home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава первая

Сегодня утром — утро на космическом корабле понятие относительное — меня посетила удивительная мысль. Я внезапно осознал, что ощущаю себя не иначе, как тварью в кубе. Есть симпатичное выражение — дурак в квадрате. Квадрат — законченная, совершенная форма. Следовательно, дурак, осененный ею — законченный дурак, совершенный дурак. Это далеко до абсолюта, выражающегося идиотизмом. Идиота олицетворяет куб. Дурак в кубе — абсолют, претендующий на завершенность. Так вот, аналогично этому я чувствовал себя тварью в кубе. Я превратился в совершенную тварь. МЫ со своей дарда были ничем по сравнению со мной. Го Тин Керша — пусть будет космос милостив к его телу, точнее к тому, что это тело занимало — можно было уподобить крысе, помещенной в одну клетку со львом, который, естественно, выражал меня. Лев, именно лев! Обожаю кошек — громадных и грациозных, чьи увенчанные когтями подушечки прячут звуки шагов по камням. Кошки близки мне по духу. Они злобны, свирепы и независимы. В их ласковом тягучем «мяу» скрывается тайная угроза. Когда-то на Земле мне служили гигантские саблезубые барсы, самые прекрасные из кошек. Они погибли в битве у Замка, уничтоженные тварями из параллельных миров. А теперь в подобную тварь превратился я.

Я решительно не знал, что из себя представляю. Вот уже много дней, как человек оттеснен на задворки чужого сознания. Его место занял тумаит. Так решил зрентшианец, и он был полностью прав. Чтобы избежать неприятностей, я должен был скрыть свою человеческую суть. Сомнительно, чтоб тумаиты с радостью приняли на борту своего корабля существо, истребившее множество их собратьев; пусть даже это существо избавило их от ненавистного капитана. Всеобщая ненависть еще не означала, что экипаж желал избавиться от своего повелителя. Приветствуя смерть тирана, порой рискуешь обнаружить, что оборваны цветочки, а впереди ожидают ягодки. К тому же ненависть была здесь абсолютно нормальным чувством. Тумаиты ненавидели со вкусом, совсем так, как другие любят. В первое время удушливая атмосфера всеобщей ненависти подавляла, затем я привык.

Для того, чтобы без осложнений овладеть кораблем, мне пришлось принять облик капитана. Это было несложно, ведь суть тумаита уже стала одним из моих я. Капитан — или псевдокапитан, как уж угодно — явился на корабль и объявил экипажу, что их общий враг мертв. Затем он, не дрогнув, вынес гигантскую волну ненависти, заменявшую ликование, и отдал приказ об отлете.

Корабль был должен следовать в созвездие Ножей, однако я изменил курс. У меня не было причин выжигать систему пятой желтой звезды на том лишь основании, что из нее поступают оформленные сигналы. Один, два, три… И так до десяти — ровными правильными группами. Какие-то кретины изобрели радиосвязь и спешили объявить об этом братьям по разуму. Меня всегда поражало, как доверчивы и неосторожны порой мыслящие существа. Как вожделеют они мечту о неведомых друзьях, живущих меж звезд, которые должны помочь им сделать их мир счастливым, не сознавая, что искать инопланетного благодеяния столь же глупо, как ждать милости от Бога. В лучшем случае ответом будет холодное звездное равнодушие, а особо упорствующим в своем стремлении вырваться в огромный мир грозит визит черных линкоров, для которых уничтожить планету столь же просто, сколь иному разбить хрустальный шар. Линкоры сдирают с планет кожуру оболочек, и те расплываются огненно-мертвенными сгустками кипящей магмы. Разум, заменяющий душу, злобен. Душа, подменяющая разум, неспособна к великому. Пред вами выбор — быть слабым или сильным, добрым или злым. Добрый-слабый, злой-сильный — словно несуразная считалочка. А меж тем в ней заложена мудрость многих цивилизаций. Доброта, не свойственная величию. Злоба — проявление слабости, выжигающее слабость; как феникс, вечно умирающий и вечно возрождающийся. Лучше быть злым, и быть сильным. И никогда не посылать в пустоту строчки сигналов — один, два, три… И лишь тогда наступит день, когда вы станете искать эти сигналы сама

Я отвратил смерть от неразумных обитателей созвездия Ножей. Не потому, что пожалел их, просто мне нужно было попасть в иную точку Вселенной. Собрав старших офицеров, я объявил им, что поведу корабль к другой, одному мне известной планете, где живут уродливые существа, подобные тому, что обрело смерть на каменистом плато за лесом. Офицеры приветствовали мои слова, вскинув вверх левую руку. Три пальца были сжаты в кулак, а один вызывающе оттопырен. Это означало высшую степень восторга. Меня обдало удушливым облаком ненависти, различимым даже в хлористой атмосфере корабля. Я кашлянул, втянув в себя солидную порцию воздушной смеси, и приказал вывести на полную мощность антигравитаторы. Офицеры жаждали большего. Они хотели сжечь отвратительную кислородную планету. Выпятив вперед губы, что означало улыбку, я важно произнес:

— Мы оставим здесь новейший вирус ро-сехт-у-гла-фф…, смертельный для обитателей планеты.

— Лау! — радостно откликнулись офицеры, приветствуя мою подлость. И корабль оставил Кутгар.

С тех пор прошло немало времени. Влекомое межгалактическими течениями, судно пересекло созвездия Игрока, Жирного Буа, Двух с половиной языков. У тумаитов были отменные карты — громадные фолианты из иридиевых пластин. Я без особого труда нашел в них нужное мне созвездие. Оно носило символичное название — Щит. В левой части Щита, если смотреть от созвездия Луска-не, сияла небольшая желтая звезда, которую я знал под именем Солнце. Неподалеку от этой звезды, всего в каких-то пятистах световых секундах, располагалась планета, где жили очень дорогие мне существа. Одних я ненавидел, других почти любил. Я мечтал вернуться на эту планету, я вел к ней корабль.

Мелькали мириады звезд — ослепительно белых, желтых, оранжевых, фиолетовых, малиновых, гаснущих черных. Корабль прорывался сквозь туманности и разбрасывал силовыми полями рои метеоритов. Неистово пульсировали квазары, поглощавшие любого, кто неосторожно приближался к ним. Манили золотистыми ожерельями черные дыры, из которых не было пути назад. Порой меня охватывало желание направить корабль в воронку черной дыры. Гаденькое любопытство подглядывающего в замочную скважину — а что там? Ничего — я был уверен в этом. Черная дыра была воротами в Вечность. Я еще не думал о Вечности. Меня манили удовольствия суетного мира. И я гнал корабль вперед.

Язык тумаитов причудлив. Они нарекли свой корабль с цветастым пышнословием фантазера Дали — «Утренний свет на лепестках агузами» (Агузами — подобие кристаллического растения с двенадцатигранными звездами-лепестками). Это был плавучий город, вытянутый в эллипсоидную, обтекаемую форму. Антигравитаторы, джамповые и ионные двигатели, дезинтегрирующие излучатели, лазерные батареи, четыре уровня защиты, способные уберечь даже от столкновения с кометой. Тысяча восемьсот шестьдесят отсеков и блоков, гигантские ангары, оранжереи, модули с припасами я оборудованием, орудийные казематы. Более восьми тысяч обитателей.

Более восьми тысяч ненавидящих меня, ненавидящих без всякой надежды воплотить свою ненависть в реальное действие. И лишь один из них был врагом, представлявшим опасность. Имени своего врага я не знал.

То, что меня желают убить, я понял почти сразу после того, как корабль оставил Кутгар. Я направлялся из капитанских покоев в рубку. Обычный маршрут. Мне приходилось проделывать его по многу раз в день. Сто пятьдесят три шага по неровной поверхности перехода. Ни на один больше, ни на один меньше.

Здесь требуется пояснить некоторые особенности конструкции «Утреннего света». Подобное гигантское механическое сооружение чрезвычайно уязвимо не только перед воздействием извне, но прежде всего изнутри. Наиболее опасные разрушения исходят именно отсюда. Вибрация вентиляционных шахт, циркуляция энергии в системе теплоснабжения, перемещение механизмов — все это может нарушить баланс, что, в свою очередь, приведет к катастрофе. Чтобы избегнуть невынужденных аварий, кораблестроители спланировали свое детище по законам волновой относительности. Подобное в иных мирах сочли б недостатком, но у тумаитов оно превратилось в достоинство. Причудливые изгибы переходов и внутренних модулей, так изумившие меня некогда, придавали корпусу корабля дополнительную жесткость. Причудливость конструкции искупалась ее целесообразностью. Кроме того, к необычному быстро привыкаешь. Очень скоро я стал воспринимать причудливые конструкции судна как нечто само собой разумеющееся.

Итак, я совершал свой традиционный путь в рубку. Я не спешил. Ноги механически подстраивали шаги в соответствии с неровностями пола. Переход был совершенно пуст. Почетный караул из гвардейцев не стоял больше вдоль стен. Я распустил его под предлогом того, что гвардейцам необходимо усиленно тренироваться. Похоже, экипаж воспринял это как очередной каприз, но мне было решительно наплевать, что думают инопланетные ублюдки о своем капитане. Мне доставляло мало удовольствия шагать между шеренгами изливающих ненависть истуканов. Гвардейцы обосновались в своих казармах и почти не появлялись на восьмом уровне. Тем более необычно было видеть четыре плотно сбитые фигуры, застывшие у стены неподалеку от рубки. Я отметил этот факт с долей недоумения. И в этот миг Контроль уведомил об опасности. Гвардейцы одарили меня тупыми взглядами и разом ухватились за рукояти закрепленных на левом плече плазменных излучателей. Я разложил время, но проделал это весьма небрежно. Раздались два выстрела. Я успел вильнуть в сторону, но огненные брызги от расплавившейся перегородки все же достали меня и прожгли левую штанину комбинезона, скользнув медленными каплями по угасающей спирали времени. Рассерженный и слегка озадаченный, я приблизился к нападавшим и обезоружил их. После этого я отпустил время, намереваясь просканировать их мозги. Я хотел знать, кем эти четверо посланы и почему. Всего два вопроса.

Однако получить ответы на них мне было не суждено. Едва время приобрело свой обычный бег, как все четыре тумаита, обнаружив, что их затея провалилась, дружно рухнули на пол. Они были мертвы. Мне было над чем поразмыслить.

Я уже попадал прежде в схожую ситуацию. Когда-то подобным образом со мною пыталась покончить Леда. А еще раньше — Арий. Совершенный способ убийства. Исполнитель делает свое дело, а затем, подчиняясь внесенному в его сознание приказу, умирает. И никаких следов. Но чтобы провернуть подобную операцию, ее организатор должен обладать могучим даром внушения. Я был уверен — среди тумаитов нет никого, кто располагает подобными способностями, иначе я давно ощутил бы его присутствие. Я осмелился предположить, что вес происшедшее — случайность.

Второе происшествие приключилось буквально на следующий день, когда мощнейший взрыв уничтожил ангар. Благодаря Контролю я успел выбраться оттуда прежде, чем раскаленная вспышка поглотила законсервированные истребители и два десятка обслуживавших их техников. Опять случайность?

Может быть. Но я как никто другой знал, что дважды повторившаяся случайность становится закономерностью. Тем более, что происшествия не прекращались, повторяясь с завидным постоянством. Кто-то, не слишком разборчивый в средствах, пытался уничтожить меня. Это было неприятно само по себе, но еще менее приятным следовало считать то обстоятельство, что я вновь не получил ответ на вопрос: кто. МЫ в конце концов назвали себя. О Го Тин Керше я узнал от Леды. Новый враг представлял загадку, разгадать которую мне предстояло самому.

Сегодня утром меня посетила еще одна прелюбопытная мысль. Она пришла следом за первой, являя собой плод анализа происходящего. Я вдруг подумал, что имею дело не с тварью. Это убеждение не было аксиоматичным, я не мог найти ему доказательств, но какое-то подспудное чувство твердило, что новый враг предстанет совершенно в неожиданном облике и уж никак не в облике твари. Я был почти уверен; почти — это очень много. Спросите: почему, я затруднился бы с ответом. Неожиданный вывод не поддавался логическому объяснению. Он шел не от ума, а скорее от сердца. Слабое осязание человеческой души вдруг уловило запах существа — не существа даже, а явления, а может быть, и чего-то иного. Чего-то, с чем зрентшианцу еще не доводилось сталкиваться. Не знали об этом и тумаит, и рептилия, и паук Тиэли. Да и человеку это было не знакомо. Но человек обладал странным даром предвидении — грезами, которые зовутся мечтою. И человек увидел врага. Это был куб, небольшой серебристый куб с матовыми плоскостями. Возможно, куб имел кристаллическую основу, этого человек не знал. Это мог быть… А мог и… Это мог быть кто угодно. Каждое чисто гипотетическое предположение порождало массу вопросов. Каждый найденный ответ грозил новыми вопросами. Цепная реакция, паутиной обвивавшая корабль. И в центре этой паутины трепыхался я.

Подавив зевок — это напоминал о себе человек — я потянулся к шару, висевшему над вертикальным ложем. Тумаиты спят стоя, пристегнувшись ремнями к выгнутой раме. Это делается вовсе не из желания быть оригинальными, просто сила тяжести на корабле недостаточна, а вертикальное положение способствует лучшей циркуляции жидкости.

Едва моя рука коснулась шара, как ремни расстегнулись и уползли в пазы. Покинув ложе, я облачился в легкую накидку, напоминавшую греческий хитон, восточный халат и мексиканское пончо одновременно. На языке тумаитов она называлась терс-… плюс еще восемнадцать сложных звуков. Я накинул терс на плечи и направился к пластине голубого льда, заменявшей зеркало. В этот миг раздался негромкий звуковой сигнал. Послав мысленный импульс, я приказал двери отвориться и обернулся. Вошел слуга, извещенный о пробуждении капитана.

— Ван-рф-псо-…

Он произнес традиционное пожелание хорошего утра, а его тайные мысли поведали, как он меня ненавидит. Это было нормально. Я насторожился б, если бы этого не случилось. Слуга принес завтрак — аккуратно выложенные пирамидкой пищевые кристаллы. Я внимательно следил за тем, как он ставит поднос на низенький столик. Это был новый слуга. Прежнего умертвили за то, что он попытался подложить в мой завтрак кристаллы замороженной воды. Смертельный яд для тумаита, но с каким удовольствием их сосал человек! Покушавшийся не смог ответить, зачем он это сделал. Ему отрубили голову, предварительно ошпарив кожу клубами кислорода. Я лично руководил казнью.

Слуга поставил поднос и тут же вышел. Подобно прочим он испытывал ужас передо мной. Как только дверь захлопнулась, я немедленно избавился от кристаллов, выбросив их в мусоросборник. Слишком невкусная пища, чтобы зрентшианец получил от нее удовольствие. Едва я покончил с завтраком, как звуковой сигнал повторился. На этот раз вошел дежурный офицер. Я терпеливо выслушал краткий рапорт о дежурстве шестой смены. Происшествий не было. «Утренний свет» приблизился к созвездию Щита на сто восемьдесят две тысячи световых секунд. Это было немного, особенно в сравнении с теми расстояниями, которые преодолевал «Марс». К сожалению для меня, тумаиты не умели использовать галактическую спираль. Их корабли передвигались по джамповому принципу. Подобный способ эффективен для перемещения в пределах одного или двух соседних созвездий, но практически лишен смысла, когда речь идет о более дальних расстояниях. Требовались сотни лет, чтобы достичь намеченной точки. Тумаитов это вполне устраивало — они были неторопливы даже в своей ненависти, я же приходил в бешенство от одной мысли, что рискую очутиться на Земле спустя тысячелетия после того, как умрет последний атлант. Время представляло для нас слишком разные величины.

Офицер закончил рапортовать и был отпущен. Уходя, он столь скверно подумал о своем капитане, что я едва не рассвирепел. Впрочем, через мгновение я успокоился. Офицер вел себя как подобает. Он должен ненавидеть — таковы правила игры.

В узком ромбовидном иллюминаторе показалась проплывающая мимо звезда. Огнедышащий гигант, накапливающий вокруг себя сгустки материи. Когда-нибудь его ярость ослабнет, и тогда вокруг зародятся планеты. И как знать, может быть, на одной из них будет разумная жизнь. А за мириады световых лет отсюда, в другом конце Галактики, звезда погаснет, и жизнь, питаемая ее светом, исчезнет. Вечная тайна, именуемая жизнью. Нечто большее, чем жизнь.

От этой мысли мне стало скучно. Нормальное чувство. Я редко предаюсь веселью. Жизнь скучна. Она сравнима с серым днем, заполненным мелким моросящим дождиком, сквозь который так редко прорывается солнце.

Звезда сместилась в левую часть иллюминатора, а затем и вовсе исчезла. Я сбросил терс и извлек парадный мундир: надлежало появиться на мостике, а затем я намеревался посетить третий уровень.

Плотная, слегка шершавая ткань туго обтекла тело. Я застегнул восемь тоненьких крючков, после чего перекинул через левое плечо перевязь. Снизу к ней крепился символ власти — пернач-каур, доставшийся мне в качестве трофея от Го Тин Керша, в контейнер на плече я сунул плазменный пистолет. В ледяном зеркале появилось блеклое отражение. Я выглядел внушительно, с долей угрозы, как и подобает тиранам. А я был тиран — в худшем смысле этого слова. Я был жесток, подл и коварен, как полагалось. Мне не стоило большого труда играть свою роль. Ведь я и в самом деле жесток, подл и коварен. В душе я всегда чувствовал себя немного Фаларидом[4]. Почему бы и нет, если необходимо. Отвратительна не жестокость сама по себе, отвратительно, когда она преступает грань, за которой теряет всякий смысл. Отвратительно, когда жестокость превосходит значимость карающего. Наполеон вправе принять на себя кровь миллионов, злобного карлика Равашоля следовало б казнить за первую же каплю пролитой крови, за то, что он претендовал быть Наполеоном, не имея за душой ни Маренго, ни Аустерлица, ни Шампобера[5].

Я имел право быть жестоким. Я редко пользовался этим правом. Слишком легко — быть жестоким. Попробуйте быть добрым, без юродства и покаяния, и без тайной гордыни в сердце. Это намного труднее.

Резные двери покоев сомкнулись за моей спиной. Сто пятьдесят три шага, осторожные и уверенные, как всегда. Возле рубки стоял один-единственный часовой. Он приветствовал меня, ударив ладонью по стене. Я ответил холодным любопытным взглядом. Часовой был подозрительно добр.

В рубке находилось семь… — чуть не сказал, человек. Впрочем, для меня они были вполне людьми. В равной мере, как и человек, тумаит во мне пользовался теми же правами, что и человек, а в данной ситуации первый был даже главнее. В рубке было семеро. Старший офицер Ге-счу-фк-лебр-… Я называл его Ге. Ге был моим первым помощником и обладал множеством достоинств. Его главным недостатком было чрезмерное честолюбие. Ге слишком рьяно мечтал о том дне, когда сменит меня в капитанском кресле. Кроме Ге в рубке находились три офицера и три сержанта. Пятеро имели на плече навигационную нашивку. Сержант с несуразным коротким именем Уртус-фл-съят представлял специальную группу, говоря иначе — службу безопасности корабля. Он был единственным нижним чином, чье имя я знал. Сержант Уртус заслуживал подобного уважения. Он один подозревал, что я ненастоящий капитан. Подобная проницательность заслуживала смерти, но я пощадил сержанта. Риск быть разоблаченным развлекал меня.

При моем появлении астронавты поспешили отдать честь, шлепнув четырехпалой ладонью по ближайшему ровному предмету. Для Ге таким предметом оказалась задница младшего офицера. Получив увесистый шлепок, офицер вздрогнул и посинел от стыда. Это могло б показаться смешным, если б не было нормальным.

Ге начал рапортовать, я прервал его, нетерпеливо дернув плечом, и подошел к гигантской панели компьютера, управляющего кораблем. Компьютер был мозгом гигантского судна, нянькой и строгим воспитателем в одном лице. Он отличался умом и необычайной услужливостью. Я подозревал, что компьютер украден тумаитами у иной цивилизации. Уж слишком нетумаитским был его характер. Мы дружили. Обращаясь к компьютеру, я называл его Ттерр. Он уважительно именовал меня Большим Капитаном.

Подойдя поближе, я ознакомился с показаниями, выведенными на четырех дисплеях, после чего просканировал:

— Доброе утро, Ттерр.

Мой предшественник обучил компьютер телепатии, и поэтому мы общались без слов.

— Хорошо спали, Большой Капитан?

— Не очень, Ттерр. Что нового?

— Ничего такого, что могло бы заинтересовать Большого Капитана.

— Тогда твой ход.

— Конь А5-Б3.

— Пешка на Г5, — немедленно откликнулся я.

От нечего делать я ввел в Ттерр шахматную программу. Компьютер оказался слабоват в дебюте, но определенно хорош в окончаниях. Настоящая партия затянулась, и Ттерр имел вес основания рассчитывать на победу.

— Слон берет пешку.

— Шах королю!

Это был чистейшей воды блеф, но противник купился на него.

— Мне надо подумать.

— Пожалуйста. В таком случае, пока!

— До свидания, Большой Капитан.

Диалог с компьютером занял считанные доли секунды. Все выглядело так, будто я знакомился с показаниями приборов. Затем я обратился к старшему офицеру Ге.

— Я отправляюсь на третий уровень.

Офицер дернул головой. Повернувшись к нему спиной, я уловил грандиозную волну ненависти, объявшую меня колючим ледяным панцирем. Старший офицер Ге ненавидел сильнее остальных, но он не являлся тем, кто был мне нужен.

Оставив рубку, я направился к световому колодцу и вскоре был на третьем уровне. Здесь жили семьи.

Удивительное дело! Будучи гораздо менее индивидуалистами, чем большинство других мыслящих существ, взять к примеру хотя бы атлантов, тумаиты допускали существование семьи. Тумаит обладал правом иметь собственную жену и собственных же детей. При всем неустройстве быта семьи были довольно крепкими. Жены беспрекословно подчинялись мужьям, дети с восхитительной непосредственностью ненавидели своих родителей.

Здесь все было предельно просто. Узкий пенал семейного блока, в котором заключены двое взрослых и до четырех малышей. Иметь большее количество детей запрещал устав корабля, хотя большинство семей было б не прочь сделать это. Иметь детей означало иметь привилегии. Муж исполнял свои служебные обязанности, жена, свободная от службы, заботилась о супруге, всячески ублажая его. Они в большей или меньшей мере ненавидели друг друга, но их союз был на удивление прочен. Тумаитам неведомо слово измена. Они подобны лебедям, связывающим свои судьбы на всю жизнь. Пусть вас не покоробит мое мы, — ведь я тоже отчасти тумаит, — но мы не находим различий между нашими женщинами, а значит, не имеем причин изменять или ревновать; да и женщинам мы кажемся одинаковыми. Тумаитский брак не является последствием любви. Он скорее долг, помноженный на плотское влечение, которое, впрочем, при желании легко удовлетворить кристаллами оне-тт-фм-сотл-… Вступать в брак позволено по преимуществу нижним чинам и лишь в виде исключения — офицерам. Я бы назвал эти браки вынужденной мерой. Странствия по Галактике продолжительны, необходима смена поколений.

Ни один из обитателей корабля не знал родной планеты. Ни один из них не видел родного солнца и даже его двойника. Зеленая звезда слишком редка, ее можно встретить лишь в немногих созвездиях. Это были люди, обрекшие себя на вечное заключение в зыбкой скорлупе космического скитальца. Им не суждено любоваться хлористыми равнинами, как не суждено обрести покой в ледяных могилах. Их ждет вечная чернота космоса и кремация в кислородной ванне. Мне отчего-то становилось грустно, когда я думал об этом.

Я двигался по центральному переходу уровня, осматривая каюты. Порой я замедлял бег времени, что позволяло становиться незамеченным. Тогда я заставал обитателей кают врасплох. Я вторгался в убогие синтетические жилища, врываясь в чужую жизнь. Я брезгливо сторонился бледных, словно вурдалаки, детей, и с кривой усмешкой взирал на убогие прелести жен. Я проникал в мелкие семейные тайны, которым не суждено дорасти до трагедий.

Порой я отпускал время и жил наравне со всеми. Меня подобострастно приветствовали, обливая волнами ненависти. Я не вызывал ничего, кроме ужаса. На этом корабле именем капитана пугали детей. Я привык к тому, что ужас неизменно сопутствует мне. Меня боялись все, с кем я так или иначе имел дело. Меня боялся даже собственный отец. Это было нормально. Страх гарантирует власть. А власть всегда занимала меня. Она давала мне стимул существовать. Без власти я обречен исчезнуть в бездне Вселенной.

Призрак… Обитатели блоков видели во мне призрака, вечного и неуязвимого. Что ж, это было так. Я был почти неуязвим и почти вечен. Мое почти было за гранью возможности этих людей. Они смотрели мне вслед с испугом и страхом. Я был выше их понимания и оттого был ненавидим во сто крат сильнее. Я олицетворял силу и успех, а они вечно ненавидимы. Я олицетворял тайну вечной жизни, а людям свойственно ненавидеть Вечность, когда они осознают, сколь мало значат пред ней.

Ужас витал над моей головою. Мужчины расступались предо мною, дети испуганно жались к матерям. Так приветствуют смерть. Я означал смерть. Взгляды невольно обращались на каур. Многим довелось видеть его в действии, другие питались ужасными слухами. Я вызывал ужас, и это было прекрасно. Чтобы править озлобленным миром, необходимо уметь вызывать ужас.

Не отвечая на приветствия, я шагал вперед, твердо ставя ноги на неровную поверхность пола, я заходил в жилища. Я со скукой внимал убогим мыслям моих невольных собратьев. Право, они немногого хотели от этой жизни. Очередной чин и дополнительная порция кристаллов были способны вызвать в их сердцах неистовый восторг. Чувства были убоги. Они знали страх и радость, им неведома была любовь, и все прочее поглощала ненависть. Лишь она заслуживала почтения. Я преклоняюсь перед ненавистью.

Зорко поглядывая по сторонам, я шел дальше. Пройти через весь уровень, напомнив о своем существовании — именно в этом заключалась моя цель.

Я пронзал безмолвие, наполненное хаосом невысказанных слов. Слова были овеяны ужасом и ненавистью. Люди боялись поймать взгляд, брошенный мною. Они знали, что этот взгляд убивает. Откуда-то знали…

Внезапно гробовое молчание нарушил далекий крик. Я немедленно обернулся на него. Из бокового ответвления выскочил воин. Он был взволнован, а круглые глаза его превратились в вертикальные миндалины.

— Там ходит литинь!

Он кричал еще что-то, но я не слушал его. Оттолкнув воина в сторону, я бросился в боковой переход, на бегу замедляя время. Известие взволновало меня. Дело в том, что литинь-лф-бет-ссо-утушт-… можно перевести примерно как иное существо. В переходе скрывался мой неведомый враг.


Глава восьмая | Кутгар | Глава вторая