Но ведь по-твоему выходит, что открой границы - и тут же сами собой переведутся все контрабандисты и хунны… Если бы народ не страшился правосудия и силы на его страже, армии, он бы такое тут натворил!.. Ты хоть объяснил бы, что ты этим хотел сказать. Может, ты сам не очень внятно выражаешься?

- А ты даже усилия не прилагаешь, чтобы вникнуть, проникнуть в суть мысли, а сразу начинаешь судить по первой подвернувшейся фразе, случайной внешней аналогии.

- Может быть… - На этот раз и Дин Хун с досадой на себя, с озадаченностью почесал затылок.

- Не "может быть", а точно так! Хорошо, что ты наконец-то хоть немного усомнился в своей правоте. - Ли Эр с глубокой укоризной посмотрел снизу на высокого друга. - Дело в том, что ты излишне уверен в себе и прешь, как носорог по бамбуковой роще, только треск стоит… Твоя физическая сила малость испортила тебя, из-за этого ты стал самоуверенным, хочешь все упростить. А прямые дороги не всегда бывают самыми верными… То, что лежит на поверхности и кажется очевидным, - это ведь лишь внешнее проявление того главного, что всегда сокрыто внутри, которое каждый раз надо искать, открывать, да еще суметь выразить… Да, я тоже не всегда, может быть, справляюсь с этим, но мне сейчас главное - начать движение мысли, которая у нас застоялась, уперлась в существующее положение - и ни с места дальше…

- Ладно-ладно, убедил. Ты прав, я впредь буду стараться понять, почему ты берешься за ту или иную мысль. И почему тебя не устраивают старые понятия… Давай не ссориться. Пропади они пропадом, все эти высокие истины, если из-за них надо терять настоящего друга…

- А что, это тоже мысль - и не самая, знаешь, простая… - Он даже задумался на миг, покивал. - Человек прежде всего должен оставаться человеком, да…

- Конечно! А ты в своих письмах присылай мне свои стихи. Буду здесь тянуть службу, читать, раздумывать. Ну, и передавать твои размышления товариам, а там, глядишь, и молодым подчиненным. роде нас сейчас с тобой. друг из них кто-то вырастет таким же мудрецом, как ты.

- Ну какой я мудрец… Хорошо, я буду тебе присылать то, что напишется. Но передавай содержание другим только тогда, когда сам будешь уверен, что проник в суть. Договорились?

- Постараюсь!

- Надо стараться. Ибо в этой жизни мы пока такие же, как и все. А настоящими мудрецами становятся лишь там… - Ли Эр кивнул в сторону синеющих в небесной дали гор Куньлуня. - Только там.

- Да? - Дин Хун послушно кивнул, хотя в тот миг и не понял, что друг этим хотел сказать, и протянул для прощального пожатия свою большую волосатую руку… се было еще впереди - множество разных испытаний жизнью, новых ее откровений, глубоких в нее проникновений…

Первая мысль, что после прощания осенила его, была: "Но Куньлунь - это же заграница!.." Тогда у него еще было изначальное предубеждение про-


тив заграницы вообще. По его разумению, не могло там быть ничего стоящего, истинного. Там могут быть только разбойные хунны, контрабандные притоны и склады, всякие пороки, искушения и ничего больше…

Прошло много времени, Дин Хун вырос, возмужал, стал настоящим пограничником, но то и дело возвращался к этому их разговору и удивлялся: не мог же он сказать, что настоящими мудрецами можно стать только за границей… Где это - "там"? И почему нельзя здесь? Спрашивал, зная уже, что на земле невозможно постичь мир во всей его полноте.

Конец службы

Однажды после очередной реформы произошел пересмотр всех внешних сооружений границы. Количество застав, постов значительно сократили, а пограничные округа объединили. Хорошо еще, что Северо-Западного округа эти перемены почти не коснулись. И главную заставу Саньгуань решили сохранить, только переместить ее с горного плато в речную долину, по которой проходил главный торговый тракт. Конечно, для многих проезжающих, особенно для купцов, это было куда удобней. Но, как все и всегда в жизни, удобство одних оборачивается неудобством для других. Пограничникам жалко было терять старую заставу с мощной крепостью, с прекрасным обзором. Но что делать, люди ратные, подневольные, приказано - выполняй. И они нехотя подчинились. их числе был генерал Дин Хун, к тому времени дослужившийся до начальника Северо-Западного пограничного округа.

Он всей душой уже, всем своим существом прикипел к старой заставе, она стала самым близким его сердцу местом на всей земле. Даже и с военной точки зрения она имела явные преимущества, потому что с ее башен в ясные дни он мог обозреть все пути-дороги далеко-далеко. А теперь, если даже взобраться на самую высокую сторожевую вышку новой заставы, кругом видны только горы и почти никакого горизонта.

Конечно, зимой внизу теплее, меньше ветров, удобнее купцам, которым уже не нужно взбираться на гору, чтобы засвидетельствовать на таможне свой товар.

По всему чувствовалось, что удобства для проезжающих купцов при принятии решения по переносу заставы для чиновников были куда важней, чем интересы защиты границы. А это было печально, потому что именно в таких намеренно неверных решениях кроется будущий разлад в государственных делах. Да, это опасный симптом.

Но что делать, если до генерального штаба так же далеко, как до неба. армии издревле так: после принятия решения нельзя даже обсуждать приказ, а до принятия, как правило, все держится в секрете… Так что беспрекословно принимать и исполнять любые решения вышестоящего начальства - привычное дело для ратного человека. Командованию видней. озможно, они знают много такого в пользу приказа, о чем мы и не ведаем.

При помощи армейских сил, временно прикомандированных с берегов Янцзы, буквально за несколько месяцев построили новую заставу. озвели и главную крепость с внутренними двориками для таможни и складов, казармой и множеством оборонительных сооружений в случае осады. Стены сложили высокими, но все-таки они оказались не такими неприступными, как при старой заставе, где был удачно использован рельеф горной кручи. Древние мастера и воители, построившие старую заставу на горе, знали толк в фортификации, все предусмотрели.

А нынешние хоть и старались, но все-таки получилось не то. Не то и не так…

Может, еще и потому, что на старой заставе все было привычно, даже к ее недостаткам привыкли и уже не видели их, но всем казалось, что там намного надежней, удобней и вообще лучше.

Да, плохо, когда помимо твоей воли рушатся привычные, ставшие родными устои. Но, оказывается, хуже всего, когда переносят границы и заставы на них. И границы дозволенного и недозволенного.


Едва оставленная, старая застава быстро пришла в запустение, хотя там тоже установили постоянный пограничный пост, следящий за дальними подступами к границе.

Генерал Дин Хун, дослужив при новой заставе положенные годы, подал в шестьдесят лет в отставку, а для постоянного места жительства выбрал старую заставу, как уже было сказано, о чем и подал соответствующее прошение.

Командование с удовольствием исполнило его просьбу. Ему отвели лучшую часть строений заставы, отремонтировав их, и особо уважили, когда решили выделить ему двух денщиков, кучера и повара. Конечно, начальство было весьма заинтересовано в постоянном присутствии на таком стратегически важном направлении опытнейшего специалиста, который всегда может подстраховать своими советами действия новых назначенцев.

се понимали, что бывших пограничников не бывает, и потому за старым генералом была неофициально оставлена роль своего рода куратора пограничного округа, обязательного участника военного совета. И надо сказать, что это было весьма предусмотрительной мерой, вполне себя оправдавшей в тревожной, порой драматически напряженной жизни границы… Но речь об этом - потом, в свое время и в своем месте.

А пока старый пограничник, поселившись опять в давно обжитом обиходе, обрел наконец-то долгожданный покой, о каком мечтал уже многие годы. Он чувствовал, знал, что за полвека службы, пусть и частью его самого ставшей, родной, все-таки не на шутку устал. Подводило и безотказное раньше здоровье, старость брала свое.

Каждое утро он поднимался в одно и то же время, как заведено было во все годы, и вечерний отбой делал себе в положенный час, организм не хотел сбиваться с заданного давным-давно ритма. Два раза в неделю он сам себе устраивал привычные ночные дежурства. эти ночи он не то чтобы следил за дальними подступами, на это есть сторожевые посты с молодыми глазами и бодрыми головами, но думу жизни своей додумывал, для которой все не хватало времени. Теперь он вспоминал и пытался по-новому анализировать события минувших лет, как будто разбирал старые, позабытые было в кладовке вещи. Печально, но и по-своему интересно, восстанавливая в памяти прошлое, оживляя давно умершее, взглянуть на все это с высоты нынешних лет и опыта…

этой въедливой ночной работе памяти заново всплывает, проявляется множество забытых, неучтенных и вроде бы незначительных подробностей, которые иногда порядком-таки меняют твое прежнее представление о том или ином событии. И еще оказывается, что ничего не изъять из прошлого, как не вынуть кирпичей и камней из слитной кладки крепостной стены.

Как и ожидалось, отставка далась ему, переживалась тяжело. Конечно, можно даже не менять, сохранить привычный распорядок дня, с которым прожил всю сознательную жизнь, но само дело, суть дела из него уже изъята. И эту пустоту заполнить в первое время очень трудно. Но человек - тварь живучая и ко всему привыкающая…

Оставалось у отставного генерала одно - думать. И, к тому же, о тех вещах, о которых ратный человек и не мог раньше помышлять, не до того было. И хотя непривычно, да, но и не без интереса думалось.

Каждому свое

Но недолго пребывал он в пенсионном покое, поначалу казавшемся ему томительным бездельем и лишь понемногу начавшем заполняться иными, теперь уж стариковскими хлопотами.

Новость пришла в одно ничем не примечательное осеннее утро - причем весьма удивившая его, привыкшего вроде бы уже ничему не удивляться.

На имя старого пограничника прислали сообщение от главы местной администрации, что участок земли напротив старой крепости, где были разме-


щены бывшие казарма, тюрьма и некоторые хозяйственные постройки, продан некоему господину по фамилии Ю Джи.

Уже сам факт покупки выглядел по меньшей мере странным: зачем неведомому господину понадобилось приобретать это не только неблаговидное, но попросту непригодное для нормального существования место, каменистую тощую землю? Старая застава была расположена слишком высоко, на продуваемом всеми ветрами открытом плоскогорье, где почти ничего нельзя было вырастить. А старые постройки казармы и тюрьмы были в отвратительном состоянии.

Тут, несомненно, был некий подвох, который вскоре и раскрылся.

Ю Джи оказался не кем иным, как просто подставным лицом, через которого и была совершена сделка. Но кто бы мог догадаться, что настоящим хозяином окажется вездесущий проныра Чжан Чжень… Это было более чем удивительным! Неужели он мог затеять всю эту странную аферу только ради того, чтобы насолить старому противнику? На самом деле, зачем ему старая тюрьма - ему, оказавшемуся теперь одним из самых богатых людей округа, скупившему себе целые деревни с их землями, а в городах целые кварталы с торговыми рядами?! Говорили, что даже в Нанкине он купил себе большой дворец.

Но дело оказалось намного серьезнее простого намерения насолить. Старый прохиндей начал нешуточную перестройку в приобретенной части старой заставы, туда пригнали толпы строителей. начале поставлено было несколько высоченных зданий, но вокруг них даже забор не стали ставить, а те, что были, убрали. Старую же казарму и тюрьму не только не разобрали на кирпичи, но провели в них основательный ремонт, выдраили изнутри и снаружи.

скоре после постройки и ремонта в новые помещения въехало множество прислуги.

Следом пригнали табун отборных хунских лошадей, для которых в казарме соорудили конюшню.

А в один из дней приехал и сам хозяин. К великому удивлению всех, он поселился в тюрьме, где в былые времена многажды заключался по причине очередного нарушения границы.

Конечно, у богатого, достигшего возможности удовлетворить любое свое желание человека могут быть свои причуды и капризы. Но, имея дворец и поместья в наилучших, райских местах с великолепными садами и каналами, поселиться в горной, совершенно непригодной для нормального житья старой заставе, да еще в тюрьме, пусть и бывшей?!

Не только жизнь чудесит над нами, но и мы порой непозволительно чудим с нею, дерзим ей… Жить в тюрьме, утопая в показной роскоши, - да, насмешка над ней была тут несомненна.

При этом можно было подумать, что он все-таки малость тронулся головой. Но нет, старый пограничник со своей сторожевой башни несколько месяцев подряд пристально наблюдал за соседом и нашел, что все его действия в повседневном быту были весьма разумными, а хозяйственные задумки - крайне расчетливыми.

А тем временем жизнь шла своим чередом, у каждого своя.

Старый пограничник, даже имея немалые реальные возможности, никогда не допускал излишеств ни в чем, будь это повседневная еда, одежда или убранство, содержание дома. се у него было, как и прежде, в давно рассчитанном и привычном необходимом минимуме, и потому на взгляд со стороны его жизнь могла показаться скудной. Будничная еда его мало чем отличалась от солдатской кухни: то же пшено, реже рис и обычная, доступная по времени года зелень. Рыба, дичь или какая-нибудь иная живность - только по воскресеньям.

Зато у Чжан Чженя был вечный праздник. По крайней мере, так казалось со стороны. Обилию угощений соответствовало обилие гостей: уезжали одни, тут же прибывали другие. Каждый день котлы его были полны мясом, готовились всякие разносолы и редкие кушанья, оттуда постоянно тянуло за-


пахами еды, слышались пенье и крики, расхаживали разряженные гости и полуодетые девки. Через всякую меру оживленная эта жизнь не прекращалась даже ночью и затухала лишь под утро, чтобы назавтра с обеда, проспавшись, снова продолжиться.

Соседство двух вечных соперников по жизни, судьбе и предназначению не могло, конечно, протекать без происшествий, а то и подвохов со стороны этого неуемного мошенника. начале Чжан Чжень донимал просьбами посетить его очередной пир, желая таким образом, очевидно, вовлечь его в свои гульбища, сделать в чем-то от себя зависимым и хвастаться потом этим перед всеми. Но здесь он явно прогадал в самоуверенности своей, по себе судя о других, пытаясь подкупить то, чего не мог преодолеть хитростью и беззаконием. прочем, отчасти и сумел преодолеть, иначе откуда бы взяться его богатству… Лишь однажды, на тот самый юбилей сходил к нему, блюдя соседскую вежливость, Дин Хун и с тех пор не допускал для себя даже мысли появиться там, несмотря на назойливые приглашения, лишь усмехался в ответ на них и с преувеличенной вежливостью отказывался, нескрываемой насмешкой отбив, наконец-то, домогания соседа.

Тогда тот стал завлекать к себе мелкими подарками и угощеньями людей старого пограничника, через них пытаясь выведать что-то нужное для себя. Дин Хун вовремя заметил это и пресек, запретив повару с кучером и денщикам переходить разделяющую поместья дорогу, и завел у себя несколько купленных в деревне собак - от пьяных и шумных гостей, которые не раз, бывало, забредали к его подворью. Но старый контрабандист, как стало известно потом, велел слугам прикармливать собак, и бесхитростные псы один за другим перебегали, переселялись к соседу, чтобы поочередно попасть в котел…

Но не в суд же было подавать на этого пройдоху, не ставить же тем самым в равное положение свою честь с его бесчестьем. Конечно, он бы мог найти предлог и попросить своих бывших подчиненных и учеников, того же начальника пограничного участка Инь Си, нагрянуть в этот роскошный притон с обыском и все там перевернуть - тем более что оснований подозревать того в продолжении контрабандных дел, а вернее, в общем руководстве ими, хватало. Но и это, крайнее, вскоре тоже стало для него невозможным.

се постигается в сравнении.

Любая мелкая проблема иногда может оказаться вдруг для человека куда сложнее, чем другая, всеми видимая и значительная.

А случилось малозначимое, в общем-то, событие: к Чжан Чженю приехала его овдовевшая, как узналось позднее, сестра… Надолго ли, навсегда ли - старый генерал не знал. И вот каждый день он видел ее теперь издалека - пожилую, но суховатую, сохранившую стать и памятную ему подвижность, сновавшую деловито по поместью в хозяйственных всяких хлопотах…

Конечно же, от той давней, так долго мучившей его страстной тяги к ней, а скорее к образу ее, ничего не осталось в нем. Он с трудом уже вспоминал черты лица ее, весь облик той, молодой, и сейчас лишь по характерным повадкам в движениях, по жестам узнавал ее, припоминал опять их немногие случайные встречи в тех нескольких днях юности…

Но кто скажет, что глубже, что печальнее - молодая безответная страсть, по каким-то причинам не получившая удовлетворения, неудавшаяся, но все-таки излечимая временем, или стариковское бессонное и бесконечное сожаление о несбывшемся, об ушедшем навсегда счастье?..

И не возместит этой утраты ни заработанный всей твоей жизнью пенсионный достаток, ни размеренный, устоявшийся распорядок быта. Это ведь только говорят так - "ушел на покой". Но нет и не может быть покоя мысли, бесконечно перебирающей пряжу прошедшего. Нет настоящей удовлетворенности прожитым, а вот горькое чувство несовершенности сделанного тобой, незавершенности остается, переполняет тебя, вытесняет все и вся, и кажется, что жизнь не состоялась как надо… Нет истинного покоя, освобожденности от нее, жизни, а сил продолжить, тем более переиначить ее уже нет.


И только разве к исходу земного существования мы начинаем подозревать или прозревать, что вообще-то жизнь человеческая состоит в основном из иллюзий. И одна из них - иллюзия бесконечного продолжения всякого неприятного для нас, когда очень ждешь его прекращения. Как, впрочем, и обманы, навеваемые тем, что мы называем счастьем.

На самом деле нет в мире ничего бесконечного. сё, до времени возрастая, идет затем на убыль и, наконец, заканчивается, возвращаясь в ничто. И кто скажет, опять же, плохо это или хорошо? Разве что зависимый от своего разума и сердца человек. мире же, на земле нет ни хорошего, ни плохого; здесь есть лишь то, что есть.

Завещание

Была тяжелая, тягостная для него и непроглядно темная ночь. Снились кошмары. Он часто просыпался и вновь засыпал. Но так же, как и сны, была смутна, расплывчата и явь, как будто он из одного сна через короткое забытье переходил в другое.

Под утро, наконец, он проснулся совсем. темноте нащупал по многолетней привычке заранее разложенные еще с вечера вещи и оделся.

На востоке только-только начала тлеть полоска предстоящего рассвета.

Медленно ступая по сырым от ночной росы доскам, прошел он до основания смотровой вышки, нащупал отполированные человеческими руками прохладные, тоже мокрые от росы перила и по длинной, некогда добротно сделанной из широченных кипарисовых досок лестнице стал медленно подниматься наверх.

Каждая ступенька давалась теперь с трудом. Старик задыхался и после очередных десяти ступеней останавливался, чтобы отдышаться и подождать, пока утихнет колотье в груди.

И вот, наконец, он дошел-таки до желанной верхней площадки смотровой вышки и грузно завалился, почти упал в свое излюбленное старое кресло, которое до того было крепким, что не издало ни единого скрипа. прочем, со времени получения генеральского звания он, должно быть, раза в полтора потерял в весе.

После трудного подъема он наслаждался отдыхом и разлитым везде рассветным покоем. Пели цикады где-то внизу, а потом где-то совсем рядом послышался тоскливый голос одинокой иволги, будто жалующейся ему… но почему тоскливый? идимо, так тебе кажется лишь потому, что она в тебе самом сидит, эта самая тоска.

Ты, сам не ведая, оказывается, везде ищешь созвучия со своим внутренним ощущением и, находя, приписываешь им свое… Печально, но, видимо, это так и есть.

Ночью пограничник на посту ориентируется чаще всего на слух. Поэтому с годами у него вырабатывается умение безошибочно определять проис-хожденье звука, направление и расстоянье до источника его. Естественные звуки ночной природы меняются со временем года, даже с погодой, и малейшее изменение их сразу притягивает внимание. етка ли хрустнет, камень ли скатится по осыпи склона или беспокойство проявится в голосах ночных птиц - все это сразу улавливается слухом, и ты настораживаешься.

Дин Хун, закрыв глаза, с умиротворением в душе слушал привычные звуки, доносящиеся со всех сторон. Ночью у грызунов, летучих мышей, змей и у некоторых видов птиц начинается бурная жизнь со своими разговорами и перекличками, ссорами, криками, чтобы с рассветом перемениться на более возвышенное, на приветственное пение навстречу солнцу, новому дню…

Сегодня он как-то непривычно, по-особому услышал во многоголосом птичьем хоре эту радость жизни - вопреки, может, и в противовес своей немощи и ночной тоске… Тысячи раз он слышал это, чтобы понять лишь одно: все в порядке, никаких нарушений, подозрительных звуков нет. Слышал, но не внимал этой приветственной радости, этому торжеству жизни - а значит, был обделен и в этом… Но все-таки услышал, наконец, внял и был ко-


му-то глубоко, до близких слез благодарен за это утро, за этот рассвет, один из немногих, оставшихся ему. И это ли не подарок ему на старости лет?!

А случись по-другому, соединись он с той юной хозяйственной девушкой, гибкой, как лоза, то и подарок этот он получил бы, возможно, еще пятьдесят с лишним лет назад?

И кто знает это, несбывшееся? А подарку этому он и сейчас рад не меньше, чем мог обрадоваться бы в молодости, ибо куда дороже он теперь, в скудости остатних дней. Но все-таки главное в жизни он не получил от кого-то в дар, а заработал трудом и бдением, честным исполнением возложенного на него долга, и ему не в чем особо сомневаться, маяться тем, что не сделал что-то, не успел, не смог. Не сделал только то, чего не мог… Да, он отдал все долги жизни, а вместо детей отдал ей и людям своих достойных учеников, и теперь он в расчете со всеми, он свободен.

И вместе с этим осознанием своей полной свободы на него снизошел, наконец, переполнил его всего долгожданный покой. Он будто перестал ощущать тяжесть и ломоту своего старческого тела, будто не сидел, а легонько даже парил в кресле своем стародавнем, и ему стало хорошо и умиротворенно, как никогда в жизни.

Старый генерал совсем ненадолго вздремнул, и ему привиделась снежная равнина, над которой он продолжал все так же невесомо и теперь уж высоко парить. По ней еле-еле продвигался маленький согбенный старик с посохом. До боли знакомой была его фигура, походка, но он мучительно не мог вспомнить, кто же это. А когда очнулся, вздрогнув от хриплого окрика старого ворона с крыши вышки, уже совсем рассвело и ясны были до каждой складки знакомые очертания хребтов и сопок Куньлуня.

Он неотрывно смотрел на них, вознесшихся в вышину, и будто принимал их, впитывал в себя, желая унести с собой их возвышенную красоту и божественный покой, и невольно и со щемящей грустью подумалось: может, в последний раз…

И оказался почти прав.

Больше на вышку самостоятельно он уже не смог подняться.

Какое-то время с трудом еще выходил из дома наружу. Но высокие деревья заслоняли обзор, а ему как раз очень не хватало простора, открытого горизонта… Он быстро выдыхался, силы таяли. И он знал, что за каждым его движением с утроенным вниманием и любопытством следит старый контрабандист. Мало сказать, что это было неприятно. Обидно и унизительно чувствовать, видеть, что враг радуется твоей беспомощности. Должно быть, утолит наконец-то он свою месть, нарадуется…

Должно быть… Но сложен мир, и человек в нем тоже сложен. Нет, не так все просто, как кажется. И не все и не всегда происходит так, как вроде бы должно произойти…

Этот тоже сильно постаревший, обрюзгший от излишеств богатой и праздной жизни человек с жадным интересом следил, как сдает, как день за днем слабеет, упорно сопротивляясь немощи, некогда несокрушимый гигант.

Да, он должен был бы радоваться тому, что пережил вечного преследователя своего, увидел его конец и может считать их полувековую борьбу выигранной.

Но Чжан Чжень смотрел на генерала с непонятным самому себе странным чувством, душевным смятением, где жалость со страхом смешались в одно… За тот десяток лет, что они соседствовали-враждовали через дорогу, он успел пережить всё в себе, что раньше с такой энергией двигало его по жизни: жажду богатства и упоение им, непомерное самолюбие, разврат всяческих удовольствий. Он пресытился всем этим, теперь потерявшим в его глазах всякую цену, кроме денежной, он по-стариковски устал от этого и ничего уже не хотел, кроме покоя в душе. Но вот покоя-то и не было, а его место занял страх перед чем-то и жалость к себе… перед смертью страх? И перед нею тоже, перед неким высшим судом, по сравнению с которым куда как знакомые ему земные суды - просто забава. И порой, закрывшись от всех, он плакал… Да, бесстрашный и хитрый контрабандист, создавший в трех пограничных округах разветвленную сеть своих полубандитских "под-


разделений" и контролировавший едва ли не половину контрабандных товаров в стране, - он давился трудными, не дающими облегчения слезами, причины которых и сам не понимал…

И часть этой безысходной жалости к себе, незаметно как, в нем перешла и на умирающего - это было уже совершенно ясно - "непримиримого друга" своего по жизни. Тоже по большому счету не достигшего счастья, был уверен Чжан Чжень, которое, может быть, мимо них и между ними прошло…

Но мужество, с которым держался отставной генерал, одновременно и вызывало зависть, и восхищало, оставаясь для старого контрабандиста до конца не понятым, не понятным: почему не смиряется, не отдает себя в полную власть немощи и болезням? Зачем через силу, подтягиваясь за перила, втаскивает себя на сторожевую вышку? Откуда в нем, при его-то возможностях, эти неподкупность и нестяжательство, простые потребности, сама честность, наконец?! Да именно честность…

Эта его одиозная, глупая своей бессмысленностью честность нарушает весь существующий, устоявший в мире порядок вещей, разрушает всякий здравый смысл…

Когда Дин Хун перестал появляться во дворе и, по словам Денщика, окончательно слег и стал впадать в беспамятство, Чжан Чжень навестил его. Генерал в первый раз, кажется, даже не узнал его, находясь в полубреду; но потом как бы дал молчаливое согласие на его присутствие, и тот стал ухаживать за ним. Подолгу сидел около его кровати, слушал бессвязный бред старого пограничника, в котором пытался угадать некий потайной и глубокий смысл. Иногда он, казалось ему, начинал что-то понимать в нем, улавливать - но очередная волна больного бреда смывала все добытое понимание, смешивала все в нечто невразумительное и тоскливое. И тогда сидевший у изголовья больного рыхлый плешивый старик начинал беззвучно плакать о чем-то… о чем? Об иной, потерянной с молодости, судьбе? О завершившейся и у него тоже, считай, жизни? О тоске одиночества в этом мире?..

Почти каждый день приезжал на вороном жеребце молодой начальник пограничного участка Инь Си, любимый ученик старика. И если заставал у его постели соседа, то, разумеется, выгонял его прочь.

По ночам же Чжан Чжень уговаривал денщиков идти спать, а ему разрешить "немного посидеть с другом детства". И опять сидел, иногда задремывая, слушал бормотанье и вскрики бреда - чаще всего о том, что с той, вражеской стороны идет огромное войско или что прокрались через границу какие-то нарушители… такие минуты генерал был очень беспокойным, кричал, что "уйдут", порывался встать.

один из дней, когда генералу стало получше и он вполне пришел в себя, Чжан Чжень спросил его, хотел ли бы он подняться еще раз на сторожевую вышку, и по ожившему на минуту ответному взгляду понял: да, хотел бы… Он тут же вызвал плотников и велел им соорудить на канатах подъемник, которым старого пограничника, посаженного в кресло, доставили прямо на верхнюю площадку вышки.

Старый пограничник долго озирал ставшие родными очертания окрестных гор каким-то затуманенным, почти равнодушным взором. И, кажется, ничего уже не чувствовал, кроме огромной усталости.

округ него суетился Чжан Чжень, что-то подправляя, приказывая слугам принести то одно, то другое. друг старый генерал с каким-то странным, необъяснимым сожалением посмотрел на него. Чжан Чжень мгновенно почувствовал это и, поколебавшись, сказал:

- Ты… жалеешь меня?

- Да.

- Мне тебя тоже жалко…

- Меня не надо! - Генерал не принял сочувствия контрабандиста.

- Но как же - "не надо"?! Мы все достойны жалости, мы несчастны…

- Это ты несчастен. А я вполне счастлив. Я делал то, что хотел делать.

- Но я ведь тоже… Нет, я не хотел, но так уж получилось. Жизнь нас об этом не спрашивает…


- Спрашивает. А за свои грехи надо держать ответ! Но я не судья тебе… я только пограничник.

- И ты меня простишь?

- Простил… и что тебе мое прощенье? - Генералу говорилось трудно, с передышками. - Ты плакал… ночью. Ты сам судья. Себе.

- Но я не в силах судить себя… я не умею, не могу правильно судить!

- Да. Мы всего лишь… люди. Настоящие судьи ждут нас там… - Дин Хун слабо кивнул головой в сторону заснеженных вершин Куньлуня. - Там.

эту минуту Чжан Чжень заметил трех всадников, несущихся со стороны главной заставы, и сказав: "Прости!.." - быстро спустился вниз и поторопился на свою сторону, к своему большому поместью, без гостей ставшему в последнее время пустым и никому не нужным.

Молодой крепкий пограничник легко взбежал, почти взлетел по крутой лестнице. Генерал вернулся из минутного забытья и потеплел глазами, увидев его, даже попытался улыбнуться. Нет, он подготовил себе и границе хорошего преемника.

- Я немного задержался… Хотел раньше, но на седьмом посту засекли нескольких нарушителей.

- И… задержали?

- Конечно, всех четверых, - как о само собой разумеющемся сказал Инь Си. - И с товаром.

- Это хорошо… Хорошо, что ты есть… Тебе трудно будет, но ты уж потерпи. Опостылеет все здесь… а терпи. Главное в службе - не усложнять простого. сему свое время… - Дин Хун передохнул, его взгляд был устремлен куда-то далеко, дальше уходящих в небо горных отрогов. - ижу, знаю: придет время, и ты перейдешь на другую службу, точнее, это будет служение… на служение по душе. Пограничником быть - да, тяжело, но просто. А то служение высшим истинам будет посложней. И намного трудней. Ты и там должен все вынести… донести возложенное на себя. И запомни: главное там - не упрощать сложные вещи. Наш брат часто грешит этим… Ты слышишь меня?

- Да, учитель мой, я внимательно, всей душой слушаю ас!

- Я учил тебя многому… Как мог, пытался подготовить к тому, высшему служению. Но… но это было не в моих силах. Не я твой учитель…

- Почтенный, простите меня, недостойного. Может, я не во всем был прилежен и недостаточно старателен, но я всегда воспринимал ас как единственного и главного учителя моего. Не отрекайтесь от меня.

- Не учитель, нет… лишь наставник. А твой настоящий учитель - большеголовый мальчик Ли Эр… - Слабое подобие улыбки появилось на губах генерала, он прикрыл глаза, вспоминая. - Это его учение я передавал тебе, как мог, и ты это знаешь. И он придет сюда.

- Как, великий Лао Цзы?.. Небожитель - и к нам, сюда?!

- Да. И тебе надо приготовиться к встрече с ним. Сейчас ты сойдешь вниз и под моим ложем… Ты возьмешь себе из моего солдатского сундучка его письма, свитки учения. Нет, он пока еще не небожитель… Но станет им. И как раз по пути на Небо он пройдет здесь. Да, он начал свой великий путь с заставы Саныуань и через нее же пройдет в иной, вечный мир… так предрешено.

- И… когда это случится?

- Скоро… ибо что вам, молодым, каких-то десять лет? Ты же примешь мое ярмо, мой округ, и тебе придется потерпеть. Он придет, поклонится моему праху, благословит тебя - да, вместо себя - и уйдет дальше, к высотам… к святым вершинам Куньлуня. - Старый пограничник говорил это, закрыв глаза, но будто прозревая какой-то иной, недоступный человеческому умозрению, но полный высоких смыслов мир. - Будет снежная зима… Ты очисти своему Учителю его путь на сорок ли… а когда пути разойдутся по семи ущельям, еще на столько же по каждому… а назавтра после ухода Учителя проследи его след. Проследи, не потеряй… Ты примешь мой округ, мою границу… тебе об этом, должно быть, говорили в темной комнате? Мне велено сказать тебе еще раз всё это… Не забудь, не потеряй… служи…


Еще ученик, Инь Си почтительно отступил на шаг и склонил голову. Он верил и не верил услышанному, но лишь на миг промелькнула в нем мысль, что его наставником вновь овладел бред, и тут же была им отметена. Нет, ни в каком важном деле не терял головы старый неотесанный, как он говорил о себе, грубый пограничник Дин Хун.

Перевод с якутского Петра Краснова

Редакция поздравляет нашего друга и автора Николая Алексеевича ЛУГИНОВА с шестидесятилетием!

Народный писатель, заслуженный деятель искусств Республики Саха (Якутия), Николай Алексеевич Лугинов дебютировал в литературе в 1974 году с повестью “На Сергеляхе”, в которой правдиво описывал жизнь студенческой молодежи. В следующей повести, “Роща Нуоралджыма”, Лугинов рассказывал о трудном детстве военных лет. Первый роман писателя “Этажи” был посвящен труду строителей северных городов. В 1997 году вышла в свет первая книга нового романа Лугинова “По велению Чингисхана”, главы из которого печатались в “НС”. Николай Лугинов - писатель-новатор с ярко выраженным национальным колоритом и самобытностью. Он, творчески обращаясь к опыту классической русской и мировой литературы, философски осмысливает жизнь своего народа и родственных народностей Севера.


Наш Современник 2008 #8


СЕРГЕЙ МАКСИМОВ РУССКИЙ мотив | Наш Современник 2008 #8 | НИКОЛАЙ ИГНАТЕНКО МНЕ ГРУСТНО БЕЗ ТЕБЯ…