home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть третья

СПУСТЯ ТРИ ДНЯ

Луксор

– Что это? Что ты там нашел?

Халифа возбужденно перегнулся через перила веранды.

– Раму от велосипеда, инспектор.

– Черт побери! Ты уверен?

– Вы что, думаете, мои ребята не могут опознать велосипедную раму?

– Проклятие!

Инспектор сплюнул недокуренную сигарету и растоптал подошвой ботинка, бормоча ругательства себе под нос. Перед ним, там, где некогда был сад Дитера Хота с ухоженными грядками и безупречно подстриженным газоном, теперь простирались грязные канавы с горками песка и торфа. Согнувшись, в них работали сорок человек в запачканных чалмах. Лучшие землекопы во всем Египте, эти крестьяне с западного берега Нила уже трое суток беспрерывно перебирали почву в саду Дитера Хота и за все это время нашли лишь пару канализационных труб, сгнившие части деревянного шадуфа и, вот теперь, велосипедную раму. Куда бы Хот ни спрятал менору, здесь ее точно не было (что, впрочем, Халифа подозревал и раньше).

Он угрюмо посмотрел на перекопанный сад, закурил очередную сигарету, жестом дал команду бригадиру заканчивать работу и пошел внутрь виллы. Порядка здесь было не больше, чем снаружи: взломанные половые доски, россыпи книг и бумаг, пробуравленные дырки в стенах и на потолке – всюду следы непрерывных поисков, проводимых последние три дня со все возрастающей одержимостью. Впрочем, и тут результат был нулевым – даже упоминаний о меноре Халифа че нашел.

Беспомощно стоя посреди разоренного дома, с сигаретой в зубах, инспектор признал, что продолжать поиски не имеет смысла. Он собственноручно переворошил всю мебель в отеле «Менно-Ра» (теперь ему стало ясно, что название отеля – аллюзия на иудейский семисвечник), бывший дом Хота в Александрии, голубой «мерседес». Мафиш хага[83]. Инга Грац, которая одна могла дать дополнительные сведения, впала в кому в ту же ночь, когда с ней говорил Халифа, и, по словам лечащих врачей, маловероятно, что к ней вернется сознание. Вновь концы в воду, сокрушался Халифа. Правда, в одном он теперь почти не сомневался: искать менору надо не в Египте.

Еще двадцать минут инспектор шатался по вилле, переходя из комнаты в комнату, не зная, следует ли радоваться, что с честной совестью может закончить дело, или огорчаться столь мало обнадеживающему итогу. Халифа закрыл входную дверь и пошел в участок. Его ждал малоприятный телефонный разговор с Бен-Роем, который также навряд ли добился многого в своих поисках. Время неумолимо поджимало, а шансов найти менору оставалось все меньше и меньше.


Иерусалим

Пока они поднимались вдоль ярких цветников и гладких светлых кубов домов к психиатрической клинике «Кфар Шаул», Лайла едва справлялась с желанием спросить Бен-Роя, знает ли окотом, что произошло с жителями палестинской деревни Дейр Яссин, находившейся раньше на этом самом месте. В 1948 году двадцать человек, в том числе женщины и дети, были безжалостно убиты группой вооруженных еврейских активистов. Однако одного взгляда на каменное лицо инспектора, на дикие, воспаленные от недосыпа глаза и стиснутые губы было достаточно, чтобы понять – ее слова лишь повиснут в воздухе.

Три дня назад Бен-Рой зашел рано утром к ней в камеру и предложил план сотрудничества. Втроем – он, она и еще какой-то египтянин по имени Халифа – будут искать менору – с ведома и под прикрытием самых высоких инстанций.

Разумеется, предложение израильского копа ее удивило и в еще большей степени насторожило, хотя она первая, на допросе, подала идею совместного палестино-израильского расследования. Безумный блеск его глаз, неудачные попытки сдержать эмоции указывали на то, что предложение было продиктовано не столько профессиональным, сколько сугубо личным интересом. В ее положении, однако, на колебания и раздумья просто не оставалось времени, и она тут же согласилась, не спрашивая даже, что именно от нее требуется.

Не менее странным было его требование переехать на время поисков к нему на квартиру, в Западный Иерусалим. Снова Лайла почувствовала грозящую ей опасность: Бен-Рой, несомненно, хотел установить тотальный контроль за ней, не желал спускать с нее глаз. И снова пришлось смолчать. Ведь если она хотела продолжать погоню за менорой, то приходилось играть по его правилам.

Бен-Рой оформил бумаги по освобождению Лайлы, заехал к ней на квартиру, чтобы она могла захватить ноутбук и переодеться (она сразу поняла, что за время ее содержания в изоляторе квартиру хорошенько перетрясли), и затем повез ее к себе в Ромему, где обустроил временный следственный центр. Три дня Лайла безвылазно провела в этом душном, тесном помещении. Череда звонков, е-мейлов, поисков в Интернете начиналась с раннего утра и не заканчивалась до самой глубокой ночи. Для поддержания бодрости журналистка пила по пятнадцать чашек кофе в сутки, а Бен-Рой поддерживал себя водкой из фляжки. Все ее попытки проломить лед отчуждения, узнать о его личной жизни, выяснить, что за женщина изображена на фотографии на книжной полке, наталкивались на короткие грубые реплики вроде: «Ты здесь для того, чтобы помочь найти менору, а не писать мою хренову биографию!» Она начинала потихоньку терять связь с реальностью в этой неестественной, пропитанной страхом обстановке.

Еще только приступая к расследованию, они оба признали, что узловым эпизодом в истории с менорой был странный приезд Хота в Дахау. Они почти не сомневались, что в ящике, который он привез с собой, находилась менора. Но что произошло потом? Зачем ему понадобились шестеро узников? Как назло, никто из многочисленных экспертов по концлагерю Дахау, истории Третьего рейха, «Анненэрбе», знатоков немецкой транспортной инфраструктуры и даже нацистских сокровищ не мог дать ответа на эти ключевые вопросы. Большинство из них вообще никогда не слышали имя Хота; те же, кто хоть что-то знал об этом персонаже, не представляли, с какой целью он приезжал в концлагерь и куда направился потом. Лайла снова связалась с Магнусом Топпингом (разумеется, она заверила его, что непременно поужинает с ним, когда в следующий раз будет в Англии), с Жаном Мишелем Дюпоном, а также еще с полутора десятками их друзей и коллег – все тщетно. Никто ничего не знал, никто не мог даже подкинуть дополнительную улику.

За три долгих напряженных дня им удалось обнаружить всего два новых факта: модель грузовиков, на которых приехал Хот с ящиком, – трехтонные «опели-блиц», типичный транспорт вермахта, – а также вытащить из архива «Яд Вашем» имена шести заключенных из Дахау: Янек Либерман, Аврам Брихтер, Ицхак Эдельштейн, Ицхак Вейсс, Эрик Блум, Марк Вессер; четверо первых евреи, двое последних – коммунист и гомосексуалист. Никто из них больше не появлялся в лагере; все попытки выяснить, что с ними произошло и выжили ли они, провалились.

Единственной ниточкой, за которую сейчас пытались ухватиться Лайла и Бен-Рой, было предположение, что Ханне Шлегель, возможно, удалось выйти на след исчезнувшей меноры. Подтвердить или опровергнуть это предположение мог лишь слабоумный брат Ханны, к которому они и пошли на третий день.

– Только время зря теряем, – ворчал Бен-Рой за рулем. – Он ни слова не сказал за последние пятнадцать лет. Он же просто овощ.

Однако инспектор поехал, потому что знал сам: других вариантов нет.


Заранее договорившись по телефону, Бен-Рой и Лайла прошли к северному крылу психогериатрического центра, где на входе их уже ждала доктор Гильда Ниссим. Холодно кивнув и окинув Лайлу подозрительным взглядом, она повела их по безлюдному, ярко освещенному коридору. Дойдя до палаты Шлегеля, доктор строго посмотрела на Бен-Роя и сказала, что после его предыдущего посещения Исаак был крайне взволнован и долго не мог прийти в себя. Она подчеркнула, что категорически запрещает обращаться с пациентом в таком духе и, кроме того, на сегодняшний визит выделяет не больше пятнадцати минут. Затем врач распахнула дверь и прошла внутрь. Следом за ней в палату вошел Бен-Рой. Доктор Ниссим хотела что-то добавить, но инспектор, грубо бросив «спасибо», захлопнул перед ней дверь.

– Вот дура, – проворчал он.

В палате ничего не изменилось с его первого посещения. Все те же рисунки висели на стенах, в кресле одетый в пижаму тощий Исаак Шлегель все так же смотрел в окно, зажав на коленях потрепанную книгу. Бен-Рой схватил стул и уселся напротив него; Лайла осталась стоять у двери, рассматривая многочисленные изображения семисвечников.

– Извините за беспокойство, господин Шлегель, но мне надо еще расспросить о вашей сестре Ханне, – взял быка за рога инспектор.

Как только он начал говорить, глаза Шлегеля расширились от испуга и он начал нервно дергаться в кресле, сгибая и разгибая худые пальцы на книге. Изо рта больного стали раздаваться хныкающие звуки. Бен-Рой прикусил губу, явно недовольный таким настроем старика.

– Не волнуйтесь, мы не сделаем ничего плохого, – сказал Арие, с трудом выдавив кислую улыбку. – Мы просто хотим поговорить. Совсем недолго, обещаю вам.

Снова его попытка успокоить больного вызвала противоположную реакцию: хныканье усилилось, и Исаак еще чаще задвигался в кресле.

– Понимаю, что это непросто, господин Шлегель, и мне очень жаль, что в прошлый раз вы так огорчились, но нам крайне…

Шлегель сжал кулачки и схватился за голову, как боксер, пытающийся защититься от целой серии ударов. Хныканье перешло в стоны, разнесшиеся по палате. Улыбка на лице Бен-Роя быстро сменилось гримасой раздражения.

– Слушайте, Шлегель, я знаю…

– Боже мой! – Лайла подошла ближе, смерив полицейского взглядом, полным укора, и присела рядом с трясущимся Шлегелем. – Шшш, – зашептала она, нежно поглаживая его кулачок. – Вес хорошо, все хорошо. Не волнуйся.

И тотчас напряжение начало исчезать, истошные стоны сменились низким мурлыканьем, похожим на шум холодильника или компьютерного вентилятора.

– Вот и замечательно, – сказала Лайла весело, продолжая ласково гладить руку старика. – Ничего не надо бояться, все будет хорошо, ничего не надо бояться.

Бен-Рой с недоверием смотрел на нее, словно недовольный ее мягкостью, столь эффективно подействовавшей на больного старика. Откупорив фляжку, он сделал быстрый глоток. Со с трудом скрываемой завистью Арие наблюдал, как Лайла успокаивает старика, напевая ему детскую колыбельную, по-доброму разговаривая с ним. Вскоре Шлегель уже был совершенно спокоен. Серыми глазами он бесстрастно смотрел в книгу, позволяя Лайле сжимать его ладонь. Она подождала еще полминуты, затем, собравшись с духом, опустилась на колени, глядя Шлегелю в лицо.

– Исаак, – сказала Лайла мягко, чуть громче шепота, – нам нужна твоя помощь. Ты поможешь нам?

Бен-Рой язвительно усмехнулся, но она сделала вид, что не слышит, концентрируя все внимание на потешной фигуре в пижаме.

– Ты расскажешь нам о меноре, Исаак? Ты же ее видел? Вы с Ханной видели ее, так ведь? У замка, как на твоих рисунках. Помнишь? В Кастельомбре. Вы были тогда детьми.

Глаза Шлегеля застыли на книге, утренний луч узкой светлой полоской лег на его обвисшее лицо. Он молчал, словно не слыша вопросов, и лишь из ноздрей больного исходил еле слышный, неприятный шипящий звук.

– Пожалуйста, Исаак. – Лайла слегка надавила на его руку. – Мы хотим найти менору. Ее нужно найти и защитить, понимаешь? Ты знаешь, где она? Что с ней произошло?

Шлегель не реагировал.

Она спрашивала еще и еще, повторяя одни и те же слова, взывая к его глубоко спрятанным чувствам, пытаясь разбудить, вывести старика из этого аморфного состояния. Но, сколько она ни старалась, Шлегель не подавал никаких признаков бодрого сознания; его как будто засунули в скорлупу, настолько толстую и прочную, что пробить ее не получалось. «Наверное, Бен-Рой был прав и этот визит – лишь пустая трата времени», – с грустью решила Лайла. Она вздохнула и выпустила руку Шлегеля.

– Желтое.

Это был даже не шепот, а легкое сотрясение воздуха рядом с губами Шлегеля, так что нельзя было определить, сказал ли он что-то или нет. Лайла с удивлением посмотрела на старика, но он все так же неподвижно глядел на книгу.

– Желтое.

На этот раз голос звучал уже отчетливее, хотя все равно едва слышно. Лайла почувствовала, как Бен-Рой напрягся и наклонился вперед.

– Боже мой. – Она приблизилась к старику и снова взяла его за руку.

– Что «желтое», Исаак? Что это значит?

Некоторое время он сидел молча, затем медленно поднял глаза на Лайлу – в них теперь смутно забрезжил огонек, как луч от фонаря, пробивающийся сквозь обмерзшее стекло. Высвободив руку из ее ладони, Шлегель с трудом указал трясущимися пальцами на четыре рисунка справа, изображавшие арку в Кастельомбре, и в центре, между ними, один с менорой.

– Желтое, – прошептал он в третий раз, весь трясясь от напряжения, с которым буквально выдавливал из себя это слово.

– Что значит «желтое»? – Бен-Рой подвинулся еще ближе, упершись коленными чашечками в спину Лайлы. – Менора, что ли, желтая?

Старик долго указывал на рисунки, затем его ладонь резко опустилась, и он сжал руки на книге.

– Смотри на желтое.

Лайла в недоумении взглянула на Бен-Роя, затем наклонила голову набок и посмотрела в лицо старика, снова положив ладонь на его руку.

– Тебе так Ханна сказала, Исаак? Это Ханна сказала?

Шлегель водил рукой по книге, переворачивая ее и тиская переплет.

– Смотри на желтое.

– Но что это значит конкретно? – резким, низким голосом спросил Бен-Рой. – Смотреть на желтый рисунок? На менору?

Наступила внезапная тишина. Бен-Рой со скрипом отодвинул стул, встал и подошел к изображению меноры, пытаясь разглядеть в этом незамысловатом карандашном рисунке какой-нибудь тайный символ или намек. Напрасно. Тогда он сорвал рисунок, надеясь найти хоть что-то на стене. Однако на месте, где висел рисунок, была гладкая белая штукатурка. Полицейский оглянулся на Лайлу и пошел по палате, осматривая другие рисунки с менорой и поочередно срывая их. Но везде была лишь обычная больничная стена и ничего больше.

– Ну пожалуйста, Исаак, помоги нам! – прошептала Лайла, сжав его руку. – Что говорила Ханна? Что она хотела нам сказать? Помоги нам, Исаак! Прошу тебя!

Увы, Шлегель уже начал уходить, погружаться в себя. Она тщетно пыталась вернуть его в сознание, говоря как можно ласковее, теплее, гладя его костистую ладонь. Наконец, так и не вытянув ни крупицы новой информации, Лайла мучительно застонала и, рухнув назад, уставилась в потолок, качая головой.

– Дерьмо! – прорычал Бен-Рой.


Плетясь обратно по больничной территории, в давящей тишине, нарушаемой лишь неожиданным щебетанием спрятавшихся среди сосен и кипарисов птиц да щелчками теннисного шарика о стол, Бен-Рой пытался навести порядок в разрозненных мыслях и продумать дальнейший план действий.

Почти семьдесят два часа без сна: никогда еще он не чувствовал себя таким разбитым. Голова работала медленно, как в полудреме, и мысли стали сбивчивыми и путаными. Какого черта он приперся сюда сегодня, что он вообще делает? Три дня назад все казалось таким кристально ясным: статья, интервью, одеколон. Все шло как по маслу; главное, держать ее под контролем и ждать, пока она не сорвется. Однако она никак не срывалась, не делала ни одного компрометирующего телодвижения, и он уже начал задумываться, не ошибся ли. Как она вела себя сегодня со Шлегелем, кто бы мог подумать? Да, его не покидали подозрения, но ведь они могли обманывать его, черт возьми! Он мог обманывать сам себя, внушать себе всякую чепуху и не отличать параноидальные бредни от реальности. Нет, он уже не понимал, что происходит. Только менора упрямо не выходила из головы. Надо обязательно найти менору.

– Что будем теперь делать?

– Хм. – Бен-Рой был еще погружен в свои раздумья.

– Что мы теперь делать будем? – повторила Лайла вопрос.

Арие покачал головой, пытаясь вернуться к реальности.

– Что? Молиться, чтобы этот египетский придурок что-нибудь откопал.

– А если нет?

– Тогда снова сядем на телефон. И не слезем, пока не найдем то, что ищем.

Бен-Рой замедлил шаг, окинул ее взглядом, полным подозрительности и неприязни, и резко зашагал вниз по склону, заставив Лайлу почти бежать, чтобы не отстать от него. Спустившись, они сели в его «БМВ» и, выехав через белые металлические ворота клиники, двинулись к магистрали в сторону центра. Пока Бен-Рой разворачивал машину, Лайла краем глаза заметила голубой «сааб», припаркованный у заброшенного гаража напротив выезда из больницы. Она успела увидеть, как сидевший за рулем машины водитель наклонился к лобовому стеклу, очевидно, глядя на них. Затем Бен-Рой рванул вперед и взял курс на центр.

В этот момент Ави Штейнер включил двигатель «сааба».

– Так, они выехали, – пробурчал он в свой приемник. – Канфей Несхраим, восточная часть. Я держу их.

Он нажал на газ и с остервенением понесся по трассе, подрезая соседние автомобили и периодически выскакивая на встречную полосу, пока не оказался прямо позади Лайлы и Бен-Роя.


Луксор

Вернувшись в кабинет. Халифа надкусил маринованную репу, которую купил по пути из виллы Хота, и, облегченно вздохнув, поднял трубку и набрал мобильный номер Бен-Роя. По своему обыкновению, израильтянин не утруждал себя излишней вежливостью.

– Что-то новое?

– Ничего, – ответил египтянин.

– Дерьмо!

– Что ты сказал?

– А что я могу сказать, мать твою?!

Халифа удрученно закачал головой, проклиная судьбу, что в качестве напарника ему достался тип, который не мог выдать и предложения, не матерясь как в притоне.

– Ты был у ее брата? – спросил он, пытаясь не сбиваться на агрессивный тон, хотя это и было не просто.

– Только что от него.

– И?..

– Ни хрена нового. Он просто зомби. Сидит как пристукнутый, книжку вертит и шипит что-то нечленораздельное.

Из трубки эхом послышался озабоченный женский голос («Лайла аль-Мадани», – предположил Халифа), затем израильтянин что-то гаркнул и продолжил говорить в телефон:

– В доме Хота точно ничего нет?

– Точно, – отозвался Халифа. – Я каждый дюйм пронюхал.

– В саду?

– Тоже нет.

– А…

– И в машине. И в гостинице. И в бывшем доме в Александрии, там местная полиция уже все проверила. Здесь ничего нет, Бен-Рой. Во всем Египте ее нет.

– Да ты, наверное, плохо ищешь!

– Я ищу как могу. – Терпение Халифы было на исходе. – Говорю тебе, искать надо не тут.

– А ты не говори, а ищи!

– Ты просто не слушаешь меня. За три дня я не обнаружил ни единого следа, ни единого упоминания. Тебе мало? Может, ты хочешь, чтобы я весь Луксор перекопал?

– Если будет надо – перекопай! Мы обязаны ее найти. Мне необходимо…

Израильтянин осекся, словно спохватившись, что едва не сказал то, чего не следовало. Повисла короткая пауза, затем он продолжил, пытаясь не повышать голос:

– Ты же все сам знаешь. Так что продолжай искать.

Египтянин беспомощно махнул рукой. Все равно что каменную стену убеждать! Он сдержался и пробормотал: «Да, да, посмотрю, что еще можно сделать», затем потянулся вперед, собираясь положить трубку.

– Да, а что за книжка-то? – спросил он вдруг.

– Что?

– Ты сказал, у брата Шлегель есть какая-то книга.

Вопрос поставил израильтянина в тупик. На секунду установилось молчание, затем отдаленно послышался отрывистый диалог, после чего раздался такой визг, что Халифа отдернул трубку подальше от уха. Визг был похож на пронзительный скрежет шин резко тормозящей на повороте машины?

– Что такое?

– Я перезвоню! – крикнул израильтянин в трубку и сразу затем, обращаясь к Лайле: – Какого черта…

На этих словах связь прервалась.


Иерусалим

Молодой человек осторожно пробирался среди заброшенных построек, в правой руке крепко держа вещевой мешок, часто останавливаясь, чтобы проверить, не следят ли за ним, – излишняя осмотрительность, учитывая, что последние жители покинули квартал пять месяцев назад, да и, кроме того, находился он на самой окраине города. Обойдя сваленные в кучу шлакобетонные блоки и перепрыгнув через канаву с криво торчащими ржавыми прутьями, парень встал перед большим перевозочным контейнером с закрытой на висячий замок дверью. Тревожно оглянувшись по сторонам и удостоверившись, что на всем пространстве вокруг нет ни души, он достал из мешка ножовку по металлу и начал пилить замок. Разделавшись с замком, открыл дверь и вошел в душное пыльное помещение, провонявшее дегтем и плесенью. Подойдя к мятому брезенту в углу, он тщательно спрятал под ним мешок, постаравшись придать брезенту прежний вид. Затем, выйдя наружу, молодой человек закрыл дверь и повесил новый замок, после чего, еще раз осмотревшись, достал из кармана ключ и зарыл его в песок рядом с левым краем контейнера. Покончив с делами, он заспешил обратно; кисточки талита катана развевались по ветру, точно усики актинии.


Иерусалим

– Какого черта вы не сказали нам раньше?

– А вы спрашивали? – не оборачиваясь, бросила Тильда Ниссим, быстрым шагом направляясь по коридору в сторону палаты Исаака Шлегеля. – Я хоть и психиатр, но чужие мысли читать пока не умею. И пожалуйста, следите за своими словами!

В другой раз Бен-Рой, наверное, обложил бы ее четырехэтажным матом, но сейчас сдержался и лишь недовольно пробурчал что-то под нос. Лайла ускорила шаг, нагоняя врача.

– Вы сказали, сестра передала ему книгу, перед тем как уехала в Египет?

Ниссим кивнула, с трудом обуздывая охватившее ее раздражение.

– Госпожа Шлегель прибыла сюда по пути в аэропорт. Она просидела с ним всего пятнадцать минут, отдала книгу и уехала. Больше он ее не видел. И с тех пор он все время держит книгу при себе.

– Черт возьми! – пробормотал за спиной у доктора Бен-Рой, злобно посмотрев на ее затылок.

Дойдя до палаты Шлегеля, Ниссим, не останавливаясь, повела их дальше, к ряду стеклянных дверей в конце коридора, коротко объяснив, что в эти часы ее пациент любит сидеть на солнце. Лайла и Бен-Рой вышли наружу и стали по ступенькам взбираться наверх, сначала через японский сад с цветущей геранью и фиолетовой лавандой, затем по узкой каменистой тропинке к центру больничного корпуса. Там, вокруг поросшего травой холмика, раскинулся целый лес сосновых деревьев, насыщавших воздух пряным ароматом шишек и создававших атмосферу гармонии и спокойствия. Ниссим кивнула в сторону одинокой фигуры на бетонной скамье и, сурово взглянув на Бен-Роя поверх очков, скрылась. Они подошли к скамье, Бен-Рой встал сзади старика, Лайла присела рядом с ним. Книга, как и всегда, лежала у Шлегеля на коленях.

– Здравствуй еще раз, Исаак, – сказала Лайла, мягко положив ладонь ему на плечо. Она подождала немного и спросила: – Можно нам посмотреть твою книгу? Ну, которую Ханна оставила. Ты не против?

Она волновалась, думая, что он испугается и не захочет отдавать книгу. Вопреки ее опасениям Шлегель облегченно вздохнул, словно освободившись от тяжелого груза, и медленно поднял руки, позволив взять книгу с коленей. Бен-Рой наклонился вперед и вытянул шею.

На мятой бумажной обложке с простым контурным рисунком сосны на зеленом фоне было написано по-английски: «Летние прогулки по национальному парку Берхтесгаден». Лайла удивленно посмотрела на Бен-Роя и открыла страницу с содержанием книги.

В книге рассказывалось о десяти маршрутах, причем рядом отмечалось название соответствующей тропинки (Кенигзее, Вацманн, Вайсс-Танне) и цвет, которым она маркировалась. Последний маршрут – Хоэр Гролль – был отмечен желтым цветом.

– Смотри на желтое, – прошептала Лайла, и сердце ее заколотилось.

Бен-Рой ничего не сказал, но обошел скамейку и сел подле палестинки. Она стала быстро листать книгу.

– Тропа Хоэр Гролль, – произнесла она, дойдя до нужного раздела, и положила книгу на колени.

Описание маршрута предварялось чернильным рисунком, в данном случае горы с плоской, скалистой вершиной, вправо от которой уходил круто изогнутый спуск, заканчивавшийся обрывом с маленьким домиком на самом его краю. Далее следовали основные факты о маршруте («длина– 19 км, время прохождения —5—6 часов; уровень сложности – 3 из 5 возможных»), карта со змеевидной пунктирной линией и шесть страниц текста, в подробностях описывающего все достопримечательности тропинки. На четвертой странице раздела последний параграф был выделен на полях жирной карандашной линией. Лайла вслух зачитала этот отрывок:

– «Перейдите через дорогу и поверните в обратном направлении, обойдя заброшенную водонапорную станцию. Через тридцать минут восхождения по местами крутому склону вы окажетесь у входа в заброшенный солевой рудник Берг-Ульмверк (подробнее о традиции соледобычи в регионе см. Предисловие, стр. 4). При хорошей видимости видна величественная вершина Хоэр Гролль (2522 м), справа – крыша и радиомачта бывшей резиденции Гитлера „Кельштайнхаус“, или „Орлиное гнездо“ (см. вставку). Внизу открываются изумительные виды на Оберзальцбург, Берхтесгаден и долину реки Берхтесгаденер Ахе. Далее тропа сворачивает влево и проходит мимо небольшой пирамиды из камней (см. вставку)».

Лайла и Бен-Рой обменялись смущенными взглядами, дивясь про себя, какое отношение эта информация могла иметь к Дитеру Хоту и меноре. Журналистка перевернула страницу. Вставка наверху также была подчеркнута красным карандашом. Выделенный жирным шрифтом заголовок гласил: «Скелеты Хоэр Гролля». Еще раз недоуменно взглянув друг на друга, Лайла и Арие обратили глаза к тексту.

«На этом месте в мае 1961 г. несколько туристов обнаружили шесть человеческих скелетов, после того как необычайно мощный ливень размыл насыпь под погребением, где они были захоронены. Все захороненные были мужчинами, умершими от огнестрельных выстрелов. По фрагментам одежды удалось установить, что убитые были узниками концлагеря, однако ни их личности, ни причина появления трупов у подножия Хоэр Гролля неизвестны. Ныне шестеро расстрелянных мужчин покоятся на берхтесгаденском кладбище. При прохождении этого места в память о погибших принято возлагать небольшой камень».

Несколько секунд они молча переваривал и прочитанное, затем в один голос воскликнули: «Узники Дахау!»

Кинув книгу Бен-Рою, Лайла схватила свою сумку, вынула блокнот и стала лихорадочно шелестеть его страницами.

– Жан Мишель, – сбивчиво бормотала она, пробегая по своим беглым записям, – говорил, что… нацисты…

Палестинка нашла нужное место и, водя указательным пальцем, начала читать вслух:

– «В конце войны нацисты посылали награбленные сокровища за границу или прятали их в засекреченных пунктах в самой Германии, обычно в заброшенных каменоломнях ».

На мгновение их взгляды снова встретились, и, как от внезапного рева сирены, оба неистово завертелись. Лайла схватила книгу и начала трясущимися от волнения пальцами записывать координаты расположения каменоломни, но, нацарапав пару нелепых закорючек, вырвала лист и стала писать заново. Бен-Рой вскочил на ноги и, носясь по холмику и размахивая левой рукой, быстро заговорил по телефону.

Через пять минут все было готово: он забронировал два места на рейс в 11.15 из аэропорта Бен Гурион в Вену, оттуда – на местную линию до Зальцбурга, ближайшего к Берхтесгадену аэропорта, где уже выписана напрокат машина. Исключая непредвиденные задержки, они во второй половине дня должны быть в Германии.

– Поторопись, – крикнул Бен-Рой, устремляясь вниз с холма. – Следующий рейс только завтра!

– А как же Халифа?

– На хрен он нам нужен? Мы и так все знаем.

Он скрылся за изгибом холма. Лайла повернулась к Шлегелю, который все это время молча и неподвижно созерцал поросшие лесом вершины. Она взяла его за руки и положила книгу обратно на колени.

– Спасибо тебе, Исаак, – прошептала Лайла. – Мы не подведем Ханну. Обещаю.

Поколебавшись некоторое время, она наклонилась и поцеловала его в щеку. Он едва заметно качнул головой и прошептал что-то настолько тихо, что Лайла не смогла расслышать. «Сестричка» – так ей показалось, но она не была уверена. Лайла отпустила руку Шлегеля, встала со скамьи и спешно последовала за Бен-Роем – сначала вниз, к больничному корпусу, и оттуда на улицу. Подбежав к машине, она бросила в придорожный мусорный бак выдранный из блокнота лист, который все это время был зажат у нее в кулаке, и, запрыгнув на сиденье, громко хлопнула дверью. Ави Штейнер, притаившийся напротив, за гаражом, подождал, пока они скроются из вида, перебросился парой реплик со связным по рации и, подъехав к углу улицы, вылез из машины. После этого он достал скомканный листок бумаги из бака.


Иерусалим

Телефон зазвонил, когда Хар-Зион втирал лечебную мазь в плечи и торс, выглядывая в окно своей квартиры. Он потянулся к трубке, и гримаса боли исказила его лицо: сколько ни смазывай тело, кожа все больше стягивается, став особенно тугой за последние несколько месяцев. По мере того как он слушал говорившего в трубку человека, болезненное выражение его лица сменилось напряженным вниманием, перешедшим в радостную улыбку.

– Готовь «сессну», – сказал он наконец. – И скажи нашим приятелям в аэропорту, что надо загрузить буксир. Жди меня через двадцать минут внизу. О да, Ави, я поеду. Я непременно поеду.

Он положил трубку на место и, выдавив на ладонь еще сгусток крема, стал размазывать его по животу, всматриваясь в купола и башни Старого города и едва заметный вдали прямоугольник Западной стены. На долю секунды Хар-Зион предался сладким фантазиям: армия, великая победоносная израильская армия, вся из детей Божьих, маршем проходит мимо стены, торжественно неся менору, а затем поднимается на Храмовую гору, дабы уничтожить арабские святыни. Он быстро очнулся от своих мечтаний и, закрутив крышку на банке, пошел одеваться.


Луксор

– Хорошо, попросите его перезвонить мне. Попросите? Меня как зовут? Халифа. Нет, Ха-лифа! Ха-ли-фа. Конечно, он знает! Что? Да-да, это очень срочно. Простите? А, ну отлично! Спасибо большое!

Халифа бросил трубку на аппарат. Некоторое время он сидел на месте, нахмурив лоб и потирая виски; затем вскочил со стула, выбежал из офиса и помчался по коридору в другую комнату, где схватил с полки атлас и вернулся с ним к себе. Положив атлас на стол, инспектор открыл указатель и стал бегать глазами по столбцам с мелкими буквами; затем резко перелистнул книгу в обратном порядке, уставился на карту и, сверив данные на полях координаты широты и долготы, направил палец на город Зальцбург. Халифа закурил сигарету и продолжил задумчиво разглядывать атлас.

Прошло больше часа с того момента, как он последний раз говорил с Бен-Роем. Халифа терпеливо ждал, пока израильтянин перезвонит, как обещал; но, мучимый любопытством и стремясь узнать, удалось ли выведать что-то новое от брата Шлегель, сам набрал номер израильтянина. Занято. Он подождал пять минут и перезвонил снова. Опять занято. Когда он набрал телефон Бен-Роя в третий раз, механический голос сообщил, что аппарат абонента выключен. У Халифы возникло нехорошее подозрение, и с каждым разом, когда он слышал механическое оповещение о недоступности набираемого номера, оно все усиливалось. Наконец он решил позвонить напрямую в полицейский участок Давида.

Как и при первом опыте общения с израильской полицией, инспектору пришлось преодолевать стену упрямства и непонимания, прежде чем его связали с секретаршей, объяснившей на корявом английском, что следователь Бен-Рой с коллегой находятся на пути в Австрию, а точнее – в Зальцбург. Естественно, она не знала – или не стала говорить, – зачем они туда поехали и когда вернутся. Халифу так и тянуло надавить на нее и заставить связать его с кем-нибудь из вышестоящих. Увы, тогда пришлось бы объяснять, зачем ему так срочно нужен израильский следователь, а сделать он этого, учитывая всю секретность операции с меновой, разумеется, не мог. В итоге Халифе оставалось лишь попросить секретаршу как можно быстрее передать Бен-Рою информацию о его звонке.

– Что он там делает? – бормотал инспектор про себя, глядя в лежащий на столе атлас. – Что, черт возьми?

Дверь раскрылась, и в кабинет просунул голову Мохаммед Сария.

– Не сейчас, Мохаммед.

– Я тут просто кое-что…

– Я же сказал – не сейчас! Я занят.

Он сказал резче, чем хотел, однако после исчезновения Бен-Роя ему было не до любезностей. Сарию несколько смутил грубый тон шефа, но он промолчал и, разведя руками, как бы извиняясь за ненамеренное беспокойство, вышел, плотно закрыв за собой дверь. Халифа сначала хотел пойти и догнать его, извиниться, да только настроение было столь пакостное, что он лишь дотянул остаток сигареты, вышвырнул в окно окурок и схватился руками за голову.

Несомненно, они что-то нашли. Что-то важное. Настолько важное, что, не мешкая ни минуты, помчались аж в Австрию. Некоторое время Халифа размышлял, можно ли найти какое-нибудь простое объяснение молчанию Бен-Роя: он мог, например, в волнении забыть перезвонить, или его мобильник вышел из зоны приема сети, а он не успел заскочить в телефон-автомат, потому что опаздывал на рейс…

Однако, учитывая то, как Бен-Рой вел себя в последние дни. Халифе сложно было списать произошедшее на невинную оплошность. Скорее здесь крылось намерение исключить Халифу из дела в решающий момент. Но почему? Личная антипатия? Что-то вроде взаимной идиосинкразии? Желание присвоить всю славу нахождения меноры себе? Ответов на эти вопросы у Халифы не было, однако он твердо знал, что доверять израильтянину нельзя ни в коем случае.

Он снова закурил и начал стучать пальцами по столу. Внезапно его осенила идея, и Халифа, схватив трубку телефона, набрал домашний номер Гулями, который тот дал ему на случай экстренной необходимости. После пяти гудков записанный голос предложил оставить сообщение. Халифа сбросил звонок и перезвонил еще. Снова вместо хозяина заговорил автоответчик. Инспектор набрал служебный номер Гулями, но и там его постигла неудача: секретарша сказала, что министру президента Мубарака и вернется только поздно вечером, причем беспокоить его по каким-либо поводам господин Гулями запретил.

Халифа подошел к окну и, насупив брови, уперся кулаками в раму. Еще был Саэб Марсуди, да только инспектор не знал, как с ним связаться. Детектив вернулся к столу и позвонил знакомому журналисту из «Аль-Ахрам», попросив помочь связаться с палестинским лидером. Ему дали телефон человека из Рамаллы, который направил его к знакомому в Иерусалиме, тот посоветовал позвонить обратно в Рамаллу, где инспектору дали координаты одного учреждения в Газе, в котором, наконец, Халифу проинформировали, что понятия не имеют, где можно найти Марсуди. Потрясающая осведомленность!

Перепробовав еще несколько телефонов «контактных лиц» и везде получив отрицательный ответ, инспектор вышел в коридор ополоснуть лицо и освежить мозги. Проходя мимо последнего перед туалетом кабинета, он увидел Мохаммеда Сарию, в одиночестве поедающего скромный обед. Чувствуя вину за грубые слова. Халифа остановился и заглянул в дверной проем.

– Мохаммед…

Сария на мгновение перестал жевать и посмотрел на инспектора.

– Извини за резкость. Я не хотел…

Мохаммед махнул пучком зеленого лука, принимая извинения.

– Замяли, – сказал он.

– У тебя же не было ничего серьезного?

Сария куснул лук.

– Я насчет прохода выяснил.

Халифа покачал головой, не понимая.

– Ну, та фотография, что вы мне дали. Из дома Янсена.

На фоне всех прочих проблем эта мелкая курьезная фотокарточка совершенно вылетела у инспектора из головы.

– Слушай, может, обсудим это как-нибудь в следующий раз? Сейчас не самое удачное время для бесед о древних склепах.

– Конечно, – ответил Сария. – Просто я узнал кое-что такое, что может вам показаться интересным.

Халифа снова покачал головой.

– Интересным? В каком смысле?

– Ну, во-первых, это никакой не склеп.

– Не склеп… А что же тогда?

– Рудник, – сказал Сария. – Немецкий соляной рудник, если быть совсем точным.

До этого Халифа стоял в двери, собираясь двинуться дальше, но слова помощника заинтриговали его, и он вошел в кабинет.

– Вот как! И что ты еще выяснил?

Сария сунул в рот остатки лука и достал из-под стола большую картонную папку. Он вытащил из нее сначала плотно исписанный ручкой лист бумаги, затем три широкоформатные фотографии и в последнюю очередь слайд из коллекции Хота.

– Сначала я заказал распечатать его в стандартном формате шесть на четыре дюйма, – сказал он, беря в руки слайд. – Но ничего нового по сравнению с оригиналом на нем разглядеть нельзя. Только когда ребята из фотолаборатории сделали нормальное увеличение, я нашел кое-что интересное.

Он взял верхний из широкоформатных снимков и показал инспектору. С первого взгляда тот не заметил ничего особенного: все та же темная, зловещая стена из серого камня с отверстием у основания. Однако, приглядевшись, прямо над входом следователь увидел надпись, выцарапанную на камне, такую слабую, что на слайде от нее не было и следа. Халифа наклонился как можно ближе и всмотрелся.

– «Glьck auf», – прочитал он, с трудом произнося незнакомое сочетание букв.

– «Удачи!» по-немецки, – объяснил Сария. – Я узнал в их посольстве.

– И всего по одной надписи они смогли определить гробницу?

– Рудник, – поправил Сария. – Нет, не только. Это ведь просто традиционное приветствие немецких шахтеров.

– Тогда как же?

– А вот как. Не знаю даже почему, я попросил наших ребят увеличить фрагмент с верхней частью прохода, по-настоящему увеличить. И вот… – Он взял следующий снимок. – Ничего не замечаете?

Халифа пробежал глазами по фотографии. Практически все то же, что и на предыдущем снимке, за исключением крохотного белого пятнышка в верхнем правом углу, непосредственно под буквой «f» из «Glьck auf».

– Что это такое? – спросил инспектор, удивленно глядя на помощника.

– О, сразу виден глаз опытного сыщика! – ухмыльнулся Сария.

Он взял последний из увеличенных отпечатков, крупнозернистый, с фрагментом перемычки и словом «auf», под которым с трудом можно было различить небольшой, размером с монету, знак «swl6».

– Сначала я подумал, что это граффити, – сказал он. – На всякий случай послал копию в посольство. Они переслали ее эксперту по рудникам в Германию, и сегодня утром он наконец откликнулся. Оказывается, эта надпись…

– Порядковый номер?

– Точно. Используется для обозначения старых соляных рудников в районе города… – Сария посмотрел в записи. – Берхтесгаден. Тот, что на слайде, называется, – он снова сверился с листом, – Берг-Ульмверк. Закрыт в конце девятнадцатого века. Вот она, немецкая обстоятельность! Даже карту и историю рудника прислали.

Он снова открыл папку, вытянул несколько скрепленных листов бумаги и протянул их присевшему на край стола инспектору. Большая часть информации была бесполезной, так как немецкого Халифа не знал и прочитать ничего не мог, однако взгляд его остановился на рисунке горы, отдаленно напоминавшей зубчатую вершину на холсте в гостиной виллы Хота. Халифа почувствовал легкую дрожь в теле и участившееся сердцебиение.

– Этот город, Бердер… как его там? Где он?

– Берхтесгаден, – поправил помощник. – В южной Германии, на самой границе с Австрией.

Халифа замер на секунду, затем соскочил со стола и понесся обратно в свой кабинет. Он схватил атлас и впился глазами в карту. Потребовалось не больше пяти секунд, чтобы найти город Берхтесгаден, лежавший менее чем в двадцати километрах от ближайшего аэропорта австрийского Зальцбурга. Инспектор бросился к телефону.

– Сэр? Халифа говорит. Мне срочно надо в командировку.

В трубке послышался медный, лязгающий звук.

– Боюсь, немного дальше, господин старший инспектор. – Он помедлил и добавил: – В Австрию.

Лязг резко усилился.


Аэропорт Бен Гурион

Когда они приехали в Бен Гурион (аэропорт находится в шестидесяти километрах от центра города, а ведь надо было еще забрать из дома паспорта), на их рейс уже объявили посадку. На пункте досмотра багажа Бен-Рой показал полицейское удостоверение и получил разрешение напрямую пройти на регистрацию. Лайла успела обрадоваться, что впервые в жизни не станут шарить по ее телу и вытряхивать содержимое сумки, однако на следующем пункте контроля поручительства Бен-Роя оказались бессильны: сотрудники охраны потребовали пройти в кабину досмотра. Когда ее выпустили, из громкоговорителя послышалось последнее предупреждение о завершении посадки на рейс в Зальцбург.

– Гхабее![84] – злобно фыркнула Лайла, когда охранник с каменным лицом отдал ей обследованный рюкзак.

Она накинула сумку на плечо и последовала за Бен-Роем, быстро направлявшимся к выходу на посадку. Отходя от паспортного контроля, Лайла краем глаза заметила высокую мускулистую фигуру по ту сторону ограждений, прятавшуюся за колонной. На мгновение встретившись с журналисткой взглядом, мужчина подался назад и исчез из поля зрения.

Выйдя из здания аэропорта, Ави Штейнер прошел через площадку для парковки и незамеченным скользнул на заднее сиденье «вольво».

– Они садятся.

Хар-Зион кивнул и, наклонившись вперед, похлопал водителя по плечу. Машина тронулась и, преодолев охранный пункт с шлагбаумом в конце терминала, выехала на бетонную площадку. Миновав ряды грузовых лайнеров, они остановились у открытого металлического ангара, рядом с которым стоял черный реактивный самолет «сессна ситейшн». У трапа уже ждали четверо мужчин – высокие, лощеные, невозмутимые, все, как один, в ермолках и с холщовыми мешками. Хар-Зион и Штейнер вылезли из машины, и, обменявшись холодными кивками, шестеро мужчин поднялись в самолет. Автоматическая дверь плотно захлопнулась; под мерный гул двигателей самолет начал выруливать на взлетную полосу.


Египет

Добившись от шефа разрешения на заграничную командировку. Халифа начал обзванивать турагентства в поисках ближайшего рейса. Единственный на сегодня пассажирский рейс в Австрию уже вылетел, и найти ему замену было совсем не просто. За битый час возбужденных переговоров с менеджерами различных бюро путешествий все, что Халифе смогли предложить, был извилистый маршрут с пересадками в Риме и Инсбруке, который доставил бы его в Зальцбург лишь в первом часу ночи. Очевидно, такой перелет был бы лишь напрасной тратой денег и времени: израильтянина он бы точно не нагнал. И только позвонив в последнюю из длинного списка турфирму, Халифа получил оптимальный вариант: чартерный рейс Луксор – Мюнхен, вылетавший в 13.15. Учитывая, что от Мюнхена до Берхтесгадена сто тридцать километров по автотрассе, путь был не самый короткий, но по крайней мере шансы на успех еще оставались.

Времени было в обрез. Халифа только успел по телефону предупредить Зенаб, что уезжает в короткую командировку («Не волнуйся, завтра утром буду дома»), и сломя голову помчался в аэропорт. В безумной гонке со временем, которую он вел по пути в аэропорт и внутри, пробиваясь сквозь очереди к паспортному контролю и с замиранием глядя на неумолимую стрелку часов. Халифа, только пристегнув ремни безопасности и откинувшись на спинку сиденья, осознал, что впервые в жизни покидает родную страну.


Зальцбург

Они приземлились в Вене в полчетвертого, а через час были в Зальцбурге. В аэропорту их ждала забронированная из Иерусалима машина, и, не теряя ни минуты, они выехали на автобан и помчались в южном направлении – Бен-Рой сидел за рулем, а Лайла ориентировалась по карте.

По обе стороны дороги возвышались зубчатые вершины Баварских Альп с крутыми, покрытыми лесом склонами. Внизу снега не было; но по мере того как они продвигались вверх, а поросли березы, вяза, ясеня и можжевельника уступали место плотным рядам елей и горных сосен, почва вокруг стала грязновато-белой. Не говоря ни слова, Лайла и Бен-Рой обменялись тревожными взглядами, вдруг почувствовав, что могут и не добраться до рудника. Однако, проделав такой далекий путь, не оставалось ничего, как давить на газ и молить судьбу. Свернув через десять километров на узкую извилистую дорогу, они продолжили взбираться вверх над пенистой горной рекой.

Лайла заметила, что всю дорогу Бен – Рой не спускал глаз с зеркала заднего вида, наблюдая за пустынной бетонной лентой автотрассы.


Мюнхен

Хотя самолет прилетел на двадцать минут раньше запланированного времени, Халифа ровно столько же, если не больше, провел на паспортном контроле, где коротко стриженная женщина с огромными грудями (он никогда в жизни не видел столь массивных) и кислой физиономией требовала от инспектора доказательств, что он не собирается нелегально оставаться в Германии, чтобы использовать все блага немецкой социальной системы. Полицейское удостоверение ее мало интересовало, зато открытая дата обратного билета и полнейшее незнание немецкого говорили явно не в пользу Халифы. Когда он наконец убедил ее, а потом купил карту дорог, арендовал «фольксваген-поло» и выяснил, как выехать на восточный автобан, солнце уже опустилось за горизонт и последние дневные лучи таяли в накрывавших землю сумерках.

В другой раз инспектор, несомненно, ехал бы медленнее, наслаждаясь необычными пейзажами: пышными лугами, лесистыми склонами, крохотными деревушками с луковичными церквями и опрятными черепичными домиками. Проведя всю жизнь среди безжизненных песков Сахары, Халифа почувствовал себя словно на другой планете. Но сейчас, когда Бен-Рой, возможно, готовился воплотить в жизнь свой коварный план, детективу было не до идиллических видов Баварии. Окинув беглым взглядом живописные окрестности, он вылетел на самый скоростной из трех рядов автобана и, не обращая внимания на придорожные знаки ограничения скорости до ста тридцати километров в час, понесся в глубь сгущавшегося мрака.

Всего один раз за поездку Халифа дал глазам расслабиться от непрерывного всматривания в горизонт, остановившись заправиться и заодно купить сигарет. Садясь обратно в машину, он случайно заметил тонкий слой снега на травянистой насыпи за бензоколонкой. Он никогда прежде не то что не трогал – не видел снега, и хотя секунды будто молотом стучали в его голове, инспектор не смог выдержать искушения – подошел и прикоснулся к северной диковинке. Погладив шершавую ледяную корку, он побежал в машину и, заведя двигатель, рванул вперед.

«Будет что Зенаб рассказать, – думал Халифа, пока холод еще колол ладонь. – Не поверит, наверное. Но я же и вправду его видел. Настоящий снег! Аллах акбар!»


Берхтесгаден

Они остановились около маленького придорожного хозяйственного магазина, чтобы купить фонари и теплую одежду. Оттуда свернули на проселочную неасфальтированную дорогу и устремились в гору. Уже стемнело, но небо было чистым и первые звезды прямо на глазах возникали на безоблачном небе. Полная луна окутала землю тусклым серебристым светом, так что все вокруг казалось отлитым из олова. Тут и там мерцали далекие огоньки деревень и ферм, а внизу, на магистрали Берхтесгаден – Зальцбург, две автомобильные фары медленно прорезали мглу ночи. За все время в пути им не встретилось ни одной машины; даже горное селение Обербау уже отошло ко сну, когда они проезжали мимо. Пейзаж был настолько безлюдным и тихим, что о пребывании человека напоминала лишь сама дорога да указатель с трудно выговариваемым названием «Россфельд-Хохен-Рингштрассе».

– Ты уверена, что мы правильно едем? – спросил Бен-Рой, переключая фары на дальний свет.

Лайла утвердительно кивнула, проведя пальцем по карте.

– Дорога поднимается к Хоэр Гроллю, а потом идет вниз обратно к Берхтесгадену. В книге Шлегеля говорится, что тропа к руднику начинается в самой высокой точке дороги. Надо искать какое-то разрушенное здание.

Израильтянин фыркнул и, бросив взгляд в зеркало заднего вида, резко тормознул на крутом повороте, так что гравий затрещал под колесами, а затем рванул вперед, пробивая фарами светящиеся дыры в темноте.

Они уже двигались по заснеженной области. Метровые белые стены ограждали дорогу с обеих сторон; сугробы на земле, густые комья на деревьях, блестевшие в серебряном свете луны, создавали нереальное ощущение зимней сказки. Сама дорога, однако, была чистой, и они продолжали беспрепятственно продвигаться вверх, к грозному, изборожденному скалистыми утесами Хоэр Гроллю. Наконец дорога выровнялась и около километра шла по плоской поверхности, среди густого соснового бора, пока вновь не начала снижаться. В этот момент на высшей точке длинной дорожной петли лучи фар с левой стороны поймали небольшое ветхое сооружение, занесенное густым покровом снега. Бен-Рой притормозил и подъехал поближе. На обочине стоял низкий столбик с желтой деревянной стрелкой, указывавшей вверх.

– Тропа Хоэр Гролль, – сказала Лайла.

Они поставили машину у края дороги и вышли. Звенящая тишина стояла повсюду, струйки теплого воздуха, вылетавшие из ноздрей и ртов, медленно расплывались плотными клубами пара в морозном воздухе. Не теряя времени, они переобулись в сапоги, надели альпинистские куртки и перчатки, взяли фонари и пошли по застланной плотным слоем девственно-чистого снега тропинке, трудно различимой в темноте и петляющей между деревьями, в лесную чащу.

Преодолеть первые несколько сот метров не составило большого труда: склон был не очень крутой, а снег доходил не выше лодыжек. Затем подъем стал сложнее, а ноги проваливались в снег по икры, а местами – по колени и даже по бедра. Ориентироваться становилось все сложнее, одежда не спасала от пронизывающего холода, и, если бы не желтые метки на стволах деревьев, они бы наверняка сбились с еле заметной тропинки.

Согласно книге Шлегеля, путь до рудника занимал тридцать минут, однако, петляя и проваливаясь в высоченные сугробы, они лишь через полтора часа достигли более ровной поверхности. Впереди виднелись темные очертания огромной каменной глыбы.

– Слава Богу, – с облегчением сказала Лайла, жадно глотая воздух.

Бен-Рой закашлялся и поднес к губам свою фляжку.

Отдышавшись и стряхнув хлопья снега, они водили лучами фонарей по поверхности глыбы, пока не наткнулись на вход в рудник: черную пасть, перекрытую тоненькими дощечками, Лайла и Бен-Рой обменялись короткими взглядами, едва различая лица друг друга сквозь плотную завесу пара изо ртов, и, огибая погребенные под снегом камни, подошли к руднику.

Всего три средних по силе удара потребовалось, чтобы разрушить символическую преграду у пещеры. Они осторожно ступили в сырой, зловещий коридор, уходивший в глубь горы. Деревянные стойки, вбитые через регулярные интервалы, поддерживали низкий, давящий свод; стены настолько облипли грязью, что, казалось, можно протянуть ладонь и соскрести ее. На мгновение Лайле привиделся издавна преследовавший ее кошмар: темное подземелье, без лучика дневного света, притаившаяся и наблюдающая за ней тварь. Однако тяжелая поступь Бен-Роя быстро прогнала эти фантазии и вернула ее к реальности. Под учащенное сердцебиение шла она за широкой фигурой полицейского, светя фонарем по насыпи и стенам. Пройдя десять метров, израильтянин остановился.

– Дерьмо!

– Что такое?

– Дерьмо!

Она подошла к нему и направила свой фонарь вперед. Через сорок метров свод шахты резко оседал, и груда обвалившихся камней перекрывала дальнейший путь.

– Дерьмо! – повторил Бен-Рой.


Берхтесгаден

Халифа подъехал к Берхтесгадену с севера, через Бад-Райхенхаль. Салон его «поло» к этому времени настолько пропитался сигаретным дымом, что по запаху больше напоминал котельную. С удивлением посмотрев на группу мужчин в кожаных шортах («о Боже, в такой холод!»), инспектор повернул в сторону реки Берхтесгаденер-Аке.

На карте, которую немцы по факсу прислали Сарии, было указано, что к руднику Ульм-Бергверк можно добраться по тропинке, отходившей вверх от Россфельд-Хоэн-Ринг-штрассе – дороги, по которой он сейчас ехал. Однако ни на карте Сарии, ни в той, что он купил в аэропорту, начало тропы никак не обозначалось, и чем дальше Халифа углублялся в густые, заваленные снегом сосновые дебри, тем больше сомневался, что вообще найдет проклятый рудник.

Он уже решил развернуться и поехать назад, чтобы расспросить жителей ближайшей деревни, как за изгибом, на высшей точке дороги фонари осветили разрушенное здание и рядом, на обочине, автомобиль, от дверей которого вели глубокие следы. Халифа остановился, выключил двигатель и вылез из машины.

Ледяной ветер пронзил его, и в тонкой летней одежонке инспектор почувствовал себя словно в гигантском морозильнике. Вначале он вообще не мог выдохнуть от шока, точно после сильного удара в живот. Но даже когда Халифа немного пришел в себя и сумел всунуть трясущимися пальцами сигарету в рот, зубы его продолжали стучать с такой силой, что он с трудом сумел затянуться.

Он попрыгал на месте, пытаясь разогнать кровь по застывшим сосудам, затем вытащил все лежавшие в машине бумаги – дорожные карты, справки из автомобильного агентства, техническую документацию по «фольксвагену», – после этого захлопнул дверь и, скрипя подошвами по снегу, двинулся в дремучий сосновый бор.


Они с трудом оттащили пару небольших булыжников из завала, надеясь, что смогут расчистить проход. Увы, за небольшими булыжниками лежали средние, за теми – еще крупнее, а за более крупными – настоящие каменные плиты. Сдвинуть такие без соответствующего оснащения едва ли удалось бы и десятерым. Промучившись так около получаса, задевая лучами старое медное ведро, палестинка и израильтянин наконец сдались.

– Нет, все бесполезно! – тяжело дыша, посетовала Лайла, несмотря на холод покрывшаяся потом. – Мы не пройдем.

Бен-Рой промолчал, тяжело дыша и прислонившись к стене. Затем, злобно чертыхнувшись, схватил фонарь и пошел к серому прямоугольнику у входа в шахту. Лайла удрученно нагнулась вниз и подняла второй фонарь. Едва она взяла его, как яркий луч, скользнув по земле, осветил тонкий желобок, всего несколько сантиметров в толщину, покрытый таким слоем пыли и сажи, что его почти невозможно было различить. Она присела на корточки и начала рыхлить почву свободной рукой. Желобок стал виден лучше, а рядом обнажились другие желобки, параллельные первому. Прочистив участок глубже, Лайла заметила, что два желобка шли к завалу, а два ответвлялись и упирались в стену между двумя деревянными стойками.

– Взгляни сюда! – позвала она Бен-Роя, к тому времени почти дошедшего до выхода. Он повернулся. – Похоже, здесь были рельсы, – прокричала она в другой конец туннеля. – На земле. Они уходят дальше, в глубь рудника. А вот тут есть какое-то ответвление…

Поколебавшись, израильтянин вернулся туда, где, согнувшись, сидела на корточках Лайла, светя на параллельные желобки, отходившие от главной оси шахты. Он направил луч своего фонаря на них, затем медленно стал поднимать его, озаряя часть стены, в которую упирались желобки. Лайла также навела фонарь на стену. Несмотря на грязь и шероховатости, было видно, что в этом месте стена немного светлее и слегка отличается по текстуре. Бен-Рой провел по ней ладонью, а затем постучал кулаком.

– Бетон, – пробормотал он. – Здесь был проем, и кто-то заделал его. Замаскировал под остальной туннель.

– Думаешь?..

Он не ответил и снова стукнул, на этот раз посильнее. Лайле показалось, что за стеной раздался глухой звук, как из-под крышки люка. Неподалеку от нее на земле валялась старая кирка, и, подняв ее, Лайла ударила по стене. Звук повторился громче. Они перекинулись короткими взглядами, затем Бен-Рой выхватил у нее кирку и, передав фонарь, начал бить по стене. Один удар, два, три; маленькая трещина проступила на поверхности. Он встал поудобнее, освободил пространство для размаха и продолжил долбить. Щель расширялась и вытягивалась, вокруг, словно спицы колеса, расходились маленькие трещины. Наконец тяжелый кусок бетона с грохотом упал на землю, и в образовавшейся дырке они увидели грубый известняковый блок с написанными белой краской словами «meine ehre».

– «…heisst true», – прошептала Лайла, дополнив надпись, чье окончание все еще скрывалось за бетонным прикрытием. Она поглядела на Бен-Роя. – Девиз СС.

– Ах ты, Хот, гнусный ублюдок! – процедил израильтянин. – Гнусный нацистский ублюдок!

Он хлопнул ладонью по глыбам, оценив, насколько крепко они были сложены, и начал скрести кончиком кирки вокруг одной из них, отковыривая кусочки цемента. Потребовалось немногим более минуты, чтобы высвободить один блок. Бен-Рой бросил кирку и ударил рукой по стене; глыба затряслась, но не упала. Он стукнул еще раз, со всей силы, и, со свистом, как от вылетающей пробки, блок обвалился, открыв зияющий чернотой прямоугольник. Взяв у Лайлы фонарь, Арие наклонился к отверстию и посветил внутрь.

– Ой вей!

– Что там?

– Ой вей! – снова воскликнул Бен-Рой вместо ответа, пропуская Лайлу к проему в стене. Она сунула голову как можно дальше и направила луч фонаря в самый центр темного пространства; на ярком свету было видно, как струится пар из ее рта. Перед ней, перпендикулярно к главной шахте, лежал другой, более узкий туннель. Скользя лучом по его стенам, она увидела десятки коробок и ящиков разных размеров, из дерева и металла, почти все со свастиками и двойными молниями – эмблемой СС.

– Боже всемогущий!

Тридцать секунд она, словно окаменев, смотрела в проем, затем, неожиданно вспомнив, что за ее спиной стоит Бен-Рой, обернулась. Израильтянин держал в руке ржавое железное зубило, которое, вероятно, нашел, пока она разглядывала содержимое потайной шахты. На мгновение кровь похолодела у Лайлы в жилах от мысли, что он сейчас набросится на нее. Однако Арие лишь передал ей зубило, а сам нагнулся к лежавшей у его ног кирке.

– Ну что ж, будем доламывать, – сказал Бен-Рой.

Через пять минут в бетонной стене образовался широкий проем, достаточный для того, чтобы пролезть в туннель, и, побросав свои примитивные орудия, Лайла и Арие протиснулись внутрь.

Как ни крутили они фонарями, предела подземного коридора видно не было. От пара, медленно выходившего изо рта, создавалось ощущение, будто они находятся внутри огромного легкого. Они подошли к ближайшему ящику – квадратному, металлическому, с крышкой на болтах и черным изображением черепа со скрещенными костями. Бен-Рой отодвинул засов и приподнял крышку.

– Чара![85]– прорычал он.

Внутри, упакованные в оберточную бумагу, словно куски сыра, лежали десятка два взрывных устройств. Нервно посмотрев на содержимое ящика, они подошли к следующему, деревянному и более длинному. Бен-Рой взял лежавший на нем лом и, приподняв с его помощью крышку, раздвинул слой соломы. Блестящие, гладко начищенные стволы «маузеров» лежали рядами, один на другом, а в боковом отделении были свалены в кучу обоймы.

– Это настоящий арсенал, – прошептала Лайла.

Они вытащили одну винтовку и осмотрели ее; спустя шестьдесят лет с тех пор, как ее спрятали в пещере, она выглядела точно новая. Они двинулись дальше в глубь туннеля. В большинстве ящиков хранились оружие и взрывчатка, но были и другие предметы. Одна коробка была набита сотнями «железных крестов», в другой лежали аккуратные пачки денег, еще в одной – запыленные бутылки вина («шато-икем» 1847 года; «шато-лафит» 1870 года). На плоском ящике, прислоненном к стене метрах в двадцати от начала шахты, имелась наклейка с надписью от руки: «1 Вермеер, 1 Брейгель (Старший), 2 Рембрандта».

– Боже всемогущий. Боже всемогущий, – не прекращала шепотом повторять Лайла.

Как ни поразительно было содержимое ящиков, они нигде не нашли ничего похожего на менору. Лайла и Бен-Рой пошли дальше, и через пятьдесят метров туннель начал расширяться. Темнота впереди еще больше сгустилась, и света фонарей явно не хватало. Пройдя еще двадцать метров, Лайла и Арие обнаружили, что стены туннеля внезапно исчезли.

Они оказались на широком плоском уступе, глядя в кромешную мглу.

– Пещера, – почему-то очень тихо сказала Лайла.

Они шагнули к краю уступа, где находилось что-то, напоминавшее остаток подъемной системы – простая деревянная платформа с перилами по краям, прикрепленная к двум вертикальным шестам, вбитым в камень. Осторожно проверив ее на прочность, они зашли на платформу и направили свет в черную пустоту.

Лучи фонарей были недостаточно мощными, чтобы достичь пределов полости; однако быстро обнаружилось, что глубина пещеры составляла не меньше десяти, а то и пятнадцати метров. Одним словом, она могла вместить не меньше ящиков, чем предыдущая часть шахты.

– Сколько их еще здесь, черт побери? – прошипел Бен-Рой.

Почти минуту они еще водили фонарями по черному пространству, стараясь оценить размеры пещеры, затем начали искать пусковой механизм подъемника. На одном из поручней был прикреплен блок управления с длинным, петлей свисавшим вниз кабелем. Бен-Рой потянул за торчавший из блока рычаг, но платформа осталась неподвижна.

– Тока нет, – мрачно заключил он.

Израильтянин отложил лом и перегнулся за перила, пытаясь высветить источник электричества для подъемного механизма. На полу пещеры между ящиками валялись несколько проводов, один из них – самый толстый – поднимался к уступу, с которого они только что сошли, и тянулся в низкий проход в нескольких метрах слева от выхода из туннеля. Они вернулись на уступ и, следуя за извивающимся кабелем, проникли в маленькое, выбитое в скале помещение, где висел ржавый генератор с рычажком.

– Думаешь, он еще работает? – спросила Лайла. – После стольких лет?

– Есть всего один способ проверить, – ответил Бен-Рой и передал ей свою лампу.

Он схватился обеими руками за рычаг и толкнул его, повернув вполоборота. Никакого эффекта. Он попробовал еще раз, но вновь безрезультатно. Бен-Рой присел, размял плечи и с новой силой навалился на рычаг. Генератор издал глуховатый кашляющий звук и затрясся.

–Ну же, давай! – зашептала Лайла, умоляюще глядя на ветхий аппарат.

Бен-Рой снова дернул рукоятку, затем еще раз и еще. С каждым оборотом генератор кряхтел все громче и громче, пока после девятой попытки ослепительно яркий свет не вспыхнул за их спинами, внезапно сделав пещеру видимой, точно при дневном солнце. Они тут же бросились к выступу.

– Бог мой! – выпалила Лайла, озираясь широко раскрытыми глазами по сторонам.

Они находились в огромной, напоминавшей ангар пещере тридцати метров в высоту, сорока в ширину и семидесяти в длину, на стенах которой чередовались волнистые полосы оранжевых и серых пород. Но не размеры пещеры, а ее содержимое, лишь сейчас открывшееся взору, заставило их застыть на месте. Если в туннеле стояли десятки ящиков, то здесь их были сотни – выстроенные длинными рядами, сложенные один на другой в несколько уровней. Это причудливое подземное хранилище было тщательно организовано и разделено на ровные блоки, в узких проходах между которыми беспорядочно валялись всевозможные предметы: скульптуры, пушки, картины, бочки с бензином и даже два старых мотоцикла. Вместе это невероятное и одновременно зловещее сочетание создавало головокружительное впечатление, усиливавшееся ледяным сиянием, в которое была погружена пещера. Особенно потрясал гигантский, свисавший с потолка и закрывавший практически всю противоположную стену пещеры красно-бело-черный флаг со свастикой в самом центре.

– Господи, – повторила Лайла.

Они снова зашли на подъемник, сжимая в руках невыключенные фонари.

– Мы не найдем ее, – обреченным голосом пробормотала Лайла. – Здесь можно просидеть недели, и то…

Бен-Рой заскользил глазами по рядам ящиков и спустя десять секунд направил луч фонаря на один из них, стоявший в конце тянувшегося через всю площадку от подъемника до задней стены прохода, в стороне от других коробок, точно под фашистским флагом.

– Она в нем, – сказал Бен-Рой.

– Действительно, – согласилась Лайла. – Похоже, что в нем.

Бен-Рой поднял лом и, нажав им на рычаг блока управления, запустил деревянную платформу в движение. Громко щелкнув, платформа стала медленно опускаться, остановившись за несколько сантиметров до поверхности. Лайла и Бен-Рой бесшумно пошли по плоским камням, между высокими стенами из ящиков. Снизу пещера казалась еще более громадной, чем с наскального балкона. На полпути гул генератора внезапно прервался, и на несколько секунд кромешная мгла окутала пещеру. Затем сверху снова послышался шум мотора, и поток ледяного света брызнул в глаза. Остановившись на мгновение, чтобы проверить, не повторится ли сбой напряжения, Лайла и Арие пошли дальше, к нацистскому знамени, с каждым шагом занимавшему все больше пространства перед ними. Наконец, подойдя почти к самому ящику, они встали на месте; ручейки пота мерцали у них на лбу. Бен-Рой протянул Лайле лом.

– Право женщины, – сказал он.

Она в нерешительности посмотрела на инспектора, заметив, как расширились вдруг его зрачки, и почувствовав приближение ужасной развязки. Затем отложила фонарь, взяла в руки лом и подошла к ящику.

– Момент истины, – произнесла она, с усилием заставив себя улыбнуться.

– О да, – прошептал Бен-Рой.

Левый задний угол ящика был поврежден, и в этом месте проходила длинная трещина. Лайла подошла поближе и принялась расширять ломом трещину, чтобы приподнять крышку, однако та, плотно прибитая, не поддавалась. Бен-Рой наблюдал за журналисткой, стоя на месте.

– Галя, – произнес он через некоторое время.

– Что?

– Ее звали Галя.

Она вытащила лом из щели и, приложив все свои силы, дернула его в сторону.

– Кого?

– Женщину с фотографии в моей квартире. Ты спрашивала, кто она. Ее звали Галя.

«К чему он клонит?» – подумала про себя Лайла и сказала:

– Понятно.

– Моя невеста.

– Понятно, – повторила она.

Крышка начала подниматься, и гвозди заскрипели один за другим, по мере того как выдирались из стенки ящика. Она повернулась лицом к ящику и спиной к Бен-Рою, не спускавшему глаз с ее шеи.

– Мы собирались пожениться.

Оставалась всего пара гвоздей. Из-под крышки показалась желтая солома.

– На берегу Галилейского озера, – сказал он. – На рассвете. Там самый прекрасный вид в это время суток.

Лайла оглянулась. Какого черта он говорит ей это?

– Что случилось? – спросила она. – Она бросила тебя?

Бен-Рой зажал фонарь в одном положении.

– Она погибла от взрыва.

Мурашки пробежали у Лайлы по плечам.

– За неделю до свадьбы. В Иерусалиме, на площади Хагар. Аль-Мулатхам.

Послышался громкий резкий звук, последние гвозди вылетели, и крышка ящика с грохотом упала вниз. Лайла, однако, даже не заметила этого, настолько поразили ее слова Бен-Роя. Она тотчас все поняла: террористы убили его чертову невесту, и теперь он собирается отомстить ей .

Она почувствовала, как за ее спиной Бен-Рой наступает, занося кулак для удара. В то же мгновение Лайла стремительно ринулась в сторону и, развернувшись, метнула в него острие лома. Готовый к атаке, израильтянин увернулся от лома и стукнул журналистку металлическим ободом фонаря по лицу. Лайла упала лицом вниз и распласталась по холодным камням пещеры.

– Почему ты мне не веришь? – задыхаясь и корчась, спросила она; коленными чашечками он сильно давил ей на спину.– Я не…

Она почувствовала, как он расстегивает и вытрясает ее рюкзак. Затем его мощная ладонь схватила ее за подбородок и дернула. Он рычал как дикий зверь.

– Я душусь «Манио»! – выпалил он. – Понимаешь, ты, поганая арабская тварь! Я душусь «Манио»! Ну, говори, где он? Немедленно говори, а не то сверну твою чертову шею.


Восхождение оказалось не таким трудным, как опасался Халифа, хотя на последнем этапе мороз уже начал сводить его коченевшие ступни и ладони. Значительно облегчали путь глубокие следы в снегу, которые оставили после себя Бен-Рой и Лайла. Каждые сто метров он делал перерыв, разжигая клочки бумаги, которые прихватил с собой из машины: карты, письма, присланные по факсу, автомобильную документацию – и лихорадочно потирал пальцы, чтобы спастись от обморожения, неминуемого в такой тонкой одежде и при таких температурах.

Дойдя до вершины, он остановился на лесной опушке, чтобы вновь достать и поджечь свои скудные запасы, как вдруг, в мертвящей тишине, нарушаемой лишь его аритмичным дыханием и легким потрескиванием замерзших веток, с противоположной стороны поляны донесся еще один, едва различимый звук, показавшийся инспектору похожим на периодическое рычание или стук. Он направился к руднику, и чем ближе подходил, тем громче становился звук. В конце концов, подойдя к входу в шахту, инспектор понял, что это шум работающего мотора.

Халифа прислушался. Шум явно раздавался из глубины шахты, однако точнее определить он не мог. Он подался немного вперед, заглянув внутрь рудника, но, кроме тускло освещенных луной стен и камней внизу, ничего не было видно. Он разжег сигарету и, держа ее в руке, двинулся вперед по темному коридору.

Шум не только не прекратился, а с каждым шагом становился все громче. Пройдя примерно двадцать метров, инспектор остановился. Впереди, по правой стороне туннеля, ему неожиданно померещился какой-то слабый отблеск, будто где-то далеко, в недрах подземелья, горел огонек. Он протер глаза, проверив, не видит ли сны наяву от усталости и напряжения, и пошел дальше; блеск все усиливался и разрастался, его уже нельзя было принять за мираж. Наконец Халифа понял, что этот блеклый свет исходит из отверстия в правой стене шахты. Он приблизился к стенному проему и заглянул в соседний туннель.

– Аллах акбар! – пролепетал Халифа, уставившись на ряды ящиков и коробок; они виднелись в слабом электрическом свете, источник которого находился в конце туннеля.

Он пролез сквозь отверстие и очутился внутри другого длинного коридора. Пробираясь, инспектор отчетливо расслышал женский вопль, донесшийся откуда-то из дальней части пещеры. Через пару метров он увидел открытый ящик, полный винтовок марки «Маузер», – из точно таких он стрелял на тренировках в полицейском училище. Халифа взял одну винтовку, осмотрел ее, затем вставил обойму и направился дальше. Сияние впереди становилось все ярче, стук мотора все громче, и вот инспектор наконец достиг края широкой платформы, на которой пятнадцатью минутами ранее стояли Лайла с Бен-Роем.

В тот же самый момент генератор отключился во второй раз; свет в пещере мигнул и погас. Халифа едва успел разглядеть высокий стрельчатый потолок, массу ящиков и гигантского размера нацистский флаг, занимавший почти целую стену, как все погрузилось в кромешную мглу. В растерянности он замер на краю обрыва. Несколько секунд мрака показались ему целой вечностью. Затем, так же неожиданно, свет брызнул ярким потоком, озарив таинственное подземное помещение. Полицейский опустился на одно колено и, взведя винтовку, начал водить дулом по раскинувшемуся под ним морю ящиков.

– Бен-Рой!

Ни звука в ответ.

– Ты здесь, Бен-Рой?

Халифа собирался крикнуть в третий раз, как вдруг снизу голосом, напоминающим вопль зверя, вырвавшегося из кустарника, отозвался израильтянин:

– Халифа, сукин ты сын! Ты-то что здесь делаешь?

Из-за ящиков в дальней части пещеры выглянул рассвирепевший Бен-Рой. В правой руке он держал «шмайссер», а левой тащил Лайлу за воротник куртки. Он выволок женщину в центральный проход и швырнул на колени. Под носом у журналистки выступили капли крови, на левой щеке виднелся густой темно-фиолетовый синяк.

«Чертова еврейская тварь!» – с яростью подумал Халифа.

Он взвел затвор и чуть опустил ствол.

– Бросай автомат, Бен-Рой!

Израильтянин дико озирался по сторонам: он явно не ожидал такого развития событий.

– Послушай меня сначала, Халифа!

– Я был лучшим стрелком на своем курсе, так что не советую испытывать мое терпение: либо ты бросаешь оружие, либо получаешь пулю промеж глаз!

– Да послушай же ты, чертов идиот!

– Бросай оружие, я сказал! – рявкнул египтянин, надавив на курок.

– Он едет сюда! Аль-Мулатхам едет сюда, понимаешь? За менорой. Она работает на него. Эта сука работает на него!

Беспомощно стоя на коленях, Лайла умоляющим взглядом посмотрела на Халифу, едва заметным движением качнула головой и прошептала слово «ла» – «нет». Халифа немного переместил вес, стараясь удерживать винтовку в одном положении, несмотря на дрожь в руках.

– Больше повторять не буду – немедленно бросай оружие и отпусти ее! – крикнул он.

– Мать твою. Халифа! – заорал израильтянин. – Она сама это признала. Она работает на него! Он будет здесь с минуты на минуту, черт возьми! Он убил Галю и теперь хочет утащить менору!

– Сначала брось автомат, потом поговорим!

– Да нет времени говорить, тупая твоя голова! Аль-Му-латхам сейчас будет здесь.

Бен-Рой схватил Лайлу за волосы и приставил дуло автомата к ее затылку.

– Говори! – закричал он. – Повтори то, что сказала мне!

– Отпусти ее!

– Давай говори, сука!

– Бен-Рой!

– Говори! Про то, как вербуешь смертников, как сочинила статью! Давай говори, а не то я…

Он тряс ее, как тряпичную куклу.

– Пожалуйста, помогите! – взмолилась Лайла.

Халифа до предела надавил на курок, повторил в последний раз предупреждение и, так и не дождавшись, пока Бен-Рой выполнит его требования, выстрелил. Пуля попала в камень слева от израильтянина, отскочила к задней стене и рикошетом отлетела в груду ящиков. Бен-Рой замер, тяжело дыша и безумно глядя то вверх, на египтянина, то на Лайлу. Затем, рыча от бессильной ярости, выпустил прядь волос палестинки и отступил назад, по-прежнему сжимая автомат. Халифа снова взвел затвор, отправив вторую пулю в дуло. Лайла рухнула наземь.

– Слава Богу, – кашляя и моргая, прохрипела она. – Это он. – Лайла сделала несколько жадных глотков воздуха и продолжила срывающимся низким голосом: – Это он работает на Хар-Зиона. На «Воинов Давида». Они знают о меноре и преследуют нас.

Израильтянин презрительно захохотал.

– Чушь! – выпалил он. – Она тебя дурит.

– Это правда! Я видела их. В иерусалимском аэропорту. Он все время сливал им информацию!

– Она врет. Халифа, не верь ей! Она врет!

– Он водил нас за нос, – продолжала она, с трудом приподнявшись и прислоняясь к ящику. – Тебя, меня, всех. Он один из них, «воин Давида». Они придут за светильником. Они хотят начать войну.

– Не верь ей!

– Мы должны помешать им. Пока не поздно.

– Врешь, арабская сука!

Арие сделал шаг вперед и поднял «шмайссер». Халифа выстрелил, пуля рикошетом отскочила от стен пещеры и закончила путь в одном из ящиков.

– Это было последнее предупреждение, Бен-Рой! – крикнул он сверху, в третий раз взводя затвор. – Не бросишь оружие немедленно – буду стрелять наповал.

– Ты ни черта не понимаешь! – завопил израильтянин, брызгая слюной. – Халифа, прошу тебя, верь мне! Я следил за ней все время, пока мы вели расследование. Клянусь тебе, она работает на аль-Мулатхама!

Он запинался, с трудом связывая слова. Потом титаническим усилием постарался успокоиться и как можно внятнее выразить свои мысли:

– Она написала статью, год назад. Сразу после гибели Гали. Интервью с аль-Мулатхамом. Написала там, что он душится одеколоном «Манио». Написала, что смогла определить запах. Но «Манио» душусь я, понимаешь. Халифа, и у меня она не сумела определить этот одеколон. Я душусь «Манио»! А она спросила, что это за одеколон. Она не узнала запах, не узнала, черт возьми!

Халифа бросил удивленный взгляд на Лайлу, а та в ответ лишь приподняла брови, как бы говоря: «Не понимаю, о чем он». Бен-Рой в досаде покачал головой:

– Ну как же, как же до тебя не доходит! Она все выдумала. Одеколон, интервью, статью – все, понимаешь? Это вздор! Просто чтобы сбить людей с толку. Чтобы защитить настоящего аль-Мулатхама, ее хозяина.

Его речь снова ускорилась, он проглатывал слова. Пытаясь сдержать охвативший его озноб, Бен-Рой сжал рукой маленькую менору у себя на шее.

– Я следил за ней после той статьи. Целый год. Каждый смертник, Халифа… Она брала у них интервью. У всех. У каждого смертника. Они так их вербуют. Сначала она говорит с ними, проверяет, насколько они надежны, и передает их координаты. Вот так все и происходит, Халифа. Через нее. Она, часть их дьявольской системы!

– Он спятил!

– Объясни ему тогда! – зашипел он, впиваясь в Лайлу разъяренным взглядом. – Объясни, как получается, что не было ни одного смертника, у которого бы ты не брала интервью?!

– Не знаю я! – закричала она, бессильно качая головой. – Не знаю почему. Простое совпадение… И вообще я это уже не первый раз слышу. «Шин-Бет» меня в том же обвинял после той статьи.

– Да у нее даже «жучок» в сумке, твою мать! – Бен-Рой вытащил из кармана небольшой металлический предмет размером с пачку сигарет и подбросил его в воздух. – Ну, что ты на это скажешь?

– Меня обшарили в аэропорту, ты сам видел! – закричала она. – Я бы ни за что не пронесла ничего подобного!

– Тогда как он к тебе попал?

– Не знаю! – завизжала она вдруг пронзительным голосом и, растерявшись, махнула рукой. – Кто-то подбросил, наверное.

– Поганая врунья! – зарычал израильтянин, уже не пытаясь сдерживать эмоции. – Не верь ни слову из того вздора, что она несет. Разыгрывает тут комедию, а сама сдала нас аль-Мулатхаму. Она убийца. Халифа! Она убила Галю!

– Да мы все тогда убийцы, получается! – издевательски бросила в ответ Лайла. – Каждый палестинец и вообще араб. Мы все виноваты в том, что аль-Мулатхам убил его невесту. Поэтому он и продался Хар-Зиону.

– Чушь!

– Они идут по нашим следам!

– Не верь ей. Халифа. Это Грязная сраная…

Раздался третий выстрел, и их громкие голоса мгновенно смолкли. Лайла осела, прислонившись спиной к ящику, Бен-Рой в замешательстве остановился в стороне. Оба неподвижно смотрели вверх, на каменный выступ, словно подсудимые перед вынесением приговора. Халифа моргнул и стряхнул капельку пота, упавшую на веко. В начавшейся перебранке он чувствовал себя уже не так уверенно, как прежде. Хотя он не сомневался, что Лайла невиновна, глаза израильтянина искрились чем-то еще, кроме слепой злобы и ненависти, каким-то страстным призывом, мольбой…

Точно такие же глаза были у Мохаммеда Джемаля на допросе по делу Шлегель много лет назад: тот же яростный протест, то же настойчивое отстаивание своей невиновности. Джемаль, как выяснилось позднее, был прав. А вот Бен-Рой… «Остерегайся их, Юсуф. Остерегайся евреев», – пронеслось в памяти давнее наставление отца.

Он сморгнул еще одну каплю пота, переводя взгляд с Лайлы на Бен-Роя и обратно, и снова щелкнул затвором.

– Бросай «пушку», Бен-Рой!

– Нет!

– Бросай и вставай на колени!

– Ты спятил! Не понимаешь, что делаешь, тупая арабская…

Не дав ему договорить. Халифа выстрелил. Пуля застряла в камнях всего в дюйме от правой ступни Бен-Роя. Израильтянин посмотрел вниз, затем наверх и по сторонам; глаза его сверкали, словно бурлящая сталь, рот перекосился – казалось, нижняя часть лица вот-вот отвалится. Наконец с отчаянным воплем, который издает раненый лев, полицейский швырнул «шмайссер» и опустился на колени. В ту же секунду Лайла подскочила к нему, схватила автомат и, отойдя на пару шагов назад, жестом заставила Бен-Роя лечь на живот.

– Эти «воины Давида», – произнес Халифа, – когда они…

Он осекся, почувствовав толчок холодного дула, внезапно упершегося в его шейный позвонок.

– Думаю, этого достаточно в качестве ответа. А теперь положи винтовку на землю и подними руки.


В первый момент Халифа хотел предупредить Лайлу, но в его положении, с дулом у затылка, один звук означал бы самоубийство. Не пытаясь сопротивляться, он, как и было велено, отложил «маузер» и скрестил ладони на голове. Дуло автомата тотчас убрали, чья-то грубая ладонь схватила руку инспектора и выкрутила ее, вынудив его встать на ноги и обернуться.

Вокруг стояли шестеро мужчин, включая того, кто держал Халифу. Все были крепкого сложения, с суровыми непроницаемыми лицами, на всех были лыжные куртки и черные шапочки, довольно нелепо выглядящие. У пятерых на груди висели автоматы «узи», а шестой – самый старший, только что говоривший с Халифой – сжимал пистолет марки «Хеклер и Кох». Он был низкорослый, мускулистый, с бледным, сильно заросшим лицом. На руках у него были перчатки. Кристальной ясности догадка, какие осеняют в моменты крайней опасности, пронеслась в голове у Халифы: перед ним стоял тот самый человек, портрет которого он видел на обложке журнала «Тайм» в гостиной виллы Пита Янсена, – Барух Хар-Зион.

«Вот подонок этот Бен-Рой, – подумал инспектор. – Лживый еврейский подонок».

Обменявшись полушепотом короткими репликами на незнакомом Халифе языке (вероятно, на иврите), мужчины пошли к краю выступа. Державший инспектора за руку снова дернул ее, на этот раз заставив египтянина повернуться обратно, лицом к ящикам. К тому времени Лайла уже заметила, что наверху что-то стряслось. Она спряталась за одним из ящиков и, не шевелясь, бледная от волнения, по-прежнему направляла дуло «шмайссера» на лежавшего лицом вниз Бен-Роя. Халифа подумал, что израильтяне сейчас откроют пальбу, однако они лишь молча смотрели вниз, держа наготове «узи». Один из них, высокий, со стриженными «под ежик» волосами, подошел к самому краю и, нагнувшись, принялся разглядывать подъемник.

Израильтяне снова посовещались, затем стриженый перекинул автомат на плечо, встал на колени спиной к выступу и начал карабкаться вниз по одному из стержней подъемника. Через полминуты послышался шум заработавшего механизма, а вскоре показался и сам боевик – он медленно поднимался к краю уступа. Поравнявшись с товарищами, он отключил двигатель, и, по кивку Хар-Зиона, четверо мужчин шагнули на платформу. Их командир кивнул еще раз, и платформа, содрогаясь и скрипя давно не смазанными шарнирами, начала опускаться, пока не остановилась у основания пещеры.

Халифа остался наверху вместе со сторожившим его мужчиной, железной хваткой сжимавшим руку инспектора и приставившим ему автомат к уху. Внизу Бен-Рой ворочал прижатой к земле головой, пытаясь разглядеть, что происходит. Лайла вышла прямо на середину пещеры и приподняла «шмайссер», как бы преграждая путь сошедшим с платформы людям. Халифа старался привлечь ее внимание, чтобы предостеречь от глупостей, но она ни на мгновение не спускала взгляда с Хар-Зиона. Какое-то время их глаза – серые и тяжелые, как гранит, у него, изумрудно-зеленые и дерзкие у нее – были словно прикованы друг к другу; затем с коротким кивком Лайла отдала автомат подчиненному Хар-Зиона и, смахнув кровь с разбитого носа, отошла в сторону.

– Однако вы не особенно торопились.

Для Халифы ее слова прозвучали слишком неожиданно – он не сразу сообразил, что они значат. А когда понял, открыл от потрясения рот. Бен-Рой также не смог сразу оценить роковой смысл этой короткой фразы. Он упорно выкручивал шею, наблюдая за разыгрывавшейся на его глазах сценой, корчил причудливые гримасы, пока, наконец, на лице его не застыло ужасное сомнение в реальности происходящего.

– О Господи, – пролепетал Арие, прикрыв глаза и прижавшись лбом к холодным камням. – О Господи, только не это.

Пролежав так несколько секунд, он медленно встал на колени, затем на ноги и остался на месте, пошатываясь, словно в дурмане. Лайла отошла назад и стояла теперь рядом с израильтянами. Оглянувшись на Халифу, она слегка покраснела: то ли от стыда, то ли по какой-то иной причине. Бен-Рой уже не смотрел на нее, все его внимание теперь было обращено на Хар-Зиона.

– Палестинцы разучились действовать так же слаженно, как прежде, – глухим голосом сказал Арие. – Ни одна их подпольная ячейка не смогла бы одна создать ничего подобного такому безукоризненному механизму, как «Братство».

Все происходило настолько стремительно и неестественно, что Халифа еще не мог найти подходящее объяснение этой безумной сцене.

– Не понимаю, – пробормотал он, глядя то на Бен-Роя, то на Лайлу, то на Хар-Зиона. С лица израильского полицейского сошла краска, оно стало прозрачно-белым, как мореный алебастр.

– Все как я говорил, Халифа. Она работает на аль-Мулатхама. Вербует для него смертников, пишет лживые статейки. Все так и есть, как видишь. Только одно я упустил. – Он сжал кулаки, не спуская глаз с Хар-Зиона. – Похоже, аль-Мулатхам убивает своих собственных соплеменников.

Халифе вновь потребовалось немало усилий, чтобы уследить за сказанным.

– Ты хочешь сказать, что…

Бен-Рой задрожал всем телом.

– Он и есть аль-Мулатхам. Это он нанимает смертников, это он организует теракты. Арабские смертники и их израильский командир. Он – людоед, пожирающий собратьев!

Халифа не верил своим ушам. Ни в одном кошмаре не могло ему привидеться, что человек способен на такие низости. Тем временем Бен-Рой, издав дикий, пронзительный вопль, бросился вперед. Мощный и коренастый, он все же был очень изможден и к тому же страдал избытком веса, так что охранникам Хар-Зиона не составило особого труда двумя хирургически точными движениями вырубить его: один с силой вонзил дуло автомата полицейскому в живот, другой, когда он скорчился от боли, стальной хваткой сдавил его шею. Сердце Халифы сжалось от злости и беспомощности, а Лайла потупила глаза, еще больше покраснев.

– Почему? – прохрипел Бен-Рой, пытаясь глотнуть воздуха и высвободиться из обхвативших его ручищ. – Бога ради, почему?

Хар-Зион усиленно двигал плечами, пытаясь смягчить невыносимый зуд в местах многочисленных ожогов.

– Чтобы спасти наш народ, – холодно ответил он.

– И перебить его?

– Просто доказать раз и навсегда, что с арабами мир невозможен. Что они стремятся и всегда стремились уничтожить нас, а наш единственный шанс – отвечать им тем же.

Бен-Рой брыкался изо всех сил, но вырваться не удавалось.

– Это ты убил ее! – задыхаясь, выпалил он. – Мерзкая тварь, ты убил ее!

Хар-Зион продолжал вращать плечами, не меняясь в лице.

– Я бы никогда этого не сделал, если бы был возможен иной путь. Однако иного пути нет, а наш народ должен знать, кем являются на самом деле арабы.

– Тебе мало ХАМАС? – прорычал Бен-Рой. – Или «Исламского джихада»?

– К сожалению, мало.

– К сожалению?

– Да, к сожалению, – сказал Хар-Зион, и в первый раз за все время его голос слегка дрогнул. – К сожалению, потому что сколько они ни убивают, мы упрямо вбиваем себе в голову: стоит начать переговоры, ну, может, уступить чуток здесь и там, – и все будет прекрасно, и никто больше не тронет нас и наших детей.

– Да ты просто свихнулся!

– Нет! – отрезал Хар-Зион с уже нескрываемым раздражением. – Это те, кто желает компромиссов и уступок, свихнулись. В свое время такое миротворчество привело к печам Освенцима и Бабьему Яру. Но мы не учимся на уроках прошлого. Мы в который раз повторяем главную ошибку евреев, которые испокон веков убеждали себя, будто гоям можно доверять, будто с ними можно дружить и будто они не хотят во что бы то ни стало загнать нас в газовые камеры и стереть с лица Земли!

Он говорил все громче; слова, словно пули, вылетали у него изо рта.

– Нам не нужны переговоры, международные конференции, планы урегулирования – этот балаган нам не поможет. Мы выживем, только если наполнимся лютым гневом, тем гневом, который не покидал нас в самые мрачные периоды прошлого. Только в гневе, только в ярости наше спасение. И для этого нам был нужен аль-Мулатхам.

Лоб его покрылся потом, тело гудело и ныло, как бывало всегда, когда он не смазывал кожу успокоительным бальзамом. Бен-Рой уже не пытался вырваться; тусклыми, пустыми глазами он смотрел на Хар-Зиона; губы у него беспрестанно двигались, он будто не мог подобрать слов, чтобы выразить всю глубину своего презрения.

– Мозер , – прошептал он наконец. – Родеф[86].

Хар-Зион поджал губы и махнул защищенной перчаткой кистью стриженному «под ежик» мужчине, который молча подошел к Бен-Рою и, даже не отводя для разгона руку, ударил его по почкам.

– Аллах акбар, – еле слышно произнес Халифа, морщась и беспомощно сжимая кулаки.

Бен-Рой захрипел и рухнул наземь. Его поставили на ноги и снова ударили, на этот раз в верхнюю часть груди, почти под самым горлом. Он упал на колени, затем на локти, и рвотная слизь потекла изо рта.

– Здесь только один предатель, – ровным, холодным голосом сказал Хар-Зион, подходя к нему. – Это ты. И, насколько я понимаю, твоя невеста была не лучше. Мне жаль некоторых погибших, но только не ее.

Бен-Рой пробормотал что-то и попытался вытянуть руку, однако силы окончательно покинули его. Хар-Зион снова махнул рукой, и стриженый ударил Бен-Роя толстой подошвой ботинка по голове; ухо Арие было рассечено, сам он отлетел к ящику.

– Прекратите! Ради всего святого, прекратите!

Циничная жестокость избиения так потрясла Халифу, что он забыл о прижатом к его собственной шее дулу «узи». Хар-Зион резко повернулся и, посмотрев на египтянина недобрым взглядом, сказал что-то на иврите. Дуло автомата опустилось, и Халифа внезапно почувствовал удушье, сознавая, что его шея зажата в плотные тиски. Бен-Рой силился сесть, из рассеченного уха лилась кровь.

– Отпусти его, – проскрежетал он. – Он тут ни при чем.

Хар-Зион презрительно фыркнул:

– Слыхали? Он осуждает нас, борцов за свободу Израиля, а сам хлопочет за своего арабского дружка. Нет, такой кусок дерьма недостоин называться евреем.

Он кивнул, и стриженый с размаху ударил Бен-Роя ботинком в пах. Инспектор забился в агонии. Затем подручный Хар-Зиона поднялся к Халифе и с каменным лицом нанес острый и хирургически точный удар в солнечное сплетение. Халифу били много раз – половина детства прошла в бесчисленных драках с местной шпаной в Гизе, – но никогда ему не было так больно, как в этот момент. Кулак израильтянина будто встряхнул его внутренние органы и смял легкие. В голове беспорядочно закружились смутные мысли и образы: Зенаб, подтаявший сугроб на бензоколонке, голубоглазый незнакомец в каирской синагоге; вдруг боль на миг отступила, и он заметил, что смотрит в глаза Лайле аль-Мадани.

– Лей?[87] – прошептал он.

Он не слышал, произнесла ли она что-то в ответ, так как в то же самое мгновение в глазах его потемнело, в ушах раздался звон, и он провалился в беспамятство.

Халифа не знал, сколько времени он провел без сознания. Очнулся он уже внизу, в центральном проходе пещеры. Двое пособников Хар-Зиона волокли его по каменистой поверхности. («Мои новые ботинки!» – едва придя в себя, испугался инспектор.) Повернув голову, он увидел ковыляющего впереди Бен-Роя; куртка и шея полицейского были в пятнах запекшейся крови, шедший сзади мужчина толкал его в спину дулом автомата. Хар-Зион и Лайла стояли в дальнем конце пещеры, глядя на стриженого, который орудовал фомкой у ящика с менорой. Когда доски отвалились, они увидели плотный слой соломы, через просветы которой маняще поблескивало золотом содержимое.

Заметив, что к Халифе вернулось сознание, израильтяне заставили его встать на ноги и грубо толкнули к ящикам. С трудом сдерживая волну тошноты, прихлынувшую к горлу, он перевел взгляд в сторону и увидел стоящего рядом Бен-Роя. Они обменялись слабыми кивками.

Все собравшиеся в этом подземном пространстве словно прониклись общим напряжением. Хар-Зион и его помощник подошли к ящику и принялись разгребать солому. За их движущимися фигурами Халифа замечал лишь отдельные части меноры: изогнутую ветвь, край пьедестала, мерцающие золотом. Только до конца расчистив ящик, они отошли; тогда инспектор смог разглядеть светильник в полную величину.

То, что он видел на черно-белых снимках Дитера Хота, не могло даже отдаленно передать завораживающую грандиозность оригинала. Изящные бутоны, луковки, розочки украшали ветви семисвечника; вырезанные в основании фрукты, листья и цветы выглядели настолько правдоподобно, что, казалось, можно вдохнуть их благостный аромат. Грациозность и легкость форм, безукоризненная симметричность заставляли поверить, будто это не кусок металла, а настоящее растение, дышащее жизнью и источающее сладкий сок. Еле державшийся на ногах и мысленно распрощавшийся с жизнью. Халифа тем не менее на миг забыл терзавшие его боль и страх и, качая головой, созерцал неземное великолепие этого творения. Бен-Рой, еще более пораженный увиденным, лишь снова и снова бормотал «ой вей». Даже гранитное лицо Хар-Зиона осветилось почти детским восторгом.

– «И сказал Бог: да будет свет, – сказал он вполголоса, – и стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош»[88].

Только Лайла осталась невозмутимой при виде необыкновенного зрелища. Стоя в стороне и погрузившись в себя, она не выказывала ни единой эмоции; только щеки ее покрывал слабый румянец да пальцы рефлекторно сжимались и разжимались. На секунду ее взгляд пересекся со взглядом Халифы, но она быстро отвела глаза.

Несколько минут прошло в молчаливом созерцании светильника, красота и утонченность которого скорее прибавлялись, чем убывали по мере разглядывания. Наконец стриженый прервал затянувшуюся тишину.

– Надо вынести ее отсюда, – сказал он; его голос прозвучал жестко и резко, точно плеск от камня, брошенного в колодец с неподвижной водой.

Некоторое время Хар-Зион смотрел влажными от счастья глазами на менору, затем, кивнув, подошел к трем своим подчиненным. Они повесили автоматы на шеи, взялись за менору и, просчитав на иврите до трех («эхад, шатаим, шалош» ), начали поднимать светильник. Сил, однако, не хватило, и только когда к ним присоединился еще один их товарищ, они взвалили на плечи тяжелый груз и с напряжением на лицах двинулись к подъемнику.

Дойдя до противоположного края пещеры, они осторожно установили светильник на платформу, осевшую под его тяжестью. Другие израильтяне и Лайла последовали за ними, Штейнер шагал последним, не сводя автомата с Халифы и Бен-Роя. Когда они поднялись на три метра над поверхностью, Хар-Зион приказал остановить элеватор.

– Настало время расставаться, джентльмены, – торжествующе обратился он к оставшимся внизу полицейским. – Мы, с Божьей помощью, направимся восстанавливать Храм и открывать новый золотой век для нашего народа. А вы… – Он посмотрел на них сверху, вращая плечами, и дал сигнал приготовиться к стрельбе.

– Нет!

Пронзительный голос Лайлы эхом прокатился по дальним уголкам пещеры.

– Нет! – повторила она. И затем еще раз: – Нет!

Сообщники Хар-Зиона посмотрели на своего предводителя, но он стоял неподвижно, и, приложив пальцы к куркам автоматов, боевики замерли в ожидании дальнейших приказов.

– Нет!

Лайла кричала яростным, неистовым, почти истеричным голосом. Она хотела заговорить и раньше, когда полицейских били, а теперь уже просто не могла сдержаться. Она плохо контролировала себя, однако четко ощущала, что не может, несмотря на годы лжи и предательств, молча наблюдать за хладнокровным избиением ни в чем не повинных людей.

Разумеется, ей не суждено смыть многочисленные грехи, среди которых и соучастие в гибели сотен людей. Впрочем, она и не собиралась раскаиваться. Просто при взгляде на бледные, искаженные ужасом лица полицейских ей внезапно припомнились последние слова отца: «Я не могу оставить его умирать собачьей смертью, Лайла. Кем бы он ни был». Слова эти вдруг пронзили ее сознание, заставив почувствовать, что сердце в самой глубине горит от старой боли. Она подскочила к краю элеватора, на долю секунды остановив взгляд на Халифе, повернулась лицом к израильтянам и прикрыла своим тонким телом полицейских отдул автоматов.

– Ты же победил, – кричала она, – ты же победил, разве не так? Оставь теперь этих несчастных в покое! Мало ли ты ни за что ни про что отправил людей на тот свет?

Резкий голос эхом прокатился из конца в конец пещеры и постепенно рассеялся, смешавшись с мерным рычанием генератора. Хар-Зион посмотрел на Лайлу, затем на сияющую в свете электрических ламп менору и, помедлив, кивнул:

– Она права. Пришло время остановить убийства.

Лайла с облегчением выдохнула. Однако почти сразу вновь напряглась, увидев, как коварная улыбка пробежала по лицу Хар-Зиона.

– Или по крайней мере некоторые убийства. Их жизнь, – сухим движением руки он указал на Халифу и Бен-Роя, – ничего не значит. Но что касается аль-Мулатхама, то, думаю, он выполнил положенное задание. Как правильно заметила мисс аль-Мадани, мы победили. Отныне, когда у нас есть менора, ничто не помешает довести наше благородное дело до окончательной победы. «Палестинское братство» сделало немало для этой победы, и мы всегда будем помнить о его заслугах. Увы, теперь оно превратилось в обузу, и чем быстрее мы избавимся от этого балласта, тем лучше.

При последних словах он повернул голову к стриженому и кивнул в сторону Лайлы. С железным спокойствием телохранитель Хар-Зиона шагнул вперед и, ударив мощной ладонью в грудь девушки, столкнул ее с платформы. На долю секунды Лайле показалось, что она парит в воздухе, распрямив руки и ноги, словно подвешенная на каком-то невидимом канате; затем, непроизвольно совершив несколько кульбитов, она понеслась вниз и с глухим стуком рухнула на каменную поверхность.

– Спасибо, мисс аль-Мадани, – саркастически крикнул ей вслед Хар-Зион. – Израиль будет вечно благодарен вам за ваши усилия. Пусть вы и арабка, вы, несомненно, снискали право называться «эшет хайль» – «отважная женщина».

Лайла поняла, что у нее сломан позвоночник и, вероятно, еще множество костей, хотя какие именно, сказать она не могла – ее тело ниже шеи просто потеряло чувствительность. В любом случае через считанные секунды эти вопросы перестанут ее волновать. И в общем, так только лучше.

Парадоксальным образом, едва ее тело оказалось парализованным, резко обострилось восприятие. Ноздри вдохнули насыщенный хвойный запах сосновых досок, из которых были сколочены ящики; уши улавливали тончайшие звуки, которые она в обычном состоянии никогда бы не зафиксировала. Самое необычное из ее новых качеств состояло в способности одновременно следить за несколькими предметами сразу, так что не было надобности поворачивать голову и даже косить глазами. Вверху стоял хохочущий Хар-Зион со своими приспешниками; немного левее от нее – Бен-Рой, застывший от удивления, что то, чего он так долго жаждал, наконец сбылось, причем при таких невероятных обстоятельствах; рядом, на коленях, сжимая ее руку, находился Халифа («Как это он только успел прибежать так быстро?»). Она даже видела собственное лицо, словно раздвоившись и глядя на себя откуда-то сверху; на губах ее проступила еле заметная улыбка, выражавшая, однако, не удовлетворение, а, скорее, беспредельную, безысходную тоску вселенского одиночества.

Такой конец не стал для нее неожиданностью; напротив, с тех пор как она вернулась из Англии и начала работать на «МОССАД», Лайла не сомневалась – рано или поздно это обязательно произойдет. Конечно, внешние обстоятельства – что все случится в гигантской пещере с награбленными нацистскими сокровищами, напоминающей декорации для голливудского боевика, – предсказать было невозможно в отличие от самого убийства. Честно говоря, она даже удивлялась, что этого не произошло раньше.

Стоя над ней, Халифа говорил что-то, однако она не могла различить его слов; это было странно, если учитывать, как много других, несравнимо менее громких, звуков улавливал ее слух. Впрочем, она и по губам без труда прочла, что он хочет сказать. Всего одно слово, тот самый вопрос, который он уже задавал ей раньше.

«Лей?» Почему?

Но что она могла ответить? На самом деле – ничего. Даже если бы она захотела – а в глубине души она желала бы сбросить непосильное бремя и исповедаться, признаться напоследок во всех грехах, – что надо было сделать, чтобы он поверил? Как убедить нормального взрослого человека, что она предала свой народ не ради денег, не по принуждению, не из идейных соображений? Нет, она стала предательницей, потому что ненавидела их, люто ненавидела всех и каждого палестинца. Ею двигала самая мощная, самая неукротимая и самая беспощадная из страстей человеческих – месть. Семнадцать лет назад, на ее пятнадцатый день рождения, ее прекрасный, храбрый, нежный отец, самый прекрасный, самый лучший из когда-либо существовавших людей, был до смерти избит бейсбольной битой и брошен валяться в грязной сточной канаве на окраине лагеря для беженцев, под истошный вой шакалов в ночи. И кто были убийцы? Те самые люди, которым он посвятил всю свою жизнь. Поэтому она связалась с Хар-Зионом и начала на него работать; поэтому она выдвинула и разработала идею аль-Мулатхама; поэтому, едва узнав в храме Гроба Господня о меноре, она немедленно позвонила Хар-Зиону и сделала все возможное, чтобы он забрал светильник. Это была ее месть, которую она поклялась исполнить до конца в ту ночь, когда убили единственного любимого ею человека. Но разве смогла бы она объяснить это Халифе? Передать хотя бы долю той скорби, покинутости, ненависти и отчаяния, которые высасывали из нее всю энергию, которые поглощали ее время и управляли ее действиями последние семнадцать лет?

Она посмотрела в лицо Халифе – такое доброе, отважное, красивое, почти как у ее отца, – и попыталась сжать его руку. В тот же момент она заметила, как Хар-Зион наводит пистолет на ее голову. «Ну, давай, сделай это. Время пришло. И к тому же я попыталась сделать доброе дело, за которое мне не стыдно перед отцом».

Она прикрыла глаза и снова увидела себя – лежащую на дне ямы и сжимающую руку отца, с намокшими от его крови волосами.

«О Боже, папочка, мой любимый папочка!»

И тут раздался выстрел.


Голова Лайлы дернулась, и чуть выше левой брови появилось круглое отверстие. Из него потекла струйка крови – по щеке и подбородку, образовав вскоре на земле темную лужицу. Поначалу Халифа был настолько потрясен, что не мог сдвинуться с места, и держал вялую, безжизненную руку палестинки в своей ладони. Затем, осторожно положив ее на грудь Лайлы, устремился обратно к Бен-Рою и стал напряженно смотреть вверх, на обращенные к ним грозные стволы автоматов.

Перед тем, что ожидало полицейских в самом скором времени. Халифа должен был трястись от ужаса, однако, к своему глубокому изумлению, заметил, что начинает успокаиваться. Возможно, причиной тому было полное бессилие, которое он все еще испытывал после нанесенных ему ударов, а возможно, он осознал, что не может ничего противопоставить неотступно надвигавшейся смерти. В первую очередь его заботила судьба Зенаб и детей, а также тот факт, что его не захоронят по мусульманскому обряду. Этот момент, однако, был менее важным, поскольку Аллах примет в учет исключительные обстоятельства и войдет в его положение. Аллаху не надо ничего объяснять, он и так все поймет. Он всегда все понимает. Поэтому он и Аллах.

Халифа посмотрел на Бен-Роя, и их взгляды встретились. Было немало людей, которые могли бы составить ему лучшую компанию в последние минуты жизни. Хотя, кто знает, возможно, он был чересчур строгого мнения об этом парне. Конечно, такой грубый, заносчивый и агрессивный тип никогда не стал бы его другом, но в то же время Бен-Рой, несомненно, знал свое дело и умел справляться с непростыми задачами. К тому же Халифа и сам не мог с уверенностью сказать – не стал бы и он таким же, если бы его жену так же зверски убили. Он попытался извиниться, признав, что поверил Лайле не из рациональных соображений, а пойдя на поводу у слепых предрассудков. Найти подходящие слова для извинения оказалось непросто, и Халифа снова замолчал. Некоторое время они смотрели друг на друга, затем, кивнув и сжав кулаки, обратили взор на подъемник. Вокруг все почернело.


На короткий миг Халифа решил, что умер; после, услышав возбужденные крики израильтян, понял, что генератор вновь отключился и в пещере погас свет. Все произошло неожиданно, и он стоял не шевелясь, словно прикованный к одному месту. Бен-Рой отреагировал куда быстрее. Схватив Халифу за воротник и развернув, он потащил египтянина по центральному проходу к дальней стене пещеры. Спустя мгновение боевики Хар-Зиона разрядили свои «узи», разрезая темноту яркими вспышками. Пули с треском запрыгали по земле, отскакивая к ящикам. Оба инспектора упали лицом вниз, затем, с трудом встав на ноги, пригибаясь, помчались вперед, пока не врезались в каменную стену точно под элеватором. Снова послышались крики, и стрельба внезапно прекратилась. Затаив дыхание. Халифа и Бен-Рой уставились в темноту.

Если прежде генератор возобновлял работу автоматически спустя пару мгновений, то сейчас он замолчал надолго. Было слышно, как Хар-Зион и его сообщники шепотом переговариваются, затем луч фонаря побежал по стене, за ним еще один, и стойка подъемника дрогнула и заскрипела, как будто кто-то полез вверх. Израильтяне освещали фонарями ящики и углы пещеры. Мысль, что беглецы могли спрятаться под самим подъемником, вероятно, не пришла им в голову. Пока по крайней мере.

– Надо уходить, – едва слышно прошептал Бен-Рой, сложив ладони у уха Халифы. – Попробуем спрятаться за ящиками.

Халифа сжал его руку, давая понять, что расслышал. Сверху кто-то крикнул. По-видимому, один из мужчин залез на каменный балкон и направился в кабину с генератором.

– Надо уходить, – твердил Бен-Рой. – Времени не остается.

Прошло двадцать секунд, в течение которых они мучительно пытались определить такую стратегию, которая позволила бы как можно скорее добраться до основного скопления ящиков и при этом свела бы к минимуму риск оказаться под огнем. Придумать что-то такое было необыкновенно трудно, поскольку в тот момент, как они вынырнут из-под платформы, их либо услышат, либо увидят. Наконец Халифа сунул руку в карман куртки, достал обойму с патронами, которую подобрал еще в туннеле, и вложил ее в ладонь Бен-Роя. Израильтянину не потребовалось дополнительных объяснений, что Халифа имеет в виду.

– Брошу влево, – прошептал Арие. – А сами побежим вперед. Давай руку!

– Зачем?

– Чтобы не потеряться, идиот!

Сверху донесся шум от механизма, который один из боевиков Хар-Зиона пытался привести в движение. В этот момент луч отпрыгнул от ящиков и стал перемещаться по поверхности вокруг элеватора. Еще пара секунд, и их нашли бы. Халифа сжал ладонь Бен-Роя и, взмахнув рукой, швырнул обойму как можно сильнее в дальний конец пещеры. Она летела так долго, что луч уже почти касался кончиков их ботинок, когда из угла послышался шум упавшего предмета.

Уловка сработала: луч тотчас отскочил в другую сторону, израильтяне затопали по подъемнику, и раздался оглушительный автоматный залп. Как только прозвучали первые выстрелы, полицейские рванули вперед, крепко держась за руки и надеясь, что бегут по центральному проходу. Под действием хлынувшего в кровь адреналина им удалось за считанные доли мгновения преодолеть почти половину пещеры. Затем, разжав руки, они нырнули в узкий проем между ящиками, спотыкаясь о сваленные в груду разнокалиберные предметы. Стрельба постепенно затихла и вскоре совсем прекратилась.

Бен-Рой и Халифа замерли на месте, сдерживая дыхание. Издали доносились периодический скрип ручки генератора и голоса, сначала тихие, затем все более взволнованные. Бен-Рой вытянул шею и прислушался.

– Черт! – прошептал он.

– Что такое?

– Пожар.

– Что?

– Из-за стрельбы. Взорвался один из ящиков.

И действительно. Халифа ощутил слабый запах горелого дерева.

– Это же настоящая пороховая бочка, – пробурчал Бен-Рой. – И сейчас она взлетит на воздух!

Халифа все понял без лишних объяснений. Он сам видел бочки с бензином, груды ящиков с боеприпасами и взрывчаткой.

– Проклятие! – прошипел египтянин.

Он щелкнул зажигалкой и, прикрывая ладонью огонь, стал лихорадочно озираться в поисках предмета, который помог бы им выбраться из пещеры. Люди из команды Хар-Зиона кричали все более нервно, вероятно, по мере того как огонь усиливался. Ручка генератора заскрипела чаще и надрывнее.

– Нам нужны «пушки»! – рявкнул Бен-Рой.

– А где их взять?

Халифа пробивался дальше, уже не стараясь двигаться как можно тише и неприметнее. Повсюду были свалены картины, скульптуры, какие-то огромные хрустальные люстры. Но как он ни вглядывался, нигде не было видно хоть самого примитивного пистолета. Наконец, отбросив сумку, набитую пачками старых купюр, он открыл длинный металлический ящик и обнаружил десяток новеньких, точно с конвейера, автоматов «шмайссер». В другом таком же ящике лежали полные обоймы.

– Хамду илаллах , – прошептал он.

Едва Халифа передал автомат и пару обойм Бен-Рою и взял еще один для себя, как вдруг прогремело несколько залпов. Полицейские повалились на землю, решив, что стреляют по ним. Однако, прислушавшись к крикам с подъемника, они поняли, что взорвался ящик с оружием.

– Тут как в жерле вулкана, – злобным шепотом пробормотал Бен-Рой.

Они встали и принялись пробираться по узкому, забитому антиквариатом проходу. Дойдя до конца, услышали новый взрыв: бочка или сразу несколько, с бензином, как предположил Халифа. И почти сразу за тем генератор наконец загудел и белесоватый ледяной свет снова наполнил пещеру.

Хар-Зион и его сообщники вскрикнули от радости. Элеватор со скрипом и лязгом продолжил подъем. Бен-Рой на секунду высунул голову из-за ящика.

– Они посередине, – прошептал он. – Один наверху. Я возьму его. Начинаем на счет три, о'кей?

Полицейские зарядили автоматы.

– Один, два…

Сотрясая пещеру, прогремел еще один взрыв.

– Три!

Полицейские выскочили в центральный проход.

Пожар полыхал сильнее, чем думал египтянин. Справа от него огонь молниеносно набрасывался на ящики, вгрызался в их ряды, и было ясно, что через пару минут вся правая часть пещеры превратится в гигантский неудержимый костер. Языки пламени рвались к стенам, а по потолку стлался серый дым.

Халифа успел разглядеть все это за долю секунды, пока падал на одно колено и открывал огонь. Бен-Рой занял такую же позицию и выпустил длинную очередь в дальний конец пещеры.

Хар-Зион и его люди не ожидали атаки, и полицейские воспользовались их замешательством. Бен-Рой уложил стоявшего на выступе боевика, а Халифа попал в двоих на элеваторе; еще один рухнул без чувств на блок управления, направив подъемник вниз.

Преимущество полицейских было, однако, недолгим. Оставшиеся в живых израильтяне (Хар-Зион, Штейнер и кто-то еще) попадали на платформу и ответили не менее ожесточенным шквалом огня. Халифе пришлось уйти обратно в укрытие, Бен-Рой продержался немного дольше, но и он в конце концов скрылся в одном из проходов на противоположной стороне.

– Не дай им подняться! – пронзительно закричал он.

Именно это уже пытался делать один израильтянин, пролезавший к блоку управления и старавшийся стащить труп с рычага, пока Хар-Зион и Штейнер прикрывали его. Халифа выпрыгнул из укрытия и выпустил автоматную очередь, однако почти тут же был вынужден отступить под градом израильских пуль. Бен-Рой действовал удачнее: он попал израильтянину в бок и, когда тот подскочил от острой боли, добил его парой выстрелов, после чего безжизненное тело рухнуло на пьедестал меноры.

К этому времени элеватор опустился уже почти к самой поверхности. В последней отчаянной попытке повернуть его вспять Штейнер протиснулся через всю платформу к блоку управления и, прикрываемый Хар-Зионом, схватил мощными руками труп, отбросил его и переключил рычаг. Подъемник остановился, простоял некоторое время на месте и неохотно пополз вверх.

Хар-Зион взвыл от восторга, но выражение ликования быстро сошло с его лица, когда он заметил, что израсходовал всю обойму. Взрослому человеку с нормальной координацией движений понадобилось бы несколько секунд, чтобы вытащить новую обойму и вставить ее в магазин, однако для Хар-Зиона, чувствовавшего себя словно в панцире, это было настоящей проблемой. Заметив, что у Штейнера тоже кончились патроны, Бен-Рой выскочил из укрытия и, призвав Халифу следовать за ним, побежал что был сил к подъемнику.

Мощный взрыв, прогремевший совсем рядом и сотрясший всю пещеру, заставил израильтянина упасть, но он быстро овладел собой и продолжил бежать, не спуская указательный палец с курка бешено дрыгающегося «шмайссера». Первая очередь пошла вкось, почти полностью улетев в разверзшуюся справа преисподнюю. Вторая также оказалась малоэффективной, поразив голые стены выше подъемника. Лишь третья в точности достигла цели. Бен-Рой попал Штейнеру в шею, и, с удивленным выражением лица, тот повалился спиной на один из стержней. Продержавшись пару секунд в вертикальном положении, тело боевика медленно сползло вниз и накрыло собой массивные металлические колесики, приводившие платформу в движение. Элеватор натужно заскрипел, пытаясь перемолоть мешавший ему труп, но препятствие оказалось слишком тяжелым, и под взрыв перегруженного мотора платформа замерла в мертвой точке на высоте полутора метров от пола пещеры.

Хар-Зион все еще отчаянно тянул новую обойму, вопя от злости и боли, когда кожа под его одеждой, не выдержав нагрузки, начала трещать и лопаться. Бен-Рой увидел, что командир экстремистов совершенно беспомощен, и сбавил ритм, перейдя сначала на трусцу, а затем и вовсе на ровный шаг. Он подошел к нему и, приставив дуло «шмайссера» к виску, с горящими от ярости глазами, в которых угрожающе отражались клокочущие языки пламени, прошептал:

– Это тебе за Галю.

Он почти надавил на курок, так что до рокового спуска оставалось расстояние, незаметное глазу. Как долго ждал он этого момента! Расправиться с убийцей Гали так же немилосердно, как подорвали ее. Итак, он дождался: злодей повержен, дуло автомата прижато к его голове, и нужно лишь последнее движение пальца, чтобы справедливость восторжествовала. Однако что-то мешало ему; сердце его до сих пор пылало ненавистью, руки дрожали в предвкушении скорого триумфа, но где-то глубоко внутри заговорил слабый голос. Ее голос, просящий не делать этого, убеждающий, что он только усугубит свои страдания, если убьет его. Хар-Зион тотчас уловил его колебание.

– Помоги мне, – прохрипел он, выворачивая голову и уставившись красными как у рака глазами на Бен-Роя. – Мы должны спасти менору. Потом можешь делать со мной что хочешь, и все же сначала надо вытащить ее отсюда.

Бен-Рой посмотрел ему в глаза и, беспомощно зарычав, опустил пистолет. Хар-Зион попытался встать на ноги, морщась от боли.

– Надо поднять ее наверх, – сказал он, давясь в кашле. – Нам нужен провод или веревка. Где араб?

Бен-Рой огляделся вокруг. Он думал, что египтянин бежал за ним, пока он стрелял по элеватору. Халифа действительно последовал за ним, но тот самый взрыв, что чуть не сбил с ног Бен-Роя, опрокинул несколько ящиков прямо на спину египтянина, и инспектор без сознания повалился навзничь. Арие увидел его, бездыханно лежащего посреди главного прохода лицом вниз, подбежал и, сдвинув пару ящиков, пощупал его пульс.

Вначале он думал, что Халифа мертв, однако, ощутив слабое биение под кожей, без промедления вскинул его на плечи и побежал к подъемнику, кашляя от забивавшего ноздри дыма. Хар-Зион тем временем нашел веревку и обвязывал ею менору.

– Вынесем светильник, а потом вернемся за ним, – сказал он. – Помоги мне!

Бен-Рой покачал головой:

– Нет, сначала я отнесу его.

– Нет! Мы обязаны спасти менору!

– Сначала я вынесу его, – решительно повторил Бен-Рой, кладя Халифу на платформу, забираясь на нее и снова взваливая его на плечи. Дуло пистолета прижалось к шее инспектора.

– Он заряжен, – грозно прорычал Хар-Зион. – Бросай его!

Бен-Рой встал на месте. В дальнем конце пещеры громыхнул еще один взрыв, и столб пламени взметнулся к потолку, охватив огромное нацистское знамя. Бен-Рой отодвинул пистолет и шагнул к ближайшей стойке подъемника. Хар-Зион поднял пистолет и выстрелил в воздух.

– Брось его! – заорал он неистово. – Ты что, не понял? Мы должны спасти менору. Брось его и помогай мне!

– Если ты убьешь меня, то не вытащишь ее отсюда в одиночку, – ответил Бен-Рой, пробегая взглядом вверх и вниз по стойке. – Я вынесу его и вернусь обратно.

– Нет! – завизжал Хар-Зион, снова сделав предупредительный выстрел. – Мы должны спасти ее прямо сейчас. Ты понял? Сейчас!

Игнорируя истошные вопли и угрозы, полицейский перешагнул через окровавленный труп Штейнера и, схватившись за перекладину, скреплявшую стойки, пополз вверх. Одной рукой он поддерживал Халифу, болтающегося как тряпичная кукла. Хар-Зион в истерике бегал по платформе и махал пистолетом.

– Мы должны спасти ее! Мы должны! Это же знак твоей веры! Твоей веры!

Бен-Рой не слушал; с налитыми кровью от натуги глазами, с горящими от раскаленных струй воздуха и летавших вокруг искр руками и щеками он упрямо двигался вверх. На середине пути он почувствовал мучительную ломоту в суставах, с каждым движением все усиливавшуюся и будто разбегавшуюся по телу. Он пытался абстрагироваться от боли, взбодрить себя, думая то о Гале, то о семье, то об Аль Пачино. Но когда Арие преодолел примерно три четверти высоты стержня, в трех метрах от уступа силы окончательно покинули его. Оставшейся энергии не хватило бы даже на то, чтобы спуститься вниз.

«Мне придется его бросить, – подумал он; руки тряслись от непосильного напряжения, готовые вот-вот выпустить стойку; ноги подгибались. – Мне придется его бросить, а не то я упаду сам».

И тут, ни с того ни с сего, почти бессознательно, он начал нашептывать «Шему», ту самую «Шему», которую раньше, до Галиной смерти, пел почти ежедневно, но за последний год практически ни разу не вспомнил. Как тонкая струйка воды из высохшего источника потекли из уст первые строки прекрасной еврейской молитвы, восславляющей единение человека с Богом.

– «Слушай, Израиль, Господь Бог твой. Господь единственный…»

Голос его стал громче, и постепенно шепот перешел в звучное пение, и он запел, почти как учил его старый рабби Гишман:

– «И возлюби Господа твоего Бога всем сердцем, всей душой, всем телом. И эти слова возложу я тебе на сердце».

Он пел, и силы понемногу стали возвращаться к нему. Поначалу едва заметно, но с каждым звуком мышцы все крепли, тело снова наполнялось энергией, как дерево соком. Бен-Рой забрался на одну перекладину вверх, затем еще на одну, и вот он уже влез на уступ и помчался – в буквальном смысле помчался – по туннелю к выходу из подземелья. Еще пара мгновений, и он пролез через отверстие в главную шахту, удерживая Халифу на плечах, и под глухие раскаты взрывов устремился наружу.

Едва оказавшись на свежем морозном воздухе, Арие стал делать жадные вздохи, пытаясь быстрее насытиться кислородом после задымленной пещеры. Затем, скрипя подошвами по гладкому снежному покрывалу, отнес Халифу к маленькой горке из камней и положил на землю. Египтянин забормотал что-то, но у Бен-Роя не было времени слушать. Протерев лицо Халифы комком снега, он побежал обратно в рудник.

Когда Арие вернулся в пещеру, та была почти полностью охвачена огнем. Оранжево-красные вихри кружились повсюду, куда бы он ни смотрел, пожирая горы ящиков и царапая стены. Хар-Зион каким-то образом сумел залезть на выступ и оставил там свободный конец веревки. Затем он сполз обратно и стоял сейчас на платформе элеватора, как на крохотном острове посреди бушующего моря огня, безумно глядя на сужающуюся вокруг него стену пламени. Бен-Рой окликнул его.

– Я попробовал сам тянуть, но она слишком тяжелая! – прокричал Хар-Зион, едва услышав голос инспектора. – Тащи! Я буду поддерживать снизу.

Прикрывая лицо от обжигающих потоков воздуха, Бен-Рой взялся обеими руками за веревку и, отойдя на несколько метров от края, начал тянуть. Менора оторвалась от платформы и стала медленно подниматься. Хар-Зион подхватил ее за пьедестал и, уложив на широкие плечи, принялся карабкаться по стойке элеватора; его кожа рвалась, багровые ручейки крови, стекая по ногам и рукам, заливали ботинки и перчатки.

– Боже, смилуйся! – стонал он в агонии. – О Боже, смилуйся!

Они подняли светильник на три метра, когда мощный взрыв, более сильный, чем все предыдущие, разразился в недрах пещеры. Стена палящего воздуха опрокинула Бен-Роя, веревка выскользнула у него из рук, и менора с грохотом обрушилась вниз на платформу. С трудом встав на ноги, инспектор заковылял к краю уступа.

– Ой вей, – потрясенный, прошептал он.

Хар-Зион лежал, придавленный светильником, загороженный ветвями, словно решеткой клетки. Из уголков его рта сочились струйки крови, подвигавшиеся губы и пальцы, перемещавшиеся по крайней ветви меноры, указывали, что он еще не умер. Огонь вплотную подобрался к платформе, и Бен-Рой в оцепенении наблюдал, как пламя окутало менору. Ее ствол и ветви начали плавиться и извиваться. Золото слезало, как кожура, обнажая какой-то темный субстрат.

Бен-Рой смотрел вниз, как светильник превращается в жидкую массу, заливая собой извивающееся в предсмертных конвульсиях тело Хар-Зиона, и, не в силах выдержать вздымавшийся снизу жар, побежал обратно. За спиной инспектора один за другим прогремели несколько взрывов, и плотный столб огня ворвался в туннель. Арие стремглав бросился от настигавшего его огненного урагана, не оглядываясь назад, пока не выскочил на лесную поляну, освещенную мириадами звезд, сиявшими на прозрачном горном небе. Он едва успел оттащить Халифу за пирамидку из камней, как почва под ногами сотряслась, и страшный шквал пламени вылетел из рудника, опалив поляну и стволы сосен. Казалось, земля вот-вот разверзнется от бесконечных толчков и все рухнет в адское жерло. Однако огонь постепенно отступил, сократившись до дрожащего мерцания вокруг разрушенного рудника.

К этому времени Халифа уже обрел сознание и схватил Бен-Роя за руку.

– Спасибо, – поблагодарил он глухим голосом. Израильтянин покачал головой, разведя руками, будто плыл в бассейне.

– Она была из свинца, – удрученно произнес он. – Представляешь? Сверху – золотое покрытие, внутри – свинец.

Он ухмыльнулся и, взяв комок снега, приложил его к уху.

– Очень по-еврейски, а? Лишь бы сэкономить!


Более всего им обоим хотелось как можно скорее вернуться домой. Бен-Рой не нашел на ближайшее время прямого рейса в Израиль, но, не желая задерживаться в Германии, решил вместе с Халифой лететь через Каир на чартере, отправлявшемся в шесть утра из Зальцбурга. Он забронировал билеты по мобильному телефону, и через пару часов они были в аэропорту, где вернули свои автомобили, приняли душ и, немного отдохнув, вылетели точно по расписанию.

Как только аэробус оторвался от земли, Бен-Рой погрузился в беспробудный сон. Халифа тоже попытался вздремнуть, однако от колоссальной физической и моральной изможденности заснуть не смог. Поэтому, потягивая кофе, инспектор смотрел в окно, как узенькая красная полоска на горизонте растет и становится ярче, постепенно заполняя небосвод теплым светом зари.

Странно, и тем не менее волнение не покидало его. Странно, потому что события прошлой ночи окончательно расставили все точки над i в деле Шлегель. Более полного расследования еще ни разу не было в его практике. И все же какое-то беспокойное чувство – или, скорее, намеки на него – говорило, что остается некая лакуна, только устранив которую можно считать дело действительно законченным.

Инспектор допил кофе и, с трудом борясь с желанием тайком покурить в туалете, начал перебирать персонажи и эпизоды, встречавшиеся ему по ходу расследования, пока не дошел до поездки в Долину Царей – отправного пункта этого долгого дела, занесшего его в другую часть света. Имбирь, Аменхотеп II, малыш Али… О чем он тогда болтал с сынишкой? Ах, ну конечно – фараоны, потаенные сокровища в гробнице, ловушки для воров. Как звали того владыку? Халифа задумался и, вспомнив, улыбнулся. «Ужасный Инкиман».

– Еще кофе?

Стюардесса наклонилась к нему, протягивая термос. Он подставил стакан и, откинувшись на сиденье, продолжил перебирать цепочку мыслей.

«Ужасный Инкиман». Хоранхамун. Визирь фараона Тутмоса II. Его могилу нашли всего пару месяцев назад в Саккаре. Потрясающий по красоте инвентарь, в том числе великолепный саркофаг из песчаника, и притом совершенно нетронутый. Уже одна эта находка могла претендовать на звание археологической сенсации. Однако самое удивительное находилось под главной камерой. Там, в тщательно замаскированном под кладовую помещении, археологи нашли еще более ценные древности и еще более красивый саркофаг, внутри которого лежала подлинная мумия визиря. Верхняя камера, таким образом, была лишь хитрой уловкой, придуманной строителями, чтобы насытить аппетит грабителей и отвлечь их от истинного сокровища. Необычайная изобретательность!

Халифа глотнул кофе и всмотрелся в переливавшееся красными и золотыми лучами небо. Мысли снова неспешно потекли своим ходом, пока вдруг не остановились на недавней встрече в каирской синагоге. Как звали того служителя? Халифа напрягся. Шобу Ха-Ор? Или нет, Шому. Шомер.

Точно – Шомер Ха-Ор. Как странно он рассказывал ему тогда о меноре, словно предвидя все случившееся!

«Как любая репродукция, она не более чем тень оригинала – настоящего, истинного светильника. Та менора была поистине прекрасна. Семь ветвей с грациозными, точно стебли цветов, капителями, с чашами, напоминавшими зерна миндаля, – и все это из монолитного чистого золота, без примесей».

Да, она была действительно прекрасна. Сказочно прекрасна и не из свинца внутри.

«В Вавилоне, так гласит пророчество. Истинную менору найдут в Вавилоне, в доме Абнера».

Начали раздавать завтрак, и стюардесса вежливым голосом спрашивала у сидевших перед ним пассажиров, что они предпочитают.

«Вавилон, монолит чистого золота», – крутилось в голове у Халифы. Он снова напрягся.

Хоранхамун, ложная камера, уловка от грабителей. В чем же дело?

Тележка с едой остановилась около их сидений, и девушка начала предлагать завтрак.

– Шомер Ха-Ор, – сказал вполголоса Халифа.

– Что?

– Что значит «Шомер Ха-Ор» на иврите?

Бен-Рой снял фольгу с пластмассового подноса и разорвал целлофановый пакетик со столовыми приборами.

– Хранитель света, – ответил он. – Защитник, хранитель, что-то в таком духе. А что?

Египтянин ничего не ответил и снова обратил взор в иллюминатор. Еще несколько секунд назад он умирал от голода; теперь аппетит у него начисто пропал.


Каир

Они приземлились в начале двенадцатого. Ближайший рейс в Иерусалим был только вечером, и Бен-Рой согласился поехать с Халифой на такси в город, чтобы передохнуть в израильском посольстве и заодно показать врачу порванное ухо. Его египетский коллега объяснил водителю, куда ехать, и они тронулись в путь. Оба полицейских смотрели на желтые в полуденном солнце, плотно стоявшие здания, на широкий Нил, на безумно шнырявшие вокруг автомобили и не обменялись за всю дорогу ни словом. Наконец таксист вывез их на пустую улицу; на одной стороне располагалась станция метро, на другой – каменная стена, за которой виднелись деревья и купола церквей. Машина остановилась.

Бен-Рой ни разу не был в Каире, но сразу догадался, что это не израильское посольство. Он раздраженно повернулся к Халифе и потребовал разъяснений.

– Просто мне нужно кое-что проверить, – ответил египтянин. – Пара минут, не больше. И думаю, тебе надо пойти со мной.

Бен-Рой начал сопротивляться, требуя немедленно отвезти его в посольство, однако Халифа был настойчив и в конце концов уговорил упрямого израильтянина вылезти из машины. Они заплатили и, перейдя через дорогу, спустились по каменным ступеням за ограждение, после чего оказались на узкой мощеной улице с высокими стенами из красного и желтого кирпича по обе стороны. Здесь было очень тихо, в воздухе пахло плесенью.

– Куда ты меня притащил? – сердито спросил Бен-Рой, озираясь по сторонам.

– Это место называется Маср аль-Кадима, – ответил Халифа, прикуривая. – Старый Каир. Самая древняя часть города. Некоторые постройки датируются эпохой Римской империи. – Он затянулся и добавил: – Хотя, по-моему, тогда оно называлось по-другому. – Он посмотрел на Бен-Роя. – Вавилон. Вавилон Египетский – так в древности именовали этот район.

Израильтянин повел бровями, словно вопрошая: «И какое отношение это имеет ко мне?» Халифа промолчал и, махнув рукой, пошел вниз по улице. Тут и там попадались дома с открытыми дверями и растворенными окнами, но они не встретили ни одного человека; лишь однажды таинственную тишину нарушило слабое, почти эфемерное пение. Улица сворачивала то направо, то налево, пока не вышла на широкое открытое пространство с посаженными по краям деревьями, в центре которого возвышалась синагога Бен-Эзра.

Бен-Рой снова спросил, что все это значит, однако египтянин опять промолчал и, отшвырнув окурок, направился вперед, в здание. Войдя, они окинули взглядом мраморную кафедру, деревянные галереи, изящно украшенные стены и потолок и подошли к святилищу храма, по обе стороны которого стояли медные меноры.

– Здравствуй, Юсуф. Я знал, что ты вернешься.

Халифа, как и в первое посещение, думал, что в синагоге, кроме него, никого нет, но под галереей, как и тогда, сидел высокий седовласый мужчина. Он поприветствовал их поднятием руки и подошел. Халифа представил своего коллегу.

– Арие Бен-Рой, – сказал он. – Инспектор израильской полиции.

Старик кивнул, словно ожидая именно такого ответа; взгляд его упал на миниатюрную менору, болтавшуюся на шее Бен-Роя. Халифа смущенно уставился в пол, не зная, что следует сказать. Старец заметил его волнение и положил руку ему на плечо.

–Ее привезли много веков назад, – тихо сказал он. – С тех пор миновало уже семьдесят поколений. Ее вывезли по приказу первосвященника Матфея, когда он понял, что святой город будет взят римлянами.

Халифа поднял на него удивленные глаза:

– А как же…

– Другая? – Снова старик угадал мысли инспектора раньше его самого. – Ее отлил ювелир Елеазар. А подлинник мой пращур вывез в Египет, чтобы сохранить до лучших времен. С тех пор наша семья и хранит ее.

Изумленный Бен-Рой открыл рот, но, так ничего и не спросив, закрыл. Наступила долгая тишина.

– Вы никому не рассказывали? – спросил Халифа наконец.

Старик пожал плечами:

– Время не пришло.

– А сейчас?

– О да. Час пробил. Все приметы исполнились.

В глазах его появились слезы – только не печали, а радости. Он посмотрел на инспектора, затем медленно повернулся к близстоящей меноре и протянул руку, касаясь ее ветвей.

– Три приметы помогут тебе. – Его голос звучал отдаленно, словно эхо из далеких мест и времен. – Во-первых, должен прийти самый младший из двенадцати, и будет сокол у него на руке; во-вторых, сын Исмаила и сын Исаака станут друзьями в Доме Божьем; наконец, в-третьих, лев и пастух соединятся в одно существо, с лампой на шее. Эти приметы укажут, что пробил назначенный час.

Вновь наступила тишина, его слова повисли в неподвижном холодном воздухе, затем старик посмотрел на Халифу горящими сапфировыми глазами.

– Первая примета сбылась, когда ты пришел, – сказал он, улыбаясь. – Самым младшим из двенадцати сынов Иакова был Иосиф, по-арабски – Юсуф[89]. И принес с собой сокола. Вторая примета, – он распростер руки, обнимая полицейских, – это вы оба. Ведь мусульмане ведут свою родословную от Исмаила, а евреи происходят от брата его Исаака. И вот еврей и мусульманин стоят бок о бок в Доме Божьем. Что до третьей приметы…

Он кивнул на кулон Бен-Роя.

– Лев? Пастух? – спросил Халифа почему-то низким, непривычным голосом.

Старик перевел взгляд на Бен-Роя.

– В моем имени… – процедил израильтянин. – «Арие» на иврите значит «лев», а «Рой» —«пастух». Слушайте, какого черта вы все это говорите?

Мужчина широко улыбнулся и захихикал.

– Сейчас поймешь, друг мой. Сейчас вы оба поймете. Спустя семьдесят поколений настал заветный час, и тайна будет раскрыта.

Он взял их обоих за руки, отвел в заднюю часть синагоги и, достав ключ, открыл низкую дверь в стене.

– Наша синагога была построена в конце девятого века на месте старой коптской церкви, – объяснил он, пропуская их по ступенькам в большой подвал с несколькими раскладными стульями и широкой тростниковой циновкой на каменном полу. – Но в римские времена здесь находился дом старейшины еврейской общины Вавилона, очень мудрого и святого человека. Звали его Абнер.

Он подошел к циновке и, наклонившись, приподнял ее за уголок.

– Ничего более не сохраняется в этом здании от первоначальной обстановки, кроме глубокого подвала, где держали вино. Проходили века, менялись владельцы, и все же эта часть дома оставалась нетронутой.

Под циновкой лежала каменная плита с углублением посредине, намного древнее других камней. Следователи помогли старику отодвинуть плиту и увидели обшарпанные ступени, уходящие вниз. Халифе померещился слабый луч света, идущий из глубины подвала.

– Идемте, – позвал их старик. – Она ждет.

Он провел их вниз через узкий сводчатый проход со ступенчатым потолком и пыльными кирпичными стенами. Прежние сомнения отпали: из-за угла в конце прохода явственно струилось теплое сияние. Приближаясь к нему, они ощущали слабый аромат, почти неуловимый и в то же время необычайно сильный, опьяняющий. Они завернули за угол прохода и остановились.

– Боже мой, – дрожащим голосом произнес Бен-Рой, – Боже всемогущий.

В дальнем конце высеченного в скале погреба стояла менора, на первый взгляд точно такая же, какую они нашли в руднике, и одновременно совершенно не похожая на нее. Никогда еще Халифа не видел такого теплого, нежного и изысканного света, как тот, что излучали ее горящие свечи. Следователи посмотрели в глаза друг другу, затем вслед за стариком подошли вплотную к семисвечнику, и свет от него, как золотая волна, вливался в них, наполняя тело неземным теплом, достигая самых отдаленных уголков.

– Вы следите, чтобы она не потухла? – спросил Бен-Рой.

– Свечи не зажигались заново с тех пор, как менора была привезена сюда, – ответил старец, блестя голубыми глазами. – Их зажгли однажды, и с тех пор они горят не переставая – ни фитили не сгорают, ни масло не заканчивается.

Полицейские покачали головами и подошли на несколько дюймов к светильнику, не отрывая взгляда от его огней. Они были несравнимо насыщеннее, чище, ярче любого другого естественного света, переливаясь всеми цветами радуги, так что обычные цвета показались бы на их фоне блеклыми и монохромными. Более того, сияние меноры оказывало по-настоящему гипнотическое воздействие; Халифу неудержимо тянуло к нему. Его лицо словно окутала прозрачная вуаль, которая вдруг разошлась в стороны, и он четко увидел свое прошлое, людей, которых знал, места, в которых бывал. Картины из его жизни кружились в белом пламени, такие ясные, точно он путешествовал назад во времени. Перед глазами проплывали отец и мать, брат Али, выпускной вечер в полицейском училище, тот день, когда он пятилетним сорванцом сбежал из дома и забрался на самый верх великой пирамиды Хеопса. И в самой середине, ярче и прозрачнее других сцен, смеялись и весело махали руками Зенаб и дети.

– Я вижу Галю.

Халифа вздрогнул. С ужасом он увидел, что Бен-Рой протягивает руку в самое пламя. Он хотел оттянуть израильтянина назад, но седовласый мужчина удержал его.

– Свет Божий не повредит тем, у кого праведное сердце, – сказал он тихо. – Не волнуйся за него.

Бен-Рой улыбался, а огонь окутывал его руку, как блестящая золотая перчатка.

– Я чувствую ее волосы, – шептал он, – ее лицо. Она здесь, Галя здесь!

Он засмеялся, водя пальцами в огне, словно гладил любимую, затем внезапно лицо его сморщилось, и Арие всхлипнул, тело его задергалось от горьких рыданий. Он убрал руку из огня, склонился, но конвульсии не прекращались, а становились только сильнее, и Бен-Рой упал на колени; слезы ручьями лились по щекам, словно из прорванной дамбы.

– Я так любил ее! – повторял он. – Боже, я так любил ее!

Халифа пытался сказать что-то в утешение, но любые слова были сейчас бессильны, так что он просто подошел и положил руку на плечо Бен-Роя. Рыдания продолжались, израильтянин задыхался в слезах, дрожа и громко плача. Халифа сделал еще один шаг вперед и, сев рядом на пол, обнял израильтянина.

– Я так ее любил! – плача, повторял Бен-Рой. – Мне так тяжело без нее!

Египтянин молча прижался к нему, и они остались сидеть вдвоем, обволакиваемые лучами меноры, а старик улыбнулся, глядя на них, и вышел из подвала.


Они уже не застали старца, когда поднялись обратно в синагогу. Выкликнув несколько раз его имя и не получив ответа, инспекторы выбрались наружу.

Удивительно, но, хотя они приехали сюда в полдень, сейчас лишь занимался рассвет, как будто поезд времени соскользнул с путей и откатился назад. Они посмотрели на восток, где розовые и зеленые лучи окрашивали горизонт над зубцами холмов Мукаттам, затем прошли по пустынной площади и сели на скамью. Едва успели они присесть, как маленький мальчик в белой джеллабе и с ярко-голубыми глазами подошел к ним, неся в руках поднос с двумя чашками чая.

– Дедушка просил дать вам это, когда вы выйдете, – сказал он, протягивая поднос. – Он будет ждать в синагоге, когда вы допьете.

Они взяли по чашке, и мальчик тут же исчез. Халифа закурил и стал вглядываться в последние слабые звезды, еще мерцавшие на светлеющем небе.

– И что же мы будем с ней делать? – спросил он после долгого затишья.

Бен-Рой наклонился вперед и подул на чай.

– Стараться делать добро, – пробормотал он, – и уважать других людей.

– В смысле?

– Это были последние слова Гали. Она сказала мне их, перед тем как умерла. Делай добро и старайся уважать других. Это был ее завет мне. – Он поднял взгляд на Халифу, затем снова опустил глаза. – Я никогда никому об этом не говорил.

Египтянин улыбнулся и поднес к губам чашку. Это был его любимый чай – сладкий и в то же время крепкий, красновато-коричневый, почти алый.

– Она может причинить много бедствий, – сказал Бен-Рой после короткой паузы, глотнув чаю. – Найдутся новые Хар-Зионы и аль-Мулатхамы, которые будут использовать ее в своих целях, чтобы натравить народы друг на друга.

Халифа затянулся. Поверх гор начал выглядывать узкий красный серп солнца.

– В ней столько… силы, – продолжил Бен-Рой, – столько… таинственного. Обращаться с ней надо очень бережно, и я не думаю, что мы к этому готовы. Сейчас по крайней мере, когда все и так живут на грани войны…

Он поставил чашку и сложил руки на груди. Два пчелоеда, спорхнув с ветви дерева, стали стучать по земле вытянутыми, словно гусиное перо, клювами. Следователи переглянулись, поймав друг у друга одинаковое выражение глаз.

– По рукам? – спросил Бен-Рой.

– По рукам, – сказал Халифа, докурив сигарету и притаптывая окурок ботинком.

–Позвоню Милану. Успокою его, скажу, что она в сохранности. А ему больше и не надо знать.

– Он надежный человек?

– Йехуда? – улыбнулся Бен-Рой. – Да, надежный. Поэтому я ему первому и рассказал о меноре. Он хороший человек. Как и его дочь.

– Дочь?

– Разве я не говорил? – спросил Бен-Рой. – Ты, наверное, просто забыл.

– Не говорил что?

Израильтянин провел ладонью по волосам.

– Йехуда Милан – Галин отец.


Они волновались, что их решение опечалит старика, однако, когда они рассказали ему, он лишь кивнул и загадочно улыбнулся.

– Нашей обязанностью было хранить светильник и поведать о нем, когда придет предреченный час, – тихим голосом сказал он. – Мы ее выполнили. Иное не в нашей власти.

Снаружи послышался топот, и в синагогу вбежал маленький мальчик. Старик прижал его к себе и положил руку ему на плечо.

– Что будете теперь делать? – спросил Халифа.

– Теперь? – Старик пожал плечами. – Будем жить здесь, как и прежде.

– А как же светильник? Что будет с ним?

– Светильник останется на своем месте, и мы будем продолжать его охранять, пока на то будет воля Божья. Пока горят его свечи, в мире остается свет, какие бы темные вещи ни происходили.

Мальчик дернул дедушку за платье и, привстав на цыпочки, прошептал ему что-то на ухо. Старик захихикал и поцеловал внука в лоб.

– Он говорит, что, когда я умру и он станет хранителем, вы сможете приходить и смотреть на светильник, когда захотите.

Следователи засмеялись.

– Да пребудет с вами Господь, друзья мои! Свет меноры отныне горит в ваших сердцах. И пусть он никогда не угаснет.

Он взглянул им в глаза, и они почувствовали, будто парят в невесомости; затем, кивнув, старик взял под руку мальчика и удалился в тень под деревянной галерей, исчезнув так незаметно, словно никогда и не существовал.

Выходя из синагоги, Бен-Рой провел ладонью по голове.

– Мое ухо… Оно зажило, – сказал он.


Каир

– Просьба всем пассажирам, вылетающим рейсом четыреста тридцать первым компании «Иджипт эйр» в Асуан через Луксор, проследовать на посадку!

Было шесть часов вечера, когда Халифа наконец приехал в аэропорт. Он хотел лететь более ранним рейсом, но Зенаб, узнав, что он в Каире, уговорила его воспользоваться случаем и провести день в компании каирских приятелей. Халифа последовал ее совету и позавтракал с их старыми друзьями Тавфиком и Наваль в «Гроппис»[90] на Мидан Талаат Харб, затем встретился с профессором аль-Хабиби, который накануне вернулся из Европы, а напоследок еще раз посидел в «Гроппис», с другом детства, толстяком Абдулой Вассами, одолевшим, в подтверждение своего прозвища, шесть эклеров, три басбузы[91] и шесть ломтиков пропитанного медом катифа[92] («Ну, пожалуй, и хватит, – объявил он с видом, полным кротости. – Надо же еще место оставить для ужина!»).

И вот Халифа ехал домой.

– Просьба всем пассажирам рейса четыреста тридцать один компании «Иджипт эйр», следующим в Асуан через Луксор, немедленно проследовать на посадку!

По ту сторону ограждений паспортного контроля суетились опаздывавшие пассажиры, спешившие через стеклянные двери к автобусу, который отвозил их к трапу самолета. Халифа вертелся на месте, разыскивая Бен-Роя, с которым договорился встретиться под главным табло в зале вылетов (рейс израильтянина был в восемь часов). Тут же толпилась большая группа английских туристок, все в одинаковых сомбреро. Арие, однако, видно не было. Халифа подождал еще минуту, затем, после очередного объявления посадки на его рейс, двинулся к пункту проверки.

– Халифа!

Израильтянин пробивался сквозь плотное скопление англичанок, держа в руках по огромному целлофановому пакету. Египтянин обернулся и пошел ему навстречу.

– Думал, ты уже не успеешь.

– Да все никак не мог найти проклятый терминал!

Бен-Рой поставил пакеты на пол, вытер тыльной стороной ладони запотевший лоб и, вытащив серебряную фляжку, отвинтил крышку и поднес к губам. Убирая ее обратно, он заметил укоризненный взгляд Халифы.

– Зря дуешься! – защитился Бен-Рой. – Обычный настой гибискуса. Как вы его называете?

– Каркадайя?

– Он самый. Отлично освежает. Подумал, надо бы подстегнуть старый драндулет!

Халифа не понял последнее слово, хотя смысл фразы уяснил и улыбнулся. Наступила напряженная пауза, которую никто из них не знал, как прервать. Халифа опустил глаза на пакеты Бен-Роя.

– Детские раскраски? – с удивлением спросил он.

– Что? А, да. Распродажа была, решил купить, когда гулял по городу. Подарю одной знакомой учительнице, она работает в экспериментальной школе, где вместе обучаются палестинские и израильские ребята. А денег у них не хватает… – Израильтянин внезапно прервался, смутившись. – Ну, в общем, я подумал, ей пригодится.

Халифа кивнул.

– Она красивая, эта учительница?

– Да, очень. У нее такие длинные волосы и… – Бен-Рой снова запнулся на полуслове, рассерженно заметив, что попался в хитро расставленные сети. – Засранец ты. Халифа!

В его интонации не было и тени злости, а за сердитым взглядом скрывался игривый блеск. Снова раздался звуковой сигнал объявлений.

– Внимание! Просьба всем оставшимся пассажирам, вылетающим рейсом четыреста тридцать первым компании «Иджипт эйр» в Асуан через Луксор, немедленно проследовать на посадку!

– Меня зовут, – сказал Халифа.

Бен-Рой молчал, топчась на одном месте, затем протянул руку и сказал по-арабски:

– Ма-салям, сахеб![93]

Халифа рассмеялся.

– Разве ты не говорил, что не знаешь арабского?

– Не знаю. Просто спросил в посольстве, – ответил Бен-Рой, сконфузившись. – Так… из вежливости.

Халифа пожал протянутую израильтянином руку.

– Шалом, хавер![94]

На этот раз уже Бен-Рой захихикал.

– А разве ты не говорил, что не знаешь иврит?

– Посмотрел в разговорнике, – сказал Халифа. – Так… из вежливости.

Они смотрели некоторое время друг другу в глаза, не выпуская ладоней, затем еще раз попрощались и пошли в разные стороны. Халифа уже преодолел посадочный контроль, когда за его спиной послышался знакомый громкий голос:

– Стой! Стой!

Он вернулся за ограждения.

– Я башку свою забуду в этой суматохе! – проскрежетал Бен-Рой, копаясь в пакете. – Вот, твоей жене и детям. – Он протянул маленький сверток. – Халва, наша национальная сладость. Купил в посольстве.

Египтянин начал протестовать, но Бен-Рой замахал руками, отказываясь забирать подарок, и достал маленькую упаковку в коричневой бумаге размером со спичечный коробок.

– А это тебе. Сувенир на память.

Халифа упрямо отнекивался, однако Бен-Рой подошел к нему вплотную и всунул коробочку в карман. Они смотрели друг на друга, удерживаясь от того, что было естественным и все же казалось неуместным; наконец, собравшись с духом, Бен-Рой поднял руки и заключил смотревшегося рядом с ним совсем низеньким Халифу в плотные объятия.

– Я буду вспоминать тебя, наглый мусульманский подонок!

Халифа улыбнулся, упираясь головой в массивную грудь израильтянина.

– Я тоже, вонючий еврейский ублюдок!

Они постояли немного, обнимая друг друга, затем разомкнули объятия и, не оборачиваясь, разошлись.


Аэробус набрал высоту и взял курс на юг, когда Халифа, откинувшись на сиденье и радостно думая о близкой встрече с семьей, достал подарок Бен-Роя. Впрочем, он и так догадывался, что лежит в упаковке. Сорвав бумажную обертку, инспектор снял крышечку с коробки и увидел на кусочке ткани маленькую серебряную менору, ту самую, которую Бен-Рой носил на шее. Халифа подбросил ее на ладони, улыбнулся и, сжав в кулак, прислонился к иллюминатору, глядя на узкую нить Нила – крошечный синий канал, несущий надежду жителям суровых пустынных земель.


Иерусалим

Несколько тысяч человек собрались в этот день на широком ступенчатом амфитеатре между улицей Султана Сулеймана и Дамасскими воротами. Мужчины и женщины, старики и дети, израильтяне и палестинцы стояли плечом другу к другу, держа в руках зажженные свечи, флаги, плакаты, фотографии в черных рамках с портретами близких, ставших жертвой розни между народами-соседями. Глаза людей были устремлены на наспех сколоченную трибуну перед воротами, где у одного микрофона стояли двое мужчин: один был в белой ермолке, другой – в черно-белой куфии. Собравшиеся вели себя спокойно, внимательно прислушиваясь к словам ораторов и лишь время от времени прерывая их речь шумными аплодисментами.

Резко выделяясь в толпе своим мертвенно-бледным лицом, Юнис Абу Джиш медленно протискивался сквозь густые ряды, придерживая надетый под куртку жилет со взрывчаткой. Следуя полученной инструкции, он сначала подошел к телефону-автомату на пересечении улиц Абу Талиб и Ибн Халдун, где подчиненные аль-Мулатхама отдали ему последние приказы: взять на заброшенной стройплощадке жилет, пройти в нем к Дамасским воротам, как можно ближе к трибуне, и потянуть шнур взрывного механизма.

– Аллах акбар, – шептал Юнис, осторожно, чтобы не растрясти взрывчатку, пробираясь между людьми. – Аллах акбар, Аллах акбар, Аллах акбар.

Между тем ораторы сменяли друг друга у микрофона, их голоса звучали все громче, решительнее, слова эхом разносились по площади:

– …конец вражде… жертвы во имя мира… ненависть или надежда… наш последний шанс…

Слова, вылетавшие из громкоговорителей, не доходили до сознания Юниса; водоворот мыслей уносил вдаль от чуждого ему митинга. Он спустился по ступеням, незаметно подкрался через эспланаду к трибуне и встал точно посередине, под микрофоном.

– …безоговорочный выход с Западного берега и из сектора Газа… признание права Израиля на существование компенсация беженцам… Иерусалим – наша общая столица… уважение и понимание…

– Аллах акбар, Аллах акбар, Аллах акбар.

Несмотря на тошноту и страшное головокружение, молодой человек заставил себя сунуть руку под куртку и подсоединить первый провод к взрывчатке. Для взрыва требовалось присоединить еще один. Он судорожно схватил его.

– …новый мир… вместе, как друзья… надежда из отчаяния… свет на смену тьме…

– Аллах акбар, Аллах акбар, Аллах акбар…

Он слегка потянул провод. Остановился. Потянул еще. И, сжимая детонатор, замер, увидев, как обнимаются мужчины на трибуне под ликующие звуки тысячеголосых песнопений.


Часть вторая НЕДЕЛЮ СПУСТЯ | Последняя тайна храма | Примечания