home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть вторая

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

Иерусалим

Они идут вместе впереди процессии, взявшись за руки, а в свободной руке держа по зажженной свечке. Народу очень много, и столь же много свечек, прыгающих мириадами огоньков посреди ночного города. Ее длинные каштановые волосы стянуты в пучок, под легким весенним платьем проступают контуры стройного юного тела. Он выше и шире ее, с грубым шершавым лицом, словно вытесанным из дерева; шагает вслед за ней, как медведь за газелью. Не отрывая взгляда от ее грациозной фигуры, он то и дело покачивает головой, сомневаясь, уж не мираж ли это. Она словно читает его мысли и смеется: «Это мне повезло, Ари-Яри. Скоро я стану самой счастливой женой на свете!»

На площади процессия останавливается, и люди выстраиваются перед наскоро сделанной сценой, где под стягом с изображением символа мира выступают ораторы. Они держатся за руки, слушают, хлопая и крича что-то одобряющее, и все время смотрят друг на друга глазами, полными любви и надежды.

Через некоторое время он уходит, сказав, что хочет купить какого-нибудь питья. На самом деле он бежит в цветочную лавку, открытую допоздна, где покупает белую лилию – ее любимый цветок. Счастливый от мысли, что сейчас преподнесет ей сюрприз, он торопится назад и, не дойдя до площади, слышит взрыв. Сначала он не может разобрать, где произошел теракт, но вот впереди виден дым, и ему все ясно. Он ускоряет шаг, затем начинает бежать, а через несколько секунд уже мчится к сцене.

На площади валяются десятки тел и оторванных конечностей, люди кричат от боли и ужаса. Стоя по щиколотку в крови, он, спотыкаясь, мечется вокруг, с замиранием сердца выкрикивая ее имя, еще больше боясь. Она лежит под покореженным кипарисом, почти нагая. Подле – ее оторванные ноги.

– Любимая моя, – шепчет он дрожащими губами, беря ее окровавленное тело на руки. – Моя любимая прекрасная Галя.

Ему удается поднять ее руку и перекинуть себе за шею, а затем наклонить голову к ее лицу. Она целует его и говорит на ухо, так тихо, что только он может услышать эти последние слова, которые останутся с ним навсегда. И, откинув назад голову, умирает у него на руках.

Обезумев от налетевшего внезапно чувства полной потерянности и беспросветного одиночества, он глядит на ее изорванное тело, сжимая в руке лилию с побагровевшими лепестками. Воздух дрожит от воя сирен выныривающих из ночного хаоса машин.


– Арие!

Повсюду вопль сирен.

– Арие!

Ослепительные вспышки мигалок, крики, топот.

– Бен-Рой, ты что там делаешь, идиот?!

Арие Бен-Рой вздрогнул, ударившись головой о стекло машины и разлив остатки водки из фляжки на джинсы. Вокруг неистово ревели сирены, а в наушниках кто-то вопил надрывающимся голосом:

– Давай же, твою мать, вылезай!

Секунду он приходил в себя, стараясь быстрее вернуться из прошлого в суровое настоящее. Протрезвев, Арие распахнул «бардачок», схватил пистолет и, озираясь, выбрался на улицу, где, пронзительно визжа шинами на повороте, пытался улизнуть от преследования черный «мерседес».

Засаду готовили больше месяца, даже приблизительно не зная даты – информатор только намекнул, что товар доставят ночью в район Львиных ворот. Прикидываясь бродягами, мусорщиками, туристами, любовниками, полицейские терпеливо караулили по ночам, как охотники, поджидающие жертву. Три ночи подряд сидел Бен-Рой в припаркованной на дороге к воротам машине, кося под арабского таксиста и прихлебывая спиртное из фляжки. И вот, когда жертва была готова прыгнуть в капкан, он заснул.

– Проклятие! – костерил себя Бен-Рой, взбираясь вверх по холму вслед за мечущейся в агонии машиной, запертой со всех сторон полицейскими автомобилями со сверкающими огнями. Он сбросил с головы куфию и рванулся что было сил вперед.

– Стреляй по шинам! – хрипло скомандовал голос в наушниках.

Бен-Рой уперся локтями в колени и навел пистолет. Руки дрожали от водки, и, пока он смог совладать с ними, прозвучали три выстрела – один со стены над воротами и два – со стороны кладбища, где прятался наряд полицейских. «Мерседес» беспомощно ударился передом о стену. Спустя мгновение из дверей машины высунулись трое палестинцев, поднимая вверх руки.

– Удрубу ааль ард! Сакро айюнк![32] – приказал по-арабски голос в громкоговорителе.

Вылезшие из машины люди послушно опустились сначала на колени, а затем на живот. Из кустов выскочили десятка два полицейских и, скрутив арабам руки за спиной и нацепив наручники, стали их обыскивать.

– Отлично, мы их взяли, – зашипело в наушниках. – Молодцы, ребята.

Отдышавшись, Бен-Рой сунул пистолет в кобуру и побрел к подстреленному «мерседесу», теребя пальцами миниатюрную серебряную менору, висевшую на шее.

– Спасибо, что не ушел, – бросил ему жилистый мужчина, державший мертвой хваткой одного из задержанных.

– Связь ни к черту, – проворчал Бен-Рой, вытаскивая наушник. – Ничего не слышно.

– Да, да, – сказал жилистый, окинув его скептическим взглядом.

Бен-Рой посмотрел вслед напарнику, уводящему задержанного палестинца к полицейскому микроавтобусу. Он хотел было пойти за ним, но затем, не желая мешать, остался стоять один, растерянный, без дела, среди суетящихся полицейских. Его грызла неуверенность в собственных действиях, в необходимости присутствия здесь. Впрочем, по большому счету скоро Арие стало на это наплевать. Он хорошо знал подобное стыдливое чувство никчемности и ненужности. В первый раз так было в школе, когда он намочил штаны и его при всех заставили выйти из класса. Он говорил себе тогда, что лучше бы не родиться, чем жить такой жизнью, чувствуя себя лишним на земле. То же самое он говорил себе и в ту ночь, стоя с лилией в руках над ее телом.

Бен-Рой сел в машину и, бросив на прощание растерянный взгляд на копошащихся вокруг «мерседеса» людей, завел мотор и поехал вниз по склону холма, свернув на Офельскую дорогу. По левую сторону от него уходил вниз колодец Кедроновой долины, тенистой и заросшей деревьями; справа, за огибавшей дорогу трехметровой насыпью, устремлялся вверх холм с мусульманским кладбищем, за которым виднелись купающиеся в лучах прожекторов стены Старого города. Арие надавил на педаль газа и переключил коробку передач на третью скорость. Проехав метров сто, он снова сбавил обороты и, удерживая руль одной рукой, потянулся за фляжкой. Несмотря на то что большая часть ее содержимого растеклась по брюкам и кабине, на самом донышке еще поблескивали капли жидкости, которые, разумеется, нельзя было оставить. Он еще сбросил скорость и вылил в себя остаток водки, кривясь от жгучего привкуса.

– Ненавидишь меня, ты, жалкая тварь, – пробормотал Арие злобно.

Убедившись, что из вертикально склоненной надо ртом фляжки больше ничего не капает, он кинул ее на заднее сиденье и выжал до предела газ, резко крутанув при этом руль, чтобы выровнять траекторию чуть было не заехавшей на встречную полосу машины. В ответ на его истеричные маневры встречный грузовик начал бешено сигналить.

– Урод! – огрызнулся Бен-Рой, нажав в отместку на свой гудок. – Все вы уроды!

Грузовик, сверкая габаритами, исчез так же быстро, как и появился. В тот же моменте примыкавшей к дороге насыпи сорвалось нечто, показавшееся Бен-Рою поначалу зверьком. Притормозив, он взглянул в зеркало заднего вида и проехал еще метров пятьдесят, прежде чем опознал в скорчившейся фигурке человека. Затуманенная алкоголем и разрозненными мыслями голова соображала чертовски медленно, и Бен-Рой потратил не меньше полминуты, чтобы догадаться, что держащийся за ушибленную при прыжке ногу человек – скорее всего скрывающийся от полиции наркоделец.

– Эй, на связи! Здесь еще один, бежит к Кедрону, – прокричал Бен-Рой в микрофон и, не услышав в ответ ничего, кроме треска, добавил: – Повторяю: еще один уходит в сторону Кедрона. Требую подмогу.

Наушник потрещал несколько секунд, пока сиплый голос не дал подтверждения запроса. Бен-Рой положил наушник с микрофоном в карман, вытащил пистолет и выпрыгнул из машины. К тому времени палестинец, поняв, что его обнаружили, пересек проезжую часть и рванулся по узкой тропинке в Кедронскую долину. Полицейский побежал вдогонку, еле-еле проскочив между набитым баклажанами грузовиком и двумя такси. Еще год назад, пришпоренный порцией адреналина, Бен-Рой мчался бы вперед, как ягуар. Сейчас, потолстевший и одрябший, неуклюже перебирая ногами, он лишь проклинал себя как безумный и с каждым метром все больше задыхался.

Оказавшись на тропинке, он увидал вдалеке хромающую фигурку палестинца. Между ними было не меньше сорока метров. Будь он в хорошей форме, Бен-Рой вмиг нагнал бы травмированного наркодилера, но сейчас полицейский сам выбивался из сил. Для стрельбы же было слишком далеко. Оставалось лишь стараться не упустить беглеца среди раскинувшихся по склону Масличной горы древних гробниц.

Впереди вспыхнули синие огни, и беглец, блокированный с этого направления, перелез через стену и попытался замести следы, плутая в нижней части долины. Заметив его справа под собой, Бен-Рой прыгнул на крутой, поросший травой склон и понесся навстречу. Беглец ринулся влево, цепляясь за каменистый спуск рядом с пирамидальной гробницей Захарии и взбираясь все выше. Полицейский продолжил преследование, стараясь найти опору в рыхлой песчаной почве, жестоко карябая руки о булыжники и колючки. На полпути силы окончательно покинули Бен-Роя, и он, будто машина с опустевшим баком, замер, беспомощно наблюдая, как палестинец скрывается на верху холма.

– Черт! – прорычал Арие. – Черт, черт, черт!

Задыхаясь в чудовищном приступе удушья, он попытался проползти несколько метров на четвереньках, однако вскоре рухнул навзничь под сросшимися стволами акаций.

– Ха-ха, Бен-Рой! – раздался над ним в ту же минуту презрительный хохот. – Ей-богу, моя бабка и та бегает быстрее!

Открыв глаза, Арие увидел над собой жилистого следователя, с которым говорил несколько минут назад. С ним были еще четверо полицейских в форме, двое из них держали за руки беглого палестинца. Жилистый детектив протянул ему руку, но Бен-Рой лишь гневно отмахнулся:

– Да пошел ты, Фельдман!

Он с усилием приподнялся и сделал шаг в сторону ускользнувшего от него палестинца. Парень оказался моложе, чем он думал. Его левый глаз начал раздуваться и чернеть, губа была рассечена. Фельдман кивнул полицейским, и они крепче стиснули локти арестованного.

– Ну что, врежь ему, как ты умеешь, – подмигнул детектив Бен-Рою. – Мы ничего не видели.

Бен-Рой посмотрел на Фельдмана, затем на палестинца. О, как же он любил мочить их! Показывать этим ублюдкам, кто они такие на самом деле. Ничтожные твари. Он сделал еще полшага вперед, сжимая кулаки, и тут тихий голос прозвучал у него в ушах и перед глазами предстал мимолетный образ прекрасной сероглазой женщины. Доля секунды – и голос пропал, образ растворился.

Бен-Рой остановился, взглянул на палестинца и, тяжело дыша, побрел вниз по склону, теребя менору на шее.

– Бедный Арие, – со вздохом сказал ему вслед Фельдман. – Совсем рехнулся.


Египет – между Луксором и Эдфу

Лихо крутанув руль вправо. Халифа выскочил из-за грузовика, выжал педаль газа и, лихорадочно гудя, пронесся по встречной полосе вдоль обгоняемой машины. Слева на горизонте тянулись бесконечной волнообразной линией желтоватые песчаники; справа, за пестрой чересполосицей сахарных и банановых полей, извивался змеей Нил, блестя на солнце идеально гладкой поверхностью. Инспектор прикурил и, не снимая ногу с газа, включил радио, из которого вырвались надрывные звуки песни Шаабан абд-эль-Рехима под названием «Я ненавижу Израиль». Послушав немного. Халифа переключился на другую волну. Указатель на дороге гласил, что до Эдфу осталось шестьдесят километров.

С того дня, как в Малкате нашли труп, прошло уже больше недели, но инспектор так почти ничего и не узнал о таинственном Пите Янсене. Конечно, расследование приходилось вести исподтишка, приходя раньше всех на работу и скрываясь от чужих глаз, чтобы не узнал шеф Хассани. Но даже имей он в своем распоряжении все свободное время, Халифа вряд ли собрал бы достаточно полное досье. Те скудные сведения, которые он получил за эти дни о Янсене, неопровержимо свидетельствовали только об одном: этот человек вел затворнический или, вернее, скрытный образ жизни, всеми способами оберегая свой дом от любопытных глаз.

Через старого знакомого в министерстве внутренних дел Халифа выяснил, что Янсен получил египетское гражданство в октябре 1945 года. Первое время он жил в Александрии, где неплохой доход приносила переплетная мастерская на Шарим Амин Фикри. В марте 1972-го Янсен переехал в Луксор и приобрел там сначала виллу, а семь месяцев спустя – отель, который переименовал из вполне заурядного «Радушного приема» в экзотичный «Менно-Ра». Судя по банковским счетам, он если и не был богачом, то уж, во всяком случае, не испытывал финансовых трудностей. Зато болезней у Янсена хватало: его медицинская книжка была исписана жалобами на геморрой, артрит, ангину, нарост на большом пальце ноги. Там же Халифа также нашел запись от января 2003 года с диагнозом «рак простаты в последней стадии». Хромым Янсен стал, очевидно, после автомобильной аварии в 1982-м, когда серьезно травмировал правое колено.

Сколько бы Халифа ни анализировал различные фрагменты биографии покойного, скольких бы знавших его людей (а таковых оказалось немало) ни расспрашивал – никаких подозрительных фактов, на которые так надеялся инспектор, не всплывало. В полицейских записях имя Янсена не значилось. Он посещал египтологическую библиотеку при Чикагском доме и увлекался садоводством; впрочем, ничего нового в расследование эти факты не принесли. Более того, попытка прояснить происхождение убитого также не увенчалась успехом. В голландском посольстве Халифу заверили, что имя «Пит» и фамилия «Янсен» – одно из наиболее часто встречающихся в Нидерландах сочетаний и без даты или места рождения получить информацию о человеке с такими именем и фамилией невозможно.

Единственное, что могло бы принести какую-то пользу следствию, были телефонные счета Янсена. Звонил он мало, в основном в свою гостиницу; но вот один номер, с кодом Каира, фигурировал в счетах с наводящей на размышления регулярностью – девять раз за последние три месяца. Халифа обратился за информацией об абоненте в египетскую телефонную службу, предполагая, что это один из тех друзей Янсена, о которых упоминала Карла Шоу. Однако и в этот раз его ждало разочарование: звонки делались не на частный номер, а на таксофон, расположенный в квартале эль-Маади.

Одним словом, самостоятельное расследование зашло в тупик. Это и вынудило Халифу поехать в Эдфу.

Он погнал еще быстрее. По сторонам проплывали захолустные деревеньки; холмы и река то подступали к самой трассе, то, будто испугавшись быстрого движения, уносились вдаль. Влажная окультуренная почва лоснилась и сверкала на восходящем солнце, как свежеиспеченный пирог.

Через полчаса Халифа был в Эдфу. Он пересек четырехполосный мост через Нил и продолжил путь по западному берегу реки к югу. В шести километрах от города инспектор остановился, чтобы уточнить дорогу, затем через два километра свернул налево, на песчаный проселок, проложенный через засаженные луком и капустой поля и время от времени углублявшийся в глухие рощи. Наконец дорога уперлась в красивый белый дом с лепниной, возвышавшийся над рекой. Халифа затормозил и выключил двигатель. Здесь жил Эхаб Али Мафуз – его бывший шеф, человек, руководивший расследованием дела Шлегель.

Решившись на этот визит. Халифа многое поставил на карту. Мафуз, несмотря на то что ушел со службы три года назад, до сих пор обладал колоссальным авторитетом, и одного его слова было бы достаточно, чтобы отправить Халифу в какой-нибудь Богом забытый участок посреди пустыни или вообще уволить из полиции. Но у Халифы не было выбора – вести расследование подпольно он больше не мог, а Хассани наотрез отказал ему в помощи. Обращение же к вышестоящему начальству привело бы лишь к многомесячным бюрократическим процедурам с крайне сомнительным результатом. В итоге оставался один Мафуз. Лишь он, с его связями и влиянием, мог в считанные часы дать делу новый старт. Однако для этого ему следовало сначала признать свою ошибку…

Халифа нервно постучал пальцами по ободу руля, достал распечатанный отчет о проведенном расследовании и, собравшись с духом, пошел к главному входу в дом. Инспектор нажал на дверной звонок. Послышались шаги, и дверь приоткрылась.

– Я хотел бы поговорить со старшим инспектором, – сказал Халифа вышедшей к нему женщине.

– Полковник Мафуз сейчас никого не принимает, – холодно ответила она, особо выделив слово «полковник» – в этом звании Мафуз вышел на пенсию.

Женщина – домоправительница, как решил Халифа, – была немолода, смугла, в черном платье и тархе[33].

– Может, хотя бы на пару минут? Я по очень важному делу, из Луксора.

– Вам назначили встречу?

Халифа отрицательно помотал головой.

– Нет, без предварительной договоренности это исключается, – словно отрезала она и стала закрывать дверь, но Халифа остановил ее, протиснувшись в образовавшийся зазор.

– Прошу вас, передайте ему, что здесь инспектор Юсуф Халифа, – сказал он решительным голосом. – И сообщите, что дело срочное.

Он окинула его недобрым взглядом и, запретив заходить за порог, удалилась внутрь дома.

Халифа оперся на дверную раму и закурил. Несмотря на постоянные стычки с Хассани, он по природе был неконфликтным человеком и остро переживал в подобных ситуациях. Однажды в университете Халифа заметил, что преподаватель допустил неточность, но говорить ему об этом в лицо, перед одногрупниками, было нелегко – он до сих пор помнил, как неловко чувствовал себя в тот момент. Точно такая же робость нашла на него и сейчас; он ощущал себя канатоходцем, до дрожи в коленях боящимся оступиться и упасть.

«Зачем я все это затеял?» – допытывался он у себя, втягивая сигаретный дым глубоко в легкие и рассматривая равномерно сгибающегося и распрямляющегося крестьянина с турией[34] на поле, которое он недавно проехал.

Женщина вернулась через несколько минут. Халифа был почти уверен в отрицательном ответе, однако, к его удивлению, она повела инспектора за собой, предварительно заставив выбросить недокуренную сигарету. Всем своим видом она давала понять, что полна возмущения.

– Полковник очень слаб, – коротко сказала домоправительница, пока они петляли по комнатам. – Его лишь позавчера выписали из больницы, и врач запретил ему волноваться.

Они вошли в просторную солнечную комнату с плиточным полом и свисавшим с потолка украшенным светильником. В дальнем ее конце, за стеклянными дверьми, открывался вид на цветущий сад.

– Он там, – сказала женщина, указывая в сторону сада. – Я принесу чай. Ни в коем случае не курите.

Она взглянула в глаза Халифе, чтобы убедиться, что он внял ее предупреждению, и удалилась из комнаты.

Халифа простоял некоторое время, разглядывая большую фотографию в рамке, на которой Мафуз пожимал руку президенту Мубараку, и направился в сад. За идеально подстриженным газоном, обрамленным рядами розовых и желтых роз, с берега реки выступал небольшой деревянный причал. На нем стояло кресло, защищенное от палящих лучей полуденного солнца тентом в бело-зеленую полоску. Инспектор наскоро прошептал молитву и уверенной походкой пошел к лежащему под зонтиком человеку.

– Я жду тебя уже неделю, – заявил полковник сиплым голосом.

Халифу шокировало, как сильно сдал Мафуз. В растянувшемся на пухлых подушках и сжимавшем кислородную маску человеке со сморщенной, выцветшей кожей невозможно было узнать широкоплечего мускулистого богатыря (за ним ходило прозвище Бык из Эдфу), каким инспектор видел полковника последний раз – лет пять назад. Голова полысела, почти все зубы выпали, кожа на щеках обвисла, а яркие глаза потускнели и даже потеряли насыщенный коричневый цвет.

– Не много от меня осталось, – сказал Мафуз безрадостным голосом, заметив удивление на лице Халифы. – Мочевой пузырь, кишку, легкое – все удалили.

Он раскашлялся и, подтянув кислородную маску к лицу, нажал на кнопку и начал глубоко вдыхать.

– Мне очень жаль, – смутившись, проговорил Халифа. – Я не знал.

Мафуз еще с минуту дышал через маску, наблюдая за медленно плывущим по реке вард-и-нилом[35]. Наконец дыхание стабилизировалось, он снял маску и кивком указал Халифе на кресло.

– Мне остался месяц, – проскрежетал Мафуз. – Максимум два. С морфином дела еще так-сяк.

Халифа от растерянности не знал, что сказать.

– Мне очень жаль, – повторил он. Мафуз невесело ухмыльнулся.

– Это кара, – прохрипел он. – За все приходится платить.

Не поняв, что имеет в виду больной полковник, Халифа хотел переспросить, но в этот момент из дома вышла домоправительница с двумя чашками чая на подносе. Она поставила их на низкий деревянный столик, поправила подушки, на которых лежал полковник, и, бросив недобрый взгляд на Халифу, опять удалилась.

– Стерва, – пробормотал Мафуз, когда женщина вышла. – Не принимай на свой счет – она со всеми такая.

Он лег на бок и дрожащей рукой потянулся к чашке. Та стояла слишком далеко, и Халифа подал ее полковнику.

– Как миссис Мафуз себя чувствует? – спросил он.

– Умерла. В прошлом году.

Халифа опустил голову и потупил взор. Он даже предположить не мог ничего подобного.

Мафуз глотнул чаю и посмотрел на Халифу, подняв глаза над чашкой.

– Думаешь, не стоило приходить? – прохрипел он, угадав его мысли. – Старик достаточно намучился, ему не до моих проблем. А, так ведь?

Халифа пожал плечами, наблюдая за тем, как плещется мутная вода под помостом.

– Вы сказали, что ждали меня, – пробормотал он. Мафуз пожал плечами.

– Хассани звонил. Рассказал обо всем. О том, что ты решил поднять дело Шлегель. Ты не мог не прийти – я же тебя знаю, Халифа.

По его лицу пробежала болезненная улыбка, и он разразился новым приступом кашля, так что чашка затряслась в руке, разбрызгивая капли чая на джеллабу. Жестом попросив Халифу поставить чашку обратно и натянув маску, Мафуз начал медленно вдыхать кислород. Инспектор отвернулся и посмотрел на реку. Вид был великолепный: синевато-черная вода, тихо шуршащие заросли камыша, длинная фелюга, скользящая к противоположному берегу и парусом будто прижимающаяся к небу, словно щека к подушке.

– Единственное мое утешение – этот вид, – произнес Мафуз дрожащим голосом, заметив, куда обращен взгляд Халифы. – Все же немного легче умирать, имея такую красоту перед глазами.

Он сменил маску и стал снова жадно вдыхать, как выброшенная на берег рыба. Халифа сделал глоток чаю и потянулся в карман брюк за сигаретами, но, вспомнив строгий наказ домоправительницы, спохватился и сложил руки на коленях. На другом конце сада пчела перелетала с цветка на цветок, усердно собирая пыльцу.

Наконец Мафуз отдышался и отвел маску от лица. Тогда Халифа протянул ему свой отчет.

– Хотел показать вам, сэр.

Мафуз взял скрепленные листы бумаги и, морщась от боли, присел, заняв более удобное положение для чтения. Он читал медленно, перелистывая страницы дрожащими пальцами. Дойдя до последнего абзаца, полковник отложил отчет на помост и откинул голову на подушки.

– Я всегда это подозревал.

Слова прозвучали так тихо, что Халифа подумал, будто ослышался.

– Подозревали?

– Что ее убил Янсен. Всегда подозревал.

Халифа смотрел ему в глаза, застыв от изумления. На лице Мафуза появилось нечто вроде улыбки.

– Не ожидал? – Он повернул голову в сторону реки, где на противоположном берегу стадо неповоротливых водяных буйволов склонилось над водой.

Халифа потер виски, стараясь собраться с мыслями.

– Вы… знали?

– Я не был уверен, – ответил Мафуз, – но все приметы указывали на него. Шляпа, трость, дом рядом с Карнаком… Вот еще и эти лягушачьи ноги. Да, об этом я не слышал…

На краю рта у полковника выступил пузырек слюны, и он смахнул его рукавом джеллабы.

– Я был с ним знаком, с этим Янсеном. Не близко, но достаточно, чтобы получить общее представление. Он, как и я, любил садоводство, мы состояли в одном садоводческом обществе, ходили на общие собрания. Мерзкий тип. Холодный в общении с людьми, зато очень трепетно относившийся к розам. – На губах Мафуза вновь выступила слюна. – Когда я увидел отпечатки на теле Шлегель, услышал рассказ охранника, ну, то, что он говорил о птице или как он это назвал… Короче, все это навело меня на подозрения. Добавь к этому ненависть Янсена к евреям и расположение дома вблизи места преступления… Понятное дело, одних подозрений недостаточно, но я уверен – если бы мы продолжили копать, то взяли бы его.

Голос полковника угас, дыхание участилось.

– Тогда почему? – Последние слова Мафуза совсем сбили Халифу с толку. – Почему вы посадили Джемаля, если подозревали Янсена?

Мафуз устало смотрел на стаю гусей, приводнившихся посреди реки.

– Мне приказали, – сказал он и после короткого молчания добавил: – Аль-Хаким.

Халифу будто накрыло мощной волной. Фарук аль-Хаким вплоть до своей смерти в прошлом году был главой «Джихаз амн аль-Даула» – египетской службы безопасности.

– Я знал, что рано или поздно расплата придет, – захрипел Мафуз. – Такое не проходит бесследно. Вот и дождался. – Он раскашлялся. – Но сейчас легче, чем раньше, когда ожидание расплаты разъедало меня изнутри.

Со стороны Нила раздался протяжный вой гудка – огромная баржа, груженная песчаником, показалась в излучине реки. Только когда она скрылась из виду, Мафуз отдышался и смог продолжать.

– С самого начала мне было ясно, что дело непростое, – сказал он приглушенным, чуть громче шепота, голосом. – Политическое. Ведь совсем незадолго до убийства Шлегель случилась резня в Исмаилии. Забыл уже? Ну, когда девятерых израильтян покрошили в куски. А тут не прошло и месяца, как новое убийство. Серьезные проблемы могли бы возникнуть. И не только с Израилем. Американцы могли бы отказать в кредите, на который мы рассчитывали. Миллионы баксов, понимаешь? Наверху встрепенулись. Им наплевать, кто прав, кто виноват… Главное – чтобы быстро и чисто-гладко. На аль-Хакима тоже, должно быть, хорошенько надавили.

Он прервался, чтобы снова отдышаться. Халифа постукивал пальцами по коленям, напрягая все нервные клетки и стараясь не упустить ничего важного из рассказа Мафуза. Случайная оплошность правосудия, за которую он прежде принимал процесс Шлегель, оборачивалась сложной и запутанной интригой с участим высших государственных чиновников.

– Но если вы были уверены, что убил Янсен, – медленно, как бы вслух выстраивая логическую цепочку, заговорил Халифа, – то почему же аль-Хаким потребовал найти кого-то другого?

– Понятия не имею, – беспомощно махнул рукой Мафуз. – Для меня самого это до сих пор загадка. Аль-Хаким запретил трогать Янсена. Сказал, что это еще больше обозлит евреев. Никаких дальнейших объяснений. Найди, говорит, кого-нибудь другого. Вот мы и взяли Джемаля. И с тех пор моя карьера пошла в гору, – задыхаясь без дополнительного кислорода, продолжил Мафуз. – Повысили в должности, имя замелькало в газетах, Мубарак прислал поздравительную телеграмму. Но какой ценой… Я не про Джемаля, он конченый пройдоха. Свое заслужил сполна – обсуждать даже нечего. А вот жена и дети…

Полковник осекся, с трудом приподнял руку и провел ею по лицу. Халифе вспомнилась странная встреча с женой Джемаля в Карнакском храме. «По почте. Без подписи и обратного адреса. Никаких слов. Просто три тысячи египетских фунтов, стофунтовыми купюрами».

– Это вы посылали им деньги? – спросил он тихо. Мафуз перевел на инспектора удивленный взгляд, затем в изнеможении откинулся на подушку.

– Самое малое, чем я мог возместить свою вину. Так они хоть выжили, дети ходили в школу. И все равно это ничто по сравнению…

Халифа встал и прошел к краю причала, рассматривая косяк нильских окуней, проплывавших под его ногами.

– Хассани тоже был в курсе?

Мафуз отрицательно покачал головой:

– Тогда нет. Я рассказал ему, когда Джемаль повесился. Он старался защитить меня. Так что не суди его слишком строго.

– А папка с делом? Она пропала из архива.

– Хассани сжег ее. Мы решили, что так будет лучше. Чтобы прошлое не висело тяжким бременем. Но прошлое может в любой момент напомнить о себе, – с горькой усмешкой произнес Мафуз. – Никуда от него не деться. Оно как пиявка сосет из тебя кровь. Жизнь превращается в кошмар. Оно преследует тебя по пятам, Халифа, и ты не можешь от него избавиться.

Он сделал слабое движение рукой в сторону чая, дав понять, что у него пересохло в горле. Халифа подал ему чашку, однако Мафуз был слишком слаб, чтобы удержать ее самостоятельно. Инспектору пришлось помогать ему, терпеливо стоя рядом, пока тщедушный старик, чуть привстав на лежаке, хлебал остывший чай.

– Я был хорошим полицейским, – сказал Мафуз чуть слышно, завалившись обратно на подушки, словно тряпичная кукла. – За сорок лет службы я раскрыл столько дел, сколько тебе и не снилось. Грабители Асуанского экспресса, гезирские киллеры, Гиргиз-вади… Слыхал о таком? Гиргиз аль-Газзар, бутнейский[36] мясник… Всех их я взял. Только одного упустил…

Мафуз сдавал на глазах. Пытаясь остановить очередной приступ удушья, он подтянул ко рту маску и сделал несколько глубоких вдохов, корчась, будто от острой боли.

– Возобнови дело, – пробормотал полковник, откладывая маску. – Ты же за этим пришел, да? Я поговорю с Хассани, если надо – еще с кем-нибудь. Конечно, результат уже ничего не изменит: аль-Хаким мертв, Джемаль мертв, Янсен тоже мертв. Но узнать истину необходимо.

Излома послышались шаги, и на лужайку вышла домоправительница с небольшим хирургическим подносом.

– Не падайте духом! – пожелал напоследок Халифа. Мафуз раскашлялся.

– Со мной все кончено. Через пару недель я буду в могиле. Зато я умру с чувством, что перед смертью сделал нечто доброе.

Он надвинул маску, вдохнул полной грудью и сильно схватил Халифу за руку.

– Отыщи правду. Халифа, – прошептал он. – Ради меня, ради жены Джемаля, ради самого Аллаха – отыщи! Хотя будь осторожен – Янсен был очень опасным человеком, со связями на самом верху. В этом деле полно грязи. Я защищу тебя как смогу. Но и сам будь осторожен.

Он покосился на Халифу и прикрыл заплывшие глаза, словно впав в забытье. Инспектор взглянул в последний раз на бывшего начальника и, высвободив из его пальцев руку, прошел мимо недружелюбной домоправительницы в дом. Еще полчаса назад Халифа молил Аллаха, чтобы Мафуз разрешил возобновить следствие; теперь, узнав всю подноготную, он жалел, что затеял это дело.


Иерусалим

Лайла не могла вспомнить, когда она в первый раз пришла на завтрак в отель «Американ колони», но уже несколько лет подряд утро пятницы она неизменно проводила в местном ресторане, где за чашкой кофе и круассаном собиралась разношерстная компания из журналистов, работников некоммерческих организаций и дипломатов среднего звена – в основном иностранцев. За завтраком, плавно перетекавшим в ленч, а иногда и в обед со спиртными напитками, в неформальной обстановке обсуждались самые горячие проблемы, и собеседники позволяли себе выражать мнения много свободнее, чем на страницах газет или в аналитических обзорах. Полемика велась не на шутку горячая: однажды в ходе одного из таких «дебатов» шеф израильского отдела «Вашингтон пост» разбил бутылку вина о голову датского атташе по культуре.

В начале одиннадцатого, по пути бросив письмо в почтовый ящик, Лайла прошла через прохладный холл в залитый солнцем дворик с фонтаном, цветами в корзинах и металлическими столиками под кремового цвета тентами. Несколько завсегдатаев «клуба» уже сидели под апельсиновым деревом: Нуха, Онз Шенкер из «Джерусалем пост», Сэм Роджерсон из Рейтер, вечно заигрывавший с Лайлой Том Робертс – служащий британского консульства, и еще несколько незнакомых ей лиц. Дискуссия была в самом разгаре.

Вытянув из-за стола свободное кресло, она села и налила себе кофе из стоявшего на соседнем столе кувшина. Робертс сконфуженно улыбнулся, приветствуя Лайлу, и повернул голову в сторону.

– Эта карта к дороге в никуда, – резко сказал Роджерсон, проведя рукой по лысеющей голове. – Проблема не в договоре. Пока Израиль не перестанет давить палестинцев и не пойдет на серьезные уступки, кровь будет бить фонтаном.

– Проблема не в договоре, говоришь? – рявкнул Шенкер, затянувшись «ноблесс» и нахмурив брови. – Да, верно. Только это не Израиль, а арабы не хотят никаких договоров. Никаких! Думаешь, здесь помогут уступки? Как бы не так! Они хотят одного – стереть Израиль с лица земли!

– Чушь! – фыркнула Нуха.

– Да что ты? Может, аль-Мулатхам согласился вступить в переговоры? Или ХАМАС собирается признать государство Израиль?

– Перестань, Онз, они же не представители палестинского народа, – сказала Дебора Зелон – маленькая полная женщина, работавшая внештатным корреспондентом Ассошиэйтед Пресс.

– А кто тогда представители? Аббас и Куреи, которых половина населения высмеивает, а другая ненавидит? Арафат, который пытал своих соотечественников и разворовывал международную помощь? В Кэмп-Дэвиде ему преподнесли мир на блюдечке…

– Да сколько можно об одном и том же?! – вскричала Нуха.

– А что, разве не так? – стараясь перекричать ее, напирал Шенкер. – Барак предлагал ему девяносто семь процентов Западного берега, все его проклятое государство, а тот заупрямился!

– Ему предлагали, как тебе прекрасно известно, – сказала распаленная Нуха, – несколько округов по соседству с нелегальными израильскими поселениями, даже не выходящих на границы с другими государствами. Ну и кусок пустыни, в которую вы двадцать лет сбрасываете токсичные отходы. И все. Его бы растерзали, согласись он на такое унижение.

Шенкер ухмыльнулся, раздавив сигарету в пепельнице. Официант принес еще кофе и большой поднос с круассанами, а за ним к столу подошел пожилой человек в твидовом пиджаке и продолговатых очках. Нуха представила его как профессора университета Аль-Кодс Файсала Бекаля. Помахав рукой, Бекаль поприветствовал сидевших за столом.

– Как ни ужасно, – продолжил прерванный спор Роджерсон, – с последним утверждением Шенкера я согласен. Арафат сел в лужу. Аббас и Куреи неплохие переговорщики, но не лидеры. Палестинцам нужен новый человек в политике.

– А израильтянам? – буркнула Нуха.

– Конечно, и им тоже, – согласился Роджерсон, взяв яблоко и начав счищать кожуру складным ножиком. – Однако это не отменяет того факта, что у вас нет подходящего политика, который смог бы радикально изменить ситуацию.

– А кто бы смог? – вставила Дебора Зелон. – У Дахлана и Раджуба недостаточно средств. Эрекатер неудачник. Баргути в тюрьме. Получается, действительно никого нет.

Профессор Бекаль медленно протянул руку за круассаном, разломил его пополам и, отложив один кусок на стол, надкусил другой.

– Есть Са'эб Марсуди, – сказал он тихим, слегка дрожащим голосом.

– Вы серьезно? – спросил Роджерсон.

Профессор наклонил голову.

– Почему бы и нет? Он молод, умен, популярен. И у него есть все необходимое для народного доверия. Отец и дед активно участвовали в сопротивлении, причем дед был лидером Первой интифады. В то же время он вполне практичный человек и понимает, что без переговоров свободной Палестины не будет.

– У него тоже руки в израильской крови, – прорычал Шенкер.

– В этом регионе у каждого руки в чьей-то крови, мистер Шенкер, – вздохнул Бекаль. – Сейчас важнее думать о настоящем, чем о прошлом. Да, Марсуди переправлял оружие в Газу. Да, из этого оружия убивали израильтян. Возможно, тех самых израильтян, которые изгнали его семью из родной страны, посадили в тюрьму его отца, взорвали брата. Он сын своего времени. Но теперь он мужественно выступает против насилия. Полагаю, он мог бы сыграть положительную роль.

– Если ХАМАС не перережет ему горло, – буркнула Нуха.

– Ну, что скажешь, Онз? – спросил израильского коллегу Роджерсон, который сумел срезать кожуру яблока единой спиралью.

Шенкер глотнул кофе и закурил.

– Да все они друг другу ровня, – проворчал он. – Никому из этих негодяев нельзя верить.

– Прислушайся к голосу разума и надежды! – рассмеялась Дебора Зелон.

Беседа перешла на другие темы, хотя обмен уколами не прекратился. Разговор то и дело прерывали взрывы хохота или крики, особенно в этом усердствовал Онз Шенкер, эмоции которого, казалось, сводились к двум состояниям: раздражению и крайнему раздражению. Все больше народу собиралось во дворе отеля, и все шумнее становилось за столом, где единый разговор успел разбиться на несколько дискуссий, которые вели группы по три-четыре человека.

Том Робертс встал со своего места и подсел к Лайле.

– Привет, Лайла! – Он произносил первую «л» в ее имени чуть медленнее обычного, объясняя это следствием заикания, которое было у него в детстве. – Как дела?

– Хорошо. Извини, что не ответила на твой звонок. Я немного…

Он махнул рукой, намекая, что это не важно. Робертс был старше ее, за сорок, высокий и худой, с круглыми очками на интеллигентном лице. Он вел себя все время мягко и застенчиво. Лайла не могла сказать, что Робертс был несимпатичным, но и привлекательным она его тоже не находила. Он почему-то казался ей похожим на жирафа.

– Ты сегодня на редкость спокойна, – попытался поддержать разговор Робертс, вновь протягивая начальную согласную, на этот раз «с» в «сегодня». – Обычно ты охотно задаешь Шенкеру жару.

– Пускай сегодня отдохнет, – улыбнулась она.

– Что-то беспокоит?

– Можно и так сказать.

Последняя неделя выдалась тяжелой. На следующий день после ужина с Нухой Лайла написала две с половиной статьи, что было много даже по ее меркам, в том числе очерк о Барухе Хар-Зионе для свежего номера «Нью-Йорк ревью» в две тысячи слов. Затем она поехала в Газу собирать материал для статьи о внутрипалестинском насилии – редко освещаемой, но все более усугублявшейся проблеме. А затем «Гардиан» направила ее в командировку на Кипр, в Лимасол, где проходила конференция по программам помощи Палестине. Вернувшись поздним вечером накануне, она всю ночь разбирала диктофонные записи с конференции и лишь в четыре часа утра как подкошенная свалилась в кровать.

Однако усталость была не главной причиной ее плохого настроения. Проклятое письмо… Оно ни на минуту не выходило у нее из головы. Кто этот анонимный автор? Зачем он ей написал? Что он имел в виду, говоря об информации, которая поможет аль-Мулатхаму в борьбе с сионистскими оккупантами?.. Вопросы не давали ей покоя. Чем больше она думала о письме, тем тверже становилось убеждение, что первоначальное сомнение было неоправданным. Инстинкт опытного журналиста подсказывал, что письмо не провокация и не проделка.

В короткие промежутки между написанием статей и поездками Лайла пыталась разузнать о мальчике, доставившем письмо, да только ничего не вышло. Неуклюжая вводная конструкция «направить Вам следующее предложение» наводила на мысль, что английский для автора письма не родной язык. Однако это обстоятельство – равно как и ощущение, что писал мужчина, – мало могло помочь в установлении его личности. Странно было и то, что, несмотря на обещание связаться с ней в ближайшее время, никаких новых сообщений Лайла не получала.

Пришлось самостоятельно заниматься необычной фотокопией. Она показала документ специалисту из Еврейского университета, который предположил, что это может быть зашифрованный текст, однако как разгадать его, он не имел ни малейшего понятия. Попытка найти сведения о таинственном ГР в Интернете оказалась провальной: поисковик выдал больше трех миллионов ссылок, и Лайла, просмотрев первые тридцать сайтов, поняла, что это пустая трата времени. Других идей у нее не было.

– Тебе нужна помощь? – спросил Том Робертс, испытующе глядя на Лайлу. – Ты сказала, что чем-то озабочена. Может, я буду тебе полезен?

– Сомневаюсь, – сказала она, допивая кофе. – Если ты, конечно, не спец по взламыванию кодов.

– Как ни странно, кое-что я в этом смыслю. Люблю решать головоломки в свободное время. А что за текст?

Лайла вопросительно посмотрела на него.

– Письмо или официальный документ?

– Письмо, как мне кажется. Старое. Возможно, даже средневековое. Или еще более древнее. Никакой пунктуации, сплошной набор букв и что-то вроде подписи в конце. Инициалы ГР.

Он облизал губы и в недоумении покачал головой.

– Сегодня у меня отгул, – сказал Робертс, глядя на Лайлу. – Могу посмотреть, если хочешь.

Лайла колебалась, зная, что она ему нравится, и не желая осложнять ситуацию.

Прежде чем она успела ответить вежливым отказом, Робертс сказал:

– Никаких обязательств. Дружеская помощь, ничего более. – И добавил: – Через полгода до меня дошло.

Она улыбнулась и положила руку на его плечо.

– Прости, Том. Наверное, ты думаешь, что я последняя стерва.

– Если честно, в немалой степени это и притягивает, – сказал он, тоскливо улыбнувшись.

Она сжала его руку.

– Было бы здорово, если бы ты посмотрел на письмо. С одним условием: я приготовлю обед.

– Жаль, что тебе не нужно каждый день взламывать коды, – сказал он смеясь. – Когда тебе удобно?

– Прямо сейчас, – ответила она, вставая из-за стола. – Думаю, я наслушалась Шенкера на неделю вперед.

Робертс надел пиджак, и они наскоро попрощались. Нуха окинула Лайлу удивленным взглядом, та в ответ слегка качнула головой, словно говоря: «Не то, что ты думаешь». Когда они проходили через двор, сзади раздавался крикливый голос Онза Шенкера:

– Йехуда Милан – последний претендент на роль спасителя отечества! Плевать на его военные успехи, в остальном он – прореха на человечестве!

– Неужто, Онз? – послышался голос Сэма Роджерсона. – Наверное, потому что он действительно умеет договариваться с палестинцами? Сам ты прореха!

– Ты антисемит, Роджерсон!

– Я антисемит?! Да у меня жена еврейка!

– Пошел ты, Роджерсон!

– Нет, пошел ты, Шенкер! Подотри свою жирную фашистскую задницу!

С террасы послышался скрежет стульев о пол и треск посуды. Затем другие посетители «клуба» попытались унять буянов.

К тому времени Лайла и Том Робертс уже вышли через холл гостиницы к сводчатому, увитому бугенвилией входу, и резкие голоса за их спинами постепенно угасли.


Тель-Авив, отель «Шератон»

– Когда меня спрашивают, почему я не приемлю так называемый процесс мирного урегулирования, почему верю в сильный Израиль с исключительно еврейским правительством и исключительно для евреев, без арабов, я обычно рассказываю о своей бабушке.

Хар-Зион глотнул кофе и провел взглядом по сидевшим впереди людям, пришедшим на организованный им обед. Народу было много, в основном бизнесмены, большинство американцы. Сто человек гостей, с каждого по двести долларов – хорошие деньги даже по масштабам «Шаалей Давид». А впереди еще частные приношения, как минимум в два раз больше. Пятьдесят тысяч. Очень неплохие деньги.

Но Хар-Зион все равно был недоволен. Он терпеть не мог подобные мероприятия. Дорогие костюмы, формальные беседы, бесконечные улыбки и рукопожатия – это не для него. Он предпочитал действие: ожесточенный бой, к примеру, или захват арабского дома, когда на улицы выходят тысячи визжащих демонстрантов. Вот тогда он чувствовал себя как рыба в воде.

Он по инерции взглянул на кресло справа: в нем обычно сидела его жена Мириам, пока рак не убил ее. Теперь он увидел там пожилого раввина в большом штреймеле[37]. Хар-Зион смущенно посмотрел на него и, покачав головой, продолжил выступление:

– Бабушка по материнской линии умерла, когда мне было всего десять лет, и я так и не узнал ее по-настоящему. Однако даже за те несколько лет я понял, насколько она необычная женщина. Ни в каком ресторане не готовят то, что делала она: борщ, фаршированную рыбу, кнейдлахи[38]. Идеальная еврейская бабушка!

По залу пробежал легкий смешок.

– Но она умела не только великолепно готовить. Никого не хочу обидеть, и тем не менее она знала Тору лучше всех раввинов, которых я встречал в своей жизни.

Он повернулся лицом к сидевшему рядом раввину, и тот великодушно улыбнулся в ответ. По залу снова прокатилась волна усмешек.

– Еще она пела так, как не поет сейчас ни один хазан[39]. Стоит мне закрыть глаза, и я слышу, как она напевает, нежно, словно чайка. У нее точно получилось бы лучше очаровать вас, чем у меня!

Третий раз зал разразился смехом, и несколько голосов выкрикнули «Неправда!». Хар-Зион поднес стакан к губам и сделал еще один глоток воды.

– Бабушка была сильной и храброй женщиной. Два года она провела в Гросс-Розене.

На этот раз в зале воцарилось молчание, и все взгляды устремились на Хар-Зиона.

– Я очень любил бабушку, – продолжил он, ставя стакан на место. – Она многому меня учила, рассказывала такие интересные истории, играла со мной в разные игры. И тем не менее она никогда не прижимала меня к груди и не обнимала так, как это делают бабушки. Особенно еврейские бабушки…

Гости замерли, напряженно ожидая, к чему клонит выступающий. Кожа Хар-Зиона ныла и зудела так, будто на него нацепили смирительную рубашку и насыпали туда перца. Он просунул палец за воротник, стараясь немного расширить его, чтобы унять зуд.

– Сначала я попросту не обращал на это внимания. А с годами стал задумываться: «Может, бабушка не любит меня? Может, я сделал что-то не так?» Я хотел спросить, почему она не обнимает меня, но догадывался, что она не хочет говорить об этом, и я так и не спросил ее. Только все же мне было грустно и как-то не по себе.

Стоявший позади него Ави кашлянул, и в повисшей в зале леденящей тишине звук кашля прокатился как раскат грома.

– Лишь когда бабушка умерла, мать разъяснила мне, в чем было дело. Бабушка выросла в маленьком местечке на юге России. По субботам к ним заваливались пьяные казаки. Евреи запирались по домам, но казаки выламывали двери, избивали людей и нередко убивали. Они делали это просто так, без особой причины, забавы ради. Еврей виноват уже в том, что он еврей.

Две сотни глаз впились в Хар-Зиона. Сидевший рядом раввин уставился на колени и грустно качал головой из стороны в сторону.

– В один из таких налетов казаки схватили мою бабушку. Ей тогда было пятнадцать лет. Красивая девочка с длинными волосами и блестящими глазами. Думаю, вы сами можете догадаться, что они с ней сделали. Впятером, в дупель пьяные, на улице, чтобы все видели… Но этого им было мало. Они захотели захватить что-нибудь на память. И знаете, что именно?

Своим вопросом, оставшимся без ответа у пораженной аудитории, Хар-Зион довел напряжение до пика.

– Ее грудь. Они отрезали у молоденькой девушки грудь, а потом, наверное, повесили у себя дома на стене – как трофей.

Гости заерзали на стульях и стали в ужасе бормотать что-то друг другу на ухо. Сидевшая за передним столом женщина поднесла салфетку ко рту. «О Боже», – прошептал чуть слышно раввин.

– Вот почему бабушка никогда меня не обнимала, – закончил рассказ Хар-Зион. – Она не хотела травмировать мою детскую психику. Ей не хотелось рассказывать мне о своих страданиях.

Он сделал паузу, чтобы последние слова глубже запали в души слушателей. Он мог бы рассказать немало душещипательных эпизодов из собственной жизни: про то, как его дразнили, били, про то, как однажды в детском доме вогнали палку от швабры в прямую кишку, визжа «жидовский ублюдок!». Все его детство было омрачено постоянными страхами и издевательствами. Но он никому об этом не рассказывал. Даже жене. Слишком грубо, слишком болезненно действовали на него детские воспоминания, даже больнее, чем ожоги, превратившие тело в расплавившуюся восковую фигуру. История бабушки действовала на людей не менее сильно, однако она была не такой личной, а потому рассказывать ее было проще.

Сделав третий глоток воды, Хар-Зион закончил речь клятвенным обещанием не допустить повторения подобного кошмара со своими соплеменниками. Он клялся защищать евреев и укреплять Израиль.

Едва он замолчал, зал разразился бурными аплодисментами. Хар-Зион с достоинством принял овации, несмотря на жгучий зуд под костюмом, и сел в кресло. Ави помог ему подвинуться ближе к столу.

– Вы добрый человек, Барух, – сказал раввин, положив руку политику на плечо.

Хар-Зион улыбнулся и промолчал. «Я добрый? – спросил он себя. – Не думаю. А какая разница?» Добро и зло, правда и ложь потеряли для него всякое значение. Лишь яростная борьба за выживание и вера в Бога составляли смысл его жизни, давали единственный стимул к существованию. Он посмотрел сухими, бесстрастными глазами на менору, изображенную на витраже позади стола, и задумался о Лайле аль-Мадани и аль-Мулатхаме. А затем широко улыбнулся, заметив, что фотограф собирается сделать его снимок.


Иерусалим

Рано утром Арие Бен-Рой въехал через Яффские ворота на побитом белом «БМВ» в Старый город и остановился у шлагбаума импозантного двухэтажного здания из желтовато-белого иерусалимского камня, с израильским флагом и высокой радиоантенной на крыше – полицейского участка Давида. Постовой поднял автоматический шлагбаум и пропустил его в арочный туннель, проехав по которому Бен-Рой попал в огражденный гараж в задней части участка и припарковался рядом с белым грузовым «кавасаки». Сзади группа саперов возилась со специальным роботом, настраивая его втяжную руку; справа, на закрытой площадке, окруженной кустами цветущего олеандра, тренировали лошадь.

Настроение было нормальное, то есть – пришибленное. Как обычно, он гневался на себя и обещал завязать с пьянством. Чего, естественно, не происходило. Он бы не вынес и дня без спиртного. Алкоголь был не просто болеутоляющим, алкоголь помогал забыть о прошлом и не думать о настоящем. Мир вокруг оставался злым, чужим и холодным, и он мечтал сейчас запереться в своей квартире, один на один со своими мыслями, вдали от людей.

Бен-Рой вылез из машины и медленно пошел обратно в туннель, завернув в низкий проход и поднявшись по лестнице на первый этаж. Он прошагал по коридору с побеленными стенами до своего рабочего кабинета. В углу запыленной комнаты стоял компьютер на передвижном столике на колесиках, у окна – фанерный стол с фотографией в рамке. Фото было сделано три года назад, на церемонии награждения Бен-Роя орденом «За мужество», который он получил за спасение палестинской девочки из охваченного огнем дома около Мауристана. Он рисковал жизнью, пробиваясь с ней на руках сквозь языки пламени на крышу дома. Тогда он был моложен крепче, он гордился собой. Теперь Арие жалел, что не оставил девчонку сгорать в пожаре.

Никого в кабинете еще не было, и, прикрыв дверь, он сел за стол и достал фляжку. Глотнул, и теплая жидкость заструилась вниз по горлу, быстро согревая грудь и живот. Еще глоток – и голова прояснилась, а настроение стало подниматься. После третьего глотка он уже почти был готов к рабочему дню.

Тут распахнулась дверь, и в кабинет вошел его старый знакомый.

– Будь ты проклят, Фельдман! Тебя не учили стучаться, перед тем как войти? – огрызнулся Бен-Рой, поспешно пряча фляжку под стол.

Фельдман заметил его движение и с осуждением покачал головой:

– Твою мать, еще ведь только девять утра!

Бен-Рой ничего не ответил и сунул фляжку в карман джинсов.

– Что надо?

– Мы сейчас будем допрашивать тех парней, которых взяли ночью. Не хочешь присоединиться? Ты тоже в деле участвовал.

При последнем слове Фельдман нагло ухмыльнулся, напомнив Бен-Рою о неудачной погоне по Кедронской долине. «Сволочь», – подумал про себя Арие.

– Где он?

– В третьей. Один с ним разберешься?

Бен-Рой сделал вид, что не заметил колкость, схватил со стола папку и пошел к двери. Оттолкнув Фельдмана, он почувствовал его руку на плече.

– Остынь, Арие. – Коллега Бен-Роя опустил ладонь и добавил: – Я знаю, что ты…

– Заткни пасть, Фельдман! Ты меня хорошо понял? Заткни пасть, я сказал.

Бен-Рой смерил напарника пронизывающим взглядом и вышел в коридор. Он с трудом боролся с обуревавшим его желанием влить в себя еще водки, чтобы заглушить чувство жалости и вины, мучившее особо сильно в последние дни. Хуже всего была жалость. Сожаление от того, что он не остался с ней на площади.

Бен-Рой спустился в туннель. Комнаты, где проходили допросы, находились напротив, но прежде он пошел налево, в пристройку с современным стеклянным входом. Пройдя прохладный, мягко освещенный холл, Бен-Рой попал в большую комнату управления, где на дальней стене в два ряда располагались цветные телеэкраны. Каждый из них транслировал происходящее в определенной части Старого города – показывал Западную стену. Дамасские ворота, Харам аль-Шариф, Кардо[40]. Изображения поступали с трехсот видеокамер, закрепленных чуть ли ни на каждом уличном столбе, и то и дело картинки сменялись одна другой, по мере того как система переключалась с камеры на камеру.

Перед экранами стояли два полукруглых стола, за которыми сидели полицейские в форме. Бен-Рой подошел к переднему столу и тронул крупную блондинку за плечо.

– Мне нужна пленка за вчерашний вечер, – сказал он. – Львиные ворота, около одиннадцати сорока пяти.

Девушка кивнула и, сообщив коллеге, что отлучится на пару минут, отвела Бен-Роя в боковую комнату. Посадила его за компьютер и, нагнувшись над плечом, нажала на несколько иконок, пока не нашла нужные кадры со взятием наркодилеров. Он внимательно следил за ходом операции, время от времени прося перемотать, увеличить изображение или переключить на другую камеру. Он особенно пристально следил за движениями молодого палестинца, за которым гонялся вчера ночью: от момента, когда тот приехал к воротам вместе с тремя напарниками, и до полицейской облавы на них. Камера зафиксировала, как палестинец, воспользовавшись неразберихой, выбежал через ограду в район Харам аль-Шариф, а оттуда через Старый город и мусульманское кладбище – к Офельской дороге.

– Отлично. Дальше не надо, – сказал Бен-Рой. – Можешь записать для меня?

Девушка вышла и через несколько минут вернулась с компакт-диском в руке. Арие вложил его в папку и пошел обратно в главное здание.

Комната номер три находилась в подвале. Это было низкое помещение с голыми оштукатуренными стенами, каменным полом и тусклой лампочкой под самым потолком. Палестинец сидел за шатким столом из фанеры. Его кисти были в наручниках, левый глаз распух и посинел. Бен-Рой выдвинул стул и сел напротив.

– Я хочу поговорить с адвокатом, – пробормотал парень, не сводя глаз со стола.

– Да, такому сосунку, как ты, он обязательно понадобится! – буркнул полицейский, доставая компакт-диск и протокол об аресте, составленный им вчера.

– Хани аль-Хаджар Хани-Джамаль, – сказал Арие, вслух читая имя задержанного. – Что за бредовое имечко!

Он положил лист на стол.

– Посмотри на меня.

Юноша поднял полные страха глаза и закусил губу. Он выглядел совсем маленьким по сравнению с Бен-Роем, точно школьник перед учителем.

– Сейчас ты расскажешь мне все, как было, Хани. Я буду спрашивать, а ты отвечать. Я хочу слышать только правду. Ты хорошо меня понял?

Палестинец едва заметно кивнул. Он плотно сжал бедра, ожидая удара из-под стола. Бен-Рой торжествуя смотрел на него, наслаждаясь страхом в глазах парня. Затем подвинул к нему компакт-диск.

– Это для тебя.

Парень испуганно таращился на диск.

– Тут все, что произошло вчера, – сказал Бен-Рой. – Все записано, все доступно для суда. Так что давай без вранья. Не желаю слушать всякую чепуху типа того, что ты случайно проходил мимо и никогда не приторговывал наркотой. Иначе я тебя придушу. Честное слово, своими руками придушу.

Он привстал, схватил парня за кисти, затем отпустил и снова сел на стул.

– Ну, давай выкладывай, мразь!


Луксор

К тому времени как Халифа вернулся из Эдфу, Мафуз успел позвонить Хассани и объяснить ситуацию.

Как ни странно, Хассани отреагировал положительно. По крайней мере намного лучше, чем рассчитывал Халифа. Без мелкой брани и испепеляющих взглядов при встрече, конечно, не обошлось, но шеф хотя бы не орал благим матом и не бил кулаком по столу, к чему морально готовил себя инспектор на обратном пути. Более того, Хассани практически не возражал против возобновления дела, будто у него исчезла либо энергия, либо воля противиться этому. Халифе даже показалось, что в глазах у начальника мелькнула искорка облегчения, как у носильщика, которому наконец-то разрешили снять с плеч тяжелый груз.

– Надо обговорить одну деталь, – сказал Хассани, глядя из окна кабинета. – У тебя не будет помощника. Людей мне и без того катастрофически не хватает. Все ясно?

– Да, сэр.

Парик на голове Хассани торчал во все стороны, словно коричневая сладкая вата.

– Сария займется текущими делами. Пока не закончишь, он будет в подчинении другого инспектора.

– Хорошо, сэр.

– И не болтай ни о чем с коллегами. Если спросят, говори, что хочешь проверить новые свидетельства. Никаких подробностей!

– Да, сэр.

С улицы послышались цоканье лошадиных копыт и свист наездника, отгонявшего назойливых туристов. Хассани посмотрел вниз и вновь повернулся к Халифе:

– Ну так что ты планируешь делать?

Халифа пожал плечами и затянулся сигаретой, которую все время сжимал между пальцами.

– Попробую разузнать что-нибудь о прошлом Янсена. Попытаюсь там найти мотивы убийства Шлегель. Пока что все улики косвенные.

Хассани кивнул, открыл выдвижной ящик стола, достал ключи от дома Янсена и швырнул Халифе.

– Держи. Понадобятся, – сказал он.

Халифа поймал связку и положил в карман пиджака.

– Еще надо связаться с израильтянами, – сказал он. – Может, они знают что-то об убитой.

Хассани скривился, долго смотрел в глаза Халифе, затем подошел к сейфу в углу кабинета и, присев на корточки, набрал код. Дверка сейфа распахнулась, и Хассани вытащил тонкую красную папку, которую отдал Халифе. На папке синими чернилами было написано: «2345/1 – Шлегель, Ханна. 10 марта 1990 г.».

– Улики, должно быть, уже устарели, хотя кто знает – могут и пригодиться.

Халифа пристально посмотрел на папку.

– Мафуз сказал, что вы ее сожгли.

Хассани фыркнул:

– Думаешь, только ты один такой совестливый?

Он снова посмотрел Халифе прямо в глаза, затем махнул рукой в сторону двери.

– Не забывай отчитываться! – крикнул Хассани вслед инспектору. – Регулярно отчитываться!


Иерусалим

После обеда Ави Штейнер проводил Хар-Зиона до его офиса в здании кнессета на улице Дерех Руппин и сел на автобус в сторону Ромемы. Он подозрительно разглядывал пассажиров, остерегаясь не столько возможных террористов (хотя сложно было представить более ироничный конец, чем гибель от бомбы одного из людей аль-Мулатхама), сколько слежки. Вероятность того, что за ними ведут наблюдение, почти нулевая: все было так тщательно законспирировано, что многие даже не знали, во что вовлечены. И все же подстраховаться стоит. Хар-Зион ценил в Штейнере это качество, называя его «Ха-Нешером» – «орлом» – за всеведение и зоркий глаз – и «Ха-Нееманом» – «верным» – за надежность. Ави действительно был предан Хар-Зиону как отцу; он бы выполнил любой приказ своего лидера.

Штейнер слез с автобуса в конце Яффской улицы и, подозрительно оглядываясь по сторонам, побрел вверх по склону в глубь Ромемы – спального района, застроенного однообразными желтыми домами-блоками, с соснами и кипарисами между ними. На одном из перекрестков он резко повернул в сторону, оглянувшись, чтобы убедиться, что сзади нет «хвоста», и, пройдя пару десятков метров, вошел в дверь магазина, над которой висели таблички: «Галантерея», «Канцелярские товары», «Частные почтовые ящики».

Он не проверял почтовый ящик регулярно, чтобы не вызвать подозрений. Иногда Ави приходил через пару дней после предыдущего визита, а иногда раз в неделю, в две или даже пропустив целый месяц. Подстраховаться никогда не помещает.

Хотя владелица магазина, пожилая сефардка[41], за те три года, что он ходил сюда, ни разу не встала со своего кресла за низким фанерным столом, Ави еще раз оглянулся, прежде чем достать ключ и открыть ящик номер 13. Вынув единственный конверт, лежавший внутри, он засунул его в карман пиджака и поспешно скрылся.

Покрутившись по улице минут пятнадцать, он распечатал сверток, в котором обнаружился один-единственный лист бумаги с именем и адресом, написанными от руки печатными буквами – очевидно, чтобы нельзя было определить личность отправителя по почерку. Ави запомнил имя и адрес, затем разорвал листок на мелкие кусочки и разбросал их по четырем разным урнам. Наконец, вернувшись на Яффскую улицу, он сел в автобус и поехал в центр, преисполненный гордостью, оттого что работает на благо родины.


Иерусалим

Шесть часов Том Робертс не разгибаясь сидел за столом, засыпанным бумажками, но, судя по его озадаченным глазам, к разгадке манускрипта даже не приблизился.

– И ты ничего о нем не знаешь? – спросил Роберте, в первый раз взяв в руки фотокопию документа, после того как они пришли на квартиру Лайлы.

– Кто-то прислал мне его по почте, вот и все.

Разумеется, она не стала показывать адресованное ей сопроводительное письмо – как и любой другой журналист, Лайла никогда не делилась лишней информацией.

Робертс глотнул кофе и перевернул листок – оборотная сторона была пуста.

– М-да, – произнес он, потирая свободной рукой экзему на шее. Вид у него был озадаченный. – Сложно утверждать, не видя оригинала, но мне кажется, что это средневековый документ. Во всяком случае, палеографические признаки этого периода.

Лайла окинула его скептическим взглядом.

– Вообще-то у меня диссертация по этой эпохе, поэтому кое-что я определить могу, – объяснил он.

– А ты, оказывается, еще и доктор! – засмеялась Лайла.

– Я не слишком это афиширую. Вряд ли найдется много желающих поговорить о проблемах истории раннесредневекового права.

Она снова рассмеялась, и их взгляды встретились. Робертс, смутившись, быстро отвел глаза в сторону.

– Итак, – продолжил он, – если рукопись действительно средневековая, то особого труда расшифровка не составит. Коды в ту пору были весьма примитивны, никаких изощрений типа «Энигмы». Ну-ка посмотрим.

Лайла посадила его за стол в рабочей комнате; Робертс снял пиджак, ослабил галстук и принялся переписывать последовательность изгибающихся букв на отдельный лист бумаги, чтобы было удобнее работать.

– На каком языке писал автор – неизвестно, однако если текст средневековый, вероятнее всего, это латынь или греческий. Пока что на время отвлечемся от языка и займемся поиском алгоритма.

Лайла недоуменно посмотрела на своего гостя.

– А попроще?

– Метода, с помощью которого зашифровано послание. В принципе, как я сказал, ничего мудреного быть не должно. Европейцы тогда не увлекались криптографией, арабы обогнали их в этом искусстве на несколько веков. Как и во всем остальном. Да… Думаю, алгоритм применен несложный: подстановка или перестановка.

Лайла снова вопросительно подняла брови.

– А можешь по-человечески сказать?

– Извини, – улыбнулся он. – Это один из моих многочисленных недостатков: я забываю о том, что не всех людей интересует то же, что и меня. Постараюсь объяснить. В принципе суть подстановочного шифра в том, что создается новый алфавит, где на место букв или символов подставляются буквы существующей азбуки.

Роберте взял клочок бумаги и написал обычный латинский алфавит, а под ним другой, в котором все буквы были сдвинуты на одну вправо, так что под «а» стояла «z», под «b» – «а», под «с» – «d» и так далее.

– Таким образом мы меняем изначальный текст, подставляя под одну букву соответствующую ей из другого алфавита. К примеру, слово «cat» в моем алфавите будет писаться как «bzs», а «Layla» – как «kzxkz». Перестановка заключается в том, чтобы расставить существующие буквы по определенной схеме. В результате получается что-то вроде гигантской анаграммы. Ну как, немного яснее?

– Немного да, – засмеялась Лайла. – Хотя не слишком.

– Ну, пока и этого достаточно, – сказал он, кладя перед собой переписанное послание и поправляя очки кончиком карандаша. – Теперь нам нужно установить алгоритм, а затем найти ключ или формулу, которая использовалась при шифровке. Может, это просто «шифр Цезаря», а может, и что-то посложнее. В таком случае придется применить частотный анализ.

Лайла уже не стала расспрашивать Робертса о значении последних слов. Она весело покачала головой и, похлопав Тома по плечу, удалилась на кухню, оставив его наедине с текстом. Через час, когда Лайла позвала его обедать – она приготовила фаршированные перцы, сыр и овощной салат, – Роберте гак и не продвинулся с дешифровкой.

– Я почти уверен, что текст зашифрован стандартной моноалфавитной подстановкой, – сказал он, снимая очки и потирая уставшие глаза. – Но пока ничего не выходит. Все сложнее, чем я думал.

За обедом они поболтали обо всем понемногу: о его работе в консульстве, о журналистике, о ситуации на Ближнем Востоке. В какой-то момент Робертс спросил о фотографии ее отца, однако, не желая распространяться о прошлом, Лайла тут же сменила тему. Через сорок минут Робертс вернулся к рабочему столу, надеясь взломать запутанный шифр.

Однако прошло еще четыре часа, а шифр так и не поддался. Робертс тяжело выдохнул полной грудью, откинулся на спинку стула, сложив руки на шее, и удрученно посетовал:

– Просто ума не приложу!

Лайла встала с дивана, где писала статью о конференции в Лимасоле, и подошла к нему.

– Ладно, Том, не возись больше. Ничего страшного, это не так важно.

– Очень странно, – произнес Робертс, протирая линзы очков кончиком галстука. – Обычно даже ребенок способен расшифровать средневековые коды, до того они элементарны!

– А если это вообще не моноалфавитная подстановка? – с трудом выговаривая незнакомое слово, сказала она, чтобы поднять ему настроение.

Том ничего не ответил, но перестал чистить линзы и, схватив лист с переписанным шифром, начал бегло его просматривать, ритмично подергивая левой ногой под столом.

– Все должно быть очень просто, – бормотал он. – Я уверен. Я просто не могу понять, в чем здесь хитрость. Не могу по…

Неожиданно он бросил лист на стол и схватил другие бумажки, пристально вглядываясь в них и машинально постукивая ластиком карандаша по рукоятке кресла. Робертс остановил внимание на одном листе и, бегая по нему глазами, все быстрее стучал ластиком и дергал ногой. Затем схватил чистый лист бумаги и, прикусив губу, стал быстро писать, периодически поглядывая на шифр. Через тридцать секунд он торжествующе захихикал.

– Ну что?

– Ты настоящий гений, Лайла!

Она нагнулась над его плечом, пытаясь разобрать, что он нацарапал.

– Разгадал?

– Нет, Лайла, это ты разгадала. Ты была права – это не подстановочный шифр. Вернее, не только он. Неизвестный криптограф использовал одновременно перестановку и подстановку. Такая комбинация значительно усложняет прочтение. Особенно если изначальный текст на средневековой латыни, как я предполагаю.

Робертс, не прерываясь, строчил на бумажке, пока говорил. Закончив, он откинулся назад и показал расшифрованный текст.

Последняя тайна храма

– Сначала текст зашифровали так называемым простым «шифром Цезаря». – Робертс взял чистый лист бумаги и написал еще раз латинский алфавит, опустив буквы J и W («В Средние века их не использовали», – пояснил он). – А теперь пишем снизу другой алфавит и сдвигаем его вправо на пять букв. В итоге перед нами типичный подстановочный шифр, а первые слова «G.esclarmonde» преобразуются в «b znxfumgihyuz».

Он говорил возбужденно, желая продемонстрировать свой успех, как ученый, объясняющий сделанное им открытие.

– Однако дальше автор – мне кажется, мужчина – пустил в ход один довольно незамысловатый трюк, который тем не менее сбил меня с толку. Он переставил первую букву зашифрованного текста на вторую, третью на четвертую, пятую на шестую и так далее. Смотри, что получается: «b» меняется на «z», «n» на «x», «f» на «u». Это самый примитивный вид перестановки, но если дешифровщик предполагает, что использовалась только подстановка – как это было со мной, – то дело несколько… э-э… замедляется. И только когда ты сказала, что, может, это и не подстановка, меня осенило!

Робертс улыбался, глядя на Лайлу, и, рассмеявшись, она наклонилась и поцеловала его в щеку.

– О, радости расшифровки! – воскликнул Том.

– Ну так что все это значит? – спросила она, беря в руки лист с расшифрованным текстом. – Или насчет перевода мы не договаривались?

Он нахмурил лоб в притворном раздумье.

– Вообще-то я рассматриваю это как дополнительную услугу. Однако, учитывая, что ты…

Лайла засмеялась и передала ему листок.

– Приступайте, доктор Робертс! Это же ваш конек.

– Предупреждаю, моя латынь хромает. Я уже забыл, когда последний раз читал на ней.

– Уверяю тебя, она лучше моей. Я жду.

Он сел поудобнее, подровнял очки на носу и начал переводить, медленно, то и дело запинаясь на незнакомых словах, в сложных местах вставляя фразы типа «я думаю, это значит…», или «здесь я немножко перефразировал», или «тут я могу ошибаться». Лайла взяла белый лист бумаги и стала записывать за Робертсом.

– «Г. своей сестре Эсклармонде шлет привет», – прочитал он первую строку. – «s.d.» значит «salutem dicit» – дословно – «говорит привет». Так, едем дальше… «Времени мало, так что о том, как была найдена эта великая вещь, расскажу после, когда пересеку море. Пока достаточно сказать, что нашли ее случайно и могли бы вообще не найти ее хранилище, если бы не наша работа. Посылаю ее тебе»… – Он ненадолго замолчал. – Ага, «посылаю тебе, так как знаю, что в К. она будет в сохранности. Здесь царят такие невежество и глупость, что ее обязательно уничтожат. Но это будет горестной потерей, потому что вещь древнейшая, невиданная по силе и красоте. Я покину Иерусалим в конце года. Желаю тебе доброго здоровья, твой брат Г.Р.».

Лайла дописала перевод и, присев на стол, начала читать. Да, документ оказался очень странным.

– И что, по-твоему, это значит?

Робертс взял у нее лист и пробежал его взглядом. Наступила долгая пауза.

– Очень странно, – промолвил он наконец. – Исходя из упоминания Иерусалима и судя по словам «пересеку море», я бы предположил, что документ написан в эпоху Крестовых походов.

– Когда именно? – спросила Лайла. – Я не особо разбираюсь в истории Крестовых походов.

– Я тоже, – сказал он, почесывая шею. – Первый Крестовый поход был в 1099 году, и крестоносцы отвоевали у сарацин Иерусалим. Потом образовалось королевство крестоносцев, которое просуществовало до конца тринадцатого века. Но примерно в… – он задумался, – …в 1187 году Саладин снова захватил Иерусалим. Тогда еще была битва при Хаттине. Так что, как мне кажется, письмо написано между 1099 и 1187 годами. Хотя, возможно, я несу чушь…

Робертс положил перевод на стол и снова начал протирать линзы.

– Королевство крестоносцев иногда называли «Отремер», – добавил он, – что значит «за морем».

– Думаешь, автор был крестоносцем? – спросила Лайла, рассматривая зашифрованное послание.

– Если и был, то уж точно не рядовым. В большинстве своем участники походов были неграмотны. Так как этот Г.Р. знал латынь и умел шифровать письма, он был либо дворянином, либо писцом, либо священником.

Робертс поднял очки перед собой, убеждаясь, что линзы чистые, и надел их на нос.

– Эсклармонда – средневековое французское имя, и, насколько я знаю, популярно оно было только в Лангедоке. Таким образом, можно предположить, что наш Т.Р. происходил из Южной Франции. Но кто он такой и что за древнюю вещь нашел, я не представляю. Прелюбопытный документ, ничего не скажешь.

– А «К»? Что это может быть? – спросила Лайла, указывая на заглавную букву в тексте перевода.

– Возможно, первая буква в названии местности, хотя… – Том пожал плечами, как бы говоря: «Я не уверен».

– Думаешь, документ подлинный? Не подделка?

– Не могу тебе сказать, – ответил Робертс, снова пожимая плечами. – Надо видеть оригинал. Да и в любом случае я не специалист в этих вопросах. Лучше спроси у палеографа или еще у кого-нибудь, кто этим занимается.

Он смущенно заулыбался.

– Думаю, с каждой минутой я все меньше могу тебе помочь, – сказал Робертс, словно извиняясь.

– Вовсе нет, – ответила она, проводя рукой по его плечу. – Ты мне очень помог.

Они выбросили клочки исписанной бумаги в мусорное ведро и прошли в большую комнату. Лайла хотела предложить Тому выпить, но потом передумала. Вероятно, почувствовав ее нерасположенность к общению, Робертс объявил, что ему пора идти.

– Даже не знаю, как тебя отблагодарить. Том, – сказала Лайла, открывая дверь. – Ты меня просто выручил.

– Да ладно, пустяки! Мне самому было интересно, – ответил он, улыбаясь. – Ты же знаешь, я люблю головоломки. И обед был просто превосходный.

Он вышел на лестничную площадку.

– Лайла, послушай, я действительно сделал это чисто по-дружески… Да только я подумал… Не хочу тебе навязываться, но вдруг ты не против…

Он говорил нервно, сбивчиво. Она подошла поближе и поцеловала его в щеку.

– Давай поужинаем вместе, – сказала Лайла улыбаясь. – Можно тебе позвонить?

– Естественно! – Робертс засиял от радости. – Замечательно. Я буду ждать твоего звонка.

Ликуя от пробудившейся надежды, он вприпрыжку спустился с лестницы, а Лайла закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Она не собиралась ему звонить. Во всяком случае, в ближайшее время. Все ее мысли были заняты загадочным письмом.

– Кто ты такой, Г.Р.? – шептала она, глядя на листок с переводом. – Что ты нашел? И кто прислал мне твое письмо?


Иерусалим

Вечером Бен-Рой заехал в свою запущенную однокомнатную квартиру в Ромеме, принял душ, побрызгался одеколоном и пошел пешком к своей сестре Хаве, которая на Шаббат устраивала у себя дома ужин.

Вечер был ясный и прохладный; с севера дул легкий бриз, улицы словно вымерли. По дороге ему встретились лишь несколько евреев-хареди[42] с вьющимися пейсами, спешивших домой из синагоги, да взвод женщин-пехотинцев в защитной спецодежде, куривших и весело болтавших на автовокзале компании «Эггед», держа на коленях винтовки «М-16». Бен-Рой любил такой город – безлюдный, чистый, тихий. В такие моменты появлялось чувство, что жизнь может начаться заново, с белого листа.

Хава жила неподалеку от Старого города, на Ха-Маалот – зеленой улице в центре западной части Иерусалима. Дойдя до желтоватого каменного здания, Бен-Рой сделал глоток водки и нажал на домофон рядом со стеклянной дверью. Через несколько секунд в аппарате послышался голос его племянника Хаима:

– Дядя Арие?

– Нет, Человек-паук, – ответил Бен-Рой с американским акцентом.

Мальчик некоторое время молчал и затем расхохотался:

– Никакой это не Человек-паук, а дядя Арие! Заходите!

Бен-Рой улыбнулся и открыл зажужжавшую дверь. Нажав кнопку вызова лифта, он всунул в рот пластинку мятной жвачки, чтобы скрыть запах алкоголя.

Шаббаты у сестры были редкими моментами в его серой жизни, когда он чувствовал себя уютно. Религиозные церемонии сами по себе не имели для Бен-Роя такого значения, как раньше. После Галиной гибели он почти перестал ходить в синагогу, даже на Пейсах, Рош-ха-Шана и Йом Киппур. Притягивала теплая, жизнерадостная атмосфера, царившая в семье сестры. Ему было приятно посидеть в узком кругу родных – Хавы, ее мужа Шимона и двух их детей – Хаима и Эзера. Его согревал вид веселых, счастливых людей – таких непохожих на него.

Арие вышел из лифта, и навстречу ему выскочили два брата-малыша.

– Поймал сегодня бандитов?

– А пистолет у тебя с собой?

– В зоопарк! В зоопарк!

Он взял детей на руки и понес в квартиру, закрыв ногой входную дверь. Из кухни вышел шурин – низкорослый толстяк с прической в африканском стиле и с пахнущим жареной курицей передником. Не зная его, Бен-Рой никогда не поверил бы, что Шимон парашютист, да еще отмеченный высокими наградами.

– Как поживаешь, родственник? – спросил тот, хлопая Бен-Роя по плечу.

Арие мотнул головой в ответ и снял малышей с рук. Они побежали в спальню, гогоча и имитируя стрельбу.

– Налить тебе? – спросил Шимон.

– А ты как думаешь? – огрызнулся Бен-Рой. – Где Хава?

– Свечи готовит. Вместе с Сарой.

Полицейский нахмурился: он привык, что посторонних у сестры не бывает.

– Наша подруга, – пояснил Шимон. – Решили пригласить сегодня.

Он посмотрел в коридор и добавил притихшим голосом:

– Кстати, очень симпатичная. И без парня!

Он подмигнул ему и ушел в кухню за спиртным. Бен-Рой наблюдал за ним, сидя на диване в гостиной. Его сестра, высокая, коротко подстриженная, с широкими бедрами женщина, наклонилась над столом, освещая свечи для Шаббата. Рядом стояла другая женщина – ниже ее ростом и с более стройной фигурой. Ее золотисто-каштановые волосы спадали почти до самой талии. На ней были хлопчатые брюки, белая рубашка и сандалии.

– Барух ата Адонаи, элохейну мелех хаолам, ашер кидшану бмитцвотав втизвану л'хадлих нер шел Шаббат , – произносила традиционную молитву сестра.

Шимон принес виски. За ним в комнату вошли женщины, и Хава обняла брата.

– Ты чудесно пахнешь! Новый одеколон? – сказала она, целуя его в щеку. – Знакомься – Сара.

Она отошла в сторону, и ее подруга, улыбнувшись, протянула Бен-Рою руку:

– Хава много мне о вас рассказывала.

Бен-Рой невнятно пробормотал что-то, не особенно стараясь быть любезным. Он любил приходить в гости к Хаве, потому что чувствовал себя у нее непринужденно, раскованно; теперь, когда какая-то незнакомка вторглась в семейный круг, вечер был практически испорчен.

– Не обращай внимания, – пошутила Хава, кивая на брата. – Он настоящий сабра[43]. Предложишь десерт – и он тут же растает.

Молодая женщина улыбнулась, но ничего не сказала, а Бен-Рой двумя долгими глотками допил виски.

Через некоторое время Хава извинилась и пошла на кухню, сославшись на то, что ей нужно посмотреть за готовкой. Бен-Рой последовал за сестрой, сказав, что хочет наполнить рюмку.

– Ну, что скажешь? – спросила его сестра, как только они оказались вдвоем.

– Насчет чего?

– Насчет Сары, дурень! Она же такая красивая!

Бен-Рой налил виски и пожал плечами:

– Да я как-то не заметил.

– Молодец! – рассмеялась Хава, открывая печку, чтобы проверить, не готова ли большая курица, жарившаяся внутри.

Бен-Рой подошел к плите и, сняв крышку кастрюли, затянулся ароматом своего любимого куриного бульона с кнейдлахами.

– Она очень приятная, – говорила Хава, поливая курицу жиром. – Веселая, умная, мягкая. И без молодого человека.

– Шимон мне уже доложил, – буркнул Бен-Рой, поднося ко рту ложку горячего супа.

Хава стукнула его по руке и накрыла кастрюлю.

– Слушай, Арие, я вовсе не хочу остепенить тебя…

– Ага, черт побери, как же, поверил!

– Ты забыл, что у нас дома не бранятся? Брось сейчас же монету!

Бен-Рой пробурчал что-то в извинение и, вынув из кармана монету в пять шекелей, швырнул ее в стоявший на подоконнике зедаках[44].

– Так вот, я не стремлюсь тебя угомонить, – повторила Хава, – но мне кажется…

– Что пора бы мне отыметь какую-нибудь бабу?

Он прикусил губу и, вынув монету в десять шекелей, кинул ее в ящик.

– Прости.

Хава подошла к нему и обняла за шею.

– Арие, успокойся. На тебя страшно смотреть, когда ты такой… такой несчастный… такой измученный. Галя бы этого не хотела. Я знаю. Она хотела, чтобы ты жил долго и был счастлив.

Бен-Рой позволил ей обнимать себя несколько мгновений, затем отпихнул и сделал затяжной глоток виски.

– Дай мне самому разобраться, ладно? Мне нужно время.

– Нельзя ведь всю жизнь убиваться! Нужно двигаться вперед, Арие.

Он вылил в себя остаток жидкости из рюмки и почувствовал, как начинает ожесточаться.

– На хрен! Буду убиваться сколько хочу! Не суйся не в свое дело, пока не просят, Хава!

На этот раз он не бросил монету и даже не извинился.

– По крайней мере будь вежлив, Арие: Прошу тебя. Постарайся быть милым.

Он посмотрел в ее влажные от слез глаза, кивнул и вышел в коридор.

Через двадцать минут все собрались в гостиной. Мужчины и мальчики надели ермолки, Шимон прочитал киддуш[45], и, сделав по глотку вина, они сели за стол. Эзер и Хаим добились разрешения расположиться рядом с Бен-Роем.

– Ты арестован, дядя Арие, – важно заявил Эзер. – Мы твои охранники.

После нескольких рюмок настроение Бен-Роя улучшилось.

– Ладно, – сказал он. – Только помните: если хотите, чтобы вас приняли в полицию, вы должны не спускать с меня глаз. Ни на секунду! И даже не есть.

Поначалу мальчики стойко выполняли задание, но как только принесли кастрюлю с супом, они тут же потеряли интерес к игре. Шимон кивнул Бен-Рою, и тот встал, чтобы откупорить стоявшую на буфете бутылку вина.

– Вот вы какие охранники, оказывается! – засмеялась Сара. – Ваш дядя сбежал, а вы не заметили.

– Никуда он не сбежал, – пробурчал Эзер, прихлебывая суп слежки. – За ним смотрят другие охранники, только они невидимые.

Слова малыша всех рассмешили. Бен-Рой на мгновение встретился взглядом с Сарой, но тут же отвел глаза в сторону. Он поставил открытую бутылку на стол и сел на свое место.

– Так чем вы занимаетесь? – спросил он у нее, разливая вино.

– Сара – учитель, – сказала сестра.

– Она разве немая? – перебил жену Шимон. – Пускай сама расскажет.

– Да-да, конечно, – сказала Хава. – Прости, Сара.

Молодая женщина пожала плечами:

– Я учительница.

– И где же вы преподаете? – спросил Бен-Рой, невольно улыбнувшись.

– В Сильване.

– Где? В Сильване? – Бен-Рой удивленно посмотрел на Сару.

– Да. Есть там такая экспериментальная школа для еврейских и палестинских детей. Мы надеемся, что, учась с ранних лет вместе, дети смогут избавиться от опасных стереотипов.

Бен-Рой некоторое время смотрел на нее, затем прикрыл глаза, и улыбка сошла с его губ. Шимон взял кусочек хлеба и провел им по краям своей пиалы.

– Как там с программой поддержки, о которой ты просила?

Сара покачала головой.

– Деньги дают поселенцам, а не школам… Нам сейчас даже раскраски и ручки не на что купить.

– Я что-то не понимаю, зачем вам это нужно, – пробурчал Бен-Рой, катая кнейдлах вокруг тарелки.

– Раскрашивать книжки?

– Да нет, учить израильских и палестинских детей вместе.

Она подняла на него сверкающие глаза.

– Думаете, не стоит даже попробовать?

– Пытаться сблизить людей совершенно различных культур с абсолютно несхожими ценностями? Не наивно ли это?

– Ну, вообще-то мы кое-чего уже добились, – возразила Сара. – Дети играют вместе, обмениваются опытом, становятся друзьями. Между прочим, они удивительно открыты в общении.

– Ага, это сейчас они такие прелестные. А через пару лет будут резать друг другу глотки, – сказал Бен-Рой. – Надо смотреть на вещи трезво.

Некоторое время Сара сидела молча, раздумывая о контраргументе. В конце концов она просто улыбнулась и слегка повела плечами.

– Все же, мне кажется, лучше не сидеть сложа руки и не смотреть, как дети растут с ненавистью в сердцах, а пытаться что-то изменить.

Наступила неловкая пауза, которую прервал Хаим, рассказав, как он с друзьями нашел в туалете бассейна крысу и как спасатель убил ее шваброй.

– И правильно сделал, – кивнул Бен-Рой, доев суп и бросив взгляд на сидевшую напротив Сару. – Паразитов надо давить не мешкая.

Большую часть ужина Арие промолчал, пока остальные говорили о политике. Под конец вечера все вместе спели земирот[46], и Бен-Рой подпел своим бесцветным голосом. Около десяти он засобирался уходить.

– Мне тоже пора, – сказала Сара. – Хава, спасибо огромное, я замечательно провела время.

Бен-Рой злился, что не смог уйти один. В лифте они ехали молча, затем, выйдя на улицу, Арие спросил Сару, в какую сторону ей нужно.

– Направо, – ответила она.

– Мне налево. – Бен-Рой слукавил: ему тоже нужно было направо.

Наступила неловкая пауза.

– Ну что же, приятно было познакомиться, – пробормотала наконец Сара, улыбнувшись и протянув руку.

Он покачал головой, развернулся и пошел прочь. Пройдя всего несколько метров, он услышал за спиной ее мягкий, нежный голос:

– Мне очень жаль, Арие. Хава мне вес рассказала о вас. Мне очень жаль, поверьте.

Он замедлил шаг. «Ни хрена тебе не жалко, мерзкая ты тварь! – чуть не закричал Бен-Рой. – Арабы убили единственную женщину, которую я любил, а ты якшаешься с ними и играешь с их детьми. Будь ты проклята, тупая вонючая сука!» Однако он ничего не сказал, а, слегка помахав рукой на прощание, пошел дальше, свернув за угол на улицу Ха-Мелех Геория.


Спустя три часа беспробудного пьянства в баре на улице Яффо Бен-Рой, шатаясь из стороны в сторону, приполз домой и, поставив диск Шломо Арци в плейер, свалился на диван.

Сидя в баре, Арие подумывал, не взять ли с собой болтавшуюся там проститутку – молоденькую блондинку, на вид русскую, с густо накрашенными ресницами и исколотыми от частого употребления наркотиков руками. Ему просто хотелось забыться, как-то заглушить гнев и отчаяние, разрывавшие его на части. Однако Бен-Рой быстро отбросил эту мысль, представив, что тогда будет ненавидеть себя еще больше. Девушка пыталась заигрывать с ним, но Арие послал ее и продолжил пить в одиночестве, тупо уставившись в отражение своей физиономии в высоких створках зеркала.

Бен-Рой долго лежал на диване, закрыв глаза: голова шла кругом, как во время качки, тошнота стягивала глотку. Он приоткрыл глаза и попытался остановить взгляд на каком-нибудь предмете, да только неудачно: перед ним, словно на карусели, пролетали не задерживаясь разрозненные образы – плейер на коленях, трещина в потолке, детектив Бати Гур[47]. Наконец взгляд его наткнулся на ряд фотографий в рамке, заполнявших полку у противоположной стены. Череда фотографических образов заставила Арие напрячься: вот они с сестрой свисают с абрикосового дерева; вот его прапрадедушка Иезекииль – непреклонный бородатый старец, еще в 1882 году в числе первых переехавший с семьей из России в Палестину, в то время находившуюся под властью Османской империи; вот Арие в день окончания полицейского училища; а вот он с Аль Пачино, который своей ролью в фильме «Серпико» подтолкнул его к решению стать полицейским. И конечно, последняя, самая большая фотография в ряду: он с Галей в Гиносаре, на фоне Галилейского моря, оба радостные, смеющиеся в камеру. Это было на его тридцатилетие, когда Галя подарила ему серебряную фляжку и кулон с миниатюрной менорой, который он с тех пор носил на шее.

Он не мог оторваться от фотографии, машинально теребя пальцами кулон, затем с усилием приподнялся на ноги и протопал в спальню. Там на стене была приклеена фотокопия газетной статьи, увеличенная в три раза, с подчеркнутыми толстыми линиями красных чернил словами, врезавшимися в его сознание: «Иерихон и долина Мертвого моря»; «Манио»; «высокий стройный мужчина»; «невиданный в истории палестинского экстремизма уровень секретности»; «внешний фактор». Бен-Рой уперся обеими руками в стену и принялся вчитываться в крупные буквы статьи, как он делал тысячу раз за этот год. В конце концов ноги его подкосились от усталости и он рухнул на кровать, уставившись на флакон одеколона на шкафу.

– Чертов нытик, – пробормотал Арие, еле шевеля языком. – Ты меня бесишь.

И в ту же секунду он погрузился в сон, храпя и сжимая пальцы в кулак, словно хватаясь за вытяжной трос парашюта.


Иерусалим

Один и тот же кошмар преследовал ее каждую ночь без исключения. Она сидит в тесном подвале, в кромешной темноте. Пол вымазан чем-то склизким, а бетонные стены источают мучительный жар. Кроме нее, в подвале находится какая-то тварь – крыса или большой скорпион, точно не сказать. Совершенно нагая, она забивается в угол, подальше от страшного существа. Но тут извне раздается скрип шарниров и стены начинают медленно сходиться, подталкивая ее к животному. Она кричит, зовет на помощь папу, настаивает, что она не предательница, что она всегда была верна Палестине… Стены сдвинулись уже совсем близко, так что нельзя вытянуться, и вот она чувствует, как к ее коже прикасается ужасное существо. Она пытается не шевелиться и сдерживает дыхание, но существо, медленно перебирая липкими конечностями, крадется вверх по ее ноге, пока не заползает в промежность. Не в силах сдерживаться, она начинает дергаться и бьется о стены, однако боль внутри жжет только острее…

– Нет! – закричала Лайла на всю квартиру, вскакивая с кровати в холодном поту. – О Боже, пожалуйста, не надо!

Несколько секунд она тряслась и задыхалась, все еще не отойдя от кошмара, в ушах беспрерывно стоял звон. Наконец дыхание успокоилось, тело перестало дергаться и потеть, но звон не прекратился. Прошло еще несколько мгновений, прежде чем Лайла сообразила, что это телефон. Взглянув на светящиеся цифры будильника – 1.30, – она свесила ноги с кровати и, протерев глаза, прошла в рабочий кабинет.

– Лайла, это ты?

Звонил Том Робертс.

– Сейчас полвторого ночи, – раздраженно, заплетающимся языком ответила она.

– О Боже, прости меня, Лайла! Честное слово, я не знал, что так поздно. Я просто… Ну ладно, я могу перезвонить завтра.

Он говорил возбужденно, вероятно, заработавшись.

– Что ты хотел сказать?

– Так, ничего особенного. Я перезвоню.

– Я уже не сплю. Том.

Она еще не окончательно отошла от кошмара и потому говорила резко, подозрительно. У нее было нехорошее подозрение, что Робертс начнет сбивчивым голосом рассказывать, как он влюблен и не может без нее жить.

– Знаешь, я долго думал после нашей сегодняшней встречи…

«О Господи, только не сейчас!» – пронеслось в голове у Лайлы.

– …и мне кажется, я угадал, кто такой Г.Р.

Прошла секунда, пока она осознала, о чем говорит Робертс. В тот же момент Лайла пробудилась окончательно, словно пронзенная электрическим током, и, включив настольную лампу, стала искать ручку и бумагу.

– И кто же?

– Не пойму, почему я сразу не вспомнил… Так или иначе, упоминание Иерусалима и загадочных раскопок достаточно прозрачно указывают на то, что под инициалами Г.Р. мог скрываться некто Вильгельм де Релинкур.

Она нахмурилась, не касаясь ручкой бумаги.

– Но ведь инициалы-то Г.Р., а не В.Р.

– Правильно. Только в средневековой латыни имя «Вильгельм» транскрибировалось как «Гийом», через «Г». Из-за этого, наверное, мне сразу и не пришло в голову, кто он такой.

Она записала имя и провела под ним жирную черту.

– Так кто он был такой?

– Вот это самое интересное, – сказал Робертс. – Насколько я помню – правда, я не очень силен в этом периоде, я тебе уже говорил… В общем, этот человек построил, вернее, перестроил храм Гроба Господня. Первоначальная постройка была византийская. Или римская?.. Ладно, не важно. Главное, что, по слухам, когда Вильгельм де Релинкур раскапывал фундамент, он наткнулся на какое-то невероятное сокровище.

Лайла почувствовала, как мурашки побежали по коже.

– Что за сокровище?

– Я не знаю. Думаю, вообще никто не знает. Об этом рассказывается в одной хронике Крестовых походов – Вильгельма Тирского, если не ошибаюсь. Необыкновенное совпадение – одни и те же инициалы, приблизительно одно и то же время, Иерусалим, загадочное сокровище… Необыкновенно, не правда ли?

Лайла набросала пару заметок на бумаге, затем взяла перевод письма, который они сделали вечером, и перечитала его.

– Ты слушаешь, Лайла?

– Да, перечитываю послание.

Дочитав, она отложила письмо в сторону и провела рукой по коротко постриженным волосам.

– В средневековой истории я полный ноль, Том. Я могу в считанные часы получить любую информацию о каком-нибудь политике или комитете, но вот Средние века для меня настоящая терра инкогнита.

Наступила короткая пауза.

– Если ты не против, мы могли бы…

– Нет, Том, я буду искать все сама. – Она знала, куда он клонит. – Ты уж извини, я так всегда делаю. Ничего личного, просто я привыкла работать в одиночку.

Голос у нее жесткий, колючий. В иной раз Лайла извинилась бы – что бы она вообще делала, если бы не он! – однако сейчас она была не в духе.

– Конечно, конечно, – промямлил Робертс, сбитый с толку ее категоричностью. – Понимаю. Я и сам так привык.

– Мне нужно проконсультироваться. Том. Поговорить с кем-то, кто сечет во всем этом. Можешь посоветовать кого-нибудь?

Она слышала его дыхание на другом конце провода.

– Пожалуйста, Том!

Снова молчание.

– Есть один человек в храме Гроба Господня, – сказал он наконец; в голосе слегка чувствовалась обида. – Православный священник, грек. Отец Сергий – так его зовут. Толстый такой. Знает все по церковной истории. Несколько книг написал.

Лайла записала имя.

– Спасибо огромное, Том. Я тебе очень признательна.

Она чувствовала, что этих слов недостаточно. Он ждал чего-то более значительного, более теплого. Но она была не в духе. Теперь ее волновал только Вильгельм де Релинкур.

– Спасибо, – повторила Лайла. – Я позвоню тебе.

Она повесила трубку, включила ноутбук, подсоединила кабель и, запустив браузер, набрала в поисковой строке «Гугля» три слова: «Вильгельм де Релинкур».


Луксор

Банановые поля еще лежали в утреннем тумане, когда Халифа подошел к вилле Янсена. Он открыл калитку и, хрустя подошвами по гравию, зашагал к одноэтажному зданию с деревянным крыльцом.

Весь вечер накануне он пересматривал материалы дела Шлегель. Хассани был прав – ценной информации в досье было не много. Фотографии трупа убитой, показания очевидцев, переписка с израильским посольством относительно переправки тела в Израиль – вот, собственно, и все, ничего принципиально нового. Халифа попробовал связаться с главными свидетелями – горничной, которая слышала, как Шлегель говорила с кем-то по телефону у себя в номере, и охранником из Карнакского храма. Вскоре выяснилось, что старик умер, а девушка переехала, не оставив адреса. Приходилось начинать практически с нуля.

Он вытащил из кармана связку ключей и открыл дверь дома. Внутри было темно и холодно. Включив свет. Халифа обнаружил, что ничего не изменилось с его последнего визита – кресла, стоявшие на том же месте, нетронутые кипы бумаг, большая картина маслом с горной вершиной, и все то же ощущение маниакальной закрытости от мира. На полу валялось несколько конвертов. Халифа нагнулся и поднял их. Первые пять были обычными счетами; шестое было запечатанным конвертом с маркой Луксора. Халифа разорвал его и достал дешевое, отпечатанное на ксероксе объявление об открытой лекции, которая должна была пройти завтра. Тема – «Злодейства евреев». Выступать был приглашен шейх Омар абд-эль-Карим – одиозная личность, местный мулла, слывший ярым противником западных держав. Халифа озадаченно разглядывал листовку, не представляя, с какой целью ее прислали зажиточному голландскому эмигранту. На всякий случай он положил объявление в карман и, закрыв входную дверь, приступил к осмотру.

Он пришел сюда, надеясь найти отмычку к тщательно забаррикадированному внутреннему миру Янсена. Его не покидало ощущение тайны, которая словно витала по всему дому. Казалось, каждый предмет интерьера может рассказать что-то очень важное о Янсене. Вот, например, этот странный горный пейзаж. Почему он здесь? Янсен любил горы? Или, может, это напоминание о родных местах? Но разве в Голландии есть возвышенности? Как заставить вещи заговорить? Для этого должна быть универсальная отмычка, какой-нибудь шифр или улика. За ней он сегодня и пришел.

Халифа провел в гостиной около получаса, затем прогулялся по спальням, потом нырнул в рабочий кабинет. Здесь он задержался, внимательно изучая содержимое книжных полок Янсена. Библиотека была на редкость богатой и тщательно отобранной. Халифа наугад вытаскивал раритетные тома: «Die Suedlichen Raueme des Tempels von Luxor»[48] Г. Бруннера; «Полное собрание сочинений Иосифа Флавия» в переводе на английский Уильяма Уистона; «Катары и тамплиеры» Раймонда Резникова; «От Солона к Сократу» Виктора Эренберга; «Базилика Гроба Господня» Г.С.П. Фримен-Гленвилля. Как и в первый раз, Халифа был поражен неординарной эрудицией и широкими интересами владельца виллы. В его библиотеке были книги на самые разные темы: от Египта додинастической эпохи до испанской инквизиции; от Крестовых походов до культуры ацтеков; от Иерусалима времен византийского владычества до руководств по выращиванию роз.

«Кто же ты такой, Пит Янсен? Какими судьбами тебя занесло сюда?» – эти вопросы не вылезали у следователя из головы.

Халифа перевел взгляд на рабочий стол, затем на шкафы с документами. В первом лежали разного рода деловые бумаги, счета, страховые документы – все это он уже видел в предыдущий раз. Второй шкаф вызвал у Халифы более живой интерес. В нем стояли коробки со слайдами археологических памятников Египта – тех мест, которые так любил или куда мечтал попасть следователь. Важнейшие ансамбли Гизы, Саккары, Луксора, Абу-Симбела были запечатлены и описаны рукой знатока. Нашлось в слайдотеке и место куда менее известным памятникам древности: величественные стены из глинобитного кирпича в эль-Кабе; межевая стела Эхнатона в Туна-эль-Гебеле; гробница Джехути-Хетеп в Деир-эль-Берше. Названия некоторых мест археологических раскопок (Гебель Доша, Кор, Каср Душ) Халифа до этого вообще никогда не слышал.

Особое внимание следователя привлек слайд с единственной фотографией самого Янсена. Он выглядел на ней несколько моложе, с аккуратно зачесанными волосами и статной осанкой. Янсен стоял на фоне гробницы Сети I в Долине Царей (как с первого взгляда определил Халифа), перед изображениями Гора и Осириса. Фотография производила гнетущее впечатление. Что-то устрашающее было в этом самоуверенном, пронизывающем взоре, в этих надменных глазах, в этой не то улыбке, не то ухмылке.

«Ты злой человек, – прошептал Халифа, разглядывая фотоснимок. – По лицу, по глазам вижу. Злые, жестокие вещи ты делал».

Он снова стал перебирать слайды, без особой последовательности, останавливая взгляд на пяти-шести случайных картинках в одном каталоге, затем в другом. Если бы снимок был в рамке, как и другие слайды, Халифа скорее всего не заметил бы фотографию входа в неизвестную гробницу. Черно-белая фотокарточка была сделана на коричневом картоне. Такие уже давно вышли из моды… Своей необычностью фото привлекло внимание Халифы, и он решил рассмотреть его поближе.

Поначалу Халифа подумал, что фотография сделана с какой-то гробницы поблизости от Луксора, так как она стояла в одном каталоге с цветными слайдами гробниц Среднего и Нового царств в Деир-эль-Бахри, восточной части Фиванского некрополя. Однако чем дольше он всматривался в необычную фотографию, тем больше возникало у него сомнений в первоначальной догадке. Во-первых, за пятнадцать лет работы в Луксоре он облазил чуть ли не каждую деревушку, имевшую отношение к древности. Но не это было главным в его сомнениях. Дело в том, что вход был пробит в скале с идеально плоской поверхностью, а таких геологических формаций в тех местах, насколько мог судить Халифа, не встречалось.

Его удивление выросло еще больше, когда оказалось, что на обороте снимка нет пояснительной надписи, как на всех остальных, без исключения, слайдах из коллекции Янсена. Халифа не мог понять, чем именно так взволновала его эта фотография, и, решив пристальнее изучить ее позднее, положил снимок в карман и продолжил осмотр дома.

Под конец, проведя больше трех часов в наземных помещениях виллы, инспектор спустился по скрипучим лестницам в подвал. Халифа полтора часа с восхищением рассматривал поразительную по разнообразию коллекцию древностей, однако ни одна из них, очевидно, не относилась к делу, которое он расследовал. В итоге Халифа остановился перед железным сейфом кубической формы в углу комнаты. Присев на корточки, он подвигал циферблат вперед-назад – разумеется, безуспешно. Изведав по долгу службы немало воровских хитростей, Халифа научился и сам взламывать примитивные замки, но замок в сейфе Янсена к числу таковых явно не относился. Физическая сила здесь была тоже бесполезна. Оставалось либо часами (если не сутками) подбирать комбинацию, либо…

Он задумался на мгновение, затем вскочил на ноги и быстрым шагом пошел обратно наверх, в гостиную, где поднял телефонную трубку и набрал номер.

– Азиз? Привет, это инспектор Халифа. Нет, ничего такого. Я просто хотел попросить тебя кое о чем.


Азиза Ибрагимаабд-эль-Шакира часто называли призраком, настолько умело он проходил сквозь самые защищенные двери. Все без исключения считали Азиза непревзойденным взломщиком. На его счету были грабежи главного луксорского филиала Национального банка Египта и вскрытие сейфа «Американ экспресс» в Асуане, дотоле считавшегося сверхнадежным. Азиз давно стал легендой. Он заслужил уважение не только в преступной среде, но и у стражей порядка. Халифа впервые столкнулся с Азизом в девяносто втором, когда тот обчистил кассу в отеле «Шератон». С тех пор их пути не единожды пересекались; последний раз, пару лет назад, Халифа схватил взломщика номер один при ограблении ювелирной лавки. Тогда полицейский замолвил за Азиза слово перед судом, аргументируя необходимость смягчения наказания тяжелой болезнью младшего сына преступника, страдавшего от лейкемии. Когда Азиз узнал о ходатайстве Халифы, то, следуя причудливому моральному кодексу, одновременно позволяющему зарабатывать на жизнь грабежом и обязывающему исправно возвращать долги, связался с инспектором и сказал, что выполнит любую его просьбу, если тот попросит. Сегодня такой момент настал.

– Это останется между нами, – заверил «медвежатника» Халифа. – Никто не узнает.

– Да, лучше бы не знали, – пробормотал Азиз, тихонько передвигая циферблат и прислонив ухо к поверхности сейфа.

– У тебя есть…

– Ш-ш-ш! – Азиз жестом попросил инспектора помолчать.

Он вращал циферблат несколько минут, напряженно вслушиваясь во внутренний механизм замка. Рубашка под мышками стала влажной от пота.

– Ты можешь открыть его? – тихо спросил Халифа. Азиз не ответил, ища что-то в рюкзаке.

– Чаббовский механизм, циферблат Маузера, – бормотал он, вытаскивая стетоскоп, фонарик и маленький молоток наподобие тех, что используют геологи. – Поджимные пружины слабые, три, может, четыре; рычажки двойные. Ах ты, моя красавица!

– Ты можешь…

– Конечно, я могу открыть его! Я могу открыть все, что угодно, кроме ног своей женушки!

Горько улыбнувшись собственной шутке, Азиз принялся сосредоточенно, закрыв глаза, стучать молоточком по циферблату.

– Ну же, девочка, давай! – шептал он себе под нос. – Давай же. Ты ведь не будешь долго отнекиваться, правда?

Ему потребовалось не более двадцати минут, чтобы вычислить нужную комбинацию. Когда отпрыгнула последняя пружина, лицо Азиза озарилось счастливой улыбкой и, приложившись липкими губами к серо-зеленому металлу, он распахнул дверцу сейфа.

– Призрак возвращается! – прохихикал Азиз с высшей степени довольным видом и начал складывать инструменты.

Халифа проводил его до выхода.

– Смотри не проболтайся! – напутствовал он Азиза.

– Все в порядке. Халифа! – крикнул он, дойдя до ворот. – А ты порядочная свинья, коп!

«Медвежатник» помахал и исчез за мимозой.

Халифа вернулся в подвал и распахнул дверцу сейфа. Внутри обнаружились светло-коричневый конверт с завещанием покойного, пистолет неизвестной Халифе модели – с выпуклым барабаном, и на удивление тяжелый предмет, завернутый в черную ткань. Инспектор раскрыл сверток и замер от изумления: на сияющей золотой поверхности слитка был отчеканен орел с распростертыми крыльями, в когтях держащий нацистскую свастику.

«Что ты такое затевал, мистер Янсен? Что ты, твою мать, затевал?!»


Лагерь беженцев в Каландии

Юнис Абу Джиш представлял себе этот момент совсем иначе.

Пять месяцев он молил Аллаха принять его в число героев-мучеников за веру и народ. Он воображал тщательную процедуру отбора, в которой, пройдя ряд изнурительных испытаний, он покажет свою незаурядную храбрость и непоколебимую веру, после чего будет торжественно допущен к священной миссии. Когда же просто позвонили и сообщили, что аль-Мулатхам предлагает ему стать шахидом, Юнис был разочарован. Разговор получился очень коротким. Ему настоятельно рекомендовали обдумать, чувствует ли он себя готовым принять эту честь. Если он сомневается, лучше пусть остается дома – звонить больше не будут. Если готов, то он должен неукоснительно следовать инструкции, а именно: завтра ровно в полдень, облачившись в футболку с храмом Скалы (откуда они узнали, что у него есть такая футболка, для Юниса осталось загадкой), подойти к КПП Каландии на трассе Иерусалим – Рамалла и простоять там ровно полчаса под рекламным щитом спутниковых антенн «Мастер». После этого он должен предаться молитве и чтению Священного Корана и никому, даже ближайшим родственникам, не рассказывать о своей миссии. Дальнейшие инструкции он получит позже.

Трубку повесили, и Юнис остался сидеть у телефона, окоченевший и растерянный. Он не знал ни как, ни почему его выбрали. Его поставили перед фактом, и Юнис должен был меньше чем за сутки решить, готов ли он отдать свою жизнь за родину.

Впрочем, охватившие его поначалу сомнения вскоре уступили место покорности, перешедшей затем в решимость, а уже через час эйфория и гордость обуревали его. Его выбрали! Он, Юнис Абу Джиш Сабах, станет орудием Божьей мести и обессмертит свое имя. Это слава, которая не увянет и через много веков. Им будут гордиться семья, товарищи, вся Палестина.

Преисполненный чувством гордости, он вышел из дома во двор, где мать чистила картошку.

– Все будет хорошо, мама, – сказал он, смеясь и обнимая ее за талию. – Все будет хорошо. Аллах не покинет нас.


Иерусалим

Бен-Рой очнулся около полудня. Неохотно встав с кровати, он принял холодный душ, выпил средство от похмелья, оделся и, попрыскав шею одеколоном, поехал на еврейское кладбище на Масличной горе, купив по пути белую лилию.

Каждый день навещал он ее. Порой, когда одиночество становилось совсем нестерпимым, Арие приходил по нескольку раз. В детстве он думал, что на кладбище бывают одни старики, которым попросту больше нечего делать и у которых остались лишь одни воспоминания о прожитом. Однако жизнь сыграла над ним злую шутку. У него, здорового, крепкого, еще не прожившего и тридцати четырех лет мужчины, визиты на кладбище – самое важное событие в распорядке дня.

Вдали светились в лучах полуденного солнца семь позолоченных куполов церкви Марии Магдалины; прямо на вершине холма виднелся уродливый фасад отеля «Интерконтинентал», чьи нелепые арки словно приклеились к ярко-синему небу. Позади него, за Кедронской долиной, возвышалась могучая глыба храма Скалы, на фоне которого дома Старого города напоминали детские кубики.

Пройдя по извилистым тропинкам через десятки плоских прямоугольных могильных камней, Бен-Рой остановился у скромной плиты в южной части кладбища. На плите было написано ее имя и даты рождения и смерти: «21 декабря 1976 – 12 марта 2004». Внизу выгравирована цитата из «Песни песней» Соломона: «Я роза Сарона, лилия долин».

Арие смотрел на могилу, успокаивая сбившееся от подъема дыхание, затем присел на корточки и положил цветок на цитату, а рядом, по еврейскому обычаю, камешек, который он взял по дороге. Бен-Рой провел рукой по теплой желтой поверхности камня и поцеловал углубления, образовавшие буквы ее имени.

Удивительно, но он не мог плакать, думая о ней. Как бы ни остра была боль, подчас совсем невыносима, слезы не текли из его глаз. Арие мог зарыдать от дешевой мелодрамы, попсовой песенки, сентиментального романа, однако, когда он вспоминал о ней, внутри возникала какая-то обезвоживающая пустота, и он чувствовал себя тонущим человеком, борющимся с очередной волной, стараясь не захлебнуться.

Молиться он тоже не хотел. Что это за Бог, который допустил ее смерть, который бесстрастно глазеет на все ужасы и страдания, не защищая невиновных и не карая злодеев? Вера в такого Бога не согреет лущу, а лишь усугубит мучения.

Он сунул руки в карманы и, напевая старую еврейскую песенку, которой научил его дедушка, о бедном мальчишке, полюбившем дочку раввина, побрел обратно.

Познакомились они банально: она участвовала в пикете против израильской оккупации, и он арестовал ее. Между манифестантами и полицией началась стычка, Галя ударила его в голень, он нацепил ей наручники и потащил в полицейский фургон. Все произошло настолько быстро, что Бен-Рой даже не успел разглядеть, какая она красивая. Только снимая показания в участке, он заметил, что не может оторвать взгляда от неровных прядей каштановых волос, загорелых рук, блестящих глаз, искрящихся страстью и злостью и в то же время нежных, полных ума и веселья. Они подсказывали, что на самом деле она добра и лишь напоказ ведет себя резко и вызывающее.

Арие мог бы – даже должен был – завести на нее дело, но в итоге все закончилось предупреждением. Она не поблагодарила его – наоборот, как будто даже рассердилась, что он отпускает ее так быстро, принижая тем самым значение акции протеста. Как ни странно, ее неблагодарность оказала на Арие еще более сильное действие, чем внешность.

С женщинами Бен-Рой вел себя неловко. Он три дня собирался с духом, чтобы позвонить ей, а когда наконец позвонил, она приняла его за приятеля, решившего подшутить. Как только Галя поняла, кто с ней на самом деле говорит, она в ту же секунду, без всяких объяснений, послала его подальше и бросила трубку. Три последующих дня он звонил с тем же результатом. И в конце концов, вытерпев невообразимые для него ранее унижения, добился своего: распаленная его надоедливостью, Галя дала согласие сходить в бар, «только чтобы ты от меня отвязался».

И все равно у них вряд ли бы что-нибудь получилось, если бы не злополучная (вернее, счастливая) тарелка спагетти. Беседа явно не клеилась. Они лишь перебрасывались колкими фразами о политике, между которыми повисали долгие паузы. Они уже подошли к выходу, негласно признав, что у них нет ничего общего, как вдруг на Бен-Роя налетел официант, словно нарочно опрокинув тарелку спагетти с жирным томатным соусом прямо на его белую рубашку. Галя расхохоталась. Арие, поначалу окинув ее недобрым взглядом, не смог сдержаться, чтобы тоже не захихикать от своего нелепого вида. Официант дал ему собственную футболку, оказавшуюся на пару размеров меньше и оттого сделавшую Бен-Роя еще более смешным, и два коктейля бесплатно в качестве компенсации. Они согласились и, сев обратно за столик, стали говорить намного свободнее, перейдя от политике к своим интересам, работе, семьям.

Она работала редактором в маленьком кооперативном издательстве, специализировавшемся на поэзии и детской литературе. Три раза в неделю по вечерам Галя добровольно сотрудничала в израильской правозащитной организации «Б'Целем». Ее отец, один из самых именитых военных в стране, ныне представлявший лейбористскую партию в кнессете, вырастил Галю и двух ее старших сестер в кибуце[49] на севере Галилеи. У сестер сейчас уже были дети.

– Настоящие еврейские мамы, – сказала она. – Только я черная овца.

– Я тоже, – сказал Бен-Рой. – В моей семье все мужчины фермеры. Отец ужаснулся, когда я сказал, что хочу стать полицейским. А если бы он увидел меня сейчас, то испугался бы еще больше.

Она рассмеялась, глядя на его короткую футболку.

– Так как же ты стал инструментом фашистского режима? – спросила Галя.

– Из-за Аль Пачино.

– Аль Пачино?

– Да, из-за его фильма.

– Дай-ка я угадаю какого. – Она подумала несколько секунд и сказала: – «Серпико».

Он вытаращился на нее:

– Как ты догадалась?

– Это один из моих самых любимых фильмов.

– Ты первый человек из моих знакомых, кто смотрел его. Я обожаю это кино. Помню, как увидел его первый раз, в четырнадцать лет. «Хочу быть таким же», – подумал я тогда. Я, кстати, встречал Аль Пачино. Он приезжал к нам в училище на выпускной. И я с ним сфотографировался. Он такой маленький!

Бен-Рой сделал глоток вина; их взгляды пересеклись и остановились на короткое мгновение, которого, впрочем, было достаточно, чтобы они оба смогли понять – между ними возникает близость. Впоследствии он вспоминал этот обмен взглядами как один из самых счастливых моментов своей жизни.

Они просидели в баре еще около трех часов, болтая о том о сем, все больше узнавая друг друга. Потом Галя предложила перейти в небольшой уютный ресторанчик в армянском квартале Старого города, в котором они распили бутылку ароматного, слегка горьковатого вина. Полупьяные, шатаясь, они отправились в еврейский квартал, а оттуда через Мауристан дошли до Новых ворот, где заглянули в открытую за полночь кофейню. Здесь Бен-Рой выхватил белую лилию из вазы на столе и вручил ее Гале.

– Спасибо, – сказала она, прижимая цветок к груди. – Очень красиво.

Они начали прощаться; огромная желтая луна висела над ними, словно апельсин. Его тянуло нагнуться и поцеловать Галю, но он сдержался, не желая все испортить – был уверен, что она оттолкнет его. У нее таких колебаний не было. Оттолкнув протянутую руку, Галя обняла Арие за плечи, приподнялась и страстно поцеловала его в губы.

– Извини, – сказала она, отдалившись. – Я не могла ничего с собой поделать. Наверное, все дело в твоем одеколоне.

– Да уж, не думаю, что тебя так восхитила моя физиономия.

Она поцеловала его еще, на этот раз нежнее и дольше, прижимаясь к его груди.

– Я считаю тебя очень красивым.

– Ну, тогда посмотри внимательнее, – сказал он.

Она улыбнулась и провела рукой по его огромному подбородку, по длинному носу, по шершавой щеке. Они еще долго молча смотрели друг на друга, затем крепко обнялись и попрощались, пообещав встретиться через пару дней. Пройдя несколько метров, Галя окликнула его:

– Раскрой глаза, Арие. Посмотри, что творится в стране. Я хочу, чтобы ты понял. Если мы не начнем ничего менять, то будущего не будет – ни у Израиля, ни у нас, ни у кого. Раскрой глаза. Прошу тебя!

Он сделал так, как она просила. Те недели и месяцы, пока их отношения углублялись и развивались, он впервые начал задавать себе вопросы, на которые всегда закрывал глаза. Это причиняло страшную боль, вносило неопределенность во внешне стабильную, размеренную жизнь, но он сознавал, что Галя помогает ему вырасти как личности.

А потом ее убили. Те самые люди, чьи права она так страстно защищала. Оторвали ей ноги, изуродовали прекрасное, нежное, радостное лицо. То счастливое будущее, в котором должны царить мир и взаимопонимание, о котором они мечтали лунными ночами, рассыпалось как карточный домик. Как бредущий по пустыне путник, на глазах у которого растворяется в горячем воздухе мираж оазиса, Бен-Рой хотел сейчас лишь одного: сомкнуть навеки глаза, чтобы не видеть, как заветная мечта превращается в несбыточную иллюзию.

Он поцеловал на прощание могильный камень и, поигрывая болтавшейся на шее миниатюрной менорой, побрел обратно.

Уже у выхода Бен-Рой заметил одинокую фигуру мужчины в ермолке и талите. Он расположился у двух надгробий, расположенных чуть в стороне от остальных могил. Мужчина стоял спиной к Арие, и только пройдя мимо, Бен-Рой понял, что это Барух Хар-Зион. Полицейский слегка повернул голову и встретил взгляд Хар-Зиона, также узнавшего Арие. Они кивнули друг другу, и Бен-Рой пошел дальше, к воротам кладбища. Перед воротами он увидел прислонившегося к ограде Ави Штейнера и, едва поприветствовав его, направился в сторону Старого города, раздумывая над тем, где можно купить пива, чтобы зарядиться перед работой.


Иерусалим

Пройдя по мощеному внутреннему двору, Лайла остановилась на мгновение у арочного входа церкви Гроба Господня с вытянутыми мраморными колоннами по бокам, извивающимися, точно молодые побеги. Внутри церкви было мрачно и тихо, словно в пещере. Три пожилые женщины, стоя на коленях, нагнулись, чтобы поцеловать розоватый камень помазания. Лестница справа вела в позолоченную, мягко освещенную часовню, сооруженную на том месте, где, по преданию, был распят Христос. Из глубины послышались звуки песнопения, распространившиеся по всему пространству храма, и группа армянских монахов во главе со священником в остроконечном клобуке торопливо проследовала мимо журналистки.

Простояв некоторое время у самого входа, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку, Лайла двинулась налево, в огромную ротонду с куполом, господствовавшую над всей западной частью храма. Она подошла к молодому священнику-греку, подметавшему пол, и спросила, где отец Сергий.

– Он кушать, – ответил священник, с большим акцентом выговаривая английские слова и для ясности изображая движение руки с ложкой. – Прийти десять часов.

– Только вечером?

Священник нахмурил лоб, пытаясь перевести вопрос, затем радостно улыбнулся:

– Нет-нет. Десять…

– Минут?

– Да-да, десять минут!

Лайла поблагодарила грека и, оставив его заниматься уборкой, присела на скамейку рядом с одной из могучих гранитных колонн, поддерживавших купол. Перед ней возвышалась пестрая рака, сложенная из розовой и желтой брекчии, что отмечала место рождения Христа. Позади Лайлы, в восточном направлении уходил католикон[50], по обеим сторонам которого располагались коридоры, галереи и углубления для реликвий. Их камни почернели от дыма свечей, зажигавшихся на протяжении столетий, и сгладились от благочестивых прикосновений тысяч верующих.

Лайла немного полюбовалась громоздкой архитектурой храма, поглядела на толпу туристов и паломников, затем достала из рюкзака записную книжку и пролистала ее до страницы с записями, сделанными накануне.

Поиск в Интернете выдал несколько тысяч веб-сайтов, где упоминался Вильгельм де Релинкур, но ни на одном толком не рассказывалось о том человеке, который ее интересовал. Там, где все-таки упоминался легендарный крестоносец, пара-тройка кочевавших с сайта на сайт исторических фактов обворачивалась разнообразными фантастическими домыслами и эзотерическими «теориями». Реальные факты авторы черпали всего из двух коротких отрывков средневековых хроник.

Наиболее лаконичным был рассказ Вильгельма Тирского в его «Истории деяний в заморских землях» («Historia rerum in Partibus Transmarinis Gestarum»), составленной около 1170 года. «Захватив город, – писал хронист о завоевании Иерусалима крестоносцами, – они посчитали храм Гроба Господня слишком маленьким и пристроили к нему мощное высокое сооружение. Поначалу работами руководил Вильгельм де Релинкур, но позже он вызвал недовольство у короля Балдуина, и конец его был печален. Тогда же к храму пристроили и колокольню».

Более подробный рассказ содержал «Итинерарий[51] раввина Вениамина» («Массаот шель рабби Веньямин»). Его автором был некий еврей из испанского города Тудела, который в 1169 году в ходе путешествия по Средиземноморью и Ближнему Востоку побывал в Святой земле. Вот какой отрывок из этой книги приводили веб-сайты:

«Также рассказывают о французе по имени Гийом де Релинкур, построившем церковь, которую христиане называют храмом Гроба Господня. Во время строительных работ, а именно когда рыли яму для камней, что кладут в основание здания, нашел этот Гийом якобы потайное хранилище, а в нем сокровище невиданной силы и красоты. Так как человеком он был мудрым, а к тому же ни в коей мере не одобрял плохого обращения с евреями, то не рассказал о сокровище, а, напротив, спрятал его в укромном месте, ибо знал, что оно может посеять страшную зависть и распри среди христиан. Однако об этом узнал король Бодуэн и приказал отдать ему сокровище. А когда Гийом ответил отказом, король велел ослепить его и бросить в глубокий колодец, где он умер только через четыре дня, потому что был силен телом и духом. Немногим известно об этой истории, которую мне поведал еврей Симон, а тому рассказал его дед».

Вокруг этих отрывков выросла целая чаща всевозможных теорий и предположений – одни безобидные, другие – абсурдные. На одном из таких сайтов, открывавшемся под торжественно-строгие звуки григорианских песнопений, утверждалось, будто Вильгельм нашел мумию Христа, что, естественно, подрывало важнейший догмат христианства – воскресение. Авторы другого сайта – «Священные стражи космического портала» – со всей серьезностью доказывали, что де Релинкур наткнулся на выход в межгалактический коридор, сквозь который можно путешествовать по времени и пространству. Такой чести, кроме де Релинкура, удостоились лишь несколько избранных мужей: Моисей, Тутанхамон, Конфуций и король Артур. Аналогично подавалась история и на большинстве остальных сайтов, где рядом с именем де Релинкура пестрели обязательные атрибуты эзотерических опусов – масоны, тамплиеры, Святой Грааль и Бермудский треугольник. Нигде не удавалось найти ни более или менее вразумительного объяснения, ни дополнительного доказательства, которое могло бы подтвердить или опровергнуть существование Вильгельма де Релинкура. Похоже, никто, кроме падких до сенсаций мистиков и эзотериков, всерьез не исследовал эту таинственную историю.

Лайла быстро поняла, что наткнулась на одну из многочисленных «тайн прошлого», столь часто попадавшихся в глобальной сети, – слишком уж малоправдоподобны были скудные свидетельства древних источников. Странно другое. Хотя гипотезы о сокровище де Релинкура представляли собой по большей части бредовые фантазии, она продолжала их читать. Более того: с каждым часом, с каждой минутой ее интерес к этой теме лишь возрастал. В конце концов, если допустить, что письмо на присланной ей фотокопии не подделка, то появилось бы веское доказательство не только того, что этот легендарный человек существовал в реальности, но и то, что сокровище под храмом действительно было найдено.

Однако не одно желание пролить свет на девятисотлетнюю тайну подогревало журналистский аппетит Лайлы. Гораздо больше ее интересовало, какое отношение имеет неизвестное открытие к современным политическим проблемам. «В моем распоряжении есть информация, которая может оказать ему неоценимую помощь в борьбе с сионистскими оккупантами, если, конечно, он даст согласие на сотрудничество со мной… Информация, которой я собираюсь поделиться, непосредственно связана с приложенным документом». Чем история о Вильгельме де Релинкуре могла быть полезна аль-Мулатхаму? Какое отношение имеет средневековая легенда к современной ситуации в Палестине? Что может связывать прошлое с настоящим? Интуиция подсказывала Лайле, что за этим письмом скрывается что-то очень важное, что-то значительное, – но без дополнительной информации она не могла решить загадку.

– Он приходить.

Лайла подняла глаза. Перед ней, по-прежнему с веником в руках, стоял молодой священник.

– Отец Сергий приходить.

Грек указал на католикон, где невероятно толстый человек в черной сутане устанавливал лестницу между стеной и колонной. Лайла поблагодарила священника и, встав со скамьи, пошла к мужчине, который уже забирался на лестницу.

– Отец Сергий?

Мужчина взглянул вниз.

– Меня зовут Лайла аль-Мадани. Я журналистка. Один мой приятель посоветовал обратиться к вам за помощью в связи с темой, которой я занимаюсь.

Грузный священник подозрительно взглянул на нее с высоты и медленно спустился на каменный пол. Его лицо, все в морщинах, напоминало тыкву. Длинные седые волосы хвостиком свисали из-под головного убора. Под сутаной виднелись сандалии, носки и мешковатые фиолетовые штаны.

– Говорят, вы знаете все об этом храме, – сказала Лайла. Он улыбнулся:

– Ну, ваш друг меня переоценивает. Никто не знает всего о храме Гроба Господня. За тридцать лет я постиг лишь крупицы тайн, которые он хранит.

Отец Сергий говорил по-английски почти без акцента, плавно и мелодично. От него исходил сладковатый запах – то ли от лосьона, то ли от частиц ладана на платье.

– Так что же вы хотели узнать?

– Я ищу сведения о человеке по имени Вильгельм де Релинкур.

Священник широко улыбнулся и погладил рукой пушистую бороду.

– А, Вильгельм де Релинкур… И что именно вы желаете о нем выяснить?

Лайла пожала плечами:

– Я готовлю статью о тайнах Иерусалима, и было бы интересно найти новые подробности о такой загадке.

– Необычная тема для журналиста вроде вас.

Она немного смутилась, и отец Сергий захихикал.

– Не думайте, что мы тут сидим в башне из слоновой кости, мисс аль-Мадани. Я читал ваши статьи. Очень… решительно пишете. Не даете спуску израильтянам. Очень решительно. Однако Средневековьем вы, по-моему, никогда не занимались.

– Захотелось написать о чем-то новом, – сказала она, чтобы не вдаваться в подробности. – Закончу статью и снова примусь за израильтян.

Священник стал хихикать еще громче, глаза его заблестели. Очевидно, он понял, что журналистка не сообщила истинной причины своего визита, но это его ни в коей мере не встревожило.

– Ну, тогда мы сделаем все, чтобы вы как можно скорее закончили эту статью, – сказал он насмешливо, поглаживая выпирающий живот. – Нельзя же допустить, чтобы израильтяне вконец обнаглели… Впрочем, если не возражаете, я вас взамен кое о чем попрошу.

– О чем же?

– Подержите лестницу, чтобы я мог прогнать этих паршивых птиц.

Он кивнул высоко наверх, где несколько белых голубей порхали, стучась о закрытые окна.

– Надо открыть окно и выставить их отсюда, – объяснил священник. – А то будут гадить на туристов.

Словно в подтверждение его слов крупная коричневатая капля слетела сверху на медный канделябр. Отец Сергий заворчал и начал снова карабкаться по лестнице.

– Держите покрепче, – сказал он. – Может поехать.

Лайла уперлась ногой в лестницу и с удивлением стала наблюдать, с каким проворством человек таких размеров лезет вверх. Забравшись на четвертую ступеньку, священник взял длинный деревянный шест и, держась свободной рукой за лестницу, продолжил восхождение.

– Де Релинкур притягивает самых неприятных людей – даже не знаю почему, – сказал отец Сергий с высоты. Его кальсоны были еще более заметны снизу. – В прошлом году, например, какой-то ученый итальянец шастал по всему храму с таким прибором… Ну, для измерения радиации…

– Счетчик Гейгера?

– Точно. Так вот, он был уверен, что Вильгельм раскопал корабль инопланетян и зарыл его от греха подальше под храмом. Настоящий псих.

Отец Сергий с усилием взбирался к расположенному в метрах трех окну, одновременно поднимая шест.

– А еще, – продолжил он, осторожно, стараясь не потерять равновесия, начав тянуться, чтобы достать шестом до расположенного в трех метрах над ним окна, – в Америке есть одна секта, которая полагает, что Релинкур нашел выход в межгалактическое пространство.

– «Священные стражи космического портала», – с усмешкой сказала Лайла.

– Вы тоже о них слышали?

– Я была на их сайте.

– Полные психи… Захаживает сюда регулярно и один старый еврей, который вбил себе в голову, что де Релинкур нашел оригинальные скрижали с десятью заповедями. Первый еврей, которого я видел в храме. Каждый день приходит и молится перед ракой, точно это Стена Плача.

Дрожа и покачиваясь на предпоследней сверху ступеньке, отец Сергий коснулся шестом щеколды окна. Та не поддалась. Он попробовал снова, однако лишь на третий раз шест попал точь-в-точь под щеколду. Откинув ее, священник потащил оконный переплет на себя, все больше наклонясь назад, так что в какой-то момент у Лайлы возникло неприятное ощущение – еще мгновение, и отец Сергий рухнет прямо ей на голову. Священник кое-как устоял и, ухватившись за край лестницы, подождал, пока вылетят все голуби, а затем закрыл окно.

– Лестница слишком короткая, нам нужна подлиннее, – сказал он, пыхтя и слезая на пол. – Но как только я предлагаю купить новую, все отказываются под разными предлогами. Католики говорят, что обойдутся и старой, сирийцы жалуются, что у них нет денег, армяне и копты не могут договориться, какую именно покупать – деревянную или металлическую, и так до бесконечности. Честное слово, по сравнению со многими служителями храма де Релинкур – образец здравомыслия. Хотите чаю?

Лайла вежливо отказалась, и они прошли в ротонду. Там, внутри раки, стоя на коленях, молились две пожилые женщины. Молодого грека здесь уже не было.

– Ну что ж, – отец Сергий усадил журналистку на скамью, где она ждала его чуть ранее, и сам сел рядом, – теперь вы с полным правом можете расспрашивать меня о де Релинкуре. К сожалению, я знаю не очень много, но чем смогу – помогу.

Лайла вытащила записную книжку, ручку и приготовилась писать.

– Во-первых, мне хотелось бы узнать об источниках. В Интернете я прочитала, что де Релинкура упоминают два средневековых автора: Вильгельм Тирский и…

Она стала листать блокнот, пытаясь найти имя еврейского путешественника.

– Вениамин Тудельский, – сказал за нее отец Сергий.

– Он самый. Вы знаете эти фрагменты?

– Не наизусть, но читал. Правда, давно.

Лайла нагнулась к рюкзаку и достала мятый листок бумаги.

– Я их распечатала вчера.

Она дала листок священнику, и тот, держа записи поближе к свету, принялся читать.

– Как я выяснила в Интернете, – продолжила Лайла, – Балдуин, или Бодуэн, как его называет Вениамин, правил израильским королевством с 1100 по 1118 год.

Отец Сергий утвердительно кивнул.

– Таким образом, Вениамин и Вильгельм Тирский писали через шестьдесят – семьдесят лет после случившихся событий.

Священник немного задумался и снова кивнул.

– А есть еще какой-нибудь источник? – спросила она. – Хроника, которая могла бы подтвердить историю де Релинкура?

Священник прижал розовые, напоминающие вареных раков ладони к животу.

– Не знаю. Точно могу сказать, что в ранних хрониках крестоносцев его имя не встречается. Ни у Эккхарда Аурского, ни у Альберта Аахенского, ни у… Господи, как же его звали?.. ни у Фульхерия Шартрского. Так что, по всей видимости, остаются только Вильгельм Тирский и Вениамин Тудельский.

– И только Вениамин рассказывает о скрытом сокровище, – кивнула Лайла. – Вильгельм Тирский просто упоминает, что де Релинкур и Балдуин не поладили.

– Думаю, они слышали различные версии, – предположил отец Сергий. – Такое часто бывало в Средние века. Тогда авторы писали, основываясь на вторичных источниках и зачастую не перепроверяя их. Авторы могли по своему желанию что-то подчеркнуть, а что-то и выкинуть.

– И какая же версия, по-вашему мнению, заслуживает доверия в данном случае?

Она внимательно посмотрела на священника.

– Рассказ Вениамина представляется мне более правдоподобным. Хотя он и был в Святой земле только проездом, в отличие от Вильгельма Тирского, который там постоянно жил, дополнительные детали свидетельствуют, что раввин, вероятно, слышал более полную историю. Вильгельм же скорее пересказывал старые слухи.

Лайла черкнула что-то в своем блокноте.

– А как вам кажется, де Релинкур и правда нечто нашел?

Отец Сергий пожал плечами:

– Кто знает? Никаких вещественных доказательств у нас нет, но и причин не доверять Вениамину тоже немного. Он был очень скрупулезным хронистом, всякие басни не записывал.

В ротонду гуськом зашла группа японских туристов; защелкали фотоаппараты, яркими вспышками нарушив мрачный покой храма. Лайла закинула ногу на ногу и положила блокнот на колено.

– Получается, – медленно начала она, – если признать, что Вениамин ничего не выдумывает, Вильгельм действительно что-то нашел. Но что? – Она взглянула на лист с распечатанным текстом. – Что такое это «сокровище невиданной силы и красоты»?

Отец Сергий улыбнулся и потеребил свой «хвостик».

– Да, вопрос логичный. Однако ответить я на него, увы, не могу. Хотя думаю, что это точно был не космический корабль.

Он захихикал, поправляя растрепавшиеся волосы. Молившиеся женщины вышли из раки, и туда спешно засеменили японские туристы. Рака могла вместить не более четырех человек за раз, и поэтому японцы надолго в ней не задерживались. За непрекращающейся стрекотней туристов стало невозможно разобрать пение, которое Лайла услышала, едва переступив порог храма.

– Нет, – сказал отец Сергий, приведя в порядок волосы и сложив руки снова на животе, – я знаю о тайне де Релинкура не больше тысяч людей, которые на протяжении девятисот лет выстраивают самые сумасбродные гипотезы. Может, он обрел какую-нибудь античную вещицу, может, мощи известного святого, а может – древнюю византийскую базилику. Все это гадание на кофейной гуще. Лучше уж я честно признаюсь в невежестве.

Лайла потыкала себя кончиком ручки в бедро.

– Значит, как вы сказали, вещественных доказательств нет. И в храме ничего такого не сохранилось?

Священник покачал головой.

– Даже если Вильгельм де Релинкур здесь был, никаких следов от него не осталось.

Лайла почесала бровь ручкой.

– А что внизу, под нами? – спросила она. – Что было там, когда здесь работал де Релинкур?

Отец Сергий некоторое время смотрел на купольный потолок, затем с усилием приподнялся и, приказав Лайле жестом следовать за ним, вперевалку потопал к центру ротонды. Отсюда открывался отличный вид на раку и главный вход в храм.

– Позвольте мне сделать короткий экскурс в историю храма, – обратился священник к журналистке.

Она кивнула, и он, расправив плечи, начал рассказывать:

– Согласно Библии и раннехристианским авторам, Голгофа – холм, на котором был распят Иисус, – находилась вон там. – Отец Сергий указал рукой на часовню. – А там, – он развернулся в сторону раки, – была заброшенная каменоломня, где стояли гробницы богатых евреев. И в одну из них, в гробницу Иосифа Аримафейского, положили Христа…

Последний японский турист вышел из раки, и группа бодро двинулась в католикон, ловя в объектив каждый камешек на своем пути.

– На протяжении сотни лет после распятия сюда стекались верующие со всего мира, – продолжил священник. – Но в 135 году император Адриан сровнял холм с землей и установил на этом месте храм, посвященный Юноне, Юпитеру и Минерве. Храм простоял двести лет, пока его не разрушил Константин Великий, который, в свою очередь, воздвиг удивительную церковь, объединявшую все святые места.

Он снова указал на часовню и раку.

– Только в 614 году и ее разрушили, на сей раз персы. Ее восстанавливали с тех пор несколько раз, однако она становилась жертвой то землетрясения, то арабского нашествия, то еще каких-то напастей. В итоге в 1149 году крестоносцы построили здание, которое в общих чертах сохранилось до наших дней. Но только в общих: так, к примеру, ротонда и рака были построены в девятнадцатом веке.

Лайла стремительно водила ручкой по бумаге, пытаясь успеть за священником.

– Я говорю все это, – сказал он, постукивая ногой по полу, – чтобы дать вам понять, следы скольких сооружений, построенных в разные времена разными народами – от римлян до персов и мусульман, – находятся под храмом. А ведь прежде здесь были еще хананеи, иевусеи, египтяне, ассирийцы, вавилоняне, греки. И вполне возможно, тоже что-то построили и на этом месте. Что видел де Релинкур, когда начинал работу, одному Богу известно. Я не уверен, что мы когда-либо это узнаем. С другой стороны, именно эта неизвестность и притягивает.

Он замолчал. Мимо прошли два коптских монаха в характерных черных колпаках и с резными деревянными крестами на груди. Лайла закончила строчить в блокноте и теперь смотрела на свои записи. Вид у нее был расстроенный и заинтригованный одновременно.

– Напоминает сборку пазла, в котором не хватает половины кусочков и когда неизвестно, как должна выглядеть окончательная картина, – сказала она. – Да к тому же собирать приходится вслепую.

Отец Сергий улыбнулся:

– Такова вся история. Гигантский пазл.

Сзади послышался стук трости о камень, и мимо них, хромая, прошел пожилой мужчина. Он остановился у раки, надел ермолку и, достав маленькую книжку в черном переплете, начал молиться. Мужчина сгибался, опираясь на трость; лицо его было дряблым и обвисшим, а кожа – вся в пигментных пятнах.

– Это тот самый тип, о котором я вам рассказывал, – тихо произнес отец Сергий. – Каждый божий день сюда приходит, всегда в одно и то же время. Просто помешался оттого, что якобы де Релинкур нашел какую-то иудейскую древность – то ли скрижали с заповедями, то ли Ковчег, то ли меч Давида. Вот что бывает от этих бредовых историй. Люди находят в них то, чего не могут встретить в реальности.

Они простояли какое-то время молча, глядя на молящегося старика, затем Лайла полистала блокнот и спросила:

– Вениамин Тудельский говорит, что де Релинкур«ни в коей мере не одобрял плохого обращения с евреями». Как это понять?

Отец Сергий грустно улыбнулся, глядя на купол храма.

– Крестоносцы обращались с евреями как с нелюдьми, – со вздохом ответил он. – Они вырезали их тысячами, даже десятками тысяч, пока шли по Европе. Когда они захватили Иерусалим, то согнали всех евреев в главную синагогу и сожгли там. Мужчин, женщин, детей… Никого не пощадили. – Он покачал головой. – И точно так же поступили с мусульманами. Очевидцы писали, что мечети были по щиколотку залиты кровью. Казалось бы, общая трагедия должна была примирить эти религии. Тем не менее… – Он потер виски. – Сколько страданий видела Святая земля, уму не постижимо…

Он замолчал на некоторое время, а после снова обратился к Лайле:

– Простите, пора готовиться к дневной службе.

– Разумеется, – сказала Лайла. – Спасибо, что уделили мне время.

– Не знаю, помогли я вам хоть чем-то…

– О да, – сказала она. – Очень помогли.

Лайла положила блокнот в рюкзак и перекинула его за плечо.

– Не переставайте писать, – сказал отец Сергий на прощанье. – Это очень важно.

Журналистка улыбнулась и, помахав рукой, направилась к выходу.

– Да, еще любопытный факт для вашей статьи, – сказал он ей вслед. – Гитлер тоже пытался выяснить, что нашел де Релинкур. Прямо-таки был одержим этой личностью. По его инициативе собрали группу исследователей, которые должны были найти загадочный предмет. Такие ходят легенды. Говорят, Гитлер считал, что это оружие, которое можно использовать против евреев. Как я сказал, де Релинкуром интересуются самые безумные личности. Всего вам хорошего, мисс аль-Мадани!

Он кивнул ей и, сложив руки за спиной, пошел в католикон.


Луксор

– Алло? Алло? Меня слышно? Инспектор Юсуф Халифа, египетская полиция… Да, да, египетская. Как зовут? Халифа. Ха-ли-фа. Да, правильно. Я расследую дело, связанное с гражданкой Израиля. Вы могли бы мне помочь? Что? Нет, это дело… Вы понимаете по-английски? Что?.. Хорошо, хорошо, я подожду. Спасибо.

Халифа зажал телефонную трубку между головой и плечом и вытащил сигарету из лежавшей на столе пачки. Он уже почти час обзванивал различные отделы израильской полиции, пытаясь найти человека, который помог бы с делом Шлегель. Его постоянно переключали с отдела на отдел, заставляли ждать целую вечность на проводе, а в конце концов вернули туда же, куда он в первый раз и позвонил: в Главное управление израильской полиции в Иерусалиме, где секретарша не могла связать и двух слов по-английски, не говоря уже об арабском. У инспектора было подспудное ощущение, что его попросту не принимают всерьез. Да, будь он американцем или европейцем, получил бы ответ на любой запрос в течение пары минут…

Он прикурил, сделал затяжку и раздраженно выпустил клубок дыма. На другом конце провода уже несколько минут царило молчание.

– Алло? Алло?

Линия вновь ожила.

– Я говорить – ждите, – резко произнесла женщина, словно отчитывая провинившегося ребенка. – Пожалуйста, ждите.

И снова тишина.

– Черт! – процедил сквозь зубы Халифа, сдавливая от злости сигаретный фильтр во рту. – Это же я вам помогаю, я хочу вам помочь, девушка!

Он сделал еще затяжку и плюхнулся в кресло. Посмотрел на постер с изображением пирамиды Джосера, затем на рабочий стол, где были аккуратно разложены вещи из дома Янсена; странная фотография, листовка, завещание и пистолет. Золотой слиток Халифа отдал знакомому эксперту из банка «Миср», Мохаммеду Хасуну, который обещал собрать информацию об орле и свастике, отчеканенных на золоте.

Завещание, как и предполагал Халифа, оказалось наиболее информативным. В нем были детально прописаны все лица и организации, которые получали определенные доли имущества Янсена в случае смерти владельца. Среди них были работники «Менно-Ра», домоправительница покойного, Египетское садоводческое общество, Музей Луксора и, по непонятным причинам, госпиталь для лошадей и ослов.

Самая значительная доля (практически основная часть наследства, как подсчитал Халифа) причиталась Антону и Инге Грац – «в память о верности столь важному делу». Менеджер гостиницы «Менно-Ра» Карла Шоу упоминала каирских друзей Янсена, одного из которых она назвала Антоном, и Халифа предположил, что это и есть данная пара. Еще более интересное обстоятельство вскрылось, когда он сверил адрес семьи Грац с местоположением таксофона, номер которого чаще других встречался в телефонных счетах Янсена. Грацы жили в том же самом районе эль-Маади, в доме номер 16 по улице Ораби, а таксофон находился напротив. Путем несложной логической операции можно было заключить, что Янсен говорил по телефону именно с Грацами. Это предположение укрепилось после того, как Халифа выяснил, что у Грацев не было собственного телефонного номера. Он тут же связался с их соседями и попросил оставить под дверью квартиры Грацев записку с просьбой срочно связаться с Луксорским отделением полиции; никакой реакции, однако, до сих пор не последовало.

Что касается пистолета, то участковый эксперт по огнестрельному оружию, господин Сапах, определил модель: девятимиллиметровый «Вальтер П-38». Эта модель, по словам Салаха, была редкостью и высоко ценилась у коллекционеров оружия. «Вальтер» состоял на вооружении офицеров германской армии в годы Второй мировой. Янсен поддерживал пистолет в полной боевой готовности, регулярно чистил и смазывал. Пистолет, как и другие вещи покойного, ставил больше вопросов, чем давал ответов.

О листовке и фотографии Халифа пока не успел ничего разузнать. Он нагнулся вперед, не выпуская трубку, и поднес снимок к свету. Всматриваясь с минуту или около того в изображение темного узкого входа в высокой каменной стене, инспектор отложил его в сторону, сильно сомневаясь, что эта фотография может пригодиться в расследовании. Он взял со стола листовку и поразился, как и когда увидел ее впервые, при мысли о том, что Янсен был связан с таким ярым фундаменталистом, как шейх Омар абд-эль-Карим. Инспектор начал записывать в блокнот дату собрания, указанную в листовке, когда голос на другом конце провода ожил:

– Вы уже говорить с посольство Израиля в Каире?

– Я в посольстве и узнал ваш телефон, – ответил Халифа, давя окурок в пепельнице и стараясь не потерять самообладания.

Женщина снова оставила ждать его на линии, но в этот раз всего на пятнадцать секунд. Вернувшись к трубке, она спросила, знал ли он адрес убитой и ее местожительство до смерти. Инспектор пролистал досье Шлегель и продиктовал по слогам незнакомые слова:

– Улица 0-хор-хар-хим, дом сорок шесть, квартира четыре. – Ему пришлось повторить, чтобы секретарша распознала адрес.

– Охр Ха-Хаим, – сказала женщина. – Это в Старом городе. Вам надо позвонить участок Давида.

Она продиктовала номер.

– А кого можно там попросить?

– Скажите – отдел расследований. Они вам помогать.

– Если возможно, дайте все-таки имя, – настаивал Халифа; без контактного лица его снова заставят часами ждать на телефоне. – Кого угодно, с кем можно там переговорить. Прощу вас!

Женщина недовольно заворчала и оставила его в третий раз на линии, затем резким голосом продиктовала имя и фамилию, которые Халифа записал в блокнот.

– Это следователь?

– Да, – сказала она и бросила трубку.

Он снова закурил и с неприятным ощущением, будто его провели, стал набирать номер иерусалимского участка. Семь гудков прошло, прежде чем там взяли трубку.

– Добрый день. – Халифа старался не выходить из себя. – Вас беспокоит инспектор Юсуф Халифа, египетская полиция. Могу я поговорить с… – он глянул в блокнот, – со следователем А-ри-е Бен-Рой-е?


Иерусалим

Телефон в кабинете надрывался. Бен-Рой, разгоряченный выпитыми с утра двумя бутылками пива, едва войдя в кабинет, схватил трубку, недоумевая, кто может так упорно трезвонить.

– Да.

– Следователь Бен-Ро-йе?

– Бен-Рой, – поправил израильтянин и подумал: «Что за придурок?»

– Простите. Меня зовут инспектор Юсуф Халифа, я из египетской полиции. Мне дали ваши координаты в Главном управлении.

Бен-Рой промолчал.

– Алло? Вы слышите?

– Да.

– Вы говорите по-английски?

– Ата медабер иврит ?

– Что-что, простите?

– А вы знаете иврит?

– Боюсь, что нет.

– Тогда я вынужден говорить по-английски. Что вам надо?

Халифа затянулся. Он меньше пятнадцати секунд беседовал с человеком, но этого хватило, чтобы тот начал его бесить.

– Я расследую дело об убийстве израильской гражданки. – Инспектор пытался говорить, не повышая голоса.

Бен-Рой взял трубку в левую руку, а правой достал из кармана фляжку.

– И что?

– Женщину звали Ханна Шлегель. Она была убита в 1990 году.

– И вы до сих пор расследуете дело? – ухмыльнулся Бен-Рой.

– Нет, мы провели расследование в свое время, но сейчас всплыли новые обстоятельства, и мы пересматриваем решение.

Бен-Рой открыл фляжку и отпил.

– Вы приговорили невиновного?

Это звучало скорее как констатация профнепригодности, чем как вопрос. Халифа стиснул зубы от злости.

– Именно это я и хочу выяснить.

Бен-Рой сделал еще глоток.

– Так что вы хотите от меня?

– Я хочу получить… э-э… некоторые сведения о покойной. Работа, семья, друзья, интересы и тому подобное.

– Ну и что?

– Простите?

– Зачем вы звоните мне?

– А, понял. Дело в том, что убитая жила на… – Халифа снова посмотрел на лежавший перед ним листок, – …улице Охр Хаим, дом сорок шесть, квартира четыре. Мне сказали, что тот район находится… э-э… в ведении вашего участка.

Бен-Рой сел на стул и начал нервно чесать затылок. Только этого ему сейчас не хватало! Совместное расследование с тупицей арабом – хуже и не придумаешь. Хреновы дилетанты, ни черта сами не могут сделать. И зачем он только взял трубку!

– Я занят. Перезвоните позже.

– Сегодня можно?

– Через неделю.

– Боюсь, так долго я ждать не могу. – Халифа почувствовал, что израильтянин хочет отвязаться от него. – Может, вы соедините меня с кем-нибудь из коллег? – «С кем-нибудь более профессиональным и менее вздорным». Этого он, конечно, не сказал, но четко намекнул своим тоном. – Или же, – добавил Халифа, не добившись никакой реакции, – мне придется поговорить с вашим начальством.

«Вот урод! – Бен-Рой кипел от ярости и был готов расколотить трубку, а вместе с ней и башку назойливого араба. – Привязался как слепень, легко не отделаешься. И какая ведь хитрая тварь!»

– Инспектор Бен-Рой, вы слышите? – раздался голос на том конце провода.

– Да, да, – буркнул Бен-Рой, последний раз влив водку в рот и закрывая фляжку. – Ладно, повторите имя и адрес.

Он схватил ручку и неуклюже записал сведения о Шлегель.

– А убили ее…

– Десятого марта девяностого года. Я могу прислать материалы дела, если нужно.

– Не нужно! – отрезал Бен-Рой. Чем больше материалов, тем больше работы. Он не собирался тратить время на этого арабского недотепу. Позвонит в пару мест, может, сходит на квартиру убитой – этого более чем достаточно. Остальное не его дело.

– Запишите еще кое-что, – добавил египтянин. – Главный подозреваемый в этом убийстве – некто Пит Янсен. Если вам удастся найти какую-то информацию о связях между ним и Ханной Шлегель, это будет очень…

– Ясно, ясно, – прервал его Бен-Рой. – Я понял. Пит Хансон.

– Янсен. – Халифа не скрывал своего крайнего раздражения. – Я-Н-С-Е-Н. Записали?

– Записал! – рявкнул Бен-Рой, сжимая кулак. Халифа глубоко затянулся, докурив сигарету до самого фильтра, прежде чем выбросить окурок в пепельницу.

– Запишите и мои координаты, – сказал он. Бен-Рой молча черкнул телефон.

– Ваши мне тоже нужны.

Бен-Рой дал арабу адрес электронный почты.

– Мобильный?

– Нету, – односложно ответил израильтянин, подкидывая на ладони свою «нокиа».

Халифа был уверен, что собеседник в очередной раз врет, но как расколоть его, не знал.

– Хорошо. Я буду очень благодарен, если мне помогут как можно быстрее.

– Конечно, – буркнул израильтянин. Они замолчали, и стало слышно, как трещит телефонная линия, словно перегревшись от взаимного напряжения на ее концах. Бен-Рой сказал, что у него много срочной работы и он не может больше говорить. Халифа сухо поблагодарил его, но перед тем, как израильтянин повесил трубку, успел крикнуть:

– Да, последний вопрос!

«Когда же этот придурок наконец отвяжется?» – подумал разъяренный Бен-Рой.

– Я тут кое-что не понимаю. Может, подскажете? У убитой на плече такой рисунок…

– Татуировка?

– Да, с числом. – Халифа наклонился к черно-белому снимку. – Четыре, шесть, девять, шесть, шесть. А перед ним треугольник. Это что, какой-то иудейский символ?

Бен-Рой откинулся в кресле, качая головой. «Что за невежественная арабская сволочь! Антисемит!»

– Это номер концлагеря. Нацисты отмечали евреев татуировкой с номерами концлагерей, где их содержали. Во время холокоста. Впрочем, вы считаете, что никакого холокоста не было, так что, наверное, вам это не пригодится. Еще что-нибудь?

Халифа смотрел на снимок, не в силах оторвать глаз.

– Что-нибудь еще? – повторил Бен-Рой громче.

– Нет, ничего.

– Буду на связи, – сказал Бен-Рой и положил трубку. Халифа долго разглядывал фотографию с пятью цифрами на обнаженном женском плече, пока они не показались ему тошнотворными насекомыми, выползающими из муравейника. Затем взял в руки пистолет Янсена и, нахмурив лоб, повертел его в руках. «Нацисты» и «холокост» – записал Халифа в блокноте, жирно подчеркнув оба слова.


Иерусалим

«Война между израильтянами и палестинцами (а это действительно самая настоящая война) ведется в разных плоскостях и различным оружием. Самая заметная, разумеется; физическая плоскость: камнями против ракет „Галили“, „коктейлями Молотова“ против танков „Меркава“, нападениями террористов-смертников против вертолетов „Апач“ и истребителей „Р-16“.

Однако существуют и иные, не настолько заметные, хотя и не менее значимые измерения конфликта. Дипломатия, религия, пропаганда, экономика, разведка, культура – в этих сферах также идет непрекращающаяся борьба моего народа с израильскими оккупантами, борьба не менее бескомпромиссная и упорная. В этой статье я обращусь к области, на первый взгляд далекой от современных столкновений, но на самом деле лежащей в основе усугубляющегося день ото дня конфликта – археологии».

Лайла на минуту прекратила стучать пальцами по клавиатуре ноутбука, чтобы пробежать глазами текст. Затем набрала еще одно предложение.

«С самого начала войны израильские власти использовали археологические исследования против палестинцев, повсюду стремясь найти подтверждения существования библейского Израиля на оккупированных ныне землях».

Глубоко вздохнув, она встала из-за стола и прошла на кухню приготовить себе кофе.

План статьи, которую она писала для «Палестино-израильского журнала», возник у нее после встречи с молодым человеком по имени Юнис в лагере беженцев в Каландии. Материал был увлекательный, и, учитывая ее темп, на статью должно было потребоваться не более пары часов. Однако Лайла работала уже вдвое дольше, а успела набрать лишь небольшую часть из запланированного текста в две тысячи слов. Была бы тема другой, она, возможно, справилась бы быстрее, но археология постоянно вызывала у нее в сознании туманные образы Вильгельма де Релинкура и его сокровища. Вернувшись несколько часов назад домой после встречи с отцом Сергием, она так и не смогла сосредоточиться.

Лайла взяла чашку горячего палестинского кофе и поднялась на крышу, где, глядя на темнеющий небосклон, попыталась привести в порядок мысли. На вершине горы Скопус зажглись первые огни, режущие и холодные, – это включили свет в аудиториях Еврейского университета; справа, под мягким, точно нимб, освещением прожекторов едва вырисовывался силуэт церкви Вознесения. Она улыбнулась, вспомнив, как бегала с отцом наперегонки от этой церкви до Гефсиманской базилики, и отец поспорил с ней на доллар, что она его не обгонит. Он проиграл, и, хотя Лайла знала, что папа поддался, это нисколько не уменьшило ее ликования.

Воспоминание, как и многие другие, было одновременно радостным и печальным. В некотором смысле гонка для нее не закончилась. Она бежала, не останавливаясь с самой его смерти, и что в результате? Успехи не доставляли ей никакой радости, никакого душевного комфорта; вся жизнь свелась к изматывающему спринтерскому бегу по бесконечно протяженной дистанции, из пустоты в пустоту. И повсюду с ней был образ отца, такой, каким она видела его в последний раз – с размозженным черепом и вывернутыми за спиной руками.

Смахнув ладонью выступившую на глазах слезинку, Лайла бросила последний взгляд на закат над городом и спустилась вниз. Работа так и не пошла. Еле-еле выжав из себя пару нескладных фраз, она благоразумно решила отложить статью на потом, запустила Интернет и набрала в «Гугле» не оставлявшее ее ни на секунду имя – «Вильгельм де Релинкур».

Шесть часов подряд Лайла просматривала ссылки в Интернете, по второму разу (она искала сведения еще прошлой ночью). Каждая ссылка выводила ее на сайты самого экзотичного содержания: Вильгельм де Релинкур и Святой Грааль; Вильгельм де Релинкур и розенкрейцеры; Вильгельм де Релинкур и потерянные свитки Атлантиды; Вильгельм де Релинкур и тайный замысел Ватикана по захвату власти над миром. Если бы она писала статью о мистиках и эзотериках, то почерпнула бы здесь много интересной информации. Однако новых фактов о де Релинкуре на этих сайтах не нашлось.

Пересмотрев все сайты, она поменяла запрос сначала на Гильома де Релинкура, затем на Гиллома де Релинкара, затем на Эсклармонду де Релинкур, и так далее. Но тщетно: ничего действительно нового обнаружить не удалось, все ссылки были либо неподходящими, либо всплывали одни и те же сайты, отсортированные в другом порядке.

Только одна комбинация дала более или менее интересный результат: «Гильом де Релинкур, Гитлер». Лайла припомнила последние слова отца Сергия об увлечении Гитлера сокровищем де Релинкура и решила проверить, есть ли в Интернете об этом содержательные материалы. Как ни странно, среди обильной чепухи появились и относительно взвешенные, подкрепленные фактами данные. Все ссылки указывали на то, что Гитлер маниакально пытался найти оружие против евреев и был убежден, что таковым является обретенный де Релинкуром предмет. Наиболее интересные сведения содержались в статье одного француза, Жана Мишеля Дюпона. В сноске к статье приводилась цитата из дневника Дитриха Экхарта, нацистского идеолога, которому, предположительно, Гитлер посвятил «Майн кампф».


«13 ноября 1938 г.

Обед об-ва «Туле», Вевельсбург. Все радостно обсуждают события 9—10. ВфЗ: «Надежды евреев рушатся на глазах». ДХ: «Они обрушатся окончательно, если удастся найти клад де Релинкура». Затем долгая дискуссия о катарах и т.п. Фазан, шампанское, коньяк. ФК и ВЯ извиняются».

Лайле потребовалось не много времени, чтобы выяснить, что скрывается за названиями и аббревиатурами. Вевельсбургом назывался замок на северо-западе Германии, штаб-квартира СС и резиденция Гитлера. Общество «Туле» было тайной полуэзотерической организацией, занимавшейся арийской мифологией. Цифры 9—10 указывали на еврейский погром в ноябре 1938 года, более известный как «Хрустальная ночь». Под инициалами ВфЗ, ФК и ВЯ скрывались постоянные члены общества «Туле» и видные нацистские ученые Вольфрам фон Зиверс, Фридрих Крон и Вальтер Янкун соответственно. Что касается катаров (название это уже мелькало в некоторых других статьях), то, как вычитала в онлайновых справочниках Лайла, это была еретическая секта, существовавшая в тринадцатом-четырнадцатом веках и, что самое любопытное, достигшая наибольшего расцвета именно в Лангедоке.

Все выглядело теперь необычайно интересно. К сожалению, о самой важной части отрывка – инициалах ДХ и фразе «если удастся найти клад де Релинкура» – обнаружить ничего не удалось. О Жане Мишеле Дюпоне также не было никакой информации – ни адреса, ни координат, ни ссылок. Казалось, она снова зашла в тупик.

– Да что же это такое! – вскричала Лайла, в бешенстве стуча кулаком по ножке стола. – Ни черта найти невозможно! Проклятие!

Стрелки часов приближались к двенадцати. Глаза слипались от усталости, спина ныла от долгого сидения перед компьютером, и она решила закончить на сегодня поиски. Напоследок, сама даже не задумываясь, зачем это делает, Лайла набрала случайно пришедшую ей в голову комбинацию – «Релинкур Франция сокровище нацисты тайное евреи» – и, сменив, так же машинально, «Релинкур» на «Вильгельм», нажала на кнопку поиска.

Первая же ссылка принесла свои плоды.

«Историческое общество колледжа Сент-Джонс. Профессор Магнус Топпинг с захватывающим докладом на тему „Вильгельм Короткий и тайна Кастельомбра: нацисты и сокровища…“».


Сайт принадлежал историческому обществу Кембриджского университета, то есть вероятность наткнуться здесь на эзотерические небылицы была практически исключена. На сайте выкладывались помпезные отчеты о различных мероприятиях и фотографии улыбающихся выпускников в черных мантиях и париках. Лайла сразу обратилась к предпоследнему параграфу.


«На последнее заседание в столь обильном на интереснейшие встречи семестре был приглашен профессор Магнус Топпинг с захватывающим докладом на тему „Вильгельм Короткий и тайна Кастельомбра: нацисты и сокровища…“. В своем глубоком и, как всегда, ярком выступлении профессор Топпинг рассказал собравшейся публике, как в ходе работ с архивами инквизиции он обнаружил неожиданную связь между легендарным сокровищем катаров и так называемой „тайной Кастельомбра“. Как гласит средневековое предание, в этом замке в Лангедоке (регион на юге Франции) хранилось какое-то бесценное сокровище. Докладчик начал выступление с увлекательного экскурса в мир иудейских культов, затем раскрыл перед аудиторией секреты нацистской археологии и поведал об ужасах инквизиции (Вильгельм Короткий считался одним из самых лютых ее следователей). Одним словом, вечер получился просто супер – не то что занудные семинары в колледже. Прибавьте к этому бутыль „Лагавулена“, которую самолично раздавил наш почтенный гость, и вы заплачете горькими слезами оттого, что не пришли на эту встречу!»


Отчет разочаровал Лайлу: вместо Вильгельма де Релинкура речь шла о каком-то инквизиторе, а большую часть статьи занимал самодовольный студенческий стеб. Она настолько устала и мозг ее в такой степени был засорен квазиисторической бредятиной, что, лишь пересмотрев текст, журналистка почувствовала связь со своими поисками. Лайла сделала над собой усилие и, постаравшись собрать рассеивающееся внимание, стала всматриваться в подрагивающие строки на мониторе. Вдруг, словно птица из зарослей, из гущи мало относящихся к делу деталей выскочило слово «Кастельомбр».

Лайла задумалась. «Кастельомбр, Лангедок, Кастель, К.», – завертелось в уставшей голове. Она нахмурила лоб, стараясь припомнить, с чем может быть связано это название. Внезапно она вскочила и стала рыться в бумагах, пока не нашла перевод зашифрованного письма. Лайла поднесла его поближе к лампе и, скользнув взглядом по тексту, как завороженная остановилась на фразе: «Посылаю тебе эту вещь, так как знаю, что в К. она будет в сохранности».

– Господи! – прошептала Лайла.

Она еще раз перечитала отчет и записала кое-что в блокнот, затем добавила страницу в «Избранное» и набрала слово «Кастельомбр» в «Гугле». Выскочило шесть ссылок. Она нажала на первую, «Генеалогия графов Кастельомбра». Некоторое время экран был совершенно белым, затем постепенно стали появляться очертания родового древа, или, скорее, кустарника, с десятками имен. Глаза Лайлы тотчас же остановились на имени в самом центре монитора.

– Есть! – торжествуя, закричала она.


Деревня Куйерам, между Луксором и Кусом

– Палестинцы – наши братья в Аллахе. Никогда не забывайте об этом. Их страдания – наши страдания. Когда бульдозерами давят палестинские дома, давят наши дома. Когда насилуют палестинских женщин, насилуют наших женщин. Когда вырезают палестинских детей, убивают наших детей.

Пронзительный и бесстрастный голос шейха Омара абд-эль-Карима эхом разносился по деревенской мечети – небольшому зданию с отбеленными стенами и куполообразной крышей. Лучи утреннего солнца, преломляясь в разноцветных витражах, наполняли мечеть тусклым светом. Несколько десятков мужчин, в основном молодых феллахов, одетых в джеллабы, стояли на коленях на расстеленном по полу ковре. Их гневные взгляды были направлены в сторону ораторствовавшего с кафедры муллы. Халифа расположился у самого входа в помещение, как бы не решаясь войти внутрь.

– Наш священный долг как мусульман бороться с евреями до последней капли крови, – продолжал шейх, указывая вверх худым пальцем. – Ибо этот жадный, мелочный, лживый, коварный народ всегда был и будет врагом ислама. Кто, как не евреи, отказал святому пророку Мохаммеду, когда он явился в Ясриб? Разве не евреи заклеймены в Священном Коране за их злобу и неверность? И разве не ясно написано в «Протоколах сионских мудрецов», что они жаждут власти над всем миром, а нас стремятся превратить в рабов?

Шейх, седовласый старец с длинной густой бородой, был одет очень скромно: темный кафтан облегал сутулое тело, вокруг головы обмотана обычная чалма из дешевой ткани, на горбатом носу – толстые линзы в пластиковой оправе. Шейху давно запретили проповедовать в Луксоре. (Впрочем, Халифа подозревал, что причиной этого был не антисемитизм, а открытые обвинения правительства в коррупции, которые он себе позволял.) С тех пор абд-эль-Карим перебрался в удаленные деревушки, пропагандируя среди полуграмотного населения свою фундаменталистскую версию ислама.

– С сионистскими оккупантами не может быть никаких соглашений! – кричал он срывающимся на фальцет голосом. – Разве вы можете говорить с шипящей коброй? А дружить с бешеным быком? Нет, с такими тварями возможно только одно обращение: их надо изничтожать, искоренять, как сорняки. Священный Коран говорит нам: «Для неверных уготовлено постыдное наказание… да будет неверным ад вечной тюрьмой!»

Стоявшие перед проповедником слушатели начали одобрительно перешептываться. Один из них, парнишка лет четырнадцати-пятнадцати, с пушком на подбородке и над верхней губой, грозно замахал кулаком и закричал: «Аль-Маоот ли йехуди-еен!»[52] Его возглас подхватили и остальные, так что витражи мечети задрожали от громогласного ритмичного скандирования: «Смерть! Смерть! Смерть!» Халифа посмотрел на этих озлобленных людей и, вздохнув, вышел обратно на крытое крыльцо. Там он обулся в свои туфли, стоявшие в ровной шеренге потрепанных сандалий прихожан. Затем потоптался еще немного на крыльце, вслушиваясь в призывы шейха к джихаду против израильтян и всех, кто их поддерживает, и выбрался на площадку перед мечетью, жмурясь на ослепительном утреннем солнце.

Он не выносил такие проповеди. Его возмущало, когда люди оправдывали фанатизм и разжигание расовой вражды выдержками из Корана. Но не было ли и в нем самом крупицы той нетерпимой силы, которая заставляла людей негодовать от сообщений о насилии над палестинцами и требовать отмщения израильтянам? Не говорила ли и в нем иногда в такие моменты слепая жажда мести?

Халифа покачал головой и закурил, присев в узкой полоске тени у входа в мечеть. Никогда раньше он не задумывался об истинности того, во что верил, во что должен был верить. Даже в самые тяжелые часы – когда умерли родители и старший брат, когда пришлось уйти из университета, когда давила нестерпимым бременем нищета, – даже тогда Халифу не оставляло чувство уверенности в том, что он делает. И лишь занявшись расследованием этого дела, он почувствовал, как начали размываться основы его мировоззрения. «Всегда иди туда, где тебе страшно, и всегда старайся понять та, что не понимаешь, – говорила ему Зенаб. – Только так ты сможешь развиваться и становиться лучше». Но он не чувствовал, что взрослеет. Напротив, Халифу не оставляло ощущение, что его личность постепенно распадается на мелкие кусочки, как разбитое зеркало, и он сомневался, сможет ли когда-нибудь снова собраться в единое целое. Выйдя из мечети, заполненной яростными фанатиками, в этой забытой Богом деревушке с покосившимися домиками из глины, он еще острее осознал свое одиночество.

Минут через двадцать из мечети послышался молитвенный распев «аль-саляму алекум ва рахмат Аллах» , после чего на крыльце, теснясь, начали появляться прихожане. Проповедь закончилась. Халифа встал и, вновь сбросив туфли, принялся пробиваться сквозь теснившуюся на пороге толпу, не обращая внимания на недоверчивые взгляды прихожан.

Шейх сошел с кафедры и, опираясь на трость, стоял в кругу небольшой группы последователей. Халифа отдавал себе отчет, насколько рискованным может оказаться любой контакт с этим человеком: пару лет назад сторонники шейха жестоко избили переодетых полицейских, пытавшихся просочиться на их собрание под Кифтом. Но иного выбора у Халифы не было. В принципе он мог арестовать шейха, однако тому это было бы только на руку. Арест создал бы вокруг него ореол мученика, да еще и накалил бы обстановку в районе.

Халифа помялся при входе и неуверенно вступил на застланный ковром пол. Увлеченные общением с проповедником, мужчины не заметили полицейского, пока он не подошел к ним вплотную. Тогда они сразу замолчали, окидывая следователя неприветливыми взглядами.

– Вы шейх Омар?

Старик смотрел на инспектора, щурясь через толстые линзы очков.

– Я инспектор Юсуф Халифа из Луксорского отдела полиции.

Сторонники шейха, нахмурившись, сдвинулись в плотное кольцо вокруг своего «гуру», создав нечто вроде живого щита. Они были готовы отразить нападение.

– Хотите арестовать меня? – спросил шейх; в его голосе было больше любопытства, нежели тревоги.

– Я хочу поговорить с вами, – ответил Халифа. – О человеке по имени Пит Янсен.

Один из стоящих вокруг шейха мужчин – мускулистый, похожий на быка, с россыпью веснушек на щеках – выступил вперед и со свирепым видом гаркнул на Халифу:

– Якалб![53] Это святой человек! Не смей поднимать на него свои вонючие руки!

Халифа понимал, что ситуация выходит из-под контроля, однако повернуться и убежать не мог. Он остался неподвижно стоять, а затем поднял руки с открытыми ладонями, давая понять, что не хочет никому причинять зло. Последовала напряженная пауза. Халифа опустил руку в карман, извлек конверт с листовкой и протянул ее шейху, словно кость гавкающей собаке.

– Вы посылали это приглашение господину Янсену? – сказал он.

Снова повисла напряженная, тишина; затем, кивнув, шейх попросил веснушчатого мужчину взять у Халифы конверт и передать ему. Повертев конверт в руке, проповедник рассмотрел адрес.

– Это не мой почерк, – сказал он, подняв глаза. Шейх играл в кошки-мышки, увиливая от прямых вопросов полицейского.

– Меня интересует не кто надписал конверт, а зачем его послали, – сказал Халифа.

Другой сторонник шейха, округлый низкорослый мужчина в чалме, забрал конверт из рук старца и швырнул обратно Халифе.

– Ты чего-то не понял? Это не его почерк. Почему он должен знать, кто послал этот хренов конверт?

– Потому что приглашение на его проповеди не будут рассылать куфрам[54] без его согласия, – ответил Халифа, засовывая конверт обратно в карман.

Инспектор говорил резче, чем хотел, более вызывающе, и поэтому сторонники шейха еще больше посуровели. Похоже, они собирались перейти от угроз к делу. Шейх стукнул тростью по пюпитру, и резкий звук от удара по дереву пронесся по мечети.

– Халас![55] – сказал он.

Он пристально посмотрел в глаза Халифе, затем махнул своим защитникам:

– Оставьте нас.

Веснушчатый пытался протестовать, но старик повторил свой приказ, и мужчины, ворча, потянулись к выходу. Когда они ушли, шейх взял с кафедры Коран и присел на подушку, прислонившись к стене.

– Ты или не в своем уме, или действительно бесстрашен, если решился прийти сюда вот так, – сказал он, отложив книгу и трость на ковер. – Впрочем, наверное, и то и другое вместе. Хотя, думаю, все-таки скорее первое. Ты еще и заносчив, как все полицейские.

Шейх взял в руки Коран и начал листать жесткие страницы. Халифа сел рядом на корточки, наблюдая, как муха выписывает в воздухе восьмерку. С улицы доносился крик осла.

– Тебе не понравилась моя проповедь? – спросил старик, не прекращая листать книгу.

Халифа уклончиво пожал плечами.

– Ответь, пожалуйста.

– В общем, нет, – сказал инспектор менее уверенным голосом, чем ему хотелось. – Она показалась мне… слишком гхир ислами[56].

– Тебе что, нравятся евреи? – спросил шейх улыбаясь.

– Я пришел сюда не для того, чтобы…

Шейх поднял руку, заставив инспектора замолчать. У Халифы было неприятное ощущение, что старик видит его насквозь, читает все его мысли. Он поерзал на месте.

– Ты мусульманин?

Халифа недовольным голосом промямлил, что мусульманин.

– Но тебе нравятся евреи?

– Я не думаю, что эти вещи несовместимы.

– Так тебе нравятся евреи? Отвечай!

– Я не… это не…

Инспектор отмахивался от мухи, одновременно поражаясь, как это он дал втянуть себя в столь неприятный разговор. Шейх тем временем отыскал нужную суру и, развернув книгу, показал ее Халифе:

– Пожалуйста, прочти мне.

– Я не…

– Всего один аят. Разве это так сложно?

Халифа с неохотой взял книгу, отдавая себе отчет, что старик ничего ему не расскажет, если не играть по его правилам. Прочесть надо было строки внизу пожелтевшей страницы, фрагмент из пятой суры – «Аль-Маида» («Стол»). Инспектор посмотрел на нее, прикусив губу:

– «О верующие в истину, никогда не дружите с евреями и христианами; они дружат между собой; но те из вас, кто подружится с ними, сами станут ими».

Шейх одобрительно кивнул.

– Ну, теперь ты видишь? Это сказал святой пророк Мохаммед, ясно и недвусмысленно. Дружить с евреями, с любыми иноверцами, сочувствовать им, относиться к ним иначе, как с ненавистью и презрением, – значит перечить воле всемогущего Аллаха, да будет благословенно имя его.

Он протянул дрожащую руку и забрал книгу. Халифа хотел было возразить, процитировав другие строки из Корана, в которых пророк с похвалой отзывается об «ахль аль-китаб»[57]. Однако вдруг все стерлось из его памяти, и он не смог припомнить нужные слова. Шейх заметил обеспокоенное выражение его лица и криво улыбнулся.

– Быть мусульманином – значит подчиняться воле Аллаха, – сказал он, закрыв Коран и нежно проведя рукой по переплету. – Если человек не подчиняется беспрекословно – он не мусульманин. Либо свет, либо мрак, третьего не дано.

Шейх поцеловал книгу и положил ее на колени.

– Так ты хотел поговорить о Янсене?

Халифа провел рукавом по вспотевшему лбу, пытаясь собраться с мыслями. После напряженного разговора расследование показалось таким отдаленным и незначительным.

– Господин Янсен умер две недели назад, – пробормотал он, отмахиваясь от жужжащей над головой мухи. – Мы сейчас стараемся выяснить некоторые… подробности его жизни, я нашел в его доме листовку с приглашением на вашу проповедь. Странно, что ее прислали немусульманину.

Шейх ничего не ответил и, подавшись вперед, начал массировать колено, глядя вверх, на разноцветные стеклышки купола.

– Почему вы послали ему приглашение? – не отступал Халифа.

– Из вежливости.

– Из вежливости?

– Янсен был очень… щедрым. Правила вежливости требовали напоминать, что мы его не забываем.

Рассудок Халифы постепенно начинал проясняться.

– В каком смысле «был щедрым»?

– Вносил пожертвования для одного проекта.

Шейх отпустил колено и медленно опустил глаза, пока его взгляд не уперся в Халифу.

– Мы помогаем нашим братьям, страдающим от гнета сионистов, – добавил он. В его голосе чувствовалась обвинительная интонация, словно шейх видел в Халифе, отказавшемся разделить его бешеную ненависть к евреям, приспешника врагов ислама.

– Помогаете чем?

Шейх не сводил глаз с инспектора.

– Деньгами. На еду, одежду, учебники для палестинцев. Ничего противозаконного.

– И Янсен давал на это деньги?

– Всего один раз, пару месяцев назад.

– Ни с того ни с сего?

Шейх пожал плечами.

– Мы удивились не меньше, когда узнали, что какой-то куфр предлагает пятьдесят тысяч. Он обратился к моему человеку в Луксоре и попросил о встрече со мной. Обычно я не связываюсь с такими людьми, но в этот раз сумма была слишком серьезная…

Халифа чуть слышно присвистнул. Расследование вновь приобретало неожиданный поворот. Он не мог предположить, с чего бы Янсену выкладывать столько денег такой подозрительной личности, как шейх.

– Вы встречались с ним?

Старик кивнул, поглаживая морщинистой ладонью бороду.

– И что?

– Да ничего особенного. Поговорили. Он сказал, что восхищается нашей работой и рад нам помочь. И тут же дал деньги. Наличными. Разве мог я отказаться?

От долгого сидения на корточках у Халифы разболелись ноги. Он встал и вытянулся в полный рост.

– Но почему он дал деньги именно вам? Есть же куча всяких благотворительных организацией, причем вполне официальных. Зачем искать встречи с…

Шейх улыбнулся:

– …с человеком с такой репутацией?

– Вот именно. Янсен не мог не понимать, какой опасности он себя подвергает, вступая в контакт с вами. Неужели он вручил деньги просто так?

Шейх не отреагировал на вопрос Халифы и с еле уловимой улыбкой, таящейся в уголках губ, смотрел ему прямо в глаза. Следователь снова сел на корточки и озадаченно взглянул на проповедника.

– Он просил вас о чем-нибудь?

И снова вопрос Халифы остался без ответа.

– Он ведь просил вас о чем-то, правда? А? О чем он просил?

Шейх наклонил голову сначала вправо, затем влево, похрустывая шейными позвонками.

– Он хотел связаться с аль-Мулатхамом.

Халифа в изумлении раскрыл глаза.

– Серьезно?

– А к чему мне врать?

– Зачем? Зачем он хотел с ним связаться?

– Он сказал, что мог бы ему помочь в борьбе с евреями. Дать ему некое оружие. Очень мощное оружие.

Снаружи кто-то застучал по металлу, но Халифа не обратил никакого внимания на резкий звук.

– Что же это за оружие?

Шейх развел руками.

– Об этом он ничего не сказал. Он говорил лишь, что жить ему осталось недолго и что он хочет передать секретное оружие в надежные руки – людям, которые направят его против евреев. Вот и все, что я знаю.

– И вы помогли ему?

– Думаешь, у меня есть телефон аль-Мулатхама? – ухмыльнулся старик. – Я очень уважаю этого человека. Каждый раз, когда он отправляет на тот свет израильтян, сердце мое ликует. Но я понятия не имею, кто он и где живет.

Шейх снял очки и начал протирать линзы внутренней стороной кафтана.

– Я дал ему координаты кое-кого в Газе, – сказал старик после долгой паузы. – Должен же я был хоть чем-то отблагодарить человека за пожертвование, ведь верно?

– И что? Он связался с ними?

– Не знаю и знать не хочу. Больше я его не видел. И имен моих палестинских друзей я тебе не назову.

Шейх оперся на трость и, распрямив ноги, попытался встать, однако, чуть приподнявшись, скрючился отболи. Халифа, для которого уважение к старшим значило больше, чем политические взгляды, поддержал шейха и помог ему подняться на ноги. С трудом, прихрамывая, старик направился к выходу. На миг он обернулся к Халифе:

– Помни, инспектор, есть только свет и тьма, ислам и пустота. Среднего пути не дано. Никаких компромиссов. И сейчас ты сделал свой выбор.


КПП Каландии, между Иерусалимом и Рамаллой

В соответствии с данными ему по телефону указаниями Юнис Абу Джиш подошел в полдень к КПП Каландии, одетый в футболку с храмом Скалы, и встал под массивным запыленным щитом с рекламой спутниковых тарелок «Мастер».

После звонка представителя аль-Мулатхама Юнис на сутки потерял душевный покой. Его то охватывал озноб – как только он представлял себе всю сверхчеловеческую важность предписанного ему деяния, – то бросало в жар, а голова кружилась от эйфории. Похожее чувство он испытал последний раз в детстве, когда его впервые привезли на море. Ныряя и бултыхаясь в теплых волнах, Юнис думал тогда, что прекраснее нет ничего на всем белом свете.

Сейчас, стоя на обочине грязной трассы, забитой машинами, ползущими впритык одна к другой, к израильскому КПП, он уже не ощущал ни страха, ни эйфории. Он стал холоден и уверен в правильности своего решения. Судьба дала ему шанс, и он не мог отказаться. Что ждало бы его в будущем? Беспросветное существование под усиливающимся гнетом евреев, которые захватили его родину, вершат надругательства над его народом, над его близкими и заставляют его наблюдать за всем этим в полном бессилии.

Он бы не вынес такой жизни. И поэтому упустить свой шанс просто нельзя. Только так он мог обрести силу и достоинство, только так мог повлиять на историю и не дать обстоятельствам уничтожить себя. И даже смерть не страшна в столь славном деле! Разве он и так не чувствовал себя все эти годы заживо погребенным?!

Юнис простоял под щитом ровно тридцать минут, как и было велено, постоянно сверяясь с наручными часами. Наконец, кивнув головой, словно говоря: «Я согласен», повернулся и пошел обратно в сторону лагеря беженцев, напоминавшего серый муравейник.


Луксор

Когда Халифа вернулся со встречи с шейхом Омаром, в его кабинете уже сидел Мохаммед Хасун, служащий банка «Миср», которого инспектор попросил разузнать подробности о найденном в сейфе Янсена золотом слитке. Хасун был полным мужчиной в отутюженном костюме и до блеска начищенных ботинках; волосы его, обильно смазанные гелем, лоснились. Когда инспектор распахнул дверь в кабинет, служащий «Мисра» вскрикнул и прижал к груди дорогой серебристый портфель.

– Вы меня напугали, инспектор, – с укоризной в голосе сказал он, хлопая глазами, как мигалка на железнодорожном переезде. – У меня же с собой ваш…

Хасун легонько постучал пальцами по портфелю. Халифа извинился, сказав, что испугал его не нарочно.

– Впрочем, вряд ли на вас кто-нибудь набросился бы в полицейском участке, – добавил он.

Банкир неодобрительно посмотрел на полицейского:

– Ошибаетесь, инспектор. На меня нападали и в более надежных местах, да притом люди, которых я бы никогда ни в чем подобном не заподозрил. Представляете, однажды меня обокрал мой собственный тесть! Если у вас есть золото, вы нигде не будете чувствовать себя в полной безопасности. Нигде.

Он сердито взглянул Халифе в глаза, затем встал с кресла и положил портфель на стол.

– Ладно уж. Я все выяснил, как вы и просили. И это крайне интересно. У вас есть время?

– Конечно.

– Тогда, если не возражаете…

Хасун кивнул на вход. Халифа повернулся к нему спиной и прикрыл дверь.

– Да, еще бы… – Банкир нервно кашлянул, моргая в сторону дверного замка. – Так надежнее.

Халифа снова повернулся и закрыл дверь на два оборота ключа.

– Может, и жалюзи опустить? – шутя спросил полицейский, однако Хасун принял его предложение на полном серьезе и утвердительно кивнул.

Раздраженно покачав головой. Халифа подошел к окну, потянул за шнур, и металлические пластины со скрежетом опустились, погрузив комнату в полумрак.

– Этого достаточно? – спросил он, косясь на опасливого банкира.

– Намного лучше, – ответил Хасун. – Предосторожность никогда не помешает.

Он включил настольную лампу и, оглянувшись по сторонам, словно сомневаясь, что в кабинете, кроме них, никого нет, открыл портфель. Слиток лежал на дне чемодана, обмотанный в ту же черную ткань, в которой его нашел Халифа. Хасун достал золото и аккуратно положил на стол. Халифа закурил и встал за спиной банковского клерка.

– Ну, что же вам удалось выведать? – спросил инспектор, выпуская клуб серо-голубого дыма.

– Как ни странно, довольно много, – сказал банкир, разворачивая обертку; линзы его очков сверкали, отражая свет, исходящий от идеально гладкой желтой поверхности слитка. – Мне и самому было интересно. Тридцать лет занимаюсь золотом, а тут такая необычная вещица!

Он с благоговением прикоснулся к слитку и достал из бокового кармана портфеля печатный отчет.

– На вид слиток вполне обычный, – сухо начал он. – Форма – стандартная трапеция, размер – двадцать шесть сантиметров на девять и на пять, вес – двенадцать килограммов и двести пятьдесят граммов. Золотой состав – девятьсот девяносто пять тысячных, что приблизительно равняется двадцати четырем каратам или чуть больше.

– Сколько он стоит?

– Цены на рынке золота подвержены регулярным колебаниям, но на данный момент я бы определил стоимость этого слитка в пятьсот двадцать тысяч египетских фунтов, или сто сорок тысяч долларов.

Халифа закашлялся, выпустив густое облако дыма. Оно клочками начало рассеиваться в застоявшемся воздухе кабинета.

– Быть не может!

Хасун пожал плечами.

– Золото всегда в цене. Особенно такого качества.

Он с довольным видом провел рукой по слитку, как будто поздравлял любимого пса за великолепно исполненный трюк. Халифа оперся костяшками кулаков о стол и наклонился.

– Ну а что с клеймом? – Он кивнул на выгравированное изображение орла со свастикой. – Узнали что-нибудь?

– А как же, разумеется, узнал, – ответил Хасун. – Вот тут-то и начинается все самое интересное.

Он вытянул вперед руки, сжав ладони и похрустев костяшками, как пианист перед концертным выступлением.

– Никогда еще мне не попадался настолько тщательно сделанный оттиск, – сказал Хасун. – Так что я решил изучить как можно подробнее происхождение слитка. И не ошибся: история этого слитка на редкость удивительна. Не хочу обременять вас деталями, скажу лишь о самом важном.

Последние слова он произнес с явной горчинкой в голосе, словно сожалея, что не сможет засыпать Халифу грудой мелких ювелирных подробностей. Инспектор почувствовал это недовольство собеседника, но смолчал, с нетерпением ожидая, когда Хасун наконец перейдет к делу.

– Итак, – продолжил финансист после непродолжительной паузы, так и не дождавшись ответной реакции инспектора, – похоже, что орел со свастикой являлся официальным клеймом прусского государственного монетного двора, который до конца Второй мировой был национальным монетным двором Германии и находился в Берлине.

Халифа внимательно смотрел на слиток; струйки сигаретного дыма, извиваясь, поднимались из уголков его губ.

– Это было несложно выяснить. Всего-то надо было полистать несколько справочников да позвонить паре экспертов. А вот дальше, – он взял обеими руками увесистый слиток и перевернул его, – дело оказалось не таким простым…

Он указал инспектору на ряд крошечных, едва заметных невооруженным глазом цифр в верхнем левом углу, на оборотной стороне слитка. Халифа фыркнул от удивления. Когда он сам рассматривал слиток, то даже не заметил эти циферки.

– Серийный номер?

– Совершенно верно. На некоторых слитках такие есть, на некоторых – нет. Серийный номер позволяет проследить происхождение слитка – где и когда его отлили, кому он принадлежал и так далее.

– И что можно узнать по этому?

– Очень многое. Однако мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы все это разведать. Какую-либо систему в цифрах проследить невозможно. Они просто отсылают к определенной регистрационной записи в том учреждении, где их отчеканили. Я просидел на телефоне вчера весь вечер и большую часть сегодняшнего утра, пытаясь получить информацию о слитке. Архивы прусского монетного двора сильно пострадали после сорок пятого года. В Бундесбанке никаких записей от этого периода не сохранилось. Честно говоря, я уже отчаялся чего-нибудь добиться, когда сотрудник музея Бундесбанка посоветовал мне связаться с… – Хасун пробежал глазами по отчету, – …корпорацией «Дегусса» из Дюссельдорфа. В свое время она была одной из главных золотоотливочных компаний Германии. Активно сотрудничала с нацистами. Разнообразные интересы…

– Да-да, понимаю, – оборвал его Халифа. – Так что вы все-таки нашли?

– В общем, архивариус «Дегуссы» – очень милый и вежливый человек, – Хасун сделал ударение на слове «вежливый», как бы желая тем самым сделать скрытый упрек Халифе, – перерыл корпоративные документы и в результате нашел-таки запись с нужным серийным номером. Вот что значит немцы – во всем дисциплина и порядок.

– И что же?

Голова Халифы нависла прямо над слитком, а на кончике сигареты образовался длинный цилиндрик пепла, готовый вот-вот упасть вниз.

– По всей вероятности, слиток происходит из партии в пятьдесят брусков, изготовленных «Дегуссой» в 1944 году. В мае сорок четвертого, если быть точным. Семнадцатого числа того месяца партию передали Рейхсбанку, предшественнику нынешнего Бундесбанка.

– А потом?

– Похоже, что большинство брусков было переплавлено в конце войны.

– Большинство?

– Ну, как видите, один точно сохранился. – Хасун посмотрел на лежавший перед ним на столе блестящий слиток. – А кроме него, согласно эксперту из «Дегуссы», есть еще как минимум два.

Он прервался на мгновение, как профессиональный актер, чтобы усилить напряжение перед кульминацией рассказа.

– Их нашли в шестьдесят шестом, в Буэнос-Айресе. Израильские спецагенты. В доме некоего, – он сверился с отчетом, – Юлиуса Шехтманна. Бывший нацист, офицер вермахта, в конце войны перебравшийся в Аргентину и живший там с тех пор под вымышленным именем. Израильтяне вышли на его след и притащили в Израиль, вместе со слитками. Они сейчас хранятся в иерусалимском Центробанке.

– А что стало с Шехтманном?

Хасун снова замолчал, нагнетая атмосферу.

– Его повесили.

Снаружи раздался резкий металлический звон. Продавец газа, остановив перед окнами участка запряженную осликом повозку, стукнул гаечным ключом по баллону, чтобы привлечь покупателей.

Халифа сбросил дотлевший окурок в пепельницу и, закурив новую сигарету, почесал глаз. Казалось, все нарочно спланировано, чтобы запутать его, выбить почву из-под ног. Халифа чувствовал себя так, будто увязал в болотной трясине и, стараясь нащупать верный путь, с каждым шагом скорее уходил вглубь, чем приближался к разгадке.

Наступила долгая тишина.

– Может, еще что-нибудь? – спросил он усталым голосом, как бы интересуясь, куда дальше может завести расследование.

– Да в общем-то ничего особенного. Так, технические детали – точный состав золота и тому подобное, – но они вряд ли имеют отношение к вашему делу.

Хасун провел рукой по золотому бруску, стряхнул частички пепла с блестящей поверхности и закатал его обратно в черную обертку.

– Оставите у себя?

Халифа затянулся.

– Вы могли бы подержать его в банке для меня?

– Охотно.

Хасун положил слиток и закрыл крышку портфеля, затем подошел к окну и поднял жалюзи, зажмурившись от яркого света, ворвавшегося в комнату.

– На самом деле кое-что еще можно добавить, – сказал банкир неожиданно задумчивым голосом. – Не самая приятная подробность, которая наверняка подпортит великолепие слитка. – Он согнул левую ногу и почесал ботинком икру. – Как я сказал, с помощью серийного номера можно узнать дату и место изготовления слитка. Иногда в записях содержится дополнительная информация: ну, к примеру, кто руководил изготовлением или кто заказал партию. Всякие мелочи. – Он сменил ногу. – В архивах «Дегуссы» ничего такого нет. Однако в записях касательно вашего слитка зафиксировано, откуда поступило золото, которое пошло на отливку этой партии.

Он повернулся к Халифе, нервно водя рукой по подоконнику. Следователь с удивлением посмотрел на Хасуна.

– Дело в том, что золото поступило из места под названием Освенцим. Похоже, инспектор, ваш слиток сделан из золотых зубов сожженных евреев.


Банкир оставил Халифу в тягостных раздумьях. Следователь, как и все, слышал об Освенциме и холокосте, но никогда не вникал в подробности. Израильский полицейский был не прав, когда упрекнул его, – Халифа не считал холокост выдумкой сионистов, просто эти вещи его мало интересовали, казались слишком абстрактными и далекими от современных проблем. И вот, затеяв расследование дела Янсена, Халифа вплотную столкнулся с кошмарами прошлого – сначала татуировка на плече Ханны Шлегель, теперь этот слиток, выплавленный из вырванных у евреев зубных коронок, – и они повергли его в оцепенение. Тени прошедшего оживали на глазах, вторгаясь в непростое и без того уголовное дело.

Следователь откинул голову и выпустил подряд несколько дымовых колец, медленно расстелившихся по потолку серой дымкой. Часы на стене бесстрастно отсчитывали время: минута, пять минут, десять… Внезапно Халифа вскочил с кресла, схватил пиджак и с озабоченным видом вышел из участка.

На улице он свернул сначала направо, затем налево, пробиваясь сквозь толпу покупателей и продавцов городского рынка, миновал открытые кафешки, сувенирные лавки, прилавки, засыпанные лепестками гибискуса и рассыпчатого красного шафрана, прежде чем нырнул в ярко освещенное интернет-кафе, где у стены стояли пять или шесть компьютеров с плоскими мониторами. Инспектор приветствовал владельца заведения, парнишку с вымазанными гелем волосами и модным ремнем с надписью «Харлей Дэвидсон» на металлической пряжке. Парень посадил следователя за самый дальний компьютер слева, рядом с девушкой европейской наружности с сильно загоревшими плечами. Халифа помедлил мгновение, озираясь по сторонам, как ребенок, сующий руку в костер, затем подключился к серверу «Yahoo!» и набрал слово «холокост».


Иерусалим, Старый город

– Какое у них право диктовать нам, как управлять нашей страной? Мы что, не можем уже защищать себя? Мешугина[58]!

Старик бранил последний выпуск «Едиот ахронот», неистово подергивая тонкими губами, похожими на слизняков, которых посыпали солью.

Бен-Рой глотнул пива и уставился на передовую в газете, вызвавшую гнев старика. Статья была посвящена европейским пацифистам, устроившим в Израиле акцию протеста против намерения властей возвести трехсоткилометровую стену между Израилем и Западным берегом. Под заголовком «Знаменитости осуждают стену апартеида» размещалась фотография английского комика, о котором Бен-Рой раньше не слышал, – держась за руки с палестинцами, актер преграждал дорогу армейскому бульдозеру.

– Фашисты! – вопил старик, тиская газету с такой силой, что казалось – он стремится ее придушить. – Это они нас так называют. Вот смотри. Моего родного брата сожгли в Бухенвальде, а меня теперь называют фашистом! Да как у них только язык поворачивается?!

Он выбросил измятую газету и плюхнулся в кресло, качая седой головой. Бен-Рой хотел было поддержать его, сказав, что его тоже тошнит от этих правозащитников, которые сначала надрывают глотки в пикетах, а потом возвращаются в свои тихие спокойные страны и рассказывают друзьям о борьбе с израильским империализмом, в то время как бедные-несчастные притесняемые палестинцы взрывают женщин и детей.

Однако он вовремя сдержался, понимая, что может легко выйти из себя, начнет орать и бить кулаками по столу, а сейчас это было ник чему. Арие допил пиво, бросил двадцатишекелевую купюру на стол и пошел на поиски дома убитой женщины.


Расположенная в конце еврейского квартала, по соседству с армянской частью Старого города, улица Охр Ха-Хаим отличалась от близлежащих престижных районов обшарпанностью и своими высокими, ютящимися друг к другу домами. Она производила гнетущее впечатление. Дом номер сорок шесть представлял собой строгое здание, внизу которого размещалась иешива, а над ней несколько этажей занимали квартиры. В оконных проемах пологими параболами провисали бельевые веревки. Бен-Рой посмотрел на мятую бумажку с адресом, который ему дал египетский следователь, подошел к подъезду и нажал кнопку вызова четвертой квартиры.

Он мог бы сходить сюда еще вчера, но ему не понравились ни голос, ни манера общения египтянина, и помогать арабу за здорово живешь у него не было ни малейшего желания. Хотя Бен-Рой четко дал понять, что не будет заниматься этим делом, египтянин упорно посылал по факсу многочисленные материалы. В итоге Арие решил поскорее развязаться, опасаясь, что Хедива (или как там звали этого египетского барана?) иначе не оставит его в покое.

Он еще раз нажал кнопку в домофоне, разглядывая в окне первого этажа болезненного вида мальчиков, склонившихся над Талмудом. Все ребята до одного в очках (он вспомнил, как кто-то сказал ему, что в Иерусалиме больше очкариков, чем в каком-либо другом городе мира). Галя называла таких мальцов пингвинами. Он в третий раз надавил кнопку, звоня сердито и долго, и тут же услышал голос сверху:

– Шалом!

В окне появилась молодая женщина с пухлым лицом и традиционным для жен хасидов париком «шейтель». Бен-Рой представился и объяснил, зачем пришел сюда.

– Мы въехали совсем недавно, – сказала женщина. – А прежние жильцы пробыли здесь всего пару лет.

– А кто жил до них?

Женщина пожала плечами и обернулась, прикрикнув на кого-то сзади.

– Вам лучше спросить госпожу Вейнберг, – сказала она, снова повернувшись лицом к Бен-Рою. – Из второй квартиры. Она тридцать лет живет в этом доме и все про всех знает.

Бен-Рой поблагодарил женщину и нажал кнопку «2». Едва он отнял от звонка палец, как дверь распахнулась и на пороге появилась крошечная, ростом чуть выше ребенка, ссохшаяся старушка в кримпленовом халате и в тапочках, с трясущимися руками.

– Госпожа Вейнберг? – Бен-Рой достал свое удостоверение. – Инспектор Бен-Рой, полиция…

Старушка слегка вскрикнула, схватившись за горло.

– О Боже! Неужели что-то стряслось с Самуилом? Нет-нет! Что с ним, ради Бога, скажите, что с моим Самуилом?!

Полицейский успокоил пожилую женщину, убедив, что он пришел не из-за Самуила, о котором вообще слышит первый раз. Он хочет расспросить ее о покойной соседке. Она не сразу поверила ему, долго вздыхая и охая, моргая влажными от слез глазами. Постепенно старуха пришла в себя и жестом пригласила Арие пройти в квартиру, находившуюся на первом этаже, справа от входа.

– Самуил – это мой любимый внук, – объяснила старушка, когда они вошли в квартиру. – Сейчас служит в Газе, сохрани его Господи! Теперь я не могу спокойно слушать новости, а когда звонит телефон, сердце сжимается. Не могу заснуть, так боюсь. Он же совсем еще мальчик!

Она провела Бен-Роя в маленькую темную гостиную, где, кроме тяжелого деревянного комода, стояли лишь два кресла и черно-белый телевизор, а на нем – желтый волнистый попугай в клетке. Повсюду были расположены старые фотографии, в застоявшемся воздухе пахло чем-то сладким и крайне неприятным – то ли птичьим пометом, то ли маслом. Из глубины помещения доносилось дребезжание радио – армейская волна, догадался инспектор.

Госпожа Вейнберг усадила Арие в кресло и исчезла на минуту, чтобы выключить радиоприемник, а вернулась со стаканом апельсинового сока.

– Так о чем вы хотели спросить?

– Хм-м…

– Ну вы же сказали, что хотите задать пару вопросов о четвертой квартире?

Бен-Рой посмотрел на листок бумаги с записями, который до сих пор держал в руке, и постарался сконцентрироваться.

– О госпоже Гольдштейн? – спросила старушка. – Я говорила и скажу еще хоть тысячу раз: она плохо кончит. Когда она переехала, весь квартал вздохнул с облегчением. Помню, это было в пятницу…

– Речь идет не о ней, а о Ханне Шлегель, – прервал ее Бен-Рой.

Спицы, которые взяла старушка, замерли у нее в руках.

– Боже мой!

Женщина некоторое время молча смотрела на клубок.

– Ваша соседка со второго этажа сказала, что вы ее знали.

– Ужасно, – вздохнула она. – Ужасно. Ее убили, где-то в пирамидах, арабы. Жестоко, хладнокровно… Ужасно.

Распухшие костяшки на ее сжатых кулаках напоминали наросты древесной коры.

– Она была очень спокойным, вежливым человеком. Была приветливая, но не очень разговорчивая. У нее были… цифры, вот здесь. – Женщина подняла правую руку и провела левой ладонью по внутренней стороне предплечья. – Такие делали узникам концлагерей.

Попугай ни с того ни сего загорланил бессмысленную песенку, затем так же неожиданно замолк. Бен-Рой глотнул сока.

– Египетская полиция сейчас пересматривает дело, – сказал он. – Они попросили нас узнать подробнее о госпоже Шлегель. Общие сведения: работа, семья, близкие.

Женщина подняла свои тонкие бледные брови и принялась быстро вязать. Шерстяные нити будущей ермолки вылезали из-под ее пальцев словно водоросли.

– Мы никогда близко не общались, – сказала она. – Здоровались, конечно, но вообще она была замкнутым человеком. И очень тихим. Не то что госпожа Гольдштейн. Та просто не могла не шуметь. Боже, как мы от нее устали!

Ее лицо исказилось от омерзения. Бен-Рой ощупал карманы и обнаружил, что забыл взять ручку. В стеклянной вазе на комоде стояла авторучка, но он постеснялся просить хозяйку, боясь выглядеть нелепо в ее глазах. «Хрен с ней», – подумал Бен-Рой и решил все записать, когда вернется в участок.

– Она поселилась здесь до того, как мы приехали, – продолжила старушка. – Это было в шестьдесят девятом, в августе. Мы перебрались сюда из Тель-Авива. Тедди этого хотел, я – не очень. Когда мы приехали, я подумала: «Клог из мир!»[59] Как нас занесло в подобную дыру? Везде было так грязно после арабов, дома полуразрушенные, опустошенные… Это теперь я понимаю, что нигде больше не смогу жить. Это Тедди, мой муж, – она указала спицей на фотокарточку, стоящую на комоде, – полный низкорослый мужчина в фетровой шляпе и талите на фоне Западной стены. – Мы прожили вместе сорок лет. Вам, наверное, трудно в это поверить. Сейчас-то молодые через пару лет разбегаются. Ох, как мне его не хватает!

Она вытерла слезы, выступившие на глазах. Смутившись, Бен-Рой перевел взгляд на пол.

– Короче говоря, она здесь к тому времени уже жила. Вероятно, заселилась сразу после освобождения.

Бен-Рой заерзал в кресле.

– А прежде где она проживала?

Женщина пожала плечами, не отрываясь от вязанья.

– По-моему, она как-то упомянула, что жила около Меа Шарим, но я не уверена. Она родилась во Франции, перед войной. Иногда она использовала французские слова, когда была одна – например, спускаясь по лестнице. Я слышала.

– Вы сказали что-то про концлагерь.

– Ну, это я от доктора Таубера знаю. Он мне рассказал. Доктор Таубер, пожилой мужчина, из шестнадцатого дома. Вы его, конечно, знаете.

Бен-Рой не знал никакого доктора Таубера, но промолчал.

– Я видела несколько раз ее татуировку и знала, что она сидела в лагерях. Сама она ничего не рассказывала – не хотела. Но однажды болтаем мы как-то с доктором Таубером – очень милый человек, отошел в лучший мир года четыре или пять назад, Господь да упокой его душу! – так вот, доктор Таубер мне и говорит: «Знаешь женщину, которая над тобой живет, госпожу Шлегель?» «Знаю», – говорю. «Можешь себе представить, – говорит он, – мы вместе приплыли в Израиль. На одной лодке. В сорок шестом году, из Европы». Англичане не пускали их в Хайфу, и тогда они попрыгали в море и поплыли к берегу. Ночью, целую милю плыли в кромешной темноте. А спустя двадцать лет они оказываются соседями по улице. Вот так совпадение, что скажете?!

Сверху послышался глухой топот, как будто кто-то пробежал по комнате. Старушка подняла глаза к потолку.

– Это господин Таубер рассказал вам, что она была в Освенциме?

– А?..

– Ханна. Ханна Шлегель?

Пожилая женщина немного смутилась, отвлекшись от основной темы, но быстро все вспомнила.

– Ну да, конечно. Он сказал, что они познакомились на лодке. Я говорила вам, что они приплыли на одной лодке, а? Ну так вот, они плыли две недели. Набились в малюсенькое суденышко шестьсот человек. Как сельди в бочке. Можете представить? Пережить лагеря и решиться на такое! В общем, они познакомились, стали общаться. Она сразу понравилась доктору Тауберу. Молодая и красивая, очень крепкая и закаленная. Ее брат вел себя как-то чудаковато. Ничего не говорил, только на море смотрел. Видимо, уже тогда был инвалидом.

Бен-Рой не припоминал, чтобы египетский инспектор говорил о брате. Он сжал губы, затем, пересилив самолюбие, встал и вытащил ручку из вазы. Госпожа Вейнберг настолько ушла в свои мысли, что не обратила внимания на действия полицейского.

– Бедняжка, – горько говорила она. – Подумать только – ведь ему было пятнадцать или шестнадцать, не больше. В таком возрасте пережить подобное! Как такое могло произойти?

Бен-Рой сел обратно в кресло и черкнул по ладони, чтобы расписать ручку.

– Он еще жив? – спросил он. – Брат?

Женщина пожала плечами.

– Доктор Таубер сказал, что он был… того… – Она поднесла палец к виску. – Да и как могло быть по-другому, после таких-то садистских измывательств?

Бен-Рой перестал водить ручкой по кисти и удивленно посмотрел на свою собеседницу.

– А что с ним произошло?

– Они же были близняшками. Ну как же, разве я не говорила? Госпожа Шлегель и ее брат, они были однояйцовыми близнецами. Ну и когда они оказались в лагере… Вы же знаете, что там делали с близнецами? Над ними проводили опыты. Самые варварские опыты, о которых даже подумать страшно.

У Бен-Роя пересохло горло. Он действительно слышал о нацистских опытах над близнецами. Лагерные «доктора» изощрялись в генетических экспериментах, используя детей в качестве подопытных кроликов; вводили им в кровь различные вещества, кастрировали, отрезали куски живого тела.

– Боже мой, – промямлил Арие.

– И как после этого можно не сдвинуться? Но девочка выдержала. Она была необыкновенно сильным человеком, так говорил доктор Таубер. Тонкая как спичка, но с очень сильным характером. Она, как мать, заботилась об Исааке, своем брате, глаз с него не спускала.

Женщина перевела взгляд на Бен-Роя.

– Когда они плыли на лодке, она сказала доктору Тауберу, что отомстит нацистским палачам, чего бы это ей ни стоило. Она не горевала и не плакала, но обещала найти их и убить.

Старушка помолчала и продолжила:

– Ей было тогда всего шестнадцать лет. До чего же надо довести ребенка, чтобы она такое сказала? Господи, куда же катится мир?

Вздохнув, она отложила спицы и шерсть, подошла к клетке и постучала по металлической решетке, подманивая попугая. Птичка возбужденно запрыгала и защебетала.

– Ух ты, мой хороший, – заворковала хозяйка. – Ух ты, мой красавчик!

Бен-Рой исписал почти весь листок и начал черкать по краям.

– Вы не знаете, ее брат еще жив? – повторил он свой вопрос.

– Не знаю, – ответила она, ритмично постукивая ногтем по решетке. – Я его никогда не видела.

– Он жил с ней?

– Нет, что вы! Он же совсем больной. По-моему, он был в «Кфар Шауле». Так мне доктор Таубер сказал.

Клиника для душевнобольных «Кфар Шаул» находилась на северо-западной окраине Иерусалима. Бен-Рой записал информацию на полях листка.

– Она почти каждый день к нему ходила. Но никогда не говорила о нем. Никогда. По крайней мере со мной. Так что я не знаю, жив он или уже умер.

Попугай забрался на крохотные качели в углу клетки и начал раскачиваться. Старушка весело засвистела.

– Вы сказали, что она родилась во Франции?

– Так она говорила. Правда, мы с ней нормально беседовали-то всего один раз за двадцать лет. Можете себе представить? Она тогда вошла в дом с тяжеленными сумками – по-моему, это было на Пасху, потому что в сумках у нее были упаковки с мацой, – и мы разговорились. Прямо в подъезде. Не помню, о чем именно, но она тогда точно сказала, что родом из Франции. Это я хорошо помню. Еще упоминала какой-то замок и деревню, рядом с их домом. Хотя, может, я это придумываю? Детали расплываются, а вот упаковки с мацой прямо перед глазами стоят, как будто только что видела. Странная штука память, не правда ли?

Она снова посвистела попугаю и сунула руку в карман халата.

– У нее была семья? Муж, дети, родители? – спросил Бен-Рой.

– Не думаю, – ответила старушка, роясь в кармане. – Она жила одна. Ни семьи, ни друзей. Бедняжка была так одинока! У меня по крайней мере оставался всегда мой Тедди. Не муж, а чудо – за сорок пять лет ни единого раза голоса на меня не повысил. Господи, упокой его душу!

– Понятно, – немного разочарованно пробормотал полицейский. – А работа у нее какая-нибудь была?

– По-моему, она работала в «Яд Вашеме». Что-то с архивами связанное. Она уходила из дому рано утром и возвращалась ближе к вечеру, и всегда с кипами бумаг, папок и еще бог знает чего. Однажды уронила одну папку, прямо в подъезде, и я помогла ей собрать бумажки. Что-то там про Дахау было. Не пойму, как только она могла такую гадость таскать домой – после того, что с ней произошло. Ох, Боже ты мой!

Она достала из кармана зернышко и поднесла к клетке, подзывая попугая. Затем, поддержав кисть левой рукой, просунула зернышко между прутьями. Птица издала радостный клич и соскочила с качелей.

Бен-Рой посмотрел на свои записи, раздумывая, о чем еще следует спросить. Взгляд его остановился на имени подозреваемого в убийстве, которое дал ему египетский следователь.

– Вам что-нибудь говорит имя Пит Янсен? – спросил он.

Женщина задумалась.

– Я знала Рене Янсена. Он жил через улицу от нас в Тель-Авиве. У него было вставное бедро. Сын его еще на флоте служил.

– Нет, я имел в виду Пита Янсена.

– Такого я не знаю.

Бен-Рой кивнул и взглянул на часы. Он задал еще несколько вопросов: были ли у Шлегель враги, увлекалась ли она чем-то необычным, знали ли ее соседи, – но, так и не получив определенных ответов, свернул бумагу с записями, положил ручку в вазу и собрался уходить. Заботливая старушка заставила Бен-Роя допить сок, заявив, что в ином случае его организму грозит обезвоживание, и провела инспектора к выходу.

– Я даже не знаю, где ее похоронили, – сказала она, открывая дверь. – Прожили двадцать один год вместе, а где могила – не знаю. Ужасно! Если выясните, прощу вас, скажите мне. Я бы прочитала киддуш[60] на ее йорцейт[61].

Бен-Рой что-то пробубнил и, поблагодарив ее, вышел на улицу. Пройдя пару шагов, он обернулся.

– Последний вопрос. Что стало с имуществом госпожи Шлегель?

Старушка удивленно подняла брови.

– Как это что стало? Ведь все сгорело.

– Сгорело?

– Ну да, вместе с квартирой. Разве вы не знаете?

Бен-Рой молча посмотрел на нее.

– Через день, а может, через два после убийства госпожи Шлегель какие-то малолетние арабские хулиганы подожгли ее квартиру. Хорошо хоть господин Штерн вовремя поднял панику, а то бы весь квартал сгорел. – Она покачала головой. – Бедняжка. Пережить лагеря и умереть вот так… Мало того, что человека убили, еще и дом сожгли… Ну скажите, инспектор, куда катится этот мир? А? Ни в чем не повинных людей убивают, детей посылают на войну. Что же это такое творится?

Она захлопнула дверь, и ошарашенный Бен-Рой остался один на пустынной улице.


Иерусалим

Узнав прошлой ночью о Кастельомбре, Лайла заплясала от радости, решив, что ключ к разгадке тайны Вильгельма де Релинкура у нее в руках. Но, проведя безвылазно сутки в Интернете в поисках дополнительной информации о замке, она почувствовала себя такой же подавленной, как и до того.

Первым делом Лайла позвонила в Кембридж, надеясь поговорить лично с профессором Магнусом Топпингом. Однако обходительный секретарь проинформировал ее, что у профессора нет ни телефона («звонки мешают ему сосредоточиться, мадам»), ни электронной почты («профессор предпочитает печатную машинку, мадам»).

– Тогда как же, черт возьми, с ним связаться? – спросила журналистка, мысленно представляя чопорного ученого мужа, скрывающегося в своем забитом пыльными фолиантами кабинете от суетного мира, как в башне из слоновой кости.

– Думаю, мадам, – секретарь старался вставить любезно-наставительное словечко «мадам» чуть ли не в каждую фразу, – вам стоит попробовать написать ему. Однако, между нами говоря, он не часто отвечает на письма. Лучше всего просто прийти к нему на прием.

– Это прекрасный совет, особенно для жительницы Иерусалима.

– Очень сожалею, мадам. Очевидно, в вашем случае связаться с профессором Топпингом действительно очень сложно.

Поняв, что проконсультироваться у кембриджского профессора ей не удастся, Лайла продолжила поиски в Интернете. Название Кастельомбр встречалось в сети несравнимо реже, чем фамилия де Релинкур. Из шести ссылок, которые выдал на ее запрос «Гугль», одна оказалась вообще никак не относящейся к интересующей ее теме (сайт компании по производству гигиенического фарфора «Кастельомбр» из Антверпена). Из оставшихся пяти ссылок первая представляла собой любопытную, хотя и неполную генеалогию с именем Эсклармонды де Релинкур; вторая – корявый перевод французской научной статьи о трубадурах Лангедока; еще один сайт был посвящен Каббале и еврейскому мистицизму; четвертая ссылка являлась примечанием к статье о средневековом еврейском ученом Раши; и, наконец, пятая привела Лайлу к сайту «Неизведанная Франция», а точнее, к его разделу под заголовком «Духи развалин».

Лайла напрасно рассчитывала, что последний сайт утолит ее любопытство, – как раз наоборот: начитавшись разрозненных материалов с туманными намеками на некую сокровенную тайну, она еще больше запуталась в своем расследовании.

Лайла нагнулась над исписанным усталой рукой блокнотом, прикидывая, что еще можно выжать из этих скудных, не раз уже перечитанных строчек.


«Кастельомбр – Замок теней» . Резиденция графов Кастельомбр. Замок разрушен в 1243 г. (Крестовый поход против катаров), руины (призраки!). Департамент Арьеж, деревня Кастельомбр в 3 км.

Эсклармонда де Релинкёр (Релинкур). Эсклармонда Мудрая, Белая сеньора де Кастельомбр. Замужем за Раймондом III де Кастельомбром с 1097 г. Биогр. данных нет. Славилась умом, красотой, щедростью и т.д. Часто воспевалась трубадурами.

Bonna domna Esclarmonda,

Contessa Castelombres,

Era bella e entendia

Esclarmonda la blanca.[62]

К. – важный культурный центр региона. Известен религиозной терпимостью. Много еврейских ученых. Каббала.

«Lo Privat de Castelombres» – «тайна Кастельомбра». Упоминается у трубадуров. Эсклармонда – «хранительница». Ничего определенного о тайне никто не сообщ.».


Лайла поняла наконец, что решающий рывок сделан и собранная ею информация поможет в расследовании. Журналистка не сомневалась, что Эсклармонда Белая была той самой Эсклармондой, которой Вильгельм де Релинкур послал зашифрованное письмо, а буква «К.» относилась к замку Кастельомбр. Сопоставив эти факты, логично было предположить, что «вещь древнейшая, невиданная по силе и красоте» могла быть каким-то образом связана и с «тайной Кастельомбра».

Однако дальше дело застопорилось. Лайла связалась с учеными из Еврейского университета, в том числе с профессором Гершомом Шолемом[63], специалистом по Каббале. Он уточнил ее сведения, сообщив, что Кастельомбр не только притягивал еврейских ученых, но и был центром иудейских паломничеств. Однако какое это имело отношение к Вильгельму де Релинкуру или «сокровищу катаров», профессор не знал. Лайла перепрыгнула через пропасть, чтобы тут же удариться о скалу.

Лайла отложила блокнот и взяла распечатку с веб-сайта исторического общества колледжа Сент-Джонс, сделанную накануне. «В своем глубоком и, как всегда, ярком выступлении профессор Топпинг рассказал собравшейся публике, как в ходе своей работы с архивами инквизиции он обнаружил неожиданную связь между легендарным сокровищем катаров и так называемой „тайной Кастельомбра“».

Чем больше Лайла читала отчет о докладе, тем сильнее убеждалась, что никто, кроме Топпинга, ей не поможет. Именно с ним необходимо поговорить (и поговорить напрямую!), чтобы сдвинуться с мели, на которую она прочно села после бессонных ночей, проведенных в Интернете.

– Ни за что, – бурчала Лайла, вспомнив слова секретаря о том, что единственно верный способ проконсультироваться с Топпингом – это прийти к нему на работу. – Да пропади оно пропадом!

Впрочем, сказав эти слова, она отложила распечатки и стала искать в адресной книжке телефон своего турагента Салима.


Иерусалим

Вернувшись в отделение, Бен-Рой первым делом глотнул водки из фляжки и уставился на мерцающий в экране компьютера текст. Арие выполнил все, что от него требовалось: опросил старушку с Охр Ха-Хаим; позвонил в «Кфар Шаул» и выяснил, что брат Шлегель жив, хотя и пребывает в «крайне неустойчивом» состоянии; даже подтвердил, что Шлегель работала в архивном отделе «Яд Вашема». Да, теоретически он мог бы копнуть и глубже, но с какой стати? Этот Хедива же просил «некоторые сведения о покойной» – вот он их и получит, и с него, Бен-Роя, взятки гладки.

Полицейский набил еще пару строк, пробежал курсором вверх по странице и собрался послать отчет назойливому египтянину. И все было бы на этом закончено, если бы… если бы не сгоревшая квартира. Сколько Арие ни силился, он не мог выкинуть ее из головы. Зачем арабским пацанам пробираться в еврейский квартал, лезть по водосточной трубе ради того, чтобы сжечь дотла квартиру пожилой безобидной женщины? Он не мог найти объяснения. Ему были хорошо знакомы арабские воры и хулиганы, и этот случай явно выбивался из ряда обычных преступлений.

Зуд. Снова, как и раньше, он чувствовал этот зуд. «Разница между хорошим копом и великим копом, Арие, – наставлял его в свое время старый полковник Леви, – состоит в том, что хороший коп приходит к выводу, будто в деле что-то не так, опираясь на факты и логику. А великий коп это чувствует , еще не зная фактов. Инстинкт, как у собаки, понимаешь? Зуд в печенке – вот в чем разница».

И правда, этот зуд, не дававший ему заснуть, преследовавший дома и на работе, всегда выводил его на верный путь, даже вопреки мнению коллег и свидетельствам очевидцев. Так было с делом мошенника Рехевота, когда все как один уверяли Арие, что он бредет в пустоту, пока компьютерный спец не откопал заброшенные файлы, которые доказывали правоту Бен-Роя. Так было и с делом переселенца Шапиро, когда все свидетели указывали на арабского паренька, и лишь Арие был уверен, что мальчишка невиновен. Ему здорово досталось тогда от начальства, но он не переставал круглые сутки перечитывать протоколы, и наконец справедливость восторжествовала: в подвале дома раввина был найден топор. «Я горжусь тобой, Арие, – сказал ему полковник Леви, зачитывая похвальную грамоту за выдающиеся успехи. – Ты великий коп. И станешь еще лучше, если всегда будешь доверять своему шестому чувству».

Стоит ли говорить, что год назад Бен-Рой перестал следовать совету наставника? Работа стала механическим исполнением обязанностей; былая страсть, огонь в глазах, стремление во чтобы то ни стало докопаться до самой глубины, как у Аль Пачино в его любимом фильме, – все пропало. И даже зуд исчез.

До этого самого дня. Сейчас Арие почувствовал такой зуд, какой редко бывал у него и прежде, в славные моменты молодости. Он пытался забыть о деле, но страшный зуд буквально сжигал его изнутри. Бен-Рой ощущал всем телом, что в деле Шлегель есть какая-то загвоздка. Арабские дети, пробирающиеся в еврейский квартал, чтобы спалить квартиру неприметной женщины? Нет, здесь явно не хватало какого-то звена…

– Будь ты проклят, Хедива! – процедил взбешенный Бен-Рой. – Будь ты проклят, чертова египетская скотина!

Арие мялся еще пару минут, стараясь отделаться от мысли, что ему надо поглубже покопаться в деле Шлегель, – так не хотелось помогать египетскому следователю. Наконец, не в силах сдержать неимоверный зуд по всему телу, Бен-Рой схватил трубку телефона и резкими движениями набрал цифры вызываемого номера.

– Слушай, Фельдман, мне нужны материалы дела о поджоге пятнадцатилетней давности. Что? Не твоего собачьего ума дело! Тебя разве не учили неукоснительно выполнять приказы старших по званию? Давай, найди мне эту папку, да поживей!


Досье искали почти два часа. Невесть какими судьбами его занесло в участок Мория, в другом конце города. Когда же взмыленный от быстрой езды на велосипеде курьер все-таки принес папку, Бен-Рой заперся в кабинете, уселся за рабочий стол и начал жадно читать, периодически глотая из фляжки.

Первое, что бросилось ему в глаза, было несовпадение даты и времени поджога с тем, что рассказала госпожа Вейнберг. По ее словам, поджог случился через день или два после убийства Ханны Шлегель; однако, согласно записям в досье, квартира сгорела в тот же самый роковой день – возможно, лишь пару часов спустя после убийства. Поразительное совпадение, которое заставило бы задуматься даже самого неопытного следователя.

К огромному разочарованию Бен-Роя, никаких улик, которые могли бы хоть как-то прояснять параллельность совершения двух преступлений, в досье не нашлось. Помимо показаний соседей по дому, в том числе и госпожи Вейнберг, а также фотографий сожженной квартиры, к досье были прикреплены протоколы ареста трех арабских детей, задержанных по обвинению в умышленном поджоге. Старшие были признаны виновными и получили по восемнадцать месяцев колонии для несовершеннолетних; младший (в протоколах мелькало лишь его первое имя – Ани) был отпущен по причине малолетства – ему было всего семь лет, – а также из-за отсутствия улик.

Почему они подожгли именно эту квартиру, в один день с убийством проживавшей в ней женщины? Мальчишки, точно сговорившись, отвечали на этот вопрос одинаково: «Чтобы вам нагадить!» – и ведший допрос следователь, по всей видимости, счел такой ответ исчерпывающим.

Бен-Рой дважды перечитал записи, затем откинул назад голову и вылил в себя остатки водки из фляжки. Было очевидно, что в этом деле ничего не сходится. Зуд под кожей не ослабевал, а только усиливался. Самым мучительным был вопрос: можно ли еще что-то сделать? Квартиру сожгли пятнадцать лет назад, все улики утеряны, а злоумышленники сменили либо адреса, либо фамилии, а скорее всего – и то и другое. Пришлось бы потратить месяцы, чтобы это перепроверить, и ради кого? Ради какого-то паршивого египетского ублюдка?

– Зооби![64] – пробормотал Бен-Рой. – Черт с ним, с этим зудом, все равно ничего здесь не выудишь.

Он закрыл папку, швырнул ее на стол и набрал номер архива участка Мория. Хотел сказать, что досье ему больше не нужно, но в этот момент заметил мелкую, почти выцветшую, надпись на обороте папки. Арие подвинул папку ближе и нагнулся. С большим трудом разобрал беглый, неровный почерк: «Ани – Хани аль-Хаджар Хани-Джамаль. Род. 11.02.83, лагерь аль-Амари».

Не кладя трубку, он медленно, словно не решаясь, вытащил из стопки документов под столом досье задержанного им на днях палестинца. Потом открыл папку и устремил взгляд на лаконичные биографические данные:


«Имя: Хани аль-Хаджар Хани-Джамаль

Возраст: 20 лет

Дата рождения: 11 февраля 1983 г.

Адрес: проезд Гинна, д. 11, лагерь аль-Амари, Рамалла».


– Шалом, архив участка Мория!

Бен-Рой не слышал голос в трубке, упершись взглядом в арестантскую форму палестинца.

– Алло, архив слушает!

– Да-да, – отозвался следователь. – Бен-Рой, участок Давида.

– Здравствуйте! Ну так что, досье вам больше не нужно?

Он замолк на некоторое время, а затем нетвердым голосом ответил:

– Знаете, наверное, я его еще подержу.


Луксор

На улице уже стемнело, когда Халифа вышел из интернет-кафе. Глаза у него были красные как у рака, а во рту пересохло от никотина. Он побрел через шумный базар, не обращая внимания на яркий свет фонарей, громкую музыку, толкущихся людей; у одной палатки остановился, чтобы купить банку спрайта. Дойдя до набережной. Халифа медленно спустился по истертым камням лестницы к самому Нилу, так что мутная вода заплескалась у его ботинок.

Как ни странно, после всего, что он прочитал и увидел, после всех этих фотографий, цифр, свидетельских описании, хроник он думал только о своей семье. Зенаб, Батах, Али, малыш Юсуф наполняли светом его жизнь. «Что бы я чувствовал, случись подобное с ними?» – спрашивал он себя, и перед его мысленным взором представали кошмарные фантазии: Зенаб в виде скелета с пустыми глазницами, Батах и Али в яме с тысячами безымянных детских тел… «Что бы я сделал? Как бы я жил с такой болью в сердце?» Халифа уже потерял многих близких людей: отца, мать, старшего брата Али, в память о котором он назвал своего сына. Но они умерли не на омерзительной скотобойне, истощенные до костей, забитые и зверски замученные. Он не мог представить, чтобы такое могло произойти с его родными. Слишком больно становилось при одной мысли о подобном ужасе, словно от скрежета ногтей по стене.

Тяжело вздохнув. Халифа допил свой спрайт и вспомнил самые радостные мгновения их жизни. Он вспомнил, как они плавали вниз по реке на тринадцатилетие Батах, устроив пикник на уединенном островке, а на обратном пути в Луксор любуясь закатом. Вспомнил поездку на верблюжий рынок в Каире незадолго до рождения Юсуфа, когда Батах заплакала, оттого что животные были такие худые и несчастные, а Али в шутку начал торговаться с одним из вредных продавцов. А как ему было приятно, когда совсем недавно, на его тридцатидевятилетие, домашние преподнесли ему «исторический» сюрприз – нарядились в древних египтян и радостно улюлюкали в знак приветствия! Он хохотал про себя, вспоминая малышку Юсуфа в немесе[65] и Зенаб в облачении царицы Нефертити. Как дороги они ему были и как мало он заботился о них! Его зарплата не выросла за пять лет, и по сравнению с тем, что получает Хосни, это сущие гроши. И тут Халифа снова задумался, что было бы, если бы его родных не стало. Он не выжил бы, он ни за что не справился бы без них. Он стал еще больше корить себя за невнимательность, зато, что так мало времени проводит с женой и детьми.

«Я буду стараться стать лучше. Чаще бывать дома, меньше работать. Буду более внимательным мужем и отцом», – шептал Халифа. «Но только после того, как доведу до конца это дело, – заговорил внутренний голос. – Только когда узнаю всю правду о Пите Янсене и Ханне Шлегель. Только когда получу ответы на все вопросы».

Он взглянул на реку – из ночного мрака, словно глаза змеи, светились зеленые огни минарета и соседних мечетей. Сдавив жестяную банку, Халифа швырнул ее в Нил и поднялся вверх, на набережную Корниче, мечтая лишь об одном – чтобы его никто ни о чем не расспрашивал.


Иерусалим

Прошло более суток, как Хани аль-Хаджар Хани-Джамаля перевели в Сион – самый большой полицейский участок Иерусалима. Расположенный в конце бывшего русского квартала тюремный комплекс производил крайне тягостное впечатление: грязные зарешеченные окна, наросты плюща, облеплявшие, точно лишай, серые стены, колючая проволока на бетонной ограде – все подчеркивало обреченность попавших сюда людей. В Сионе допрашивали – с неслыханной жестокостью – не только обычных преступников, но и подозреваемых в антиизраильских акциях. Палестинцы говорили об этом месте со смесью ужаса и неприязни, называя его «аль-Москобийе» , что в переводе с арабского значит «Москва».

Бен-Рой сам испытывал к этому месту отвращение. Пару лет назад ему предлагали должность в Сионе, но он наотрез отказался, не польстившись на повышение по служебной лестнице. Войдя в здание с задней стороны и увидев мрачные лица арабских женщин, сутками толкущихся здесь в призрачной надежде узнать хоть что-нибудь о своих близких, Бен-Рой почувствовал непреодолимую тошноту и желание как можно скорее убраться отсюда подальше.

Он представился дежурному, подписал пару протокольных форм и в сопровождении сержанта охраны двинулся по лабиринту мрачных, слабо освещенных коридоров в подвальный этаж, где находились помещения для допросов. Все содержимое комнатенки, куда привели Бен-Роя, составляли стол и два стула, поставленные друг против друга; на стене висел постер с ярко-фиолетовым тюльпаном – то ли очередная издевка, то ли проявление безвкусия тюремных служащих. Из коридора и соседних помещений доносились отдельные звуки – телефонные звонки, крики, смех или всхлипывания… Бен-Рою мерещилось, что это отголоски каких-то событий, происходивших здесь, в застенках. Он дождался, пока сержант выйдет, и, сев за стол, глотнул из фляжки.

Минут через пять дверь распахнулась, и другой полицейский ввел парня, которого Бен-Рой арестовал несколько дней назад. Из одежды на нем были лишь футболка и широченные, неуклюже сидевшие боксерские трусы. Полицейский велел палестинцу сесть и пристегнул один наручник к левой ножке стула, так что заключенному пришлось наклониться влево.

– Когда закончите, позовете меня, – сказал Бен-Рою охранник. – Я буду в конце коридора, третья комната справа.

Дверь за ним захлопнулась, и Бен-Рой остался наедине с палестинцем.

Кроме фингала под правым глазом, полученного при аресте, у него теперь был еще и отвратительный синяк прямо посреди небритой щеки. Вызывавший дурноту запах пота и экскрементов, исходивший от тела араба, медленно пропитывал почти неподвижный воздух тесного помещения. Палестинец смотрел то на следователя, то на пол, ерзая на стуле. Бен-Рой вытащил пластинку жвачки из кармана и бросил в рот.

– Куда штаны-то девал?

Палестинец пожал плечами и не ответил.

– Сперли, что ли?

Ответа и на этот раз не последовало. Лишь когда Бен-Рой более требовательным голосом повторил вопрос, палестинец, сделав усилие, пробурчал сквозь зубы:

– Да никто их не спер. Я заболеть, хотеть в туалет, а охранник не пускать и только смеяться. Я какать в штаны. Другие ребята по камере давать мне эти, но никто не иметь штаны. Все? Доволен?

Иссиня-черные глаза арестанта горели злобой и ненавистью. Бен-Рой смотрел на избитое, в кровоподтеках, лицо, на мешкообразные шорты, на сдавленную наручником кисть, не меняя выражения, лишь слегка шевеля челюстью. Затем он встал и, грубо приказав подозреваемому сидеть смирно, вышел в коридор. Через некоторое время вернулся, держа в руке связку ключей, и, ничего не объясняя, снял с палестинца наручники.

– Сейчас ты ответишь мне на несколько вопросов, – резко обратился к палестинцу Бен-Рой. – Будешь врать – получишь еще один фингал. Все ясно?

Парень промолчал, массируя занемевшую кисть.

– Ты оглох? Все ясно, спрашиваю?

Палестинец кивнул.

– Вот так-то. Ладно, приступим к делу. Десятого марта тысяча девятьсот девяностого года ты и еще два пацана подожгли квартиру в еврейском квартале. Помнишь?

Хани-Джамаль хмуро хмыкнул в подтверждение. Бен-Рой наклонился вперед.

– Почему?


Допрос прошел неудачно. Палестинец как мог уворачивался от прямых ответов, уверенный, что Бен-Рой намеренно провоцирует его, припомнив старое хулиганство, чтобы усилить его вину. Впрочем, дело было не только в этом: Бен-Рой умел вытягивать информацию и не из таких сорванцов. Хани действительно почти ничего не знал. В аферу его втянул двоюродный брат Майди, который вместе с каким-то парнем, собственно, и организовал поджог. Майди пообещал двадцать долларов только за то, чтобы брат постоял на шухере. В квартиру Хани не лазил и понятия не имел, зачем мальчишки решили поджечь жилище именно этой женщины. Бен-Рой попробовал разными способами узнать больше, недовольно быстро понял, что напрасно тратит время, и решил закончить допрос.

– А этот Майди, – спросил напоследок Бен-Рой, пробегая взглядом по досье, – он все там же живет? В лагере аль-Амари? Дом два по улице аль-Дин?

Палестинец уставился в пол, не проронив ни звука.

– А ну-ка давай выкладывай, без всяких отмазок!

– Я не доносчик, – нахмурившись, сказал палестинец.

– А я разве из тебя информацию вытягиваю, чертов ты осел?! У меня уже есть адрес, тебя только просят его подтвердить.

Палестинец недоверчиво взглянул на следователя и слабо кивнул. Бен-Рой черкнул в блокноте, закрыл папку и вышел, чтобы сообщить охраннику, что допрос окончен.

Вернувшись в комнату, Арие заметил, что палестинец как-то странно на него смотрит.

– Почему вы их снимать? – спросил Хани, кивнув на лежавшие на столе наручники.

Бен-Рой промолчал.

– Почему вы это делать? – допытывался арестант. – Вы жалеть меня?

– Еще чего! Делать мне больше нечего, как тебя жалеть, – огрызнулся Бен-Рой, раздраженный вопросом парня.

– Тогда почему же?

Из коридора доносился шум приближающихся шагов. Бен-Рой стоял молча посреди комнаты, подергивая папку за корешок. Действительно, почему он это сделал? Он и сам не мог понять. В тот момент ему послышался голос – голос Гали и одновременно – его собственный, того самого Арие, который, как он думал, исчез навсегда.

– Да потому что не хотел смотреть, как ты наложишь в штаны передо мной, что тут неясного? – гаркнул он. – Не хватало нюхать арабское дерьмо!

Бен-Рой коротко кивнул вошедшему полицейскому и покинул комнату, смущенный больше вопросами палестинца, чем туманностью расследуемого дела.


Египет, Синайский полуостров, вблизи израильской границы

Молодой мужчина смотрел на звезды, покручивая пальцами кисточку своей куфии.

– Знаешь, что мне однажды сказал отец? Он сказал, что Святая земля – зеркало всего мира. Если на Святой земле беда, значит, беда во всем мире. Только когда там наступит лир, появится надежда и для остальных стран.

Стоявший подле него человек затянулся сигарой, и ее темно-бордовый конец окрасился в ярко-оранжевый цвет.

– Твой отец еще жив?

Молодой покачал головой.

– Умер в восемьдесят четвертом. В Кезиоте. А твой?

Мужчина с сигарой прикрыл веки.

– В шестьдесят седьмом, на Голанских высотах. Пуля разорвала ему кишки.

Они замолчали, погрузившись в тяжелые воспоминания.

– Думаешь, правда получится? – спросил наконец мужичина помоложе, потерев глаза.

Его собеседник лишь пожал плечами вместо ответа.

– Иногда мне кажется, что мы опоздали. Эх, лет пять бы назад, а лучше – десять… Тогда бы надежды было намного больше. А сейчас, после всего…

Он вздохнул, печально опустив голову на грудь. Мужчина с сигарой подошел к нему ближе и положил руку на плечо.

– Убедить их никогда не было легко. Это, – он кивнул на стоявшее рядом здание, – всего лишь начало, первый шаг. Но мы уже сделали этот шаг, и назад пути нет. Мы должны это совершить. Ради твоего отца. Ради моей дочери. Ради павших народов.

Молодой человек поднял на него свои тоскливые глаза. Неожиданно его бледное лицо озарила улыбка.

– Да, кто бы мог подумать! Чтобы мы вот так встречались вдали от глаз людских, точно любовники…

Его собеседник также улыбнулся.

– А что, может, как-нибудь вместе по Иерусалиму пройдемся?

Мужчина помоложе весело кивнул, и, положив руки друг другу на плечи, собеседники пошли обратно.


Иерусалим

– Ты серьезно туда хочешь?

Таксист подозрительно посмотрел на Бен-Роя.

– Да. Лагерь аль-Амари, на улицу аль-Дина. Водитель недоумевающе качнул головой, постукивая пальцами по рулю своего «пежо».

– Это же… там, за чертой. А ты израильтянин. Не боишься?

– Слушай, довольно мне лекции читать! – огрызнулся Бен-Рой, не желая вступать в дискуссии с таксистом. – Лучше скажи: везешь или нет?

Таксист сжал губы, раздираемый соображениями выгоды и боязнью везти израильтянина в палестинский лагерь. Наконец расчет взял верх, и, кряхтя и ворча что-то под нос, водитель открыл дверь.

– В аль-Амари значит в аль-Амари, – процедил он. – Только знай: ты едешь на свои похороны.

Бен-Рой молча сел в автомобиль, и они поехали через Дерек Ха-Шалом на трассу Иерусалим – Рамалла. Справа от них остался новый микрорайон Писгат Зеев, лежащий уже за городом. Стройные ряды одинаковых желтоватых домов были похожи на занявший боевые позиции передовой отряд армии, что в известном смысле соответствовало действительности. Бен-Рой смотрел в окно, стараясь не демонстрировать свои неприятные чувства.

Водитель не преувеличивал: ехать на территорию, контролируемую палестинцами, было нежелательно для любого израильтянина, не говоря уже о полицейском. Он мог бы, теоретически, договориться со спецслужбами и провести «зачистку» в нужном районе, но это заняло бы неизвестно сколько времени, а ждать Арие не мог: его снедало желание поскорее разобраться со странным поджогом, увидеть в лицо его зачинщиков. В такой ситуации оставалось только надеяться на то, что удастся пройти по лагерю незамеченным. А если удача будет не на его стороне? Бен-Рой провел рукой по ветровке, нащупав пистолет.

Вскоре они проехали через израильский КПП.


– Аль-Дин, – сказал водитель. – Дом какой?

– Второй.

Шофер высунулся из машины и, оглянувшись, указал рукой на тяжелую стальную дверь ближайшего подъезда, над которой виднелась арабская цифра 2.

– Хочешь, чтобы я подождал?

– Естественно, хочу, черт возьми! – проскрежетал Бен-Рой и осторожно, озираясь по сторонам, вылез из машины.

Подойдя к чуть приоткрытой двери, он еще раз дотронулся до висевшего под рубашкой пистолета, что придало ему уверенности. Изнутри доносился шум телевизора. Бен-Рой постучал. В глубине квартиры, поверх треска телевизора, послышалась арабская речь. Говорила женщина, по всей вероятности, пожилая. Понять, что она произносит, Бен-Рой не мог.

– Идхол! – Голос раздался почти за дверью, но он колебался с ответом, хотя и догадывался, что обращаются к нему. – Ла, ла, истанее хинаак, я ом. Ана ра'их .

Бен-Рой услышал свист, словно от колес велосипеда, проносящегося по бетону, и дверь распахнулась. Перед ним на инвалидной коляске сидел молодой человек, на вид лет тридцати или чуть моложе, в джинсах и красной футболке «Манчестер юнайтед». Квартира, насколько мог разглядеть Бен-Рой, состояла из просторной, но практически пустой, если не считать цитаты из Корана в рамке на стене, комнаты и крохотной кухни.

– Ми-ин хинаак? – спросила у парня пожилая женщина; на порог она не выглядывала.

– Эзраэли , – ответил тот, не сводя глаз с Бен-Роя.

– Эзраэли! Шоо бидоо ?

– Ма-ба'риф, – сказал парень и обратился на иврите к Бен-Рою:– Что вам надо?

Инспектор показал служебное удостоверение.

– Иерусалимская полиция. Я ищу человека по имени Майди.

Парень прищурился.

– Это я.

– Майди аль-Суфи, двоюродный брат Хани Хани-Джамаля?

– Шоо бидоо? – снова послышался из глубины женский голос, на этот раз более взволнованный. Молодой человек раздраженно махнул рукой, чтобы она замолчала.

– Да, это я.

Бен-Рой посмотрел на коляску.

– И когда…

Глаза палестинца сверкнули.

– Два года назад. После того как мне в спину попала резиновая пуля. Израильская, естественно. Ну так что вам от меня надо?

Бен-Рой неловко замялся, отведя взгляд в сторону.

– Хочу задать пару вопросов.

– Не забывайте, что это палестинская территория и вы здесь не начальник, – нагловато сказал парень.

– Ну, тогда придется вызвать спецназ и за уши притащить тебя в Иерусалим. Ты этого хочешь? – Бен-Рой посмотрел в глаза палестинцу. – Я думал, что так будет удобнее для нас обоих. Поговорить в неформальной обстановке. Ты просто расскажешь все, что знаешь, а я не стану к тебе вязаться. Уйду, и ты обо мне больше не услышишь. Тебе решать.

Парень недоверчиво поглядел на полицейского, затем, пробормотав что-то вроде согласия, развернул коляску и покатил обратно в комнату. Зайдя внутрь квартиры, Бен-Рой с облегчением вздохнул.

– Шоо бидоо, Майди ? Шоо аам би-мил ? Рах йоочоодна?

Справа на диване сидела пожилая женщина в мандиле и тобе[66] с замысловатой вышивкой. Она нервно сжимала ладони на коленях и внимательно разглядывала незваного гостя. Майди подъехал к ней и, взяв ее за руку, заверил, что ему ничто не угрожает.

– У нее было немало проблем с израильтянами, – сказал он, обращаясь к Бен-Рою. – Впрочем, как и у всех нас.

Некоторое время арабы и израильтянин молчали, глядя друг на друга под непрерывное щебетание телевизора. Затем парень, скривившись, кивнул Бен-Рою на раскладушку возле двери, и тот сел. Сначала Арие смотрел на женщину, но, не выдержав ее пристального взора, перевел взгляд на стену, где висели несколько старых арабских документов в рамках. «Документы на собственность», – подумал Бен-Рой. Он уже видел такие в других палестинских домах – пожелтевшие от времени бумажки, напоминавшие бывшим владельцам о давно потерянном имуществе.

– Это из-за Хани? – спросил молодой человек, вытащив из висевшего на коляске мешочка пачку «Мальборо» и достав зубами сигарету. – Из-за наркотиков?

Бен-Рой покачал головой.

– Из-за чего же тогда?

– Из-за поджога квартиры в Старом городе в 1990 году. Того, что ты на пару с приятелем учинил.

Парень удивленно фыркнул.

– Пятнадцать лет прошло! Я уже отсидел.

– Знаю.

– Ну и что тогда?

– Я хочу знать, зачем ты это сделал, – сказал Бен-Рой. – Зачем тебе понадобилось поджигать ту квартиру?

Молодой человек снова фыркнул и, прикурив, покатил на другой конец комнаты, чтобы взять пепельницу, стоявшую на телевизоре.

– Зря вы проделали такой путь, инспектор. Я все рассказал следователю в свое время.

– Ну расскажи еще раз мне.

– Да ничего особенного там не было. Дети… ясное дело, пошалить захотелось. Вот и все.

– Чтобы поджечь израильскую квартиру, не обязательно идти в самый центр Старого города.

Майди махнул рукой.

– Так было азартнее. Я не понимаю, чего вы хотите. Я все уже рассказывал.

– И все-таки почему ты выбрал именно эту квартиру, а не какую-нибудь другую?

Майди промолчал.

– Почему? – жестче повторил вопрос Бен-Рой.

– Да не знаю я! Чего вы привязались? Я понятия не имел, что это за квартира. Первая попавшаяся. Взяли и подожгли.

– Ты знаешь, что хозяйка квартиры была убита в тот самый день?

Парень пробормотал что-то неразборчивое.

– Что?

– Мы потом узнали. В участке. Тогда не знали.

Он уставился в экран телевизора, затем, словно осененный внезапной мыслью, резко повернул голову к Бен-Рою:

– Слушайте, если вы пытаетесь на меня повесить…

– Ничего я не хочу на тебя повесить.

– Да знаю я вас, хитрожопых…

– Ни в чем я тебя не обвиняю, успокойся! Женщину убили в Египте. Ты тут ни при чем.

Парень буркнул что-то и нервно затянулся, стряхнув затем пепел в пепельницу на коленях.

– А вот насчет поджога ты мне врешь, – добавил Бен-Рой после короткой паузы. – Я в этом уверен. Квартиру подожгли всего через два часа после убийства ее владелицы. Это что угодно, но не простое совпадение, Майди. Здесь есть умысел, я в этом уверен. Вот ты мне и скажешь, что это за умысел.

Старая женщина что-то пробормотала, Майди односложно ответил и посмотрел на полицейского.

– Я им говорил и вам скажу то же самое: кроме азарта, никакого умысла в деле не было. Насолить израильтянам захотелось. Все. Точка. Не верите – арестуйте меня и посадите за решетку!

Бен-Рой почувствовал, что разговор зашел в тупик. Он посмотрел в свои записи, на старушку, на потрепанные документы на стене. Было понятно, что парень врет: по его дерзким, наглым репликам, по нервным затяжкам сигарет. Можно было, конечно, запихнуть нахала в изолятор и допросить как следует, да только это ничего не даст. Ведь в свое время он говорил то же самое, что и сейчас, а доказательств его лжи у Бен-Роя не было. Получалось, что способов вытянуть на свет правду почти не осталось. Кроме…

Бен-Рой медленно встал с кровати и выключил телевизор. Ему не очень приятно было делать то, что он собирался, но иного выбора не оставалось.

– Если будешь молчать, придется взяться за твоего братца, – сказал он.

Парень посмотрел на Арие остолбенев.

– Ему и так уже светят два года за пособничество. Если выдвинут обвинение в поставках героина, может схлопотать все пять, а то и больше. Думаешь, он выдержит такой срок?

– Сволочь! – проскрежетал палестинец. Бен-Рой ухмыльнулся. Не то чтобы ему нравилось запугивать, демонстрируя свою власть, – наоборот, даже после Галиной смерти он крайне редко прибегал к подобного рода методам, – однако сейчас ему необходимо было узнать правду, и он почувствовал, что не ошибся.

– Шесть лет в Ашкелоне, – продолжал он издевательски. – Шесть лет в одной камере с насильниками, педерастами и убийцами. И это еще тихони по сравнению с тамошней охраной. Тяжеленько придется брату, а, Майди? Выдержит ли Хани – даже не знаю. Ну, может, все-таки расскажешь, зачем ты поджег квартиру?

– Сволочь израильская! – прорычал, словно загнанный в ловушку зверь, Майди.

Он докурил сигарету до самого фильтра и медленно вдавил дрожащей рукой окурок в пепельницу. Горько покачав головой, Майди подъехал к телевизору, поставил на него пепельницу и вернулся к старушке.

– Ты меня точно не сдашь? – тихо спросил он после долгой паузы.

Бен-Рой молча кивнул.

– А Хани? Обещаешь его не трогать?

– Слово офицера полиции.

Парень презрительно усмехнулся. Он посмотрел сначала на Бен-Роя, затем опустил глаза к полу и чуть слышно сказал:

– Мне заплатили.

Бен-Рой подошел на полшага ближе.

– Кто?

– Дядя. Был у него один партнер в Каире. Торговец фруктами. Однажды он позвонил и сказал, что ему срочно нужна помощь. Надо было сжечь квартиру. Обещал хорошо заплатить. Пятьсот долларов. Главное, чтобы все было сделано быстро и без лишних вопросов. Вот дядя и попросил меня.

– Ты знаешь, кто это был?

Майди отрицательно покачал головой:

– Ни разу с ним даже не говорил. Дядя все уладил. – Он почесал глаза. – Помню только, что имя у него было не египетское. Гед, Гец, что-то такое.

Бен-Рой записал в блокнот.

– А с твоим дядей можно как-то связаться?

– Он умер четыре года назад.

С улицы донеслось звяканье, словно кто-то опрокинул банку с краской. Бен-Рой настолько увлекся разговором, что не обратил внимания на странный звук извне.

– Так, значит, этот Гед или Гец звонит из Каира и предлагает пятьсот баксов за поджог квартиры старушки?

– Мы и знать не знали, чья эта квартира. Просто нашли по адресу.

– А он не сказал, зачем ему это нужно? Ничего не объяснял?

Парень покачал головой.

– И вы не удивились?

– Конечно, удивились. Но когда предлагают такие деньги, особенно в нашем положении, раздумывать дол го не будешь.

Бен-Рой посмотрел на него и сел обратно на раскладушку.

– Ладно, поехали дальше. Он просит поджечь квартиру. Что потом?

– Потом все то же самое, что я рассказывал на допросе, – ответил парень. – Проникли мы, значит, в еврейский квартал. К дому подошли сзади, через параллельную улицу. Хани оставили на шухере, сами полезли в квартиру, через заднее окно, залили все бензином и подожгли. Пока слезали, кто-то заметил и стуканул в полицию, ну, нас и взяли. Вот и все. Я уже об этом говорил…

– Что было в квартире?

– Ты смеешься надо мной? Неужели я помню – пятнадцать лет прошло!

– Ну хоть что-то можешь вспомнить?

– Да ничего я не помню! Всякая всячина: стол, телевизор, черт знает еще что… Обычная фигня. Как у всех.

Он вытащил еще одну сигарету и ухватил ее губами. На улице снова послышалось металлическое бряцание и звук, похожий на перешептывание.

– Бумаги было много, – добавил Майди, немного помолчав.

– Бумаги?

– Н уда. Поэтому квартира так быстро и загорелась. Полно было бумаги.

– А что за бумага? Журналы, газеты?

– Да нет, папки разные, ксерокопии. Штабелями лежали, аж пройти трудно было. Прямо будто какой-то…

Он прервался, подыскивая подходящее слово. Бен-Рой вспомнил, что рассказывала Вейнберг о том, как Шлегель таскала домой груды бумаг из «Яд Вашема».

– Архив?

– Да, что-то вроде архива. А на стене в гостиной висела черно-белая фотография, старая, увеличенная. Пребольшущая. – Он обрисовал в воздухе контур фотографии. – Мужчина в форме. По-моему, это была единственная фотография во всей квартире.

Снаружи послышались голоса и топот ног, как будто по аллее проходила толпа.

– Кто-то известный? – спросил Бен-Рой, не прислушиваясь к крикам с улицы.

– Не, никогда его раньше не видел. Фотография была старая. Но вряд ли семейная.

– Почему ты так решил? – спросил следователь, вопрошающе посмотрев на палестинца.

– Не знаю. Просто семейные снимки так не вешают. А тут он торчал на стене, как… – Майди затянулся, – как фотороботы у вас в участке. Снимки преступников, которые находятся в розыске.

Он сжал сигарету в зубах и, подкатив к телевизору, прихватил пепельницу и поехал в кухню. Послышался скрип крана, затем журчание воды, и Майди вернулся, держа наполненный стакан между бедер.

– Больше я ничего не знаю, – сказал он.

Майди повернулся лицом к старушке. Бен-Рой задал еще пару вопросов, но было ясно, что парень говорит правду. Следователь закрыл блокнот и собрался уходить.

Прощаться было неуместно – он же не в гости приходил, так что Бен-Рой лишь холодно кивнул и направился к двери. Взявшись за ручку, он услышал, как женщина произнесла: «Эхна миш килаб» .

– Что она сказала? – спросил полицейский, повернувшись к Майди.

Тот смерил его взглядом, но ничего не ответил, затянувшись сигаретой.

– Что она сказала? – переспросил Бен-Рой. Молодой человек выпустил клубок дыма.

– Она говорит, что мы не собаки.

Бен-Рой заметил, что женщина пристально смотрит на него, и в ее глазах нет ни страха, ни злости – лишь усталость и беспредельная грусть. Он хотел было ответить, рассказав про Галю, про то, как безжалостно растерзали ее террористы, те самые люди, которых здесь, в лагере, чтят как героев, но осекся, поняв, что не найдет слов выразить немыслимые страдания и ненависть, наполнявшие его. Покачав головой, Бен-Рой открыл дверь и вышел из дома.

– Ал-Маоот ли йехуди! Ал-Маоотли йехуди!

Истошный крик зазвенел у него в ушах и заставил содрогнуться все тело. Еще полчаса назад пустынный переулок теперь кишел десятками обезумевших от ярости людей. Оскалив ярко-белые зубы и плотно сжав кулаки, они возликовали при виде долгожданной жертвы. На долю секунды установилось затишье, подобное короткому промежутку между вспышкой молнии и раскатом грома, затем толпа внезапно окружила беззащитного полицейского и налетела на него, неистово визжа:

– Иктело! Иктело! Уктул иль-йехуди!

Бен-Рой не успел опомниться, как оказался на асфальте. Еще мгновение, и несколько десятков рук схватили его за куртку, рубашку, штаны, волосы и поволокли в переулок. Кто-то вытащил пистолет у Арие из кобуры и выстрелил в сантиметре от его уха. За сворой избивавших его хулиганов Бен-Рой разглядел визжащего и хлопающего в ладоши от радости мальчишку, который еще совсем недавно объяснял таксисту, как проехать к дому Майди. На шее у Арие затянули петлю и стукнули изо всей силы чем-то вроде бейсбольной биты по животу, так что он скорчился от боли.

«Я труп», – подумал Бен-Рой, одновременно задыхаясь от ужаса и совершенно отстраненно констатируя происходящее, точно это происходило не с ним, а с персонажем какого-нибудь боевика.

Он тщетно пытался прикрыть голову руками, но нападавшие моментально вывернули их и стиснули мертвой хваткой. Со всех сторон на него сыпались плевки, горячие и липкие, струившиеся по щекам и шее. Он чувствовал себя попавшим под страшный оползень, несущий его в пропасть.

И вдруг, ни с того ни сего, нападавшие утихли, так же неожиданно, как и набросились, оставив полуживого израильтянина валяться у стены. В ушах Арие эхом отдавался резкий, пронзительный звук. Поначалу Бен-Рой принял его за последствие многочисленных ушибов головы, но, немного придя в себя, понял, что это кричит женщина. Некоторое время он лежал неподвижно, боясь, что малейшее движение спровоцирует хулиганов. Затем, корчась от боли, встал на ноги и пошел обратно по переулку с болтающейся на шее, точно шутовской галстук, веревкой.

Майди сидел на пороге дома, прижав руки к колесам коляски. Его хилая, сгорбившаяся мать стояла немного впереди, неистово размахивая руками, и тараторила что-то сердитым голосом, обращаясь к скучившимся в стороне хулиганам. Несмотря на то что она была меньше всех ростом, слова ее словно загипнотизировали рассвирепевших соседей, так что никто из них не смел и посмотреть ей в глаза. Покричав еще с минуту, пока голос ее совсем не охрип, она обернулась к Бен-Рою:

– Кефак?

Дико озираясь по сторонам, он промолчал, не поняв вопроса.

– Сильно тебя? – перевел Майди.

Как ни удивительно, учитывая жестокость нападавших, Бен-Рой отделался сравнительно легко: несколько синяков, порез на губе да ссадина от веревки на шее. Могло быть намного хуже. Он попробовал сказать что-нибудь в ответ, но слова застряли в горле, и в итоге Арие лишь слегка мотнул головой, как кукла с двигающейся шеей. Старушка, наклонившись, подняла пистолет, в суматохе брошенный налетчиками, и немощной рукой протянула его полицейскому. Рукавом платья она протерла окровавленный подбородок инспектора.

– Эхна миш килаб , – тихо сказала она. – Миш килаб .

Бен-Рой посмотрел на нее и, скинув веревку и спрятав пистолет в кобуру, поплелся к стоявшему в конце переулка такси. За его спиной, словно отдаленное завывание ветра, послышалось недовольное перешептывание.

– Предупреждал я, что тут опасно, – сказал испуганный таксист. – Я же говорил…

– Плевать мне, что ты там говорил! – огрызнулся Бен-Рой, заваливаясь на пассажирское сиденье и доставая фляжку из кармана. – Лучше вывези меня из этого осиного гнезда. Как можно скорее!


Израиль, аэропорт Бен Гурион

Салим, знакомый турагент Лайлы, забронировал ей билет на дневной рейс «Бритиш эйруэйз» с посадкой в лондонском аэропорту Хитроу. Утренний рейс компании «Эль-Аль» был удобнее, но и билеты на него стоили дороже. Кроме того, Лайла из принципа никогда не летала рейсами израильского авиаперевозчика. Камель привез ее в аэропорт в полдевятого утра, остановившись у гигантской каменной меноры – творения Сальвадора Дали. В этот день Камель был особенно не в духе и, выгрузив сумку Лайлы, умчался, даже не попрощавшись.

– Ну и черт с тобой! – пробурчала вслед недружелюбному водителю Лайла.

Проверив, на месте ли паспорт и билеты, она, как всегда по приезде в Бен Гурион, остановилась перед сюрреалистической скульптурой семисвечника. К этому древнему символу Израиля Лайла испытывала смешанные чувства. С одной стороны, менора, как главная эмблема Хар-Зиона и его сподвижников, вызывала у нее глубочайшее отторжение, поскольку символизировала власть угнетателей ее народа. И в то же время в этом символе, в его извилистой симметрии, в простертых ветвях, словно стремящихся охватить небосвод, была таинственная притягательность, и Лайла не могла преодолеть бессознательный интерес к главной реликвии иудеев. В прошлом году, собирая материалы о традициях евреев, она узнала о колоссальной роли меноры для духовной жизни древнего Израиля. Менора была самой почитаемой святыней Храма Соломона до тех пор, пока в 70 году римляне не вывезли ее в Рим. Каждый раз, когда Лайла смотрела на вздымавшуюся ввысь скульптуру Дали с выгравированным у основания посвящением («Народу Израиля – избранному народу»), в ней боролись противоположные чувства – отвращение и непреодолимое, иррациональное влечение. Так же, как и к Хар-Зиону, что не раз замечала она. Постояв еще с минуту перед медной менорой, Лайла вскинула рюкзак на плечо и пошла в зал отлета.

Выехать из Израиля было отнюдь не просто. Лайла сбилась бы со счета, если бы ее попросили рассказать, сколько раз она садилась уже после окончания посадки, впритык перед взлетом. А ведь нередко удача оказывалась не на ее стороне и самолет улетал без нее. И все по милости дотошных израильских пограничников, часами изучавших ее небольшой багаж. (Наученная горьким опытом, Лайла никогда не возила ничего лишнего: ни записных книжек, ни подозрительных книг, а из техники – только мобильный телефон.) Ее засыпали всевозможными вопросами, в том числе и не имеющими отношения к цели поездки: семейное положение, друзья, родственники, коллеги и тому подобные подробности из личной и профессиональной жизни. Со схожими процедурами приходилось сталкиваться каждому палестинцу, вылетавшему из израильского аэропорта, но Лайле с ее репутацией скандальной журналистки доставалось особенно. «Знаешь, у них на тебя, наверное, завели особое досье, – сказала ей как-то полушутя-полусерьезно Нуха. – Когда они просвечивают твой паспорт, в компьютере выскакивает предупреждение: „Задержите эту сволочь настолько, насколько можете!“»

Сегодняшний досмотр не стал исключением. Лайла приехала в аэропорт первой из пассажиров своего рейса, а села в самолет последней. Пограничники переворошили ее рюкзак и верхнюю одежду, а эксперт по взрывчатке, занявшийся проверкой ее телефона, как бы случайно стер все номера из «адресной книги». («И какого черта это было нужно? Только израильтяне вставляют бомбы в мобильники!» – еле сдержалась, чтобы не закричать, Лайла.) Заняв, наконец, место в самолете (она просила у окна или в проходе, а получила в середине), Лайла вздохнула с чувством облегчения и стала листать купленную накануне книгу по истории катаров. Сложности с выездом из Израиля были цветочками по сравнению с грядущим возвращением в эту чертову помойную яму…


Луксор

Халифа потушил энную сигарету, осушил стакан чаю и, вконец изможденный, повалился в кресло. Он с пяти утра сидел в своем кабинете, а сейчас стрелки часов указывали на два. Девять часов беспрерывной работы, и практически никаких сдвигов.

Первым делом он послал по факсу фотографии Янсена в Интерпол и в голландское посольство, втайне надеясь, что в каком-нибудь архиве всплывет упоминание о подозреваемом в убийстве Шлегель. Тщетно. Затем несколько часов инспектор бродил по наиболее известным в городе антикварным лавкам, пытаясь разузнать, не продавал ли Янсен найденные им древности. Однако и тут его постигла неудача: никто из антикваров и слыхом не слыхивал о Янсене. Было ясно, что предметы из подвальной коллекции этот тип не выставлял на продажу. Вернувшись на работу. Халифа попытался отсортировать и упорядочить собранную за последние две недели информацию. На отдельных карточках он записал все, что помнил, по персонажам и темам, имевшим отношение к следствию: от бога Тота и нацистов до аль-Мулатхама и Фарука аль-Хакима, а затем постарался разложить это более или менее четко.

Постанывая от усталости, подавленный Халифа вышел на улицу, чтобы проветрить голову. В ларьке на углу улицы эль-Матуф он купил стакан каркадайи[67] и, присев у стены полицейского участка, глотнул рубиновой жидкости.

Главная проблема состояла в том, что Халифа исчерпал практически все источники информации. Фарук аль-Хаким, который один, по всей вероятности, знал правду, умер, и следствие теперь могло двигаться лишь по двум направлениям: каирские друзья Янсена и помощь израильского полицейского. Грацы по-прежнему не выходили на связь. Все опрошенные Халифой соседи в один голос утверждали, что слышат, как Грацы говорят друг с другом в квартире, однако по непонятным причинам на запросы следователя они не отвечают. Ехать в Каир стучаться в дверь к незнакомым людям у Халифы большого желания не было, а вероятность того, что Грацы все же соблаговолят отозваться, была минимальной.

Таким образом оставалось рассчитывать лишь на Бен-Роя. Грубого, некомпетентного, ленивого Бен-Роя. Халифа четыре раза звонил ему сегодня утром, упорно попадая на автоответчик, и каждый раз просил израильтянина перезвонить, если тот узнал хоть что-нибудь о Ханне Шлегель. Но Бен-Рой не перезванивал, заставляя Халифу подозревать, что израильтянин его просто дурачит.

– Будь ты проклят, Бен-Рой, – пробормотал инспектор, выйдя на улицу и прикрывая на ярком солнце глаза. – Будь ты проклят, гнида!

– Все нормально? – послышался знакомый голос. Халифа открыл глаза: прямо над ним стоял его бывший помощник Мохаммед Сария.

– Первый раз слышу, чтобы вы так бранились, – удивленно сказал Сария.

– Все оттого, что мне в первый раз приходится иметь дело с чертовыми израильтянами, – буркнул Халифа.

Они пошли обратно в участок.

– Слышал, ты теперь с Ибрагимом Фатхи работаешь, – сказал Халифа.

Детектива Фатхи коллеги за спиной называли Ослом – за туповато-дотошный, нетворческий подход к работе следователя. За этот же подход он был одним из любимцев Хассани.

– Интересное что-нибудь есть? – спросил Халифа.

– Еше бы! – весело ответил Сария. – Пытаемся вывести на чистую воду торговцев бананами из эль-Баядийи, которые обвешивают покупателей. А еще расследуем крайне увлекательное дело о серийном похищении цыплят в Баяраме. Да, инспектор, у вас так интересно мне никогда не работалось.

Халифа улыбнулся. До сих пор он не был стопроцентно уверен, что Сари не нравится рутинная работа с Ослом, но после этих язвительных слов успокоился. За несколько дней Халифа соскучился по своему помощнику.

Они прошли пост охраны и стали подниматься по лестнице к главному входу в участок.

– Ну а как у вас? Не сильно продвинулись, я смотрю? – спросил Сария.

Халифа пожал плечами и промолчал.

– Могу чем-нибудь помочь? Позвонить куда-нибудь или еще что?

Халифа улыбнулся и похлопал помощника по руке.

– Спасибо, Мохаммед, но, думаю, будет лучше, если я все сделаю сам. Я не переработал, просто немного озадачен. Как обычно.

Они вошли в здание. Кабинет Осла, где работал Сария, был справа по коридору, кабинет Халифы – слева.

– Не забудь рассказать, что там произошло с торговцами бананами! – сказал Халифа, подмигивая Сарии.

Он повернулся и пошел к своему кабинету, однако, сделав несколько шагов, остановился.

– Мохаммед! – окликнул он бывшего помощника. – Есть одна просьба.

Сария двинулся вместе с инспектором к его кабинету. Как только они вошли, зазвонил телефон.

– Возьмете трубку?

Халифа махнул рукой.

– Наверное, опять Хассани меня выслеживает. Пускай потерпит.

Он прошел к столу и, не обращая внимания на непрекращающийся трезвон, стал копаться в груде бумаг, пока не вытащил слайд из дома Янсена.

– Думаю, ничего особенного, просто хотелось узнать, что это за гробница. Честно говоря, интерес скорее личный, так что не трать много времени. Так, если будет свободная минутка… Буду очень благодарен.

Сария взял слайд и поднес к свету. Слова Халифы заглушало назойливое дребезжание телефона.

– И Фатхи, наверное, лучше ничего не говори, – добавил инспектор, раздраженно глядя на аппарат. – Вряд ли он обрадуется, узнав, что ты работаешь не только на него.


Иерусалим

– Ну, где ты теперь, тупая арабская гнида?

Бен-Рой сидел за столом, нетерпеливо постукивая пальцами и прижав телефонную трубку к уху. Из-за поездки в лагерь настроение у него резко ухудшилось, а когда, вернувшись на работу, Арие прослушал подряд четыре сообщения, которые египетский сыщик наговорил на автоответчик, он готов был рвать и метать от возмущения. «Инспектор Бен-Рой, не могли бы вы мне перезвонить?» «Инспектор Бен-Рой, я надеялся получить ответ от вас в ближайшее время». «Инспектор Бен-Рой, пожалуйста, проинформируйте меня о ходе расследования». «Инспектор Бен-Рой, скажите, вы вообще занимаетесь моей просьбой?» Он только что рисковал жизнью из-за этого подонка, а вместо благодарности получил лишь назойливые сообщения. Зря он вообще ему стал перезванивать, лучше бы тот попотел еще пару дней. Проучить его следовало, этого арабского хама! И вот на другом конце провода все же взяли трубку.

– Сабах эль-кхир .

– Хедива?

Короткая пауза, затем по-английски:

– Халифа. Ха-ли-фа. Предполагаю, это вы, инспектор Бен-Рой?

– Да, я, – ответил израильтянин, еле сдерживаясь, чтобы не добавить «докучливая ты мусульманская дрянь». Вместо этого он сделал глоток из фляжки.

Халифа почувствовал еще большую неприязнь к израильтянину, чем во время первого их разговора. Возможно, из-за того, что сейчас Бен-Рой застал его врасплох.

– Я надеялся, что вы объявитесь пораньше, – сказал Халифа, пытаясь не выдать своего замешательства.

– Позвонил как только смог, – мрачно отрезал Бен-Рой. Наступила тишина, и никто из них не хотел нарушать ее первым, боясь дать слабину. «Нельзя показать, что я завишу от него», – подумал Халифа, затягиваясь сигаретой. «Нельзя показать, что мне интересно», – подумал Бен-Рой и влил в себя изрядную долю водки.

Первым заговорил египтянин.

– Ну как, узнали что-нибудь? – спросил Халифа, плохо скрывая любопытство.

Бен-Рой довольно кивнул, почувствовав, что на первых порах он выиграл.

– Да, кое-что узнал, – важно сказал Арие, представляя, как египтянин сжимает кулаки от нетерпения.

Затем Бен-Рой скрестил вытянутые ноги на уголке стола и начал по порядку рассказывать все, что узнал о Ханне Шлегель: родилась во Франции, была узницей Освенцима, после переселения в Иерусалим работала в архиве «Яд Вашем», есть брат-близнец… Халифа то и дело обрывал его, засыпая разнообразными вопросами: «Где именно во Франции?»; «Какими архивами занималась?»; «Говорили ли вы с ее братом?». Бен-Рой отвечал резко и раздраженно, отчасти потому, что не терпел, когда его прерывают, но главным образом от сознания того, что вопросы были действительно обоснованными. Да, работу свою он до конца не довел…

– Слушайте, у меня было лишь два дня, а вы хотите, чтобы я разузнал все до мельчайших подробностей, – выпалил Бен-Рой, когда египтянин в очередной раз задал каверзный вопрос.

– Ну что вы, я все прекрасно понимаю, – снисходительно успокоил его Халифа, в душе радуясь, что чаша весов начала смещаться в его сторону. – Два дня – это, конечно, не срок. Особенно если есть другие дела.

«Урод!» – ругнулся про себя Бен-Рой и, отнеся телефонную трубку от уха, вытянул в ее сторону средний палец.

Однако, перейдя к рассказу о поджоге квартиры Шлегель, Бен-Рой почувствовал себя уверенней и уже с достоинством парировал вопросы египетского коллеги, отвечая подробно, спокойным, взвешенным голосом. Сначала он пересказал услышанное от госпожи Вейнберг, затем перешел к допросу Хани-Джамаля, поездке в аль-Амари и встрече с Майди. Говорил он медленно, особо подчеркивая важные подробности, которые ему удалось выцарапать у Майди: что поджог был заказной и что в квартире было много бумаг и странная фотография. В итоге Халифе пришлось смириться с тем фактом, что израильтянин проделал на удивление основательную работу, которой он бы и сам мог гордиться.

«Может, он и впрямь не такой тупой, как я думал, – подумал египтянин. – Грубый, неприветливый, ворчливый, но не тупой».

Израильский следователь хитроумно построил устный отчет, оставив напоследок, в качестве финального аккорда, самую важную деталь: кто именно заказал поджог квартиры Шлегель. Халифа настолько увлекся рассказом, что скорее всего и не задал бы такой вопрос. Когда же израильтянин произнес имя заказчика: «Гед или Гец», Халифа многозначительно присвистнул.

– Знаете его? – спросил Бен-Рой, неудачно пытаясь скрыть интерес к делу.

– Может быть, а может, и нет, – ответил Халифа. – У Пита Янсена был друг по имени Антон Грац, который тоже живет в Каире. Во всяком случае, очень странное совпадение.

Он задумался на мгновение, прикидывая, зачем потребовалось Грацу организовывать поджог квартиры Ханны Шлегель. В голову Халифе, однако, ничего не пришло, и он пробежал глазами наскоро сделанные записи.

–Тогда на лодке, по пути в Палестину, – произнес он после долгой паузы, – госпожа Шлегель сказала… – Халифа нахмурил лоб, пытаясь найти соответствующее место в записях.

– «Я всех их найду, – продолжил за него Бен-Рой, – чего бы мне это ни стоило. И убью их всех».

– Да. Так кого она имела в виду?

– Тех, кто пытал ее в Освенциме, полагаю, – мрачно ответил израильтянин. – Врачей-экспериментаторов. Ведь, судя по словам госпожи Вейнберг, несладко ей там пришлось.

Халифа поднес ко рту сигарету и сделал глубокую затяжку. До вчерашнего дня он практически ничего не знал об Освенциме, если не считать названия. Даже прочитав в Интернете изрядное количество материалов о концлагерях, он и сейчас с трудом верил, что все это было не кошмарной выдумкой, а самой настоящей реальностью. Газовые камеры, печи, опыты над людьми… Он сделал еще одну долгую затяжку и вспомнил змеевидный шрам на животе Ханны Шлегель. «Неужели это осталось после лагеря?» – спрашивал он себя. На секунду Халифа представил, как маленькую девочку раздевают догола, привязывают тугими ремнями к операционному столу и безжалостно, невзирая на ее крики и мольбы о пощаде, режут заживо. Он скривился от смеси отвращения и ужаса, постаравшись выбросить страшную картину из головы.

– Как вы думаете, Янсен мог быть одним из этих врачей? – спросил он. – Тех, кто проводил эксперименты?

Бен-Рой категорически отверг такую возможность:

– Из освенцимских врачей в живых никого не осталось. Одних казнили, других посадили в тюрьму сразу после войны. Правда, Менгеле удалось скрыться в Южной Америке, однако он умер тридцать лет назад. Не думаю, что Янсен был причастен к медицинским экспериментам нацистов.

Халифа немного расстроился, но почти не удивился: понимал, что такой вариант слишком очевиден, чтобы быть правдой, да и к тому же не проясняет многих вопросов. Удрученный, он откинулся в кресло и снова стал смотреть свежие записи. Бесспорно, информация была важной, хотя принципиально направления следствия не меняла. Впервые с начала работы над делом Шлегель у Халифы пробудился осторожный оптимизм – тусклый, дрожащий свет в конце туннеля. Надо идти вперед, искать новые факты, новые доказательства, говорил он себе. Надо в ближайшее время поехать в Каир и поговорить наконец один на один с Антоном Грацем. Но и порывать с Бен-Роем тоже никак нельзя. Приятного в общении с этим парнем было мало, скорее наоборот. Только выбора у Халифы не было; к тому же он не мог не признать, что работать израильтянин, когда захочет, умеет неплохо.

Бен-Рой же, с каждым часом все более втягивавшийся в расследование, терзался над проблемой – как не дать египтянину почувствовать, что ему тоже небезразлична разгадка дела. Как бы ни был находчив и прозорлив луксорский инспектор, он все равно оставался в глазах Бен-Роя лишь грязным лживым арабом.

– Я подумаю, что еще можно сделать, – скороговоркой произнес израильтянин, прервав затянувшуюся паузу.

– Хорошо, – сказал Халифа, удивившись инициативе до сей поры крайне неуслужливого коллеги. – Я пришлю факс с фотографией Янсена. И данные следствия, полученные к этому времени.

– Давайте. Да, и запишите мой мобильный.

Халифа четко помнил, что пару дней назад израильтянин заверил его, будто мобильного у него нет. Впрочем, учитывая, насколько неожиданно полезным оказался Бен-Рой, инспектор не стал затевать никчемную перебранку и без лишних вопросов записал номер. Снова повисла тишина, и никто не знал, как закончить разговор.

– Я буду на связи, – нарушил наконец молчание Бен-Рой.

– Хорошо, – сказал Халифа. – Надеюсь, вы что-нибудь еще узнаете.

Он уже начал опускать трубку, как вдруг снова поднял ее и окликнул собеседника:

– Бен-Рой, вы еще здесь?

– Да, а что?

– Я вспомнил кое-что… Может, вам пригодится.

– Слушаю.

Халифа замолк.

– Пит Янсен… Похоже, он пытался наладить контакт с аль-Мулатхамом. Он говорил, что у него есть какое-то оружие, которое способно помочь в борьбе с Израилем. Думаю, вы должны знать об этом.

Несколько минут после окончания телефонного разговора Бен-Рой не мог прийти в себя. Он смотрел в одну точку и подергивал миниатюрную менору на шее. Затем встал и, открыв металлический сейф в углу кабинета, вытащил оттуда увесистую папку. Наглухо захлопнув дверь, он сел за стол и открыл дело. Справа вверху была прикреплена фотография коротко стриженной брюнетки, а посередине листа печатными буквами было набрано имя: «Лайла аль-Мадани».


Кембридж, Англия

Когда Лайла добралась до Кембриджа, уже начало смеркаться. Погода стояла необычно теплая для этого времени года; легкая дымка ложилась на аккуратно подстриженные лужайки, а в воздухе висел запах цветущей вишни и недавно скошенной травы. Лайла много лет не была в этих местах, и будь у нее пара лишних часов, она непременно пошла бы в университет пешком, чтобы освежить воспоминания детства. Но сейчас все ее мысли были заняты неуловимым профессором, ради которого она решилась на столь дальнее путешествие.

Едва сойдя с поезда, Лайла тут же села в такси и через десять минут была у сводчатых ворот колледжа Сент-Джонс. Консьерж сказал ей, что кабинет профессора Топпинга расположен во втором дворе, на лестнице «И». Поблагодарив его, она пошла мимо тюдоровских зданий из красного кирпича с витиеватыми вытянутыми окнами и витражами.

Пройдя по идеально ровному газону, Лайла оказалась во втором дворе. На стене у лестницы «И» были прикреплены таблички с именами студентов и преподавателей, живущих в здании. Заметив, что под именем Топпинга стоит «Нет на месте», Лайла чуть не впала в панику. Ее успокоил грузный студент в красной футболке, неуклюже спускавшийся в этот момент с лестницы.

– Я сейчас слышал, как он что-то кричал, – сказал он. – Не удивляйтесь: я живу здесь два года, и ни разу не видел, чтобы у него было написано «На месте».

С некоторым облегчением, хотя и не совсем уверенная (очевидно, профессор не одобрял не оговоренные заранее посещения), Лайла поднялась по скрипучим ступеням на самый последний этаж, где на стене рядом с единственной дверью было написано: «М. Топпинг».

Лайла немного замешкалась и неуверенно, боясь разгневать старого книжного червя (каким она его себе представляла), постучала в массивную дверь. Никто не отозвался. Она постучала еще, на этот раз громче, и тут же за дверью раздался возмущенный голос:

– Нельзя!

– Профессор Топпинг? – спросила Лайла.

– Не сейчас! – отрезал он.

Растерявшись, Лайла решила зайти попозже, когда, быть может, профессор немного угомонится. Хотя разве ради этого она выстояла очереди на таможне в аэропорту и провела семь часов в дороге? Чтобы стоять у двери и дожидаться расположения какого-то плешивого зазнайки? Лайла взбесилась. Сжав кулак, она что было силы забарабанила по мощной дубовой двери.

– Буду очень признательна, если вы уделите мне минутку вашего драгоценного времени, профессор Топпинг, – прокричала она.

Наступила пауза, как затишье перед бурей, затем послышался шум стремительно приближающихся шагов. Профессор резко открыл сначала внутреннюю дверь, а затем внешнюю и выпалил:

– Вы по-английски не понимаете? Я ведь ясно сказал: сейчас нельзя. У меня дела. Что вы на меня уставились?

Лайла оторопела и не сразу нашла что ответить. К ее нескрываемому изумлению, перед ней предстал не плюгавый старикашка в затертом пиджаке, а высокий, статный темноволосый мужчина в расцвете лет, в бермудах и пестрой рубашке с короткими рукавами. Верхняя пуговица на его груди была как бы невзначай расстегнута, и между краев рубашки вылезали завитки черных волос.

Лайла быстро оправилась от удивления и налетела на профессора, забыв о всяких приличиях:

– Да катись ты со всеми своими делами, чванливый засранец! Я приперлась сюда из Иерусалима только потому, что у его сиятельства господина профессора нет телефона! А теперь он меня на порог не пускает!

Лайла почти не сомневалась, что дверь тут же захлопнется и профессора она больше не увидит. Однако ее брань вызвала прямо противоположное действие: Топпинг, смягчившись, посмотрел ей в глаза и, приподняв брови, пошел обратно в кабинет. Лайла замерла в дверях, не зная, что делать дальше.

– Ну что вы там стали – заходите, не стесняйтесь, – позвал он ее, оглядываясь из-за спины. – Может, я и чванливый засранец, но по крайней мере иногда умею быть любезным. Только закройте за собой дверь. Точнее, обе двери. Не хочу, чтобы исключение, которое я делаю для вас, вошло в правило.

Лайла была настолько поражена переменой, произошедшей у нее на глазах с Топпингом, что покорно вняла его словам, произнесенным намного мягче. Журналистка плотно прикрыла сначала наружную, а потом внутреннюю дверь и прошла вслед за профессором.

В кабинете царил хаос. Повсюду: на полу, камине, подоконнике, столе – были разбросаны исписанные листы бумаги, ксерокопии, книги. Бардак в комнате был настолько всепоглощающий, что Лайла с большим трудом смогла обнаружить за грудой томов «Кембриджской истории Средних веков» и ворохом скомканных рубашек два кресла у окна. Осторожно перешагивая через бумажные айсберги, Топпинг стал пробираться к креслам, чтобы освободить место для посетительницы.

– Не помню, сказали ли вы, как вас зовут?

– Лайла, – ответила она. – Лайла аль-Мадани.

– И чем вы…

– Журналистка.

– Да, на ученую даму вы не тянете, – сказал профессор, указывая ей на кресло, освобожденное от книг и грязной одежды. – Слишком симпатичная.

Последние слова он произнес с таким неподдельным удивлением, что они прозвучали не как пустой комплимент для начала беседы. Лайла села, а Топпинг продолжил разбирать завалы, теперь уже с другого кресла, чтобы освободить место для себя.

– Хотите кофе? – предложил он, кивнув на крошечный закуток в дальнем углу кабинета, где стояли холодильник, кофеварка и кое-какая посуда.

– Нет, спасибо, – ответила Лайла.

– Может, спиртное?

– Так рано я обычно не пью.

На лице Топпинга проступило удивление, словно он никогда не проводил связи между временем суток и принятием спиртного, но, решив не развивать тему, достал из холодильника бутылку «Будвайзера» и сел напротив.

– Вы правда только что из Иерусалима? Или просто хотели вызвать во мне чувство вины?

Она уверила его, что это чистая правда.

– В таком случае мне есть чем гордиться, – сказал он, усаживаясь напротив. – Половина моих студентов не могут дойти до меня из соседнего блока.

Он глотнул пива и, вытянув ноги, опять посмотрел на нее.

– Ну и что же вас интересует?

Их глаза встретились на мгновение, и Лайла еще раз отметила, как он красив. Она наклонилась к сумке и достала записную книжку вместе с ручкой.

– Пару недель назад вы делали доклад, – сказала она и вытащила из рюкзака скомканную распечатку с сайта исторического общества колледжа Сент-Джонс. – «Вильгельм Короткий и тайна Кастельомбра». – Лайла положила ногу на ногу и разгладила распечатку. – Я пыталась поподробнее узнать об истории Кастельомбра для статьи, которую сейчас готовлю, но в Интернете практически ничего нет на этот счет. В общем, из вашего доклада я поняла, что вы единственный, кто мог бы мне помочь.

Топпинг поднял брови, словно не веря ее словам.

– И только за этим вы приехали сюда?

– Ну, если бы у вас был телефон или хотя бы электронная почта, мне было бы проще.

Он улыбнулся, негласно признавая ее правоту, и выпил еще пива.

– Сразу хочу вам сказать, что этот доклад не серьезное научное исследование, а так, развлечение и аттракцион для широкой публики. Область моих профессиональных интересов – складывание культурной идентичности в средневековом Лангедоке. Работаю преимущественно с материалами инквизиционных протоколов тринадцатого века. А ко всем этим загадочным сокровищам и слухам о нацистских археологах я отношусь с изрядной долей иронии. Хотя, – он задумчиво посмотрел на полупрозрачную бутылку, – этот случай действительно интересный. Даже очень.

Профессор ненадолго погрузился в свои мысли, затем, покачав головой, обратился к Лайле:

– Так что вы все-таки разведали?

Она дала ему лист со сделанными вчера записями.

– Честно говоря, – сказал Топпинг, пробегая глазами по записям, – не думаю, что могу добавить что-то существенное. Как я уже сказал, плохо во всем этом разбираюсь. А даже если бы и… – Он отдал листок и, заметив разочарование, проступившее у нее на лице, быстро поправил себя: – Но если вас интересует исторический контекст, тут мои знания, пожалуй, могут пригодиться. В конце концов, проделав такой путь, вы просто не можете уехать ни с чем.

Профессор встал и подошел к рабочему столу.

– Вы там когда-нибудь бывали? – спросил он, роясь в стопках бумаг. – В Кастельомбре?

Лайла отрицательно покачала головой.

– Зря, туда стоит съездить. На первый взгляд ничего особенного: от замка, собственно, кроме оконного проема да обвалившихся стен, ничего не осталось. Но есть при этом, знаете ли, какая-то неповторимая атмосфера. Когда бродишь по заросшим дерном руинам, на душе становится печально, охватывает странная тоска. «Замок теней» – так переводится его название. Ага, нашел!

Он выхватил из кипы связку прошитых дыроколом бумаг.

– Наброски к докладу, – пояснил Топпинг.

Он быстро просмотрел их, присев на край стола, отчего и без того неустойчивая кипа съехала и листы бумаги веером рассыпались по полу.

– Итак, приступим, – сказал он, не обращая внимания на бумажный обвал. – Еще в конце одиннадцатого века Кастельомбр был ничем не примечательным имением, каких сотни в Лангедоке. Источников с той поры – раз-два и обчелся: пара лаконичных грамот, еще одно или два завещания – вот, собственно, и все. Из них можно судить, что владетели Кастельомбра – мелкие феодалы, вассалы графов Фуа. Однако примерно с 1100 года ситуация кардинально меняется.

Лайла присела на край кресла, наклонившись вперед к профессору. По спине ее побежали мурашки: именно около 1100 года, как она выяснила в ходе своих изысканий, Вильгельм де Релинкур раскопал таинственное сокровище под храмом Гроба Господня и послал его своей сестре в Кастельомбр.

– Впрочем, источники и здесь крайне скудны, – продолжил Топпинг. – Несколько романсов трубадуров, пара беглых упоминаний в хрониках. Самая ценная информация содержится в двух письмах еврейского ученого Раши, современника событий. Не хочу отвлекать ваше внимание частностями, так что выделю самое главное, то, в чем сходятся все источники: с начала двенадцатого века Кастельомбр начинает привлекать внимание, причем от года к году всеобщий интерес только растет. Чем же это объясняется? И на этот вопрос источники отвечают единогласно: в замке хранится потрясающее сокровище несравненной силы и красоты.

Снова у Лайлы по спине пробежали мурашки, сильнее, чем в первый раз. «Сокровище несравненной силы и красоты» – точно такие же слова были и в письме де Релинкура.

– Известно, что это было? – спросила она, стараясь сдержать волнение.

Топпинг покачал головой:

– Нет. Источники очень туманны. Некоторые авторы называют этот объект «Lo Tresor», то есть «сокровище», другие просто говорят о тайне, не уточняя, что же это за тайна.

Он допил пиво и швырнул пустую бутылку в стоявшую в паре метров от кресла корзину, куда она, описав параболу в воздухе, с грохотом рухнула.

– Хотя точных описаний у нас нет, две вещи все же не вызывают сомнений. Во-первых, предание тесно связывает этот мистический объект с Эсклармондой Кастельомбрской, женой графа Раймонда III. За ней осталась слава хранительницы или покровительницы. Во-вторых, по всей видимости, вещица имела огромное значение для иудеев. Уже в 1104 году, согласно Раши, Кастельомбр посещают главы основных еврейских общин Тулузы, Безье, Нарбонна и Каркассонна. В 1120-м до замка добираются еврейские паломники аж из Кордовы и Сицилии. Ну а к 1150 году Кастельомбр уже самый настоящий центр иудейских паломничеств и каббалистики. Должен еще раз повторить, что источников крайне мало. Но даже при такой скудной информации совершенно ясно, что в Кастельомбре в этот период происходило что-то из ряда вон выходящее.

– А потом?

Топпинг вздохнул:

– К сожалению, с середины двенадцатого века источники хранят молчание. Единственный документ из написанных после 1150 года, где фигурирует название «Кастельомбр», – «Хроника Гильома де Пелисона». В ней описывается, как в 1243 году, во время Крестового похода против катаров, замок был до основания разрушен, род Кастельомбров истреблен, а их владения распределены между семьями других феодалов. Но о сокровище или тайне – если вам угодно это так называть – ни в «Хронике», ни где бы то ни было еще больше не говорится.

Он ненадолго прервался и взглянул в записи.

– Во всяком случае, так я считал вплоть до недавнего времени, когда наткнулся на одно крайне любопытное место в протоколе инквизиции, который изучал в Парижской национальной библиотеке.

Снаружи раздался глухой удар: башенный колокол пробил половину шестого.

– Вы что-нибудь знаете о катарах? – спросил Топпинг.

– Немного, – сказала Лайла. По пути она просмотрела книгу, купленную в Иерусалиме; кроме того, нашла немало материалов по этой теме в Интернете. – Знаю, что катары – секта еретиков, имевшая большую популярность в Лангедоке в двенадцатом-тринадцатом веках. Они считали, – она сверилась с записями, сделанными в самолете, – что Вселенной правят два бога: бог света и бог тьмы – и весь материальный мир создан богом тьмы. Католическая церковь повела против них Крестовый поход, и катары в конце концов засели в замке Монсегюр. Еще ходят слухи, будто перед тем, как крестоносцы взяли замок, катары сумели тайно вынести оттуда какое-то фантастическое сокровище. – Лайла посмотрела на профессора. – Боюсь, это все.

– Ну что вы, это совсем не так мало. Смею вас уверить, что большинство и этого не знает.

Некоторое время они молчали. Затем, мотнув головой, Топпинг подошел к холодильнику и достал пиво.

– Вы точно не хотите? – окликнул он ее.

– Ну ладно, давайте, – согласилась Лайла.

Он открыл бутылки и, протянув одну Лайле, сел напротив. Топпинг выпрямил свои длинные ухоженные ноги, так что между его ступней и ее креслом оставалось не более дюйма.

– О сокровище катаров строили самые разные догадки, – сказал он, продолжая свой рассказ. – Некоторые достаточно основательные, другие – просто чистая фантастика. Кто-то предполагает, что это были мешки с золотом, кто-то – что тайные религиозные тексты, еще кто-то даже возомнил, будто катары прятали Святой Грааль. Информация из источников, так же как и с тайной Кастельомбра, настолько скудна и расплывчата, что позволяет придумывать самые дикие объяснения.

Он сделал глоток пива.

– О сокровище катаров нам известно из признаний выживших защитников Монсегюра. Когда в марте 1244 года католические войска захватили замок, двести защитников отказались отречься от своих еретических верований, и были сожжены. Остальным была обещана свобода, при условии, что они дадут чистосердечные признания инквизиционному трибуналу. До наших дней сохранилось двадцать два признания – около четырехсот страниц рукописного текста, – из них четыре упоминают вынесенное за стены замка таинственное сокровище.

Лайла поднесла бутылку ко рту, но, так и не прикоснувшись к ней, поставила на место и стала быстро записывать за Топпингом.

– В декабре прошлого года я обнаружил двадцать третье показание. И в нем также упоминается сокровище катаров, причем с рядом весьма любопытных деталей.

Топпинг старался говорить невозмутимым голосом, но по блеску в его глазах и по ускорившемуся темпу речи Лайла поняла, что предмет разговора интересует профессора не меньше, чем ее.

– Запись допроса была вплетена, видимо, по чистой случайности, в регистр более поздних документов, – продолжил он. – Показание давал некто Беренгар д'Юсса, а допрос вел инквизитор по имени Вильгельм Короткий, или, как я его охотнее называю. Малышка Уилли. Беренгар рассказывает, что приблизительно на Рождество 1243 года, то есть за три месяца до падения Монсегюра, четверо предводителей катаров, – Топпинг посмотрел в свои записи, – Амиель Айкар, Петари Лаурен, Пьер Сабат и еще некий Хутон под покровом ночи выбрались из замка и захватили с собой какое-то значительное сокровище. В самом признании ничего сенсационного нет, так как об этом было известно и из других показаний. Интересное начинается дальше, когда загнанный в угол искусным следователем Беренгар говорит следующее. – Он снова посмотрел в записи. – «Credo ut is Castelombrium relatam est unde venerit et ibi sepultam est ut nemo eam invenire posset», что буквально переводится с латыни как «Думаю, что его вернули в Кастельомбр, где оно было раньше, и закопали так, чтобы никто не смог найти».

Остолбенев, Лайла разинула рот.

– Не может быть! Сокровище Монсегюра и тайна Кастельомбра – одно и то же! – воскликнула она.

Топпинг сел в кресло и пригубил бутылку.

– Это всего лишь одно-единственное показание, неподтвержденное другими источниками, – сказал он. – Более чем вероятно, что Беренгар просто пытался запутать инквизиторов, дать им ложный след. Однако если учесть, что от Монсегюра до Кастельомбра всего десять километров, можно допустить, что между обоими замками существовали контакты. Кроме того, катары были дружны с евреями, так что неудивительно, если, опасаясь антисемитски настроенных крестоносцев, владельцы Монсегюра укрыли у себя в замке таинственный объект из Кастельомбра. Встает логичный вопрос: а не были ли властители Кастельомбра сами катарами? – Профессор пожал плечами. – Сомневаюсь, что мы когда-нибудь узнаем. Хотя, учитывая их тесные отношения с евреями и тот факт, что замок был беспощадно разрушен католиками, думаю, что были. Впрочем, прямого отношения к делу этот вопрос не имеет… Важно, что появились веские основания рассматривать еще недавно считавшиеся разными тайны как одну.

Почти бессознательно сделав первый глоток пива, Лайла напряженно пыталась переварить услышанную только что информацию и связать ее с ранее добытыми сведениями. Получалась примерно следующая последовательность: Вильгельм де Релинкур находит некий объект под храмом Гроба Господня; он посылает его сестре Эсклармонде в Кастельомбр; Кастельомбр становится культовым центром для паломников-иудеев; во время Крестового похода против катаров объект перевозят в Монсегюр; перед взятием Монссгюра его снова возвращают в Кастельомбр и закапывают. Вроде бы все складно, однако с мертвой точки дело так и не сдвинулось. Главные вопросы: что это за мистический объект, почему он был так важен для евреев, чем мог пригодиться аль-Мулатхаму, куда он делся – оставались без ответов.

– В вашем докладе было еще что-то про нацистских археологов, – сказала она, поднося бутылку к губам. – Какое они имеют отношение ко всей этой истории?

Топпинг улыбнулся:

– Я ждал, когда же вы спросите. Да, это, пожалуй, самая интересная часть истории.

Он подошел к окну и посмотрел на двор внизу. Если не считать приглушенного шума музыки, доносившегося из соседней квартиры, на улице было тихо.

– Инквизиционными протоколами интересуется узкий круг специалистов, – сказал он, немного помолчав. – Некоторые записи из национальной библиотеки годами пылятся в закрытых хранилищах. Однажды мне в руки попал документ, который последний раз смотрели в середине девятнадцатого века.

Лайла постукивала ручкой по колену, прикидывая, куда он клонит.

– Согласно библиотечным записям, – продолжил Топпинг, оборачиваясь к журналистке, – последний раз протокол, где я нашел признание Беренгара д'Юсса, изучали в первых числах сентября сорок третьего года, когда Париж был оккупирован немцами. Документ брал нацистский исследователь Дитер Хот.

Лайле показалось, что это имя ей где-то уже встречалось, но сейчас на нее сыпалось так много новой информации, что она не смогла сразу сообразить, где именно.

– И что было дальше?

– Я проверил, не опубликовал ли Хот признание Беренгара. Выяснилось, что нет. Вообще я раньше никогда не слышал о нем, что было странно, учитывая, насколько узок круг специалистов по катарам. Я даже подумал, что Хот не заметил признания. Но на всякий случай я связался с одним знакомым специалистом по нацистам из Тулузы, и – вы не поверите! – оказалось, что меньше чем через неделю после просмотра парижского регистра тот же самый Дитер Хот появляется в самом сердце Лангедока, в современной деревне Кастельомбр, в сопровождении штурмового отряда СС. И как вы думаете, что они там делают?

Лайла покачала головой. Топпинг присел на подоконник и криво улыбнулся.

– Копают.

Лайла вытаращилась на него.

– Серьезно?

– Так мне сказали, по крайней мере.

– И они нашли что-нибудь?

Снова ухмылка появилась на губах у профессора.

– По всей видимости, да, хотя что именно, не могу сказать. Как я уже говорил, я не специалист по нацистским археологам.

Он сверху взглянул на нее, затем, спрыгнув с подоконника, прошел на кухню и стал рыться в буфете. Откинувшись в кресле, Лайла потянула пиво.

– А кто этот ваш приятель из Тулузы? – спросила она.

– Я бы не стал называть его своим приятелем, – отозвался Топпинг. – Скорее, случайный знакомый. Встретил его пару лет назад, когда был в академическом отпуске в Тулузском университете. Хозяин антикварной лавки около собора Святого Сернина. Странный человек. Эксцентричный. Зато о нацистах знает буквально все. Жан Мишель Дюпон, так его, кажется, зовут.

Вновь имя показалось Лайле отдаленно знакомым. Она прикрыла глаза и постаралась представить, что может быть общего между Дитером Хотом и Жаном Мишелем Дюпоном.

И вдруг ее осенило. Ну конечно, статья про нацистских археологов, которую она читала в Интернете позапрошлой ночью. Она моментально открыла глаза и, просмотрев свою папку, вытащила распечатку с веб-сайта со статьей.


«13 ноября 1938 г.

Обед об-ва «Туле», Вевельсбург. Все радостно обсуждают события 9—10. ВфЗ: «Надежды евреев рушатся на глазах». ДХ: «Они обрушатся окончательно, если удастся найти клад де Релинкура». Затем долгая дискуссия о катарах и т.п. Фазан, шампанское, коньяк. ФК и ВЯ извиняются».


– О Господи, – прошептала Лайла. – Он знал. Де Релинкур и Кастельомбр. Он понял…

– Что вы сказали? – спросил Топпинг.

Лайла не заметила вопрос.

– А этот Дитер Хот, что с ним стало?

Топпинг вернулся в комнату, грызя яблоко.

– Погиб в конце войны. По слухам, осколок русского снаряда ему угодил в череп. По заслугам, как ни крути.

Он откусил еще и прислонился к кухонной двери.

– Не хотите поужинать? Здесь неподалеку, на Трампингтон-стрит, есть один очень милый греческий ресторанчик.

– Это шантаж?

Он улыбнулся:

– Несомненно.


Иерусалим

Хар-Зион затянул кожаные ремешки тефиллы[68] против часовой стрелки вокруг бицепса и левой руки и перчаток, убедившись, что коробочка со священными текстами находится точно рядом с сердцем. Он беспрестанно повторял слова молитвы: «Благодарю Тебя, о Всевышний Владыка Вселенной, что освятил наши дела и разрешил надеть тефиллы». Хотя в соответствии с предписаниями Торы полагается, чтобы бицепсы и кисти были обнажены, не желая выставлять напоказ свои страшные увечья, Бен-Рой получил разрешение раввина прикрывать покалеченные части тела одеждой. Завязав все семь ремешков, он прикрепил вторую тефиллу ко лбу, разместив коробочку на переносице. Кивнув Ави, он набросил на плечи молитвенную накидку и двинулся по солнечной эспаланде к Ха-Котел Ха-Маарави – единственной уцелевшей части древнего Храма, главной иудейской святыне. Хар-Зион не был здесь уже больше недели. В последнее время у него была расписана каждая минута, и он переживал, что не приходил к Стене. Сегодня вечером он наконец выкроил время. И было кое-что, что делало его приход небезопасным…

Хар-Зион подошел к Стене и встал ближе к ее левому краю. Он устремил взгляд на вздымавшееся ввысь каменное полотно, снизу усеянное густой россыпью белых комков – свернутых кусочков бумаги с текстами молитв или прошений, которые набожные иудеи вкладывали в расщелины. Днем у Стены толпились туристы с бумажными ермолками на головах, хареди в строгих черных костюмах и широкополых шляпах, мальчики, исполнявшие часть церемонии бармицва. Сейчас, кроме него и беспрестанно сгибавшегося в молитвенных поклонах старого иудея, у Стены не было ни души. Он оглянулся и, приложив ладонь к шершавой стене, начал произносить строки «Шемы».

«Живая история, – сказал о Стене его брат Беньямин, когда после изнурительного бегства из Советского Союза они все же оказались в Иерусалиме – городе мечты. – Точно отрывок из книги или песни». Этот образ остался в памяти Хар-Зиона и после смерти брата, причем с годами он становился лишь полнее и ярче, так что сейчас Хар-Зион ощущал вздымавшийся вверх кремового цвета массив не как след давно ушедшего в небытие мира, а как нечто живое, значимое, чуть ли не обращающееся к нему. Он почти слышал звучный, величественный голос, доносящийся из пустоты и воспевающий не только мудрецов и правителей дней минувших – Давида и Моисея, Соломона и Ездру, – но и, что было много важнее, великие события дня грядущего: воссоединение богоизбранного народа на Земле обетованной, восстановление Храма, воссоздание священного светильника во всей его былой красе. Эту стену давно окрестили Стеной Плача за то, что собиравшиеся у нее, обливаясь слезами, вспоминали столетия гонений и потерь. Но для Хар-Зиона Стена была не столько напоминанием о бедах прошлого, сколько монументом стойкости народа, выжившего несмотря ни на что, живым символом благости Бога, не покинувшего своих любимых детей, а также предвестником грандиозного праздника в близком будущем. Стена, как и народ Израиля, выдержала страшные испытания, как от природных стихий, так и от рук человеческих, – но стоит и, несомненно, будет стоять в веках, ибо Бог никогда не оставит свой народ. Как только он закончил нашептывать слова молитвы, высокий широкоплечий человек подошел слева и, тяжело дыша, будто после бега, встал вплотную к поверхности Стены, так что невозможно было различить даже самые общие черты его лица. Старик хасид к тому времени уже исчез, и пришедший остался наедине с Хар-Зионом.

– Ты опоздал, – сказал Хар-Зион чуть слышно. Мужчина еще глубже погрузился в тень и забормотал что-то, извиняясь.

Хар-Зион засунул руку в карман, извлек оттуда маленький бумажный сверток и вложил его в щель в Стене.

– Там все: имя парня и адрес. Просто делай как написано и…

Сзади послышался стук ботинок по мостовой, и молодой солдат подошел к Стене, встав в нескольких метрах справа от них. Хар-Зион приложил палец ко рту, указав стоявшему в тени мужчине, что разговор закончен. Коснувшись губами шершавых камней, он повернулся и не оглядываясь пошел через эспаланду к ожидавшему его Ави.

Когда солдат закончил молиться и удалился, мужчина вышел из тени, провел рукой по стене; достал сверток из щели и положил себе в карман.


Кембридж

Лайла встала в пять утра и тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить Топпинга, вышла из спальни.

Она сама не совсем понимала, зачем согласилась переспать с ним. С профессором, конечно, было весело и приятно, а такой страстной ночи она давно не могла припомнить. Но даже в самые головокружительные моменты Лайлу не покидали назойливые мысли, будто тело ее стало какой-то бездушной машиной, двигающейся на автопилоте, а сама она думает о чем угодно, только не о сексе.

Она аккуратно, не хлопая, закрыла дверь дома и вышла на пустынную улицу. Ночь уже миновала, но солнце пока не поднялось, и опрятные викторианские коттеджи лежали в сероватой полумгле.

Вчера вечером она позвонила в Тулузу Жану Мишелю Дюпону и, объяснив, что интересуется Дитером Хотом и раскопками в Кастельомбре, договорилась встретиться с ним в 13.30 в его антикварной лавке. Самолет вылетал в десять из Хитроу, и у Лайлы была еще уйма времени, которое она не знала, как провести. В голове у нее пронеслась мысль, не прогуляться ли в Грантчестер, посмотреть на дом, в который она переехала после смерти отца. Бабушка и дедушка давно умерли, но мать по-прежнему жила там. С новым мужем, адвокатом. Или, может быть, банкиром? Лайла ни разу не говорила с матерью с тех пор, как шесть лет назад та во второй раз вышла замуж. Дочь расценила это как чудовищное надругательство над памятью отца. Пройдя несколько шагов в сторону пешеходной дороги, ведущей через водянистые низины к ее старому дому, Лайла вдруг остановилась и, резко махнув головой, словно недоумевая: «Что я делаю?» – побрела к вокзалу. Холодные капли слез покатились по ее щекам.


Египет, между Луксором и Каиром

Халифа глотнул остывшего кофе из картонного стакана, надкусил печенье и посмотрел в иллюминатор самолета на простиравшийся под ним крошечный мир.

Вид был великолепный: Нил, геометрически выстроенные поля, Западная пустыня точно мятый комок желтой бумаги. В другой раз он весь полет только и делал бы, что неотрывно разглядывал эту красоту. Халифа лишь второй раз в жизни летел на самолете, и лучшего способа насладиться очарованием и загадочностью Египта, этой страны, лежащей на перекрестке жизни и бесплодия, кроме как с воздуха, просто не существовало.

Однако этим утром совсем иные мысли занимали голову инспектора, и, одним глотком допив кофе, Халифа отвернулся от иллюминатора, за которым до горизонта простирались сказочные пейзажи, и сконцентрировался на добытой информации.

Он хотел отправиться в Каир еще вчера, сразу после разговора с Бен-Роем. Увы, на оформление командировки ушло больше времени, чем он думал, и на последний рейс в столицу Египта Халифа не успел. Зато появилась пара свободных часов, чтобы наконец поподробнее разобраться с загадочной четой Грац. А узнал он много интересного.

Первым делом инспектор выяснил, что у Антона Граца была средней руки фирма, специализировавшаяся на импорте овощей и фруктов. По сведениям Бен-Роя, Гед или Гец, который заказал поджог иерусалимской квартиры Ханны Шлегель, также занимался торговлей фруктами. Хотя Халифа и раньше подозревал, что Гец и Грац – одно и то же лицо, теперь у него появилось неопровержимое доказательство этого предположения.

Настолько же, если не более, интригующими показались Халифе параллели в биографиях Граца и его друга Пита Янсена. Во-первых, оба иностранцы. Во-вторых, подали документы на получение египетского гражданства и получили положительный ответ в одно и то же время – в октябре 1943 года. Однако – и в этом была еще одна странная параллель с Янсеном – каких-либо свидетельств о том, где жил и что делал Грац ранее, не сохранилось. Чем глубже Халифа погружался в расследование, тем сильнее становилось чувство, что, как и Янсен, Грацы намеренно скрыли свое прошлое. Более того, все то же чувство подсказывало следователю, что скрывали они одну тайну.

Но главная неожиданность ждала его впереди, когда он обратился к заявкам на получение гражданства, поданным Грацами. Сами заявки либо бесследно потерялись, либо были уничтожены. И о факте получения гражданства Грацами, по словам знакомого Халифы в министерстве внутренних дел, позволяли судить лишь административные записи, констатировавшие подачу заявлений и, соответственно, положительный ответ на них. А кто же именно оформил гражданство Грацам? Не кто иной, как Фарук аль-Хаким, тот самый чиновник, который через сорок лет запретил втягивать Янсена в расследование убийства Шлегель. Копнув чуть глубже. Халифа выяснил, что аль-Хаким также оформил гражданство Янсену. Этот факт установил давнюю связь между подозреваемым и его высокопоставленным защитником. Кроме того, стало очевидно, что аль-Хаким почти наверняка знал о тайне происхождения, которую всеми силами старались утаить Янсен и чета Грац. Хотя установленные Халифой факты не объясняли, чем руководствовался аль-Хаким, когда столь настойчиво защищал Янсена в 90-е годы, они вселили в следователя уверенность, что ключ к разгадке убийства Шлегель и последовавшим за ним махинациям с целью сокрытия истины, ключ к проблемам, неотступно преследовавшим его последние две недели, следует искать в доегипетском периоде жизни Янсена. И помочь в этом могли только Грацы.

Самолет внезапно начал качаться и маневрировать, заходя на посадку в аэропорт Каира, а в иллюминаторе возникли смутные, окутанные дымкой очертания Саккарского комплекса. Халифа прикрыл глаза и попросил Аллаха, чтобы далекая поездка была не напрасной и, вернувшись вечером в Луксор, он получил четкое представление о деле.


Грацы жили в эль-Маади, южном пригороде Каира. Тихий зеленый квартал, облюбованный дипломатами, экспатриантами и богатыми предпринимателями. Район с дорогостоящими виллами, где длинные улицы были засажены эвкалиптами, находился в удалении от трущоб египетской столицы.

Халифа приехал в эль-Маади в начале первого. Выяснив у продавца орехов на улице Ораби, как пройти к дому, где жили Грацы, он через десять минут был на месте. При виде массивного розового здания с вынесенными наружу вентиляционными блоками и подземной автостоянкой Халифа остро ощутил, насколько высоки барьеры, отделявшие его от элиты египетского общества: как бы долго и усердно инспектор ни работал, он никогда не смог бы накопить на квартиру в таком доме.

Прежде чем открыть стеклянную дверь, полицейский огляделся и заметил на противоположной стороне улицы телефонную будку. Он тотчас определил, что это тот самый автомат, из которого в последние месяцы столь часто звонили Янсену.

Отбросив недокуренную «Клеопатру», Халифа вошел в вестибюль и поднялся на лифте на четвертый этаж. Дверь в квартиру Грацев находилась в ярко освещенном холле. На лакированной деревянной поверхности висел большой, похожий на клык медный молоток, чуть ниже – ящик для писем, также из меди.

Инспектор не решался постучать, опасаясь, что в случае неудачи расследование окончательно зайдет в тупик. Наконец рука его медленно потянулась к дверному молотку, но в этот момент взгляд Халифы остановился на ящике для писем. Присев на корточки, следователь мягко оттянул верхнюю планку и заглянул в открывшуюся щель. Он смог рассмотреть темный холл с гладким чистым ковровым покрытием, по обе стороны которого располагались другие помещения. Услышав доносившийся из кухни лязг посуды и едва различимый на фоне игравшей в приемнике или магнитофоне музыки шум движения, Халифа поднес ближе к щели ухо, дабы удостовериться, что не ослышался. Затем он встал на ноги и сильно постучал три раза.

Простучав десять раз подряд, он сделал короткую паузу и ударил еще четырежды, сильнее и настойчивее. Не дождавшись никакого ответа, инспектор присел на корточки и снова заглянул в щель ящика для писем, предполагая, что жилец слишком слаб, чтобы быстро подойти к двери. Однако в холле никого не было.

– Здравствуйте! – крикнул он. – Вы дома, господин Грац?

Не получив ответа. Халифа продолжил:

– Господин Грац, это инспектор Юсуф Халифа из Луксорского отделения полиции. Я пробовал с вами связаться в течение трех дней. Я знаю, что вы здесь. Пожалуйста, откройте дверь. – Он подождал несколько секунд и добавил: – Если вы не откроете, я буду вынужден расценить ваши действия как намеренное препятствие полицейскому расследованию и арестовать вас.

Халифа блефовал, однако угроза ареста произвела желаемый эффект. Из кухни послышалось всхлипывание, и в холле появилась невысокая полная женщина в летах, по всей видимости, супруга Граца. Опираясь на металлическую трость, она медленно подошла к двери и устремила полный ужаса взгляд на прорезь в двери для писем.

– Что вам от нас нужно? – спросила она слабым дрожащим голосом. – В чем мы виноваты?

Она выглядела очень болезненно: икры плотно перебинтованы, кожа лица приобрела вид засохшей шпаклевки. Халифу охватило внезапное чувство вины за то, что он ошеломил и без того ослабленную недугами и старостью женщину.

– Не бойтесь, я ничего вам не сделаю, – постарался он успокоить ее, заговорив мягким голосом. – Я просто хотел задать несколько вопросов вам и вашему мужу.

Она мотнула головой, и копна седых волос, выскользнув из заколки, слетела вниз, придав ее лицу невменяемое выражение.

– Мужа нет дома. Он… вышел.

– Но я могу поговорить и с вами. О вашем общем друге Пите…

– Нет! – воскликнула она, в испуге отпрянув назад и приподнимая трость, словно готовясь отразить нападение. – Мы ни в чем не виноваты, честное слово! Мы законопослушны, мы всегда исправно платим налоги. Что вам нужно от нас?

– Госпожа Грац, прошу вас, не волнуйтесь. Я нисколько не хотел вас встревожить. Просто я надеялся, что вы расскажите мне нечто важное о Пите Янсене, Фаруке аль-Хакиме…

При последнем имени испуг женщины сменился ужасом, а тело так затряслось, как будто кто-то схватил ее за хилые плечи и начал дергать из стороны в сторону.

– Не знаем мы никакого аль-Хакима! – застонала она. – Никогда не слышали о нем. За что вы нас преследуете? За что?

– Если бы вы могли…

– Нет! Я не впущу вас, пока муж не вернется. Ни в коем случае! Не впущу, даже не просите!

Она поплелась обратно, одной рукой сжав трость, а другой придерживаясь за стену.

– Госпожа Грац, прошу вас, послушайте меня! – Халифа встал на колени и прижал лицо к отверстию в ящике. Никогда он еще не общался с людьми в такой позе, но сейчас было явно не до соблюдения приличий. – Я не хочу напугать вас. Но я предполагаю, что вы и ваш муж можете помочь в расследовании убийства гражданки Израиля Ханны Шлегель.

Волнение, охватившее старушку при упоминании имени аль-Хакима, было ничтожно по сравнению с тем, какой ужас охватил ее сейчас. Она застыла у стены, приложив ладонь ко рту, словно боялась вздохнуть, пальцы другой руки судорожно сжимали и разжимали трость.

– Мы ничего не знаем, – сказала она задыхаясь. – Умоляю вас, мы ничего не знаем.

– Госпожа Грац…

– Я отказываюсь говорить с вами без мужа. Вы не можете меня заставить!

Она тяжело дышала, яростные спазмы передергивали ее немощное тело, на глазах выступили слезы. Халифа вздохнул и, опустив планку ящика для писем, встал на онемевшие от долгого сидения на корточках ноги.

Инспектор понял, что ничего не добьется. Женщина была явно не в своем уме. Глупо было бы ожидать, что в таком состоянии она расскажет о Ханне Шлегель (а Халифа не сомневался, что она могла бы рассказать что-то очень важное). Иной следователь на его месте просто вышиб бы дверь и потащил старуху в отделение, но Халифа не прибегал к столь откровенным формам насилия.

Он закурил, сделал пару затяжек, затем снова наклонился над ящиком и приподнял планку. Старушка не сдвинулась с места.

– Госпожа Грац, когда вернется ваш муж?

Она не ответила.

– Госпожа Грац?

Она забормотала что-то невнятное.

– Простите?

– В пять часов.

Халифа посмотрел на часы. «Четыре с половиной часа ждать», – подумал инспектор.

– Он точно будет в это время?

Она кивнула.

– Хорошо, – сказал Халифа после недолгого молчания. – Я приду еще раз. Пожалуйста, сообщите обо мне вашему мужу.

Он хотел было добавить «только без фокусов», но сообразил, что люди в таком возрасте и положении едва ли способны на дерзкие поступки. Халифа опустил планку и направился к лифту. Идя по коридору, он слышал ее слабый отчаянный голос:

– За что вы нас преследуете? Они же вам тоже враги. Зачем вы им помогаете? Зачем?

Он замедлил шаг, обдумывая, не вернуться ли и не спросить, что она имеет в виду, однако затем отбросил эту мысль и, войдя в лифт, нажал кнопку первого этажа. Интуиция следователя, столь часто направлявшая его в самые ответственные моменты, на этот раз покинула Халифу.


Постояв на одном месте и удостоверившись, что полицейский ушел, старушка побрела в гостиную, находившуюся в конце холла. Около двери, выпрямившись и сложив руки, как на военном параде, стоял низкий мужчина с тоненькими усиками и ссохшимся лицом. Шаркая по полу, женщина подошла к нему и припала к его груди.

– Все хорошо, милая, все будет хорошо, – сказал он мягко по-немецки и обнял ее. – Ты все отлично сделала. Не волнуйся, все будет хорошо.

Она затряслась, как испуганный ребенок.

– Они все знают, – сказала она, плача.

– Да, – согласился он, – похоже, что все.

Он гладил ее по пульсирующей шее и спине; затем, когда она немного успокоилась, поднял упавшую налицо прядь и стянул заколкой.

– Мы же знали, что рано или поздно они придут, – сказал он спокойно. – Глупо было рассчитывать, что этого никогда не произойдет. Мы славно пожили, ведь так, дорогая?

Она слабо кивнула.

– Конечно, так, моя девочка, моя прелестная Инга.

Он достал платок из кармана и промокнул ей глаза и щеки.

– Ну а теперь ты можешь приодеться, пока я все подготовлю. Нечего терять время, правильно? Они же могут нагрянуть в любой момент.


Тулуза, Франция

Антикварная лавка Жана Мишеля Дюпона располагалась на узкой извилистой улице в самом центре Тулузы, неподалеку от огромного кирпичного собора Святого Сернина, чья стройная колокольня вздымалась над черепичными крышами, как маяк посреди бушующих оранжевых волн.

Лайла прибыла в Тулузу вовремя и в полвторого стояла у входа в лавку. Над дверью магазинчика висела потускневшая надпись: «Le petite maison des curiosites»[69], а в витринах диковины были выставлены на обозрение прохожих.

Не задерживая внимания на внешнем убранстве лавки месье Дюпона, Лайла открыла дверь и под громкий звон колокольчика, оповестившего владельца о приходе клиента, вошла внутрь.

Застоявшийся воздух внутри лавки пропитался лаком и дымом сигар. Лайлу поразило хаотичное нагромождение всевозможных предметов: мебели, книг, картин, посуды, фарфоровых и медных украшений. Но подавляющая часть товаров в лавке Дюпона относилась к военной амуниции. Манекены, наряженные в парчовую солдатскую форму; кепи и каски на полках; у стены громоздкий шкаф, набитый штыками и пистолетами.

– Vous desirez quelque chose?[70]

Из глубины лавки показался грузный мужчина в бриджах и традиционной бретонской блузе. Его волосы доходили до плеч, лицо украшала эспаньолка, а на шее болталась золотая цепочка, удерживавшая очки с полукруглыми линзами. В пожелтевших от никотина пальцах правой руки мужчина держал сигариллу. Своей надутой физиономией и тяжелыми челюстями он напомнил Лайле бульдога.

– Месье Дюпон?

– Oui[71].

Лайла представилась, заговорив по-французски. Дюпон кивнул и, вложив сигару в рот, указал на узкую лестницу. Поднявшись на второй этаж, он просунул голову за штору и перекинулся с кем-то парой слов, «Моя мать присмотрит за лавкой, пока мы будем наверху», – объяснил он, обернувшись к Лайле, и продолжил взбираться по лестнице. Открыв тяжелую деревянную дверь, Дюпон впустил свою посетительницу в кабинет, занимавший весь третий этаж. Две стены были заставлены книжными полками, вдоль третьей стоял большой прилавок, на котором были разбросаны различные компьютерные детали: жесткие диски, мониторы, клавиатуры, стопки дискет и компакт-дисков. Напротив нее, у дальней стенки, стоял шкаф со стеклянными дверцами, такой же, как и внизу, в магазине.

Дюпон предложил гостье кофе. Лайла согласилась, и он пошел к прилавку, где на углу стояла электрическая кофеварка. Окинув взглядом кабинет, Лайла стала рассматривать содержимое книжных полок – в основном это были справочники и монографии по истории Третьего рейха, – а затем перешла в другую часть комнаты, к комоду. Военная амуниция, которой был набит комод, поначалу не вызвала особого интереса у Лайлы, и только приглядевшись, она, вздрогнув, поняла, что за пыльными стеклами шкафов Дюпон хранил не просто военные, а именно нацистские принадлежности. Коллекция была подобрана очень тщательно, со знанием дела. Тут были и разнообразные медали, и ружейные штыки, и трофейные фотографии, и железные кресты с красными, черными и белыми ленточками, и даже такой исключительный раритет, как наградные кортики СС с особой символикой – парой выгравированных на рукояти молний и словами «Mein ehre heisst true» на лезвии.

– «Честь моя зовется верность» – девиз СС, – пояснил Дюпон, подавая ей чашку горячего кофе.

– Вы все это продаете? – спросила Лайла.

– Нет, что вы – во Франции торговать такими вещами запрещено. Так, своего рода хобби. Не одобряете?

Она пожала плечами.

– Ну, честно говоря, я бы не стала держать такие предметы у себя дома. Вызывает слишком уж мрачные ассоциации.

Дюпон улыбнулся:

– Не думайте ничего дурного – я коллекционирую исключительно из эстетических соображений. Идеология Третьего рейха мне не ближе, чем рабство или казни через распятие – коллекционеру римских древностей. Другое дело – исторический контекст. Это завлекает. Уверяю, если бы вы узнали немного больше об истории этих предметов, об их владельцах, вас бы саму затянуло.

Она снова пожала плечами, как бы выражая сомнение в его словах.

– Не верите? Ну тогда пойдемте, я вам кое-что покажу.

Он провел ее в другую часть помещения, где в стену был вделан металлический сейф. Набрав код, Дюпон открыл дверцу и вытащил небольшой, обернутый в кожу квадратный футляр. Он открыл крышку и протянул его гостье.

– Рыцарский крест с дубовыми лаврами, мечами и бриллиантами, – сказал он, пока Лайла удивленно рассматривала черный металлический крест на вельветовой подкладке. – Высшая награда нацистской Германии. Таких было всего двадцать семь экземпляров, причем тот, что перед вами, – единственный, пожалованный не за боевые заслуги. Необычайно ценная вещь. Даже не представляю, сколько она могла бы стоить. Наверняка дороже всего остального, что есть в этом доме, вместе взятого. А может, дороже и самого дома. – Он ненадолго прервался и продолжил: – Этого ордена был удостоен человек, ради которого, насколько я понимаю, вы сюда и приехали.

– Быть не может! – воскликнула Лайла, широко раскрыв глаза. – Неужели… Дитер Хот?

Дюпон кивнул.

– Где вы ухитрились его заполучить? – спросила она, подходя ближе и глядя на орден.

– Долгая и скучная история, – ответил он, махнув сигарой. – Не хочу отнимать ваше время на такие детали. Я просто хотел показать вам, как быстро человек, сам того не желая, соприкасается с перипетиями прошлого, начав собирать материальные свидетельства старины. И не важно, что Хот был закоренелым негодяем. Его судьба, его тайна, притягивает вас, а не он сам как человек. Так что мораль здесь ни при чем.

Любовно посмотрев еще раз на орден, Дюпон закрыл футляр и убрал его обратно в сейф. Он подвинул Лайле скрипучее кожаное кресло, а сам подошел к книжной полке и стал перебирать пальцем корешки фолиантов.

– Итак, что же вы хотели узнать о докторе Хоте? – спросил Дюпон, немного свесив голову набок, рассматривая названия поочередно выдвигаемых томов.

– Все, что вы можете рассказать о его пребывании в Кастельомбре, – ответила Лайла, отставляя чашку и роясь в рюкзаке. – Магнус Топпинг рекомендовал мне вас как эксперта по этому вопросу.

Она достала блокнот и ручку и откинулась на спинку кресла.

– Еще я хотела бы, чтобы вы поподробнее рассказали о связи Хота с человеком по имени Вильгельм де Релинкур, о чем вы бегло упомянули в сноске к вашей статье для Интернета.

Дюпон кивнул и продолжил двигать пальцем по корешкам книг, пока наконец не вытащил старый том. Он смахнул пыль с переплета, полистал пожелтевшие страницы и, остановившись на нужном месте, передал раскрытую книгу Лайле.

– Дитер Хот, – сказал он, указывая на зернистую черно-белую фотографию. – Один из очень немногих сохранившихся снимков.

Высокий красивый мужчина с впалыми щеками, угольного цвета глазами и длинным орлиным носом гордо смотрел на Лайлу с фотографии. Ее внимание привлекли две молнии на воротнике его офицерской формы.

– Хот состоял в СС? – удивленно спросила она.

– В «Анненэрбе», – ответил Дюпон. – Это что-то вроде мозгового центра СС. Хот был археологом, причем незаурядным, что признавали все его коллеги. В «Анненэрбе» он возглавлял египетский отдел.

– Он был египтологом? – спросила Лайла еще более изумленным голосом.

– Специалистом по египетской археологии, если быть более точным. Но в принципе вы правы – он занимался Египтом.

– Тогда каким же ветром его занесло в южную Францию?

Дюпон ухмыльнулся, издав хриплый звук, похожий на работу стартера при включении зажигания.

– Хороший вопрос. И, насколько я знаю, убедительного ответа на него пока никто не дал.

Он докурил сигару и, сбросив окурок в пепельницу, уселся на шаткий вращающийся стул. Откуда-то сверху донеслось воркование голубей и скрежет когтей по черепицам. Наступила долгая пауза.

– Чтобы понять, как сложилась карьера Хота, необходимо учесть, насколько нацисты были помешаны на истории, – продолжил разговор француз. – Гитлеру и его сподвижникам было недостаточно военного господства Рейха. Как вожди любого деспотического режима, они стремились обосновать и легитимизировать свою власть, используя для этого историю.

Дюпон достал из кармана халата плоскую медную коробочку с сигарами и закурил.

– Археология и археологи с самого начала играли важнейшую роль в этом процессе. Гиммлер одним из первых осознал их значение для Рейха. В тридцать пятом году он учредил «Анненэрбе», что в переводе с немецкого означает «Наследие предков» – особый отдел в структуре СС, в задачу которого входил поиск материалов, подкрепляющих теорию о ведущей роли Германии в мировой истории. С этой целью нацистское руководство, не жалея средств, посылало экспедицию за экспедицией по всему миру – в Иран, Грецию, Египет и даже в Тибет.

– Исследовательские?

– В том числе. Гиммлер стремился найти подтверждение тому, что арийская германская культура не замыкалась в пределах северной Европы, а была двигателем всей современной цивилизации. Кроме того, «Анненэрбе» промышлял грабежом, причем в беспрецедентных масштабах. Памятники древности тоннами вывозились в Берлин, к вящей славе Рейха. Нацисты были одержимы страстью к истории, но вдвойне они были одержимы, когда речь заходила об исторических памятниках. Ведь если владеть реликтами прошлого, то в какой-то степени можно подчинить себе и саму историю.

– И какое участие во всем этом принимал Хот?

– Самое непосредственное. Как я сказал, он был великолепным археологом. А также активным сторонником нацистской партии. Его отец, промышленник Людвиг Хот, дружил с Геббельсом. Так что неудивительно, что через некоторое время Хоту-младшему предложили – или он сам предложил, что тоже возможно, – применить свой опыт и знания для поддержки нацистской пропаганды. Ему было всего двадцать три года, когда основали «Анненэрбе», но Гиммлер лично назначил его главой египетского отдела, дав в секретном письме команду вести как можно больше раскопок и вывозить как можно больше древностей.

Дюпон затянулся сигарой и провел несколько раз туда-сюда рукой, разгоняя клубы голубовато-серого дыма.

– Вслед за тем Хот три года ездил по Египту, делая вид, что проводит многочисленные раскопки под прикрытием «Дойче ориент-гезельшафт». На самом деле он по большей части воровал все ценное, что попадалось под руку. По приблизительным оценкам, в Германию было вывезено несколько тысяч памятников древности. Сохранилось письмо Гиммлера Гансу Рейнрату, также археологу и члену НСДАП, в котором шеф СС в шутку жалуется, что Хот превратил замок Вевельсбург (где находилась штаб-квартира СС) в съемочную площадку фильма «Мумия».

– Но как это связано с Кастельомбром? Я не понимаю… – постаралась вернуть разговор к интересовавшему ее предмету Лайла.

– В этом-то вся загвоздка! – улыбнулся Дюпон. – На поверхности вроде бы никакой связи действительно не прослеживается. До тридцать восьмого года Хота интересовал исключительно Египет. И надо сказать, что в отличие от Гиммлера и его окружения он никогда не увлекался всякой оккультной чушью типа Святого Грааля и Атлантиды. Он был, вероятно, изрядный грабитель, но точно не псих.

Однако, – продолжил Дюпон, – в ноябре тридцать восьмого Хот, этот лучший, по всеобщим оценкам, археолог Египта своего времени, для которого страна фараонов была всем на свете, неожиданно прекращает работу в Египте и погружается в изучение каких-то дремучих средневековых легенд о спрятанном сокровище. Поразительная перемена – причем не только в сфере интересов, но и в характере. Даже не пойму, почему об этом так мало пишут.

Лайла нахмурилась и стала постукивать ручкой по блокноту.

– Так что же все-таки произошло в тридцать восьмом году? Что вызвало такую радикальную перемену?

Дюпон пожал плечами:

– Непонятно. Еще час назад Хот с помощниками преспокойно копал где-то на окраине Александрии, а тут вдруг сворачивает раскопки и стремглав мчится в Берлин, на встречу с Гиммлером. Причем, очевидно, проблема возникла значительная, если Гиммлер ради встречи с археологом перенес визит аж к самому фюреру. Через пару дней Хот уже в Иерусалиме, что-то замеряет в храме Гроба Господня и попутно интересуется у служителей легендой восьмисотлетней давности о закопанном золоте.

– Вильгельма де Релинкура? – предположила Лайла. Француз утвердительно кивнул.

– И это только самое начало. Пять лет Хот ездит по Европе и Ближнему Востоку, шарит по библиотекам, изучает частные коллекции рукописей, копает везде, где только можно – от Турции до Канарских островов, – и все в поисках сокровища, из тех, про которые мальчишки выдумывают байки. Но вот в сентябре сорок третьего года он оказывается в Кастельомбре, и тут происходит развязка.

– Неужели ничего не известно о том, зачем он все это делал? – спросила Лайла. – Что он искал?

Дюпон покачал головой.

– Можно, конечно, предположить, что он просто выполнял приказы начальства. Какую-нибудь идиотскую причуду Гиммлера. В конце концов. Хот был идейным нацистом и беспрекословно подчинялся приказам вождей партии. А может, он всего лишь рехнулся. Ведь немало же есть примеров, когда ученые настолько увлекаются своей темой, что теряют всякую связь с реальностью.

– Хотя вы так не думаете…

– Нет, я так не думаю. Я считаю, что он и правда искал нечто необычайно важное для Рейха, такое, что перевернуло его жизнь.

Дюпон посмотрел на кончик сигары, затем перевел взгляд на Лайлу.

– И что бы это ни было, я думаю, он все же нашел сокровище в Кастельомбре.

Дюпон некоторое время молча смотрел на журналистку, а затем, криво улыбнувшись, встал со стула и включил чайник.

– Однако подтверждений у меня, к сожалению, нет. С самого начала раскопки в Кастельомбре были окутаны аурой небывалой секретности, даже по нацистским масштабам. Мы с уверенностью знаем лишь то, что Хот появился там в середине сентября сорок третьего года, привезя с собой археологическое снаряжение и зондеркоманду СС, специализировавшуюся на раскопках и мародерстве. А через три недели он уехал, прихватив с собой какой-то таинственный ящик.

Лайла подалась вперед, ее грудь учащенно вздымалась от волнения.

– А известно, что было в нем?

Дюпон покачал головой:

– К сожалению, неизвестно. Однако мы знаем, куда его отвезли. Через три дня после того, как Хот уехал из Кастельомбра, он появился на северо-западе Германии, в Вевельсбурге, где его встречали ни больше ни меньше, как Генрих Гиммлер и сам фюрер.

– Не может быть!

– Да, это более чем необычно, – согласился Дюпон, выпуская густой клуб дыма. – Однако у нас есть достоверный источник: один из адъютантов Гиммлера записал в своем дневнике, что Хот был торжественно награжден Рыцарским крестом (тем самым, что вы видели). Затем Гитлер произнес перед ним речь, заявив, что содержимое привезенного Хотом ящика недвусмысленно указывает на то, что ему, Гитлеру, суждено завершить начатое Титом.

Лайла прищурилась:

– Кем?

– Ну, хоть запись и крайне лаконичная, я почти уверен: Гитлер имел в виду что-то напрямую касающееся уничтожения евреев. Римский император Тит в семидесятом году захватил Иерусалим и изгнал евреев из Святой земли. В известном смысле нацистские концлагеря и газовые камеры можно рассматривать как логичное продолжение его деяний. Вопрос, почему именно открытие Хота важно для «окончательного решения»[72]… – Он взмахнул руками, как бы говоря: «Даже не представляю!» – Есть, правда, одна интересная деталь. За пять лет поисков Хот чем только не занимался, но особенно много времени он уделял изучению иудаизма и истории евреев. Он даже научился читать на иврите. Только представьте: закоренелый антисемит, проводящий часы за чтением Талмуда в оригинале!

Чайник закипел и, издав щелчок, выключился.

– Будете еще кофе?

Лайла отрицательно покачала головой и, пока Дюпон насыпал растворимый «Нескафе» в чашку, пыталась соотнести новую информацию с тем, что ей удалось разведать за предыдущие дни. Особенно ее поразила речь Гитлера в Вевельсбурге. Получалось, что, если загадочный объект, из-за которого она, собственно, и затеяла это частное расследование, имел какое-то отношение к изгнанию евреев из Святой земли и антисемитским планам нацистов, он действительно мог бы заинтересовать такого человека, как аль-Мулатхам. В ее голове начали оформляться смутные ассоциации, но они были слишком зыбки, чтобы дать ключ к тайне зашифрованного письма.

– А что произошло потом, после того, как Хот приехал в Вевельсбург? – вновь обратилась Лайла к французу.

Дюпон налил в чашку кипяченую воду и сжал сигару в зубах.

– Насколько я знаю, ничего особенного. Таинственный ящик был спрятан в глубине замка, а Хот возвратился в Берлин и получил место сотрудника в главном управлении «Анненэрбе».

Он размешал кофе и, вынув сигару изо рта, сделал глоток.

– Впрочем, есть еще один непонятный эпизод. Не знаю, связан он как-то с этой историей или нет… Уже в самом конце войны, когда русские наступали на востоке, а американцы и англичане – на западе, нацисты, предчувствуя скорую гибель, стали прятать награбленное. Прятали обычно в заброшенных каменоломнях, вдали от населенной местности.

Он глотнул кофе и сел обратно на вертящийся стул, держа в одной руке чашку, а в другой – сигару.

– И вот в декабре сорок четвертого года Дитер Хот вдруг появился в концлагере Дахау, что на юге Германии. Причем, как говорится в рапорте замкоменданта лагеря Хайнца Детмерса, вместе с Хотом прибыли два грузовика, в одном из них – деревянный ящик.

Вздрогнув, Лайла посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Может, тот, а может – нет, я не знаю, – быстро добавил Дюпон, предугадывая ее вопрос. – В любом случае там было что-то очень ценное, если за ним присматривал лично Хот. Тот ли это ящик, что он привез из Кастельомбра? – Дюпон пожал плечами. – Короче, Хот забрал из лагеря шестерых заключенных и уехал. Возможно, они были ему нужны, чтобы скрыть где-нибудь ящик или отправить его за границу. Хотя, повторяю, у Хота могла быть и совершенно иная цель… На следующий день он снова был на работе, в Берлине. А о ящике с тех пор никто ничего не слышал.

– Хот погиб в конце войны, ведь так?

Дюпон кивнул.

– Он и еще несколько крупных эсэсовцев пытались выбраться из Берлина до прихода русских… Их подстрелили из «катюши», когда они перебегали по мосту Вайдендаммер. Тело Хота разорвало в клочья. Опознать его смогли только по Рыцарскому кресту да некоторым древностям, которые он вывез из Египта.

Дюпон сделал последнюю затяжку и раздавил окурок в пепельнице.

– Поделом ему. Необыкновенный человек, потрясающий ученый, но как человек Хот, конечно, омерзителен. Грустно становится при мысли о том, на какие грязные поступки способны столь яркие умы.

Он вздохнул и, сложив ладони за шеей, стал смотреть на небо. Лайла откинулась в кресле и потерла глаза, почувствовав непреодолимую усталость. Что нашел Вильгельм де Релинкур в Иерусалиме, что он послал сестре в Кастельомбр, что забрали с собой защитники Монсегюра, что выкопал и вывез в Германию Дитер Хот? Казалось, вся новая информация, обрушившаяся на нее за эти дни, ни на шаг не приближала к разгадке.

– Если у вас есть время, обязательно зайдите в собор Святого Сернина, – посоветовал Дюпон. – Там, между прочим, сохранились архитектурные детали времен Первого крестового похода.

Лайла пробормотала невнятное «да», даже не прислушавшись к словам Дюпона. Лишь один вопрос занимал все ее мысли: что делать дальше?


Каир

Выйдя из дома Грацев, Халифа прогулялся по кварталу эль-Маади, где в лавке купил в подарок жене резную статуэтку бога-ястреба Гора. У него оставалось еще добрых четыре часа свободного времени, и, вернувшись к станции метро, инспектор поехал в центр города.

Как только вовремя поездок в Каир появлялась лишняя минута. Халифа почти всегда спешил в Египетский музей на площади Мидан Тахрир, чтобы поблуждать по залам с высокими потолками, разглядывая древние экспонаты. Мало что могло сравниться с прогулками по музею в компании старого приятеля и университетского наставника профессора Мохаммеда аль-Хабиби, выдающегося специалиста и прекрасного собеседника, занимавшего пост главного куратора Египетского музея. К сожалению, сейчас профессор выступал с циклом лекций в Европе… Впрочем, и в одиночестве можно было погрузиться в магические глубины прошлого, и Халифа с нетерпением ждал, когда поезд, проносящийся по пыльным окраинам, принесет его на ближайшую к музею станцию «Садат».

Что заставило его выйти на четыре остановки раньше нужной станции, Халифа не знал. Еще минуту назад он шатался из стороны в сторону в переполненном вагоне, глядя на беспорядочно раскиданные вокруг многоэтажки, а теперь уже стоял в полном одиночестве на пустынной улице за станцией «Мар Гиргус», сжимая в руке статуэтку Гора, и смотрел в сторону гладкой каменной стены, из-за которой вперемежку торчали крыши домов, монастырей и купола церквей. Он оказался в Маср аль-Кадимах – Старом городе Каира.

Поразительно, но Халифа, изучивший чуть ли не каждый уголок египетской столицы, ни разу не был в самом древнем районе города, где сохранились постройки эпохи Римской империи (в более древние времена столица находилась южнее, в Мемфисе).

С минуту Халифа растерянно озирался вокруг, словно спросонья моргая глазами и пытаясь понять, как он здесь очутился. Какая-то сила заставила его двинуться вперед, и, спустившись вниз по избитым ступеням, он прошел под стеной и будто попал в нетронутый мир из далекого прошлого.

Внутри шумного мегаполиса этот оазис древности казался живым музеем; правда, в отличие от обычного музея ни смотрителей, ни посетителей в нем не было. Халифа буквально застыл на месте, пораженный не столько таинственностью этого доселе неизвестного ему квартала, сколько тем, каким ветром его занесло сюда. Он вдруг ощутил, что произошедшее не случайность. Инспектор пошел вперед по узкой улочке, точно скальпелем вырезанной в толще кирпичных и каменных домов с тяжелыми деревянными дверьми. В большинстве своем они были наглухо захлопнуты, но сквозь отдельные проемы можно было заглянуть в повседневную жизнь их обитателей: увидеть опрятный сад, забитые всяким хламом комнаты, тенистую коптскую часовню с желобчатыми колонками, на которых в изумительных узорах сплетались отблески свечей.

От улочки на каждом шагу ответвлялись другие проходы, завлекавшие атмосферой нетронутой старины, однако Халифа твердо держался первоначально избранного пути, пока не вышел на запыленную площадь, посреди которой стояло квадратное двухэтажное здание из песчаника, со сводчатыми окнами и резным карнизом, обрамлявшим плоскую стену. Подойдя ближе. Халифа прочел надпись на небольшой металлической табличке, прикрепленной к наружной стене: «Синагога Бен-Эзра – собственность еврейской общины Каира».

Халифа никогда прежде не видел синагогу. Заходить внутрь желания не было, но ощущение некой странной предопределенности, не покидавшее следователя с того момента, как он вышел не на той станции, заставило пройти в арку и переступить порог.

Небольшое прохладное помещение было на удивление богато украшено. Стройные колонны поддерживали деревянные галереи, проходившие вдоль стен, над серо-белым мраморным полом свисали медные люстры. Сами стены были украшены орнаментом в виде геометрических фигур зеленого, золотистого, красного и белого цветов. В дальнем конце синагоги, позади восьмиугольной мраморной кафедры, пять ступеней вели к алтарю, выложенному из кости и перламутра, со створками, украшенными цитатами на иврите.

Халифа колебался некоторое время, и все же предчувствие чего-то важного снова побудило его пойти вперед. Подойдя вплотную к ступеням, он заметил два канделябра необычной формы, стоявшие по обе стороны от лестницы. От прямого ствола направо и налево отходили шесть изогнутых ветвей, по три на каждую сторону, увенчанные, как и сам ствол, подсвечниками. Несмотря на красоту других предметов интерьера синагоги, именно светильники привлекли внимание инспектора, еще больше усилив странное предчувствие. Он протянул руку и обхватил гладкий стебель.

– «И сделай светильник из золота чистого; чеканный должен быть сей светильник; стебль его, ветви его, чашечки его, яблоки его и цветы его должны выходить из него»[73].

Халифа резко развернулся. Он был уверен, что никого в синагоге нет, и, увидев справа, за галереей, сидящего на деревянной скамье мужчину, буквально остолбенел от удивления. На мужчине было темно-синее платье, которое делало его фигуру почти неразличимой в полутьме. Халифе бросилась в глаза необычно длинная, до груди, борода и поразительно яркие голубые глаза, сверкавшие во мраке, точно звезды на ночном небосводе.

– Это менора, – сказал мягким певучим голосом незнакомец.

– Простите?

– Светильник, который вы держите, называется менора.

Халифа только сейчас осознал, что все еще удерживает в руках спиральный стержень светильника, и тотчас выпустил его, смутившись, как будто сделал что-то бестактное.

– Извините, я не хотел…

Незнакомец махнул рукой и улыбнулся.

– Хорошо, что вам интересно. Обычно люди проходят мимо, ничего не замечая. Трогайте, пожалуйста, если хотите, и не смущайтесь – вы мой гость.

Он посмотрел на инспектора – никогда еще Халифа не видел такие ярко-голубые глаза, – затем встал и направился к нему, передвигаясь столь плавно и непринужденно, словно не шел, а парил в воздухе. Еще более странным показался полицейскому неопределенный возраст мужчины: волосы и борода были белоснежные, а кожа – гладкая и свежая. Он держался прямо и юно, так что невозможно было определить его возраст. В его облике было что-то нематериальное, почти иллюзорное.

– Вы местный… имам? – спросил инспектор каким-то необычно низким голосом, как будто говорил под водой.

– Вы, наверное, хотели сказать «раввин»? – Незнакомец снова улыбнулся и остановил взгляд на статуэтке Гора в руках Халифы. – Нет-нет. Здесь уже тридцать лет нет постоянного раввина. Я просто… хранитель. Как и мой отец, и дед, и прадед. Мы присматриваем за вещами.

Его манера говорить, его пронзительный взгляд подсказывали Халифе, что за безыскусными словами скрывается какое-то более глубокое содержание. Всегда относясь иронично к любым слухам о «паранормальных явлениях» («хункум-функум» , как говорил профессор аль-Хабиби), инспектор тем не менее не мог отделаться от ощущения, что незнакомец каким-то неведомым образом направил его сегодня по этому загадочному маршруту. Не найдя рационального объяснения, он покачал головой и сделал полшага назад. Наступила долгая тишина.

– Это слово… «менора»… оно что-нибудь значит? – спросил он наконец, пытаясь продолжить разговор и разрядить повисшее в воздухе напряжение.

Незнакомец опустил глаза и, загадочно улыбнувшись, словно ожидал вопроса, подошел к светильнику.

– На иврите это слово значит «канделябр», – сказал он тихо; лучи отражались яркими искрами в его сапфирных зрачках. – Светильник Божий, символ великой силы нашего народа. Главный символ. Знак знаков.

Вопреки надеждам Халифы его вопрос не снял, а лишь усилил напряжение. Однако по непонятной причине, сам того не желая, инспектор как заколдованный внимал словам седовласого мужчины.

– Она… такая красивая, – пролепетал детектив, скользя взглядом по изящному стволу и изогнутым ветвям подсвечника.

– Пожалуй, – сказал хранитель. – Однако, как и любая репродукция, она не более чем тень оригинала – настоящего, истинного светильника, отлитого великим ювелиром Бецалелем в незапамятные времена Моисея и исхода из Египта. – Он коснулся крайней ветви канделябра. – Та менора была поистине прекрасна. – Его глаза напоминали двух ярко-голубых бабочек, обосновавшихся по обеим сторонам горбатого носа. – Семь ветвей с грациозными, точно стебли цветов, капителями, с чашами, похожими на миндаль, – и все это из чистого золота, без примесей. Поначалу она хранилась в одной обители в пустыне, затем в Первом Храме, воздвигнутом Соломоном, затем во Втором и так до вторжения римлян, когда она бесследно исчезла. Увидят ли люди ее снова? – Он пожал плечами. – Кто знает… Возможно, однажды и увидят.

Он прервался, задумчиво посмотрев на светильник, словно вспоминая далекое прошлое; затем, опустив руку, обернулся к Халифе.

– Ее обнаружат в Вавилоне, – сказал он вдруг. – Так гласит пророчество. Истинную менору найдут в Вавилоне, в доме Абнера. В надлежащее время.

Вновь инспектора осенила мысль, что мужчина говорит о чем-то очень важном, но в чем именно заключалось значение его слов. Халифа объяснить не мог. Они смотрели некоторое время в глаза друг другу, затем Халифа стал крутить головой, словно ища что-то, пока не остановил взгляд на настенных часах над входом.

– Проклятие! – воскликнул он.

Ему казалось, что он зашел в синагогу минут пятнадцать, от силы двадцать назад, однако часы показывали, что уже пять. Он пробыл здесь больше трех часов! Сверившись с наручными часами, полицейский удрученно закачал головой и сказал, что ему пора уходить.

– Я совершенно потерял ощущение времени.

– Что ж, менора может оказывать волшебное действие, – сказал хранитель, улыбнувшись. – И это поистине мистическая сила.

Халифа посмотрел в глаза собеседнику и почувствовал легкое головокружение, будто падал с огромной высоты в кристально чистый голубой бассейн. Затем, качнув головой, инспектор прошел мимо светильника и направился к выходу.

– Позвольте узнать, как вас зовут? – окликнул его мужчина.

Халифа обернулся.

– Юсуф, – ответил он. Затем, скорее из вежливости, нежели из любопытства, он задал ответный вопрос.

– Мое имя – Шомер Ха-Ор. Такое же, как у моего отца и у отца моего отца. Надеюсь вас скоро снова увидеть, Юсуф. Я даже знаю, что мы еще увидимся.

Инспектор не успел переспросить, что он хотел этим сказать, как мужчина махнул на прощание и удалился в тень, словно перейдя в иной, незримый, мир.


Иерусалим

Состоящая из нескольких бесформенных каменных зданий желто-белого цвета, огороженная низким забором, психиатрическая клиника «Кфар Шаул» находится на поросших соснами возвышенностях северо-западнее центра Иерусалима, в направлении Иудейских холмов. Бен-Рой приехал в первой половине дня и, поставив машину у главного входа, вошел в будку охранника. На требование предъявить пропуск он сказал, что договорился с врачом о посещении, и попросил вызвать доктора. Кряхтя, охранник связался с коллегой из другого блока, и через три минуты к Бен-Рою подошла полная женщина средних лет в белом халате, представившаяся как доктор Гильда Ниссим. Она повела инспектора по территории госпиталя.

Поездка в психбольницу была не запланированным шагом, а, скорее, актом отчаяния. Работая накануне целые сутки, Бен-Рой так и не сумел найти ни единой связи между Питом Янсеном и Ханной Шлегель. Конечно, совсем напрасно время не пропало: он узнал точную дату интернирования Шлегель в Освенцим, а также название места, где они с братом содержались до отправки в концлагерь – Ресебеду. Однако имевшейся информации было явно недостаточно, чтобы составить более или менее полную и четкую картину ее жизни, не говоря уже о возникновении взаимной неприязни между ней и Янсеном.

Слабый проблеск надежды забрезжил после поездки в мемориальный комплекс жертв холокоста «Яд Вашем», где Шлегель работала на полставки в архиве. Один из сотрудников сказал ему, что Шлегель занималась вполне рутинной работой: составлением картотеки и несложным поиском. Однако, по словам того же сотрудника, она вела еще какое-то частное исследование. Правда, что именно Шлегель изучала, бывший коллега не знал. Тем не менее он предположил, что оно могло быть связано с Дахау, потому что несколько раз он замечал, как Шлегель изучает воспоминания выживших узников этого концлагеря. Бен-Рой тут же вспомнил, что соседка Шлегель, госпожа Вейнберг, также упоминала, что видела ее с материалами по Дахау, а Майди, парень, который поджег ее квартиру, рассказывал, что его поразило количество бумаги в доме, напомнившем ему архив. Следователь считал, что эти детали, услышанные им от разных и незнакомых между собой людей, намекают на возможную связь между «частным исследованием». Питом Янсеном и убийством Шлегель. Но все попытки проследить связь глубже оборачивались неудачей.

В итоге, кроме Исаака Шлегеля – брата-близнеца убитой, вариантов не оставалось. Как ни крути, Бен-Рой попал впросак.

– Мне рассказывали, что господин Шлегель слегка долбанутый, – сказал Арие, пока они шли вверх по бетонированной дорожке, извивавшейся между корпусами больницы, цветочными клумбами, посадками сосен и кипарисов.

Врач посмотрела на него неодобрительным взглядом.

– У него серьезно нарушена психика, если вы это имеете в виду, – ответила она. – Он и раньше страдал от острого посттравматического расстройства, полученного во время войны, а когда умерла его сестра… Да, это окончательно подорвало его. Они были очень близки. Но с такой болезнью трудно было ожидать положительного исхода. Как это ни грустно.

Они обогнули слева огороженную площадку, на которой двое грузных мужчин в пижамах играли в настольный теннис, и подошли к современному белому одноэтажному зданию с табличкой: «Психиатрический центр – Северный корпус». Открыв стеклянную дверь, врач впустила Бен-Роя в пустой светлый коридор. В воздухе слегка ощущался запах хлорки и вареных овощей, в тишине отчетливо слышался шум наружного вентилятора. Из глубины здания донесся вопль мужчины, взывавшего к Саулу и Седекии[74] и кричавшего что-то неразборчивое о Страшном суде. Бен-Рой вопросительно посмотрел на сопровождавшую его женщину.

– Это не…

– …господин Шлегель? – Она невесело ухмыльнулась. – Не волнуйтесь. У Исаака хватает проблем, но, во всяком случае, он не воображает себя ветхозаветным пророком. Он вообще и рта-то почти не открывал за эти пятнадцать лет.

Они остановились у последней палаты в конце коридора. Доктор Ниссим слегка кивнула, затем приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

– Привет, Исаак, – поздоровалась она мягким, нежным голосом. – К тебе гость. Не пугайся, он просто хочет тебя о чем-то спросить. Хорошо?

Ответа Бен-Рой не услышал.

– Так, значит, на все про все у вас двадцать минут – и ни минутой больше. И не забывайте, что здесь не полицейский участок, поэтому ведите себя помягче. Надеюсь, вы меня поняли?

Доктор посмотрела в глаза следователю, затем коротко кивнула и пошла обратно, скрипя резиновыми шлепанцами по гладкому мраморному полу. На время Бен-Рой сконфузился, чувствуя себя неуютно в стерильно чистом, искусственном помещении больницы, где даже воздух и тот будто был пропитан лекарствами. Собравшись с мыслями, он вошел в палату и прикрыл за собой дверь.

В яркой, залитой солнцем комнате мебели было минимум – лишь стол и кровать, – зато по стенам, от потолка до пола, словно откромсанные лоскуты обоев, висели карандашные рисунки, совсем неказистые, с кривыми линиями, какие выводят малолетние дети. Напротив двери, в кресле возле окна, сидел немощный мужчина в светло-зеленой пижаме и тапках. Он неподвижно глядел в японский садик за окном, в костлявых руках сжимая потрепанную книгу в зеленом переплете.

– Господин Шлегель?

Мужчина в кресле не отреагировал. Бен-Рой, потоптавшись в недоумении на одном месте, взял деревянный стул и сел напротив пациента лечебницы.

– Господин Шлегель, – повторил он, стараясь говорить как можно спокойнее, без лишнего давления, – меня зовут Арие Бен-Рой, я из полиции. Можно спросить вас о… о вашей сестре, Ханне?

Больной как будто не замечал присутствия незнакомого человека, уставившись пустыми безразличными глазами в окно.

– Я понимаю, что вам трудно говорить об этом, – продолжил следователь, надеясь с помощью нехитрых уговоров расшевелить безмолвного Шлегеля. – Но мне нужна ваша помощь. Очень нужна. Понимаете, я сейчас ищу убийцу вашей сестры. Вы поможете мне, господин Шлегель? Могу я на вас рассчитывать? Поверьте, это очень важно.

И снова никакой реакции. Ни ответа, ни телодвижения, ни единой эмоции. Только стеклянный, бессодержательный взор вовне.

– Пожалуйста, господин Шлегель!

Молчание.

– Вы меня слышите? Господин Шлегель?

Никакой реакции.

– Твою мать!

Сделав унылую гримасу, Бен-Рой сжал кулаки и похрустел костяшками. Он знал, как выжимать информацию из преступников, но, как сказала доктор Гильда Ниссим, лечебница для душевнобольных не изолятор в полицейском отделении, и применять привычные методы он здесь не имел права.

Несколько минут Бен-Рой и Шлегель просидели в напряженной тишине, как шахматисты за сложной партией. Затем, смирившись с тем, что разговор не получится, Арие встал и зашагал по комнате, окидывая беглым взглядом плотно приклеенные рисунки. Их было, наверное, не меньше сотни. Сначала инспектор не замечал в них никакой последовательности, приняв пестрые картинки за случайную работу больного воображения, однако стоило присмотреться, как между отдельными листами стала проглядывать подспудная связь; вглядевшись еще внимательнее, Бен-Рой уже отчетливо видел перед собой не хаос ломаных линий и визжащих цветов, а довольно связное повествование.

Инспектор остановил взгляд на рисунке возле двери. На нем был изображен кораблик с дымовой трубой, изгибающиеся синие линии под ним, означавшие волны, и две тонкие как спички фигуры на носу, держащиеся за руки. Следующие две картинки повторяли почти в точности первую, а вот дальше, на четвертой, две фигуры поднялись над кораблем, словно прыгая в море. Полицейский вспомнил, как госпожа Вейнберг рассказывала, будто Шлегель и ее брат выпрыгнули с судна у палестинского берега, когда англичане запретили их транспорту пришвартоваться в Хайфе. Внезапно осознание того, что рисунок изображает ту самую сцену, мощным электрическим зарядом пронеслось по телу Арие.

– Это же его жизнь, – прошептал Бен-Рой.

Он развернулся к человеку в кресле.

– Это ваша жизнь, ведь правда? Это история вашей жизни, да, господин Шлегель?

Не получив ответа, инспектор продолжил рассматривать Серии рисунков, сначала следуя по временной шкале, затем перепрыгивая взглядом от стены к стене, вычленяя разрозненные эпизоды и компонуя их в единое целое.

Многие рисунки ассоциировались в его сознании с уже знакомыми моментами из жизни Ханны Шлегель. Так, на изображении над кроватью крупный высокий человек избирал тонкого. Желтый пустынный фон, должно быть, указывал на сцену убийства в Египте. Двадцать, если не больше, рисунков в черных и серых тонах, окаймлявших дверь палаты, воплощали кошмары Освенцима: трубы печей, завитки колючей проволоки, шестеро тел на виселице, ярко-красные пятна, словно вытекающие из ребер привязанных к кроватям людей, и черные конусы, исходящие у них изо рта, символизировавшие, как решил Бен-Рой, стенания умирающих.

Были и менее понятные рисунки. Самый первый из серии изображал большой розовый дом, за которым светило яркое солнце, а из окон выглядывали четыре широко улыбающихся лица. Детское воспоминание из тех далеких времен, когда они с сестрой и родителями были вместе и безмятежно радовались жизни? Или, гадал Бен-Рой, здесь скрывается иной смысл?

Еще более неясным было значение повторявшихся через определенные промежутки, как припев в песне, желтых семиконечных менор. В том, что это аллегория, Бен-Рой не сомневался, но как ее толковать? Может, автор обосновывал религиозное значение своего творчества? Хотя инспектор мог и напрасно преувеличивать силу фантазии Шлегеля…

Особенное внимание Арие привлек цикл картинок, отмеченный переходом от радужного детского оптимизма к мрачным, меланхоличным тонам, характеризовавшим большинство рисунков. Группа состояла из четырех картинок, в каждой из которых фигурировала высокая узкая арка, обвитая зеленым плющом. Первый из этих рисунков изображал двух тонких людей, по-видимому, Шлегеля и его сестру, стоящих под аркой, держась за руки и улыбаясь. В следующем фрагменте фигурки прятались за кустом, наблюдая за появившимися перед аркой людьми с мотыгами. Далее последовательность прерывалась странным изображением меноры, которая с этого момента регулярно вкраплялась между другими рисунками, с более очевидным повествовательным содержанием. На следовавшей за ней третьей картинке из группы Шлегель с сестрой убегали от преследовавших их людей с мотыгами. Наконец, на последнем рисунке появился злобный гигант с дикими красными глазами. В каждой руке он сжимал двух человечков, улыбки на лицах которых сменились гримасами страха и боли.

Бен-Рой дольше всего смотрел на эту группу картинок, задерживая взгляд на каждом штрихе. Инстинкт подсказывал, что в них сокрыто объяснение всех последующих страданий Исаака и Ханны Шлегель и в конечном итоге ее смерти.

– Господин Шлегель, – обратился он к неподвижному старику, – вы могли бы рассказать о тех картинках, что над столом? С аркой.

Он повторил вопрос – скорее от отчаяния, чем в надежде добиться ответной реакции. Но к его удивлению, Шлегель медленно отвел глаза от окна и перевел взгляд на Бен-Роя, затем на лежавшую у него на коленях книгу и на Бен-Роя. Следователь подвинул стул на несколько дюймов вперед, так что его колени почти касались ног старика.

– Они о чем-то важном, ведь так? – спросил он искусственно мягким голосом, боясь вспугнуть Шлегеля, как ловец бабочек, который на цыпочках подкрадывается к насекомому, удерживая сачок в стороне. – Это ведь тогда все началось? Ваши несчастья? Ведь из-за этого погибла ваша сестра?

Последнюю реплику Бен-Рой сказал на авось, не рассчитывая пронять ушедшего в себя старика, но тут произошло то, на что следователь уже перестал надеяться: Шлегель вздрогнул, и в левом глазу у него выступила крупная слеза. Качнувшись на нижнем веке, как неопытный канатоходец, капля скатилась вниз по щеке.

– Что произошло под аркой? – сдерживая волнение, спросил Бен-Рой. – Кто эти люди с кирками?

Шлегель снова опустил взгляд на книгу, затем поднял серые влажные глаза и мутным взором уставился в пустое пространство, лишая полицейского зародившейся надежды установить контакт.

– Скажи же, Исаак, пожалуйста, что случилось под аркой? Кто этот красноглазый гигант?

Старик не отвечал, тихонько ворча себе под нос и гладя одной рукой книгу. Бен-Рой пытался разными способами вернуть его к реальности, но ничего не помогало; после слабой вспышки сознания старик окончательно ушел в свой внутренний мир, как брошенный с берега камешек в темные глубины озера. Инспектор вздохнул от тщетности своих усилий и, присев на стул, посмотрел на часы. Двадцать минут истекли. Как по заказу из дальнего конца коридора послышались шаги.

– Вашу мать! – проскрежетал Бен-Рой. Уныло побарабанив пальцами по колену, он потянулся в карман и достал фляжку, а заодно, совершенно случайно, измятый лист бумаги с отксеренной фотографией Пита Янсена, которую ему сегодня прислал Халифа. Он взял ее, надеясь, что Шлегель сможет рассказать что-нибудь о Янсене, однако сейчас такая мысль вызвала у полицейского лишь горькую ухмылку. Наклонившись вперед, Бен-Рой бросил листок в мусорное ведро, рядом с креслом невменяемого старика.

Арие откупорил фляжку и, запрокинув голову, быстро влил в горло изрядное количество спирта, стараясь успеть до прихода доктора Ниссим. Он так увлекся выпивкой, что не заметил, как Шлегель медленно согнулся над ведром, вытащил листок и стал разглядывать зернистое черно-белое изображение.

– Неужто чего-то припоминает? – ворчливо сказал следователь, обращаясь скорее к себе, чем к больному – Или у тебя вообще не осталось никаких воспоминаний?

Если старик и уловил сарказм в словах полицейского, то не дал ему понять. Внезапно Шлегель протянул фотографию Бен-Рою и издал такой душераздирающий вопль, какого следователь не слышал ни разу в жизни.

Не получив ответа ни на один из вопросов, что он хотел выяснить, Арие все же на сто процентов подтвердил то, что Исаак Шлегель знал Пита Янсена. И до умопомрачения боялся его.


Каир

Едва Халифа вышел из запутанного лабиринта Старого города, встреча в синагоге испарилась из его сознания, как туман в лучах восходящего солнца. Когда он подходил к метро, детали внутреннего убранства синагоги и внешность незнакомца успели выветриться из головы, а приехав обратно в эль-Маади, он уже стал серьезно сомневаться в реальности сегодняшней истории. Только небесно-голубые глаза и необычный подсвечник отложились в глубинах его памяти, заставляя инспектора теряться в догадках о смысле произошедшего с ним.

Завернув за угол на улицу, где жили Грацы, прямо перед их домом Халифа увидел скопление полицейских машин и реанимобилей. Хотя в доме было несколько десятков квартир, следователь сразу понял, что вся суета поднялась из-за друзей Пита Янсена.

– Что случилось? – спросил он, запыхавшись, у стоявшего на охране полицейского и показал свое удостоверение. – Да постреляли тут слегка, – ответил он. – Два трупа нашли.

– О Боже! Когда?

– Пару часов назад, может, немного больше. Не знаю точнее, я только что приехал.

Проклиная себя, что не предусмотрел такое развитие событий, Халифа прошмыгнул под оградительной лентой и, нелепо сжимая в руке статуэтку Гора, побежал на третий этаж.

В квартире Грацев толпилось множество людей: полицейские в штатском, фотографы, медэксперты. Криминалисты в белых халатах и резиновых перчатках, с напряженными и нервными лицами, суетливо перемещались по узкому пространству, перекидываясь обрывистыми фразами. Халифа спросил у стоявшего рядом полицейского, где его начальник, и тот вместо ответа указал в сторону двери дальше по коридору, где сверкали яркие блики фотовспышки. Инспектор стал протискиваться мимо шедших ему навстречу людей и после секундного колебания («Это я во всем виноват, все произошло из-за меня!») шагнул в дверной проем.

Он оказался в спальне. Большая кровать стояла в дальнем углу, рядом на стене зияло густое пятно запекшейся крови. Кровать вроде бы была покрыта красным пледом или одеялом, но, присмотревшись, Халифа понял, что это фашистский флаг со свастикой в центре. Флаг тоже был в крови, кусочках мяса и кожи, а также сильно помят, как будто на нем лежали. В комнате слегка пахло кордитом и еще чем-то, напоминавшим жженый миндаль. На полу рядом с кроватью лежал, точно огромная кукла, черный мешок длиной с человеческое тело.

– Вы кто? – окликнул его через комнату толстый бородатый мужчина, по-видимому, старший инспектор.

Халифа подошел и, снова показав служебное удостоверение, объяснил, почему он сюда приехал.

– Что случилось? – спросил он.

Мужчина крякнул и, достав из кармана батончик «Марс», принялся сдирать полиэтиленовую оболочку.

– Самоубийство, похоже. Мужик вышиб себе мозги, – он коснулся черного мешка кончиком ботинка, – женщина наглоталась синильной кислоты. Вот такая фигня.

Следователь откусил чуть ли не половину шоколадки и невозмутимо зажевал. Очевидно, пятна крови на стене и ткани нисколько не отражались на его аппетите.

– Соседи услышали выстрел и вызвали нас. Когда мы сюда вошли, я обалдел. Эти двое лежали на кровати, взявшись за руки. Вокруг кровищи как на скотобойне. Муж на себя еще зачем-то военную форму нацепил, а она – подвенечное платье. Бред. Никогда ничего подобного не видел.

Он кинул в рот остатки батончика и повернувшись к фотографу, стал жестами объяснять, с какой стороны снять окровавленный флаг. Халифа вытащил пачку сигарет, но, заметив неодобрительный взгляд одного из медэкспертов, засунул обратно в карман.

«Проклятие, – подумал он. – Это какое-то наваждение! Где ни копни, сплошные трупы и все концы в воду. Как же я влип, вообще связавшись с этим делом!»

– А где труп женщины? – спросил он спустя некоторое время.

– А? – Полицейский обернулся к нему. – Женщина? Ее в «Ас-Салам интернэшнл» отвезли. Желудок прочищать или чего они там в таких случаях делают.

Халифа нахмурил брови.

– Так ведь она же… – начал он, и вдруг мурашки пробежали у него по спине. – Мне сказали, что она тоже умерла…

– Что? Да нет, старушка выжила, хотя еще минут двадцать – и отправилась бы на тот свет вслед за мужем. – Он слегка ткнул ботинком мешок с трупом. – К счастью, а может, и к несчастью. Смотря с какой стороны поглядеть. И главное, еще это идиотское свадебное платье надела… Да, такого я раньше никогда…

Он не успел закончить фразу, когда Халифа рванулся обратно к двери и выскочил из квартиры.


Франция

Лайла остановила взятый напрокат автомобиль – темно-синий «рено-клио» – на придорожной стоянке и, не выключая двигатель, нагнулась вперед, вглядываясь сквозь ветровое стекло в даль, где на холме виднелись руины замка Монсегюр. Несколько минут она рассматривала светло-серое строение, напоминавшее фрегат, взлетевший на гребне волны, затем, бросив взгляд на лежавшую на пассажирском сиденье карту, откинулась на спинку и выехала обратно на шоссе.

Уже через двадцать минут она была в Кастельомбре. Впрочем, не купи Лайла в Тулузе путеводитель по окрестностям, долго пришлось бы плутать, разыскивая деревушку из нескольких ветхих домиков, не обозначенную ни в одном автомобильном атласе. Но и с путеводителем отыскать цель поездки оказалось труднее, чем она думала. Замок Кастельомбр (вернее, то, что от него осталось) находился на расстоянии трех километров от одноименной деревушки, и дороги к нему проложено не было. Проехав часть пути по ухабистому проселку, Лайла оставила машину и пошла пешком через болотистые поля и вверх по склону холма по густым зарослям боярышника и самшита. Некогда, должно быть, четкая тропа настолько заросла, что стоило больших усилий найти ее среди обильной растительности и не сбиться. Отчаявшись, Лайла уже собралась повернуть назад, как вдруг самшитовая роща кончилась и она очутилась на широком, заросшем дерном скальном уступе, с которого открывался изумительный вид на близлежащие холмы и долину реки. Слева, на покосившемся столбике, была прибита табличка с едва различимой надписью: «Chateau de Castelombres»[75].

Кем бы ни был разрушитель замка, сделал он свое дело основательно: крепость в буквальном смысле слова сровняли с землей. Все, что от нее осталось, – несколько искореженных валунов, руины стен, рябой столб, напоминающий скорее гнилое полено, – производило угнетающее впечатление. О былой импозантности сооружения свидетельствовала лишь увитая плющом изящная арка в дальнем конце уступа, очень высокая и узкая, своим острием, казалось, касавшаяся неба, словно кончик пера – серого пергамента.

Лайла подошла поближе, предположив, что раньше арка служила дверным проемом или воротами. Вблизи, однако, стало ясно, что это никакой не проход, а изумительно сложенное окно с тонко сделанными спиралеобразными украшениями в форме цветов, с трудом различимыми под вековым слоем плюща. Одинокая арка окна усиливала то невыносимо меланхоличное настроение, царившее на месте, где раньше гордо возвышался замок сеньоров Кастельомбр. Посмотрев некоторое время на нее, Лайла надела куртку, чтобы защититься от пронизывающего ветра, неожиданно подувшего с юга, и продолжила бродить среди старинных развалин.

Даже если немцы здесь и копали, внешних признаков археологических изысканий не осталось. В итоге, исходив плоский уступ вдоль и поперек, Лайла повернула обратно, в сторону шедшей через самшитовую рощу тропинки. В этот момент снизу послышались треск веток, глухие шаги, и из зарослей на уступ медленно вылезла краснолицая пожилая женщина в высоких сапогах и коричневом плаще. В правой руке она держала большую плетеную корзину с грибами.

– Bonjour, – поприветствовала она Лайлу по-лангедокски, растягивая гласные, так что получалось «банджоор».

Лайла также поздоровалась и из вежливости похвалила собранные женщиной грибы.

– Ох, улов и правда недурной, – ответила та улыбаясь. – Сезон прошел, но если знать места, кое-что еще можно найти. Вы испанка?

– Палестинка.

Крестьянка удивленно посмотрела на нее.

– Отдыхать приехали?

– Нет, по работе. Я журналистка.

– А, вот как.

Она подошла к ближайшему валуну и, поставив на него корзину, начала перебирать содержимое, внимательно разглядывая каждый гриб.

– Вы, наверное, хотите писать о немцах?'– спросила она после короткого молчания.

Лайла пожала плечами и сунула ладони в карманы куртки.

– Вы их помните?

Женщина покачала головой:

– Совсем смутно. Мне тогда было всего пять лет. Помню только, что они поселились в доме в конце села, и отец запрещал нам с ними говорить и приближаться к замку. Но…

Она подняла крупный желтый гриб и, принюхавшись к его потрескавшейся шляпке, довольно кивнула и показала находку Лайле.

– Лисичка, – объяснила женщина.

Лайла нагнулась и вдохнула насыщенный, отдающей землей аромат.

– Шикарный гриб, – похвалила она и снова заговорила о волновавшем ее предмете, не рассчитывая на подробный ответ; – Так что же немцы могли там найти, как вы думаете?

Женщина фыркнула и бросила гриб обратно в корзину.

– Я не думаю, что они вообще что-то нашли. История интересная, но ведь немцы не первые, кто здесь клад ищет. Уж за столько веков кто здесь не рылся! Так что если и правда был клад, его наверняка до немцев нашли. Хотя, конечно, не все со мной согласятся…

Издалека докатился глухой раскат грома.

– Вы ничего не слышали о ящике, который они с собой забрали? – спросила Лайла.

Женщина махнула рукой.

– Ну как же, слышала, разумеется. Но видеть не видела. Даже если они и взяли ящик, то ведь вовсе не обязательно, будто внутри что-то было. Может, камней туда насыпали или еще бог знает чего. Или просто пустой ящик – так же тоже могло быть? Нет, я думаю, это все досужие сплетни. Сказки.

Она достала еще один гриб, осмотрела и, недовольно фыркнув, бросила на землю.

– Если вы хотите написать статью о Кастельомбре, напишите лучше о детях.

Лайла сдвинула брови.

– О детях?

– Да, о еврейских детях. Близняшках. Мне иногда кажется, что односельчане специально так много говорят о сокровище и этом ящике, чтобы забыть о бедных детишках. Знаете, пытаются вычеркнуть их из памяти.

Лайла смотрела на женщину, не понимая, о чем она говорит.

– Что за близняшки?

Собирательница грибов замолчала на некоторое время, затем, отложив корзину, присела на камень. Снова вдали послышалось рокотание грома, листва зашумела от внезапного порыва ветра.

– Родители прислали их сюда из Парижа, – сказала женщина, глядя на лесистые холмы. – Туда же немцы вошли. Вот они и решили уберечь детей и послать в какое-нибудь глухое местечко в провинции, подальше от зоны оккупации. Заплатили одному крестьянину, чтобы он их взял. Я уже говорила, мне тогда было всего пять годов, но детей я помню отлично. Особенно девочку. Лет десять ей исполнилось или одиннадцать. Мы часто играли вместе. Ханна, так ее звали. А брата звали Исаак. Они были близнецы. – Она тяжело вздохнула и покачала головой. – Ужас, какой ужас. – Она посмотрела на Лайлу. – Немцы увидели, как они играют здесь, рядом с замком. Просто играют, не делают ничего плохого. Но немецкий командир оказался такой жестокий, такой бессердечный… Он спустился с детишками в деревню и поставил их на улице. А сам закричал, что с тем, кто нарушит его приказы, произойдет то же, что и с «еврейскими паразитами» – так он их назвал. И начал бить детей, изо всей силы. До сих пор у меня перед глазами эта страшная сцена: беспомощные ребятишки одни, посреди деревни, жмутся друг к другу, этот изверг колотит их, и никто, ни единый человек, рот не открыл, чтобы их как-то защитить. А потом детей кинули в грузовик и увезли.

Она с грустным видом покачала головой.

– Иногда думаю, что с ними произошло. Наверное, погибли в газовой камере. Вот о них бы вы написали, вот это настоящая тайна Кастельомбра, а не всякая чепуха про сокровища. Хотя, наверное, вас, как палестинку, такие истории мало волнуют.

Она снова перевела взгляд на холмы, вздохнула, встала и взяла корзину. Небо стало серым, как сланец, в предвестии грозы, и, сославшись на необходимость возвращаться домой, крестьянка попрощалась с Лайлой.

– Было приятно с вами поговорить, – сказала она. – Желаю хорошо провести оставшееся время во Франции.

Она улыбнулась и, взмахнув рукой на прощание, пошла вверх по склону, в сторону еловой чащи. Снова загремел гром, на этот раз уже ощутимо ближе, и крупные тяжелые капли посыпались сверху, словно небо разразилось рыданиями.


Каир

– О, бедный мой Антон! Мой бедный любимый Антон! Почему я не умерла вместе с тобой, как мы хотели? Зачем ты оставил меня одну мучиться?

Инга Грац провела рукой по простыне и холодными липкими пальцами на удивление крепко схватила запястье Халифы. Следователь дернулся, как будто от прикосновения паука, но, пересиливая отвращение, не стал вырывать руку. Он чувствовал, что успех расследования напрямую зависит от этой встречи, и, чтобы разговорить старуху, вытянуть из нее правду, готов был перетерпеть накатившую тошноту.

Было одиннадцать вечера. Пять часов Халифа ходил по коридору и нервно курил, ожидая, пока к Инге Грац вернется сознание. Когда же она наконец пришла в себя, врачи наотрез отказались впускать инспектора в палату, аргументируя это крайней слабостью больной, и требовали отложить посещение до утра. И тем не менее, с необычайной для него твердостью, Халифа сумел настоять на своем, угрожая в противном случае довести дело до самых высоких инстанций. В конце концов врачам пришлось смириться с упрямым полицейским, и они разрешили ему провести в палате пятнадцать минут, с условием, что рядом будет находиться медсестра.

– Паразиты, – медленно пробормотала Инга, сжимая и разжимая пальцы вокруг запястья Халифы. – Вам надо было это видеть. Паразиты. Все до одного. Кровопийцы. Мы хотели избавить от них мир. Вы должны быть нам благодарны.

Она взглянула на Халифу. Лицо ее, освещенное мягкими лучами лампы, было мертвенно-бледным; из ноздрей торчали две пластиковые трубки, словно черви, вылезающие из черепа. Она отвернулась и заплакала. Затем старуха попыталась вырвать капельницу, подсоединенную к руке, но медсестра, стоявшая начеку возле кровати, быстро остановила это движение и мягко положила ее руку под одеяло. Наступила долгая тишина, в которой отчетливо были слышны только прерывистое, неровное дыхание больной и ритмичное жужжание поливальной машины за окном.

– Дитер, – чуть слышно, почти шепотом, произнесла она, не оборачиваясь.

– Что вы сказали, простите?

– Так звали Пита на самом деле. Дитер. Дитер Хот.

До следователя не сразу дошло значение произнесенных слов. Как только он понял, слабая улыбка выступила у него на губах, жестокий упрек в собственной глупости. «Хот», а не «Тот», как он был уверен, сказала умирающая Ханна Шлегель Джемалю. Значит, он потратил столько времени совершенно впустую, и дело не имело ничего общего с древнеегипетским богом, как он воображал. Халифа был потрясен, почти обессилен. Сколько еще он совершил ошибок в этом проклятом расследовании, сколько раз пускался по ложным путям?

– Он был… нацистом? – спросил Халифа.

Она слабо кивнула.

– Все мы были. И гордились этим. Служить родине и фюреру. Сейчас никто не может понять, но он был хорошим человеком. Великим человеком. Он бы сделал мир лучше.

Инга повернула к инспектору голову, по-прежнему глядя такими беспомощными, умоляющими глазами. Правда, теперь он заметил в них еще кое-что: жесткость, злость, не увязывавшиеся с ее хрупким немощным телом. Он сжал зубы, испытывая больше омерзения к этой бессердечной душе, чем к липкому прикосновению ее пальцев.

– А Ханну Шлегель он убил? – спросил он. – Пит Янсен – Дитер Хот?

Она снова едва заметно кивнула.

– Она знала, кто он такой. Нашла его. Паразиты. Они не перестают нас выслеживать.

Она сморщила рот и закатила глаза к потолку. Тело ее периодически дергалось, словно по нему пускали крошечные разряды электрического тока. В повисшей тишине тиканье настенных часов звучало непривычно громко и резко. Пролежав некоторое время молча, она начала рассказывать, запинаясь и с трудом выдавливая слова, о своей жизни. Их имена с супругом также были вымышленными, призналась она. В действительности ее звали Эльза Фаух, а мужа – Вольфганг Фаух. При Гитлере они были надзирателями в концлагере Равенсбрюк и близко дружили с Дитером Хотом. Она рассказала и о нем, о его работе в СС. Халифа слушал внимательно, не перебивая и не торопя, лишь изредка, когда она начинала сбиваться, вставлял направляющие вопросы. Постепенно все несвязные факты, которые инспектору удалось вытащить на свет за две недели, начали складываться в единую картину.

– Мы вместе бежали, – пробормотала Инга, устремив взгляд в потолок. – В конце войны, в апреле сорок пятого. Я, Вольфганг, Дитер и еще один человек, Юлиус Шехтманн. Юлиус скрылся в Южной Америке, а мы осели в Египте. У Дитера здесь были связи, в общем, он знал людей, которые могли помочь.

Еще один фрагмент добавился в выстраивавшуюся в голове Халифы мозаику.

– Фарук аль-Хаким? – спросил он.

Она кивнула.

– Дитер знал его семью. Фарук был тогда молодой парень, простой клерк. Но смышленый и амбициозный. У нас были деньги, золотые слитки, которые мы захватили с собой. Мы заплатили Фаруку, и он помог нам скрыться. Позднее вслед за нами приехали другие, и Фарук им тоже помог. Мы каждый год ему платили вперед, а он все держал под контролем, чтобы ничего не заподозрили. Ему это тоже было выгодно.

Халифа вспомнил встречу с Мафузом. «Аль-Хаким запретил трогать Янсена. Сказал, что это еще больше обозлит евреев». Теперь Халифе все стало ясно. Арест Янсена вывел бы на чистую воду и самого чиновника, лишил бы его надежного и стабильного источника дохода, а кроме того, подорвал бы репутацию Египта, добавив его в черный список стран, покрывающих убийц и военных преступников. Теперь понятно, почему аль-Хаким так торопил с закрытием дела Шлегель: надо было обязательно посадить кого-то вместо Янсена, пускай даже и совершенно непричастного к убийству человека.

– Мы хорошо жили, – продолжала женщина. – Открыли лавку, завели новых друзей. Общались узкой компанией. Все умерли. Я, Вольфганг, Дитер – мы последние остались. А теперь вот одна я.

Она вздохнула и задвигалась под простынями, не выпуская руку Халифы.

– Конечно, мы были начеку. Особенно после того, что случилось с Юлиусом. Они повесили его, грязные свиньи. Однако мы в принципе неплохо справлялись, наладили дела. Надеялись, что доживем в мире и спокойствии.

– Пока не появилась Ханна Шлегель, – тихо сказал Халифа.

Мерзкая гримаса исказила лицо старухи. Оскалив зубы, она показалась инспектору похожей больше на рычащего пса или волка, чем на человека.

– Одному Богу известно, как она нашла Дитера, – пробормотала старуха. – Чего он только не делал, чтобы замести следы! Даже подделал чужой труп под свой, когда мы убегали из Берлина. Оставил на убитом некоторые свои вещи, чтобы подумали, будто он погиб под обстрелом. Но эти евреи… От них никуда не денешься. Как вампиры охотятся за человеческой кровью. Везде, везде ищут.

Она стала возбужденно шевелиться, дыхание ее участилось. Медсестра подошла к кровати и положила ладонь на серый лоб, пытаясь успокоить старуху. Халифа воспользовался этим моментом и высвободил руку, не в силах больше выносить прикосновение ее холодной кожи, будто она источала какое-то ядовитое вещество. Он отодвинул подальше кресло, скрестил ноги и стал ждать, пока она придет в чувство.

– Он не рассказывал много о той истории, – продолжила Инга после того, как медсестре удалось ее немного успокоить. – Помню, дело было где-то во Франции, во время каких-то раскопок. Он говорил только, что отправил ее в лагерь в сорок третьем году. И вот через сорок пять лет, ни с того ни с сего, она звонит из луксорского отеля и требует встречи… – Она покачала головой. – Сначала он заподозрил обычный шантаж. Известно же, какие евреи жадные твари. Но когда он пришел на встречу, тупая еврейка стала вопить о справедливости, о мести, сказала, что у нее нож и она убьет его. Дитеру было тогда за семьдесят, но он держал себя в форме. В общем, он хорошенько избил ее, а потом прикончил тростью. Или ему показалось, что прикончил. Потом от Фарука мы узнали, что еврейка была еще жива, когда он ушел. – Она зашипела. – Как тараканы, нельзя их раздавить, чтобы не запачкаться.

Халифа покачал головой. Ему не верилось, что старая хворая женщина может так холодно, так отстраненно говорить о подобных вещах. «Не понимаю, – подумал он. – В этом деле совершенно ничего не понятно, как в темной комнате. И все мои инстинкты здесь бессильны. Ничего не понимаю, ничего».

– А что с ее квартирой? – кое-как собравшись с мыслями, спросил он. – Это Янсен попросил ее поджечь?

Старуха кивнула.

– Он позвонил нам и рассказал обо всем. Предупредил, что она могла оставить записи, по которым его можно найти. Он забрал ее бумажник, и в нем был ее адрес. Вольфганг связался с одним партнером из Иерусалима, и они обо всем позаботились.

Она прикрыла веки, морщинистые пальцы забегали по краю кровати.

– Бедный Дитер, он так и не успокоился с того времени. Мы все были напуганы, но он стал настоящим параноиком. Избегал незнакомцев, запирал окна на замок, рядом с кроватью держал пистолет. А когда в прошлом году умер Фарук, он просто впал в панику. Ведь никого не осталось, кто мог бы нас защитить. Именно из-за этого у Дитера и начался рак. Я правда так думаю. Постоянно на нервах, постоянно ждал неприятностей… Да, хоть он и прикончил ее тогда в Карнаке, еврейская мразь все-таки доконала и его, и нас. Как всегда. Паразиты, подонки. Травить, травить их надо…

Силы у Инги Грац были на исходе, и медсестра тихонько кашлянула и показала на часы, давая понять, что разговор надо заканчивать. Халифа кивнул и собрался уходить, однако у самой двери обернулся.

– Последний вопрос. Незадолго до смерти мистер Янсен пытался установить контакт с аль-Мулатхамом. Он говорил, что у него есть некое оружие, которое можно применить против евреев. Вы ничего не знаете об этом?

К его удивлению, женщина ухмыльнулась, издав мерзкий звук, словно от хлюпания по грязи.

– Загадка Дитера, – тужась, произнесла она. – Так мы с Вольфгангом это называли. Он часто о нем говорил, особенно когда был выпивши. «Я еще могу им показать, Инга, я еще могу показать этим щенкам» – так он любил говорить.

Она опять захихикала и плюхнулась на подушку, словно в сугроб.

– Он не говорил, что это за оружие? – спросил Халифа.

Женщина ответила отрицательно.

– А где он держал его?

Инга слегка повела плечами.

– Вроде бы он упоминал какой-то сейф в банке. Но в другой раз говорил, что детали у его друга. Не знаю. Дитер был очень скрытный.

Она кашлянула и посмотрела на потолок.

– Он все рассчитывал на новое поколение. Кому бы он мог передать секрет, чтобы Германия снова стала великой страной. Но шли годы, а никто подходящий не появлялся. И когда у Дитера нашли рак, он решил отдать оружие палестинцам. «Пусть его возьмут люди, которым оно нужнее» – так он сказал. Мы послали его письмо.

– Письмо? – удивленно переспросил Халифа.

– Палестинке, в Иерусалим. Дитер думал, что она поможет ему. Аль-Мадани, так ее зовут. Лайла аль-Мадани. Не знаю, ответила ли она ему. Надеюсь, что ответила. Надо продолжать с ними бороться. Во что бы то ни стало. Они же паразиты. Мы спасали от них человечество, понимаете? Вы же понимаете меня? Мы – ваши друзья, а евреи – паразиты.

Глаза ее медленно закатились, голос резко ослаб. Она угасала. Халифа тщетно пытался найти в себе хоть долю сочувствия к умирающей, а затем повернулся в сторону двери. В этот момент Инга каким-то образом привстала на кровати и обратилась к нему:

– Я же поправлюсь, не так ли? И вы не расскажете обо мне израильтянам? Они ведь и ваши враги тоже…

Халифа ничего не ответил, только постоял некоторое время и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.


Лагерь беженцев в Каландии, между Иерусалимом и Рамаллой

Встав засветло, после нескольких часов беспокойного сна, Юнис Абу Джиш умылся под ржавым краном за низеньким домом из шлаковаты и, вернувшись в свою комнату, начал тихо, стараясь не разбудить четверых младших братьев, спавших тут же, читать утреннюю молитву.

Прошло три дня после рокового звонка от аль-Мулатхама. За это время с молодым человеком произошли разительные перемены. Лицо его, и до того впалое и вытянутое, стало окончательно напоминать череп, точно плоть была высосана изнутри, а глаза выкатились и еще сильнее потемнели, походя на застоявшуюся в торфянике воду. Его поведение также изменилось до неузнаваемости. Прежде общительный и легкий на подъем, Юнис в последние дни ушел в себя, избегал людей и все время проводил взаперти, погрузившись в молитву.

«Что случилось? – то и дело спрашивала его мать, обеспокоенная странными переменами в наружности и поведении сына. – Ты здоров? Может быть, доктора вызвать?»

Он был бы рад рассказать все начистоту, сбросить часть висевшего на нем бремени, с каждым днем становившегося все тяжелее. Хотя Юнис был твердо уверен в справедливости того дела, на которое он решился, смотреть в лицо неотвратимо надвигавшейся смерти от этого было не легче. Однако ему недвусмысленно запретили обсуждать с кем-либо подробности предстоящего мероприятия, и поэтому Юнису ничего не оставалось, как заверять мать и остальных, интересовавшихся его самочувствием, что у него все отлично и волноваться ни к чему: он просто немного занят, и через какое-то время они все поймут.

Он закончил молиться, прочитав «Шахаду», и, встав на ноги, посмотрел на самого маленького из братьев – шестилетнего Салима, спавшего на матрасе, мягко дыша и вытянув худую ручку, словно пытаясь достать что-то вдали. Не первый раз за последнюю пару дней Юниса пронзила острая боль при мысли, что он больше никогда не увидит своих близких, которых так любил и так берег. Но эта боль быстро отступала, когда он говорил себе, что именно потому, что он так любит и бережет этих людей, именно ради их счастья он выбрал этот страшный путь.

Он наклонился и легонько провел рукой по волосам брата, шепча, как сильно он его любит и просит извинить за боль, которую может причинить. Затем Юнис взял с полки Коран и вышел на воздух, где в серой предутренней заре продолжил уединенную подготовку к теракту.


Иерусалим

Лайла вернулась домой в одиннадцать утра. В Иерусалиме было уже невыносимо жарко – редкость для этого времени года, – и город, казалось, погрузился в дремоту. Зайдя в квартиру, журналистка бросила мобильник и рюкзак на диван и, прослушав оставленные на автоответчике сообщения (обычный набор: ругань, угрозы, напоминания о сдаче статей из редакций), скинула грязную одежду и пошла в душ.

«Что же сейчас делать? – спрашивала она себя, стоя под плотной струей. – Куда двигаться?»

В отличие от скептичной француженки с грибами Лайла не сомневалась: Хот что-то нашел. Но что? И где сокровище могло быть сейчас? Бесследно пропало в охватившем Германию в последние месяцы войны хаосе? Если даже какие-то записи и сохранились, их никогда не публиковали. А самой заняться архивными изысканиями… Жан Мишель Дюпон сказал, что от нацистов остались тысячи, если не десятки тысяч, неисследованных папок и документов, на чтение которых могли уйти годы. И где гарантия, что в них есть хоть строчка о сокровище Кастельомбра?

В итоге реальных вариантов действия было совсем немного. Можно было попробовать найти палестинского мальчика, который доставил загадочное письмо, и, в случае большой удачи, даже установить личность его автора. Или же попытаться выведать дополнительную информацию от отца Сергия из храма Гроба Господня, что-нибудь, чтобы пролило свет на клад, который раскопал Вильгельм де Релинкур. Увы, на самом деле ни тот, ни другой вариант не предвещал ничего обнадеживающего. Что касается отца Сергия, то он однозначно сказал, что от клада де Релинкура не осталось никаких следов. А разыскивать палестинского мальчика все равно что искать иголку в стоге сена. Опять она оказалась в тупике.

Уныло вздохнув, Лайла выключила горячую воду и пустила на полную силу холодную. Ледяные струи понеслись вниз по голове и торсу, освежая тело и проясняя разум. В эту секунду беглое воспоминание проскользнуло в уголке ее сознания. Зафиксировать секундное движение мысли Лайла не успела, но шестое чувство подсказывало, что она упустила нечто существенное для занимавшей ее проблемы. Она выключила кран и закрыла глаза, стараясь восстановить ход мыслей: палестинский мальчик, отец Сергий, храм, плиты пола… Пол, да, именно о нем она думала в последний момент. Но что особенного было в каменных плитах храма Грома Господня, что спровоцировало внезапно осенившую ее и столь же внезапно испарившуюся догадку?

«Ох, – бормотала она про себя, – давай же, сосредоточься. О чем я думала? Что это? Что?»

Лайла напрягалась, однако голова была пуста, пока не послышался слабый, едва различимый звук. Странный, многократно повторявшийся словно эхо стук: тук, тук, тук. «Что это за чертовщина? Молоток? Долото?» Она снова закрыла глаза, попыталась сначала абстрагироваться, подумав о чем-то другом, а затем, как охотник, терпеливо караулящий дичь, схватить мысль, покамест она опять не исчезла. И получилось! Конечно, как же она не догадалась сразу! Трость для ходьбы, которой стучал старый еврей в храме. Она вспомнила, что говорил про него отец Сергий. «Каждый божий день сюда приходит, всегда в одно и то же время. Просто помешался от того, что якобы де Релинкур нашел какую-то иудейскую древность – то ли скрижали с заповедями, то ли ковчег, то ли меч Давида».

Сначала она попросту пропустила мимо ушей эти слова, приняв старика за одного из фанатиков, которые тянутся к тайне де Релинкура, как мотылек к свету. Более чем вероятно, что так оно и есть. Однако, если теперь известно, что загадка Кастельомбра могла быть связана с иудаизмом и историей евреев, почему бы не поговорить со стариком? А вдруг он может оказаться полезен? Всерьез рассчитывать на него было смешно, но, учитывая, что других шансов не осталось, приходится принимать во внимание любые, даже самые фантастические, источники.

Лайла вылезла из душевой кабины, вытерлась и прошла в спальню. Не успев до конца одеться, она услышала сильный стук в дверь.

– Минуту! – крикнула она.

Колотить не прекратили, то ли не расслышав, то ли не желая ждать. Стук только усиливался, и от каждого удара квартира почти вибрировала. Раздраженная, охваченная нехорошими подозрениями (ни Фатхи, ни кто-либо другой из ее знакомых не стучал так упорно и яростно), Лайла нацепила джинсы и футболку, взяла полотенце, чтобы вытереть все еще влажные волосы, и, на цыпочках подойдя к двери, взглянула в глазок.

В прихожей стоял массивный широкоплечий мужчина с большим носом. Израильтянин с пистолетом «иерихон», угрожающе висевшим на поясе. Едва Лайла увидела его, ее тотчас пронзило дурное предчувствие.

– Кто там?

Мужчина застыл на месте с поднятой рукой, собираясь в очередной раз стукнуть по двери, затем подошел ближе и накрыл глазок ладонью.

– Израильская полиция, – прорычал он. – Открывайте!


Бен-Рой рванул к машине, как только договорил с Халифой, и за три минуты преодолел расстояние от полицейского участка до дороги Набулос, два раза проехав на красный свет и чуть не сбив пожилого хареди, в забывчивости сошедшего с тротуара.

Хот, Грац, Шлегель, сбежавшие и укрывшиеся нацисты, – дело и впрямь было из ряда вон выходящее, захватывающее. Бен-Рой, однако, досадовал на то, что египтянин выяснил почти все сам, а он лишь добавил пару несущественных деталей.

Но сейчас Арие жал что было мочи на педаль газа не из азарта и не от досады. Нет, им двигало иное, куда более сильное чувство. Когда в конце разговора Халифа произнес имя Лайлы аль-Мадани, адреналин брызнул в кровь Бен-Роя. Ярость, бешенство борца, которому после многомесячной подготовки разрешили выйти на ринг, охватили его.

Он знал, что однажды судьба сведет его с ней. Во всяком случае, он так думал весь последний год, после того как прочитал ее статью. Никакого рационального объяснения этому ощущению не было, только зуд, заменявший Бен-Рою интуицию. Конечно, присмотревшись получше (как он делал всегда, до этого злополучного года), можно было заметить, что с этой журналисткой не все просто. Взять хотя бы ее интервьюеров – это же сплошные террористы, все до единого! Но с другой стороны, прямых доказательств против нее не было. Все чисто, все в рамках закона – придраться не к чему. И тем не менее Арие ни на секунду не покидала уверенность, что своей статьей Лайла аль-Мадани установила незримую связь с человеком, который безжалостно убил его любимую Галю, и потому рано или поздно их пути должны были пересечься. Неожиданностью стало лишь то, как это произошло. А может, это как раз и было вполне ожидаемо… Может быть, именно поэтому он и стал заниматься этим расследованием, предчувствуя такое развитие событий… Хотя в принципе Бен-Рою было все равно. Зато он знал, что после года выслеживания и подслушивания, преследований, расследований и, разумеется, зуда настал момент посмотреть Лайле аль-Мадани в глаза.

– Ну же, открывайте! – повторил он, снова стукнув по двери здоровенным кулаком.

– Ваше удостоверение! – потребовала Лайла.

Ворча, Бен-Рой вытащил полицейское удостоверение и помахал им перед глазком. Наступила долгая пауза, длившаяся намного дольше, чем было необходимо для изучения удостоверения. Заставляя его топтаться возле двери, она, очевидно, хотела показать, что нисколько не напугана этим неожиданным визитом.

– Всегда рада приветствовать израильскую полицию, – сказала Лайла, открывая наконец дверь. Голова журналистки была обернута полотенцем. Она была ниже и тоньше, чем думал Бен-Рой, и выглядела почти как девочка – с маленькими грудями и узкими губами. На фотографиях, которые они делали из машины, наблюдая за ее квартирой, такие детали, конечно, не отображались. Но вблизи Арие заметил и другие черты, которые не регистрировала фотокамера. В изумрудных глазах, смотревших прямо на него, читалась твердость. Будто бы она ничуть не испугалась при виде громилы, одним движением руки способного свернуть ей шею.

– Ну и?.. – спросила Лайла.

Бен-Рой был так поглощен изучением ее внешности, что не услышал вопрос.

– Ну так что же? – повторила она.

– Хотел спросить вас кое о чем, – ответил он, двинувшись на шаг вперед, словно собираясь войти в квартиру.

Она опустила руку к дверному косяку, перекрыв ему вход.

– Без ордера не впущу! – отрезала Лайла.

Ордера у Бен-Роя, естественно, не было.

– Я могу принести, мне ничего не стоит, – огрызнулся он. – А когда вернусь, любезничать не буду.

Она усмехнулась:

– Уже трясусь. Короче – или вы показываете ордер, или спрашиваете, что нужно, не заходя внутрь. И побыстрее, пожалуйста, у меня встреча через пять минут.

Она вела себя спокойно и уверенно, так что даже слегка напомнила ему Галю, в тот первый раз, когда Бен-Рой увидел ее и арестовал после демонстрации. Она реагировала тогда в похожей дерзкой манере. Он скривился, ужаснувшись выстроившейся у него в голове аналогии, и, сделав полшага вперед, заслонил почти весь дверной проем.

– Недавно вам прислали письмо, в котором просили оказать посредничество при контакте с аль-Мулатхамом.

Она промолчала.

– Вы меня понимаете?

Лайла колебалась некоторое время с ответом, затем, перекинув полотенце на шею, признала, что получила такое письмо.

– И что же?

И снова пауза, словно она раздумывала над правильным ответом.

– Да ничего. Я его прочитала и выкинула в мусорное ведро. Как всегда поступаю с подобным хламом.

Бен-Рой окинул ее испытующим взглядом, выискивая приметы вранья: дрожание рта, расширение зрачков, выделение пота, – но ничего не обнаружил. Или она говорила правду, или была намного искуснее любого преступника, с которым он сталкивался до сих пор.

– Не верю, – сказал он, всматриваясь в лицо Лайлы. Журналистка засмеялась, не отводя глаз.

– Мне плевать, верите вы или нет. Да, я получила письмо, прочитала, а потом выкинула. И чтобы не тратить время на лишние вопросы: в мусорном ящике у меня его уже нет. Хотя, наверное, если вы пороетесь хорошенько на городской свалке, недели за две найдете.

Он сжал кулаки, еле справляясь с желанием ударить ее.

– А что было в письме?

– Вы, похоже, и так все знаете.

– Нет, что дословно!

Она сложила руки на груди и вздохнула, как учитель, в двадцатый раз объясняющий урок отстающему ученику.

– Дословно я не помню, так как, знаете ли, есть дела и поважнее, чем зубрить подобную чушь. «Я пытаюсь выйти на аль-Мулатхама, подумал, вы можете помочь, я заплачу сколько захотите» – примерно в таком духе. Чушь полнейшая. Я буквально пробежала глазами, не вчитывалась. Кстати, полагаю, что полную версию вы можете получить у ваших коллег из «Шин-Бета» – ведь именно они штопают такие «утки».

Он снова впился в нее глазами и опять не нашел ни малейшего признака неуверенности. В то же время инстинкты подсказывали Бен-Рою, что она лукавила, скрывала правду, и вкупе с вызывающим поведением Лайлы это ощущение усиливало его раздражение. Либо его «радар» безнадежно сбился с волны, либо она была наделена прямо-таки сверхчеловеческой способностью контролировать эмоции. Лишь глубоко в глазах журналистки Арие заметил легкий туман, нарушавший ее внешнее спокойствие. Муть, похожая на поднятый со дна водоема ил. Было ли это следствием ее лживости или просто игрой света, инспектор сказать не мог.

– В письме ничего не было об оружии? – спросил он напористо. – О чем-нибудь, чем можно угрожать государству Израиль?

Она ответила, что не помнит. Возможно, просто проглядела это место.

– Имя Дитер Хот вам что-то говорит?

– Абсолютно ничего.

– ПитЯнсен?

Она покачала головой:

– Нет, зато могу рассказать о Дэвиде Бекхеме.

Несколько минут они перекидывались злобными репликами, Бен-Рой бомбардировал Лайлу вопросами, которые она язвительно парировала, оставляя маститого полицейского ни с чем. Наконец он остановился.

– Все? – спросила журналистка, сложив руки на бедрах и нахально глядя на него. – У меня еще куча дел на сегодня.

Из глубины ее квартиры раздался звонок телефона.

– Все? – повторила она.

Сжав кулаки, Бен-Рой пожирал ее свирепым взглядом, сознавая, что вытянуть из нее хоть крупицу компрометирующей информации не получилось. Лайла вышла победительницей, по крайней мере из этого раунда.

– Пока да, – ответил он.

– Ну, где меня найти, вы знаете. И, повторяю, я всегда рада приветствовать у себя в гостях израильскую полицию.

Она кивнула, прося его отойти назад, и стала закрывать дверь. Еще не захлопнув ее, Лайла выглянула в узкий дверной проем и под непрекращающиеся звонки телефона сказала:

– Да, и для общего сведения: я даже не представляю, кто такой аль-Мулатхам, где он находится и как его найти. Хотя вы все равно от меня не отвяжетесь…

Раздался щелчок автоответчика, и холодный, обработанный машиной голос Лайлы произнес: «В данный момент я не могу подойти к телефону. Оставьте, пожалуйста, сообщение, и я свяжусь с вами в ближайшее время».

– И на будущее: не знаю, каким дезодорантом вы пользуетесь, но пахнет он ужасно. Советую подобрать другой.

Бен-Рой прищурился. Сзади нее послышался низкий гудок и заговорил человек с низким и скрипучим голосом:

– Лайла, добрый день! Это Магнус Топпинг. Просто хотел узнать, нормально ли вы добрались домой и… еще… сказать… э-э… что я был очень рад с вами познакомиться. Да, я забыл тогда сказать об одном любопытном факте для вашей статьи. У немецкого археолога, который вел раскопки в Кастельомбре, у этого Дитера Хота, были… перепончатые пальцы. Подумал, может, это… добавит немного краски вашему материалу. Вот в принципе и все. Буду рад вашему звонку. Всего самого лучшего!

Снова раздался гудок, и наступила тишина.

Лайла уставилась на Бен-Роя, а он на нее. После секундной паузы израильтянин с ревом бросился в узкий проем, но было поздно – Лайла молниеносно захлопнула дверь. В долю секунды она защелкнула замок и бросилась бежать в глубь квартиры.

– Чертова лгунья! – закричал полицейский.

Он вытащил пистолет из кобуры и, отойдя на пару шагов, бросился на дверь. Та не поддалась. Он попробовал снова, взяв разбег побольше, но снова безуспешно.

– Чертова арабская лгунья!

Бен-Рой разбежался в третий раз, рыча, как раненый бык, и, хрястнув, дверь уступила его напору. С трудом удерживаясь на ногах, он влетел в прихожую, оглядываясь по сторонам. Ее сумка и мобильный телефон лежали на диване, однако в гостиной самой журналистки не было. Он обежал кабинет и спальню – также пусто. В ванной Арие увидел каменные ступеньки, ведущие к распахнутой двери наверху. Проскакивая три ступени за раз, инспектор уже через мгновение был на плоской крыше, с которой открывался вид на лежащий под безоблачной синевой неба город. Но и здесь Лайлы не оказалось, ни единого следа. Он костерил себя за то, что, вероятно, не до конца осмотрел квартиру. В этот момент снизу раздался резкий гудок автомобиля, и, ринувшись к краю крыши и облокотившись о металлические перила, Бен-Рой устремил взгляд на дорогу Набулос. Журналистка перебегала через плотные ряды машин, уйдя слишком далеко, чтобы он мог догнать ее.

– Сука поганая! – завопил он беспомощно. – Чертова лгунья!

Даже если Лайла и услышала его ругань, она не подала ни малейшего знака. Не оборачиваясь, она устремилась вперед, пересекла улицу Султана Сулеймана и нырнула в толпу суетившихся вокруг Дамасских ворот людей. Бен-Рой смотрел ей вслед, не переставая браниться, затем, когда она исчезла, достал мобильник и наскоро набрал номер.

–Дежурная? Бен-Рой говорит. Немедленно объявите в розыск Лайлу аль-Мадани. Да, Лайла аль-Мадани. Да, да, журналистка. Дело первостепенной важности. Она где-то в Старом городе. Повторяю – дело первостепенной важности.


Луксор

– В полвосьмого, самое позднее в восемь. Как только все закончу. Я тебя тоже люблю. Больше всего на свете.

Халифа приложился губами к трубке и послал несколько долгих поцелуев по телефонной линии, словно он целовал Зенаб, а не пластмассовый аппарат. Он посидел недолго, опустив веки, затем, сказав прощальное «Я люблю тебя», положил трубку и откинулся на спинку кресла, глядя красными от усталости глазами на купленную в Каире статуэтку Гора.

Слава Богу, дело близилось к концу. Вернувшись в Луксор, он первым делом связался с Бен-Роем и обо всем ему рассказал. Теперь оставалось напечатать отчет для шефа, запустить пару бюрократических процедур (надо было подготовить передачу найденных в подвале Янсена археологических ценностей в Луксорский музей, а также оформить заявку на посмертную реабилитацию Мохаммеда Джемаля), и можно постепенно вернуться к некоторой видимости нормальной жизни.

Халифа мечтал о настоящем, полноценном отпуске, со всей семьей, чтобы заглушить жуткие мысли о смертях, убийствах и мести. Почему бы им всем не взять да не съездить в Асуан, к их старому другу Шаабану, который работает в гостинице «Старый водопад»? А еще лучше отправиться на недельку в Хургаду, реализовать наконец давнее желание отдохнуть на море. Дороговато, конечно, что и говорить; но можно немножко напрячься и наскрести деньжат, ради такой-то поездки. Халифа улыбнулся, представив, как лица Али и Баты расплывутся в счастливой улыбке, когда он скажет им о предстоящем путешествии; затем, вздохнув, закурил и наклонился над столом.

Потому что, перед тем как закрыть дело и повезти семью на отдых, нужно было решить последнюю загадку Пита Янсена: что это за необыкновенное «оружие», которое он собирался передать аль-Мулатхаму?

По большому счету, Халифа мог вообще закрыть глаза на эту деталь, неожиданно всплывшую в процессе расследования и прямого отношения к делу, очевидно, не имевшую. Инспектор сделал все, что от него требовалось: он нашел доказательства, что Ханну Шлегель убил Пит Янсен, выяснил, зачем Янсен совершил это преступление и почему аль-Хаким столь настойчиво его защищал. А оружие – пускай им занимаются израильтяне; в конце концов, их оно должно волновать, а не его. Но вопреки очевидным доводам здравого смысла и профессиональной чистоплотности некая составная часть характера Халифы – то, что Хассани характеризовал как «докучливость, въедливость и ослиное упрямство», – не позволяла ему закрыть папку и сдать в архив участка.

Он затянулся «Клеопатрой» и поднес к глазам бумажки с бегло сделанными записями признаний Инги Грац. «Сейф в банке» – так сказала старуха, когда он спросил ее о том, где может храниться секретное оружие Янсена. «Вроде бы он упоминал какой-то сейф в банке. Но в другой раз говорил, будто детали у его друга».

Однако еще в самом начале расследования Халифа, изрядно попотев, выяснил, что ни в одном из крупных египетских банков закрытого счета на имя Пита Янсена не было. Обзвонив пару экспертов сразу после разговора с Бен-Роем, Халифа получил однозначно отрицательный ответ на тот же самый вопрос, в котором он лишь изменил имя подозреваемого на «Дитер Хот». Впрочем, инспектор мог попробовать запросить аналогичную информацию и в других финансовых организациях; в менее крупных частных международных банках. В конце концов Янсен мог без проблем открыть счет и в зарубежном банке. Но следователь нутром чувствовал, что, обзвони он даже все банки мира, ситуацию это не изменит. Нет, говорил себе Халифа, этот парень никогда не стал бы открывать счет, как делают обычные люди; человек такой маниакальной подозрительности и такой дьявольской хитрости сделал бы все, чтобы как можно надежнее замести следы.

Инга Грац, однако, вскользь упомянула еще какого-то неизвестного ей друга. Весь обратный путь из Каира Халифа только и делал, что прикидывал, кто из встречавшихся ему в ходе расследования лиц мог быть этим «другом», тем, кому Янсен доверил чуть ли не главный секрет своей жизни. Грацы отпадали сразу. Теоретически на такую роль подходил аль-Хаким, но он умер раньше луксорского затворника, равно как и все осевшие в Египте нацисты, с которыми Янсен поддерживал контакт. В результате оказывалось, что подходящих претендентов из тех, кого знал Халифа, нет. Так ведь у Янсена могли быть, и скорее всего были, друзья, имена которых не всплывали в процессе расследования. Кто-нибудь из эсэсовских товарищей или коллег-археологов. Возможно, кто-то из еще более отдаленных времен. В любом случае обнаружить такого человека, даже если он и существовал, нереально. Круг замыкался.

Халифа пробежался по записям из папки по делу еще раз, затем еще и, изнуренно вздохнув, встал из-за стола и подошел к окну.

«Плюнь! – зашипел он на себя. – Плюнь, мать твою! Хоть раз в своей поганой жизни перестань быть докучливым, въедливым, упрямым ослом».

Инспектор докурил и, опершись на подоконник, посмотрел на улицу. Турист торговался с продавцом сувениров, на краю тротуара два старика играли в кости, а немного в стороне маленький мальчик ласкал сухопарую немецкую овчарку – собака довольно прыгала и махала хвостом. В этот момент Халифу охватило смутное дежа-вю: ему померещилось, что он уже однажды видел такую же сцену, но где и к чему он это вспомнил, понять не мог. Инспектор пошел обратно в комнату и стал наводить порядок на рабочем столе.

В одном из завалов инспектор обнаружил полиэтиленовый пакетик с найденными в тайнике Янсена вещами: пистолетом, ключами и бумажником. Он взял бумажник, поднес его к свету, осмотрел, затем положил обратно и продолжил раскладывать бумаги. Прошло несколько секунд, и Халифа остановился, снова взяв бумажник. Покрутив его в руке, он обернулся к окну, раскрыл кошелек, просунул палец в одно из отделений и вытащил скомканную черно-белую фотографию маленького Янсена, сидящего рядом с немецкой овчаркой. Тотчас в голове всплыли слова Карлы Шоу, которые она сказала в день смерти Янсена: «Арминий. Друг детства. Пит часто вспоминал его. Говорил, что никому из людей не доверяет так, как ему. Считал его единственным настоящим другом».

«Сейф в банке», «старый друг»….

– Черт побери! – проскрежетал Халифа, и странная гримаса смеси возбуждения и отвращения исказила его лицо.

Немного помешкав, он ринулся к телефону.

Второй же звонок попал точно в десятку. Луксорский филиал банка Александрии, сейф на имя господина Арминия.


Иерусалим

«Давай же, давай. Где тебя черт носит?»

Лайла посмотрела на наручные часы – с каждой минутой опасность появления израильтян возрастала – и отошла обратно в тень, к стене храма Гроба Господня. Учащенные удары ее сердца, казалось, эхом отражались от стен.

Она ума не могла приложить, откуда израильский сыщик выведал о письме, о просьбе помочь при контакте с аль-Мулатхамом, о Дитере Хоте и вообще обо всей этой истории. Но в принципе сейчас ее мало волновал этот вопрос. Куда больше беспокойства доставлял сам этот тип – никто из израильтян, кроме разве что Хар-Зиона, не внушал ей такого чувства неимоверной опасности, причем с первого же взгляда. Поэтому она ему и соврала. Поэтому сбежала (треснув заодно по белому «БМВ», тому самому, что регулярно парковался по ночам напротив окон ее квартиры). И именно поэтому она решила поговорить с пожилым евреем, надеясь узнать от него, что же нашел Вильгельм де Релинкур под храмом. Старик явно не в своем уме, и шансы на то, что он знает больше других фанатиков эзотерики, были мизерные. Но это последняя попытка разобраться с историей, из-за которой она оказалась на волосок от камеры…

– Ну же, где ты? – шипела Лайла, стуча кулаком по темному столбу. – Где же ты, черт побери?

Прошло еще двадцать минут, растянувшихся в ее сознании на несколько мучительных часов, и когда Лайла уже отчаялась дождаться старого еврея, с другого края храма донесся глухой, ритмичный стук трости.

Старик протопал в ротонду, достал ермолку и карманного формата Тору из пиджака и начал молиться, качаясь взад-вперед. Мягкий, прерывистый голос, как шелест листвы, вознесся к куполу храма. Лайла ждала в тени, пока он молился, и как только старик положил шапочку и книгу обратно в карман, журналистка подошла к еврею и коснулась его локтя.

– Извините, – проговорила она.

Он медленно, неуверенно повернулся, как старая игрушка с неисправным механизмом.

– Не могли бы вы позволить спросить вас о человеке по имени Вильгельм де Релинкур? Один священник сказал мне, что вы о нем знаете.

Сгорбленный, немощный, с рассеченным глубокими трещинами лицом, еврей показался Лайле вблизи подслеповатым и разбитым болезнями. От него мерзко воняло – не только грязной одеждой, но и чем-то менее определенным – бедностью, нищетой, упадком. Лишь глаза, желтушные, с множеством кровавых прожилок, и все-таки одновременно живые и сосредоточенные, являлись свидетельством того, что если физические силы и покинули дряхлое тело, то дух старика еще полон энергии.

– Много времени я у вас не займу, – добавила Лайла, беспокойно глядя на вход в храм. – Максимум пять минут.

Еврей ничего не сказал в ответ, только смотрел на нее, опустив нижнюю челюсть, так что рот его напомнил дырку в поношенной коже. Повисла напряженная тишина, в которой громче обычного слышалось хлопанье крыльев голубей, нарезавших круги под куполом ротонды. Наконец, качнув головой и захрипев, старик повернулся и зашаркал в сторону. С дрожью в сердце Лайла предположила, что он не захотел с ней говорить и уходит, но, вместо того чтобы идти к выходу, старик приблизился к скамье, той самой, на которой четыре дня назад она общалась с отцом Сергием. Медленно присев, старый еврей подозвал журналистку и жестом указал сесть рядом. Оглянувшись на портал храма, Лайла подошла к скамье.

– Вы та самая палестинка? – спросил старик дребезжащим голосом, когда она села. – Журналистка?

Она кивнула.

– Я читал ваши статьи. – Он мрачно посмотрел на нее. – Дерьмо. Сплошное вранье, клевета, антисемитизм. Отвратительно, как и вы сама.

Он отвернулся и уставился на пол.

– Хотя, если говорить честно, куда более отвратителен я сам. Бог воздал мне за грехи: меня слушают только те, кому я меньше всего хочу рассказывать. Таков мой онеш олам[76].

Слабая улыбка выступила на его губах, скорее выражавшая глубокое уныние, нежели веселье. Он подался вперед, сгорбив спину, и стал тыкать палкой в муравьев, гуськом бежавших между плитами пола.

– Шестьдесят лет я пытался им сообщить об этом. Письма писал, ходил на приемы. Но никто не хотел слушать. Да и с чего бы им слушать такого мерзавца, как я? Если бы я мог хоть что-нибудь показать… Но у меня нет никаких доказательств, только мои слова, которые, увы, после всего, что я наделал, ничего не стоят. Поэтому, наверное, я должен быть благодарен, что хоть вы решили меня выслушать. Да и то я сомневаюсь, что вы поверите. Доказательств у меня нет, Хот все забрал с собой.

Лайла уже стала бояться, что старик не перейдет от нудных раскаяний к Вильгельму де Релинкуру до прихода полиции, но последняя фраза отвлекла ее от тревожных мыслей. Развернувшись к еврею лицом, она стала слушать внимательнее.

– Вы знали Дитера Хота?

– Хм. – Старик продолжил гонять муравьев. – А, да. Я работал вместе с ним. В Египте, в Александрии. Занимался эпиграфикой.

«Еще час назад Хот с помощниками преспокойно копали где-то на окраине Александрии, а сейчас он сворачивает раскопки и мчится стремглав в Берлин, на встречу с Гиммлером», – вспомнила Лайла слова Жана Мишеля Дюпона. Внутри у нее все сжалось от напряжения. «Он знает , – подумала она. – Боже мой, он и правда знает. Хотя…»

– Я думала. Хот был антисемитом. Как же он…

– …взял меня? – Старик снова горько улыбнулся, сжимая и разжимая костистыми пальцами набалдашник трости. – Потому что он не догадывался, что я еврей. Никто не догадывался: ни Янкун, ни фон Зиверс, ни Рейнерт. Никто даже не подозревал. Да и с чего подозревать такого фанатичного антисемита, каким был я?

Он вздохнул, испустив звук, похожий на свист лопнувшего шарика, и, прислонившись спиной к столбу за скамьей, уставился на купол храма.

– Я всех их тогда провел. Хитрый был малый. Ходил на демонстрации, пел марши, участвовал в сожжении книг. Образцовый нацистик, одним словом. И знаете, из-за чего? – Он сморщил лоб. – Из-за любви к истории. Я мечтал стать археологом. Можете представить? Продал душу дьяволу, чтобы сверлить дырки в земле. А еврей в те времена не мог получить соответствующее образование. Тогда я решил превратиться из еврея в фашиста. Сменил имя и фамилию, сделал фальшивые документы, вступил в НСДАП. Предал свой народ, чтобы рыться в земле. Таких у нас называют «мозером». И разве удивительно, что меня теперь никто не слушает?

Старик посмотрел на нее влажными от слез глазами, затем снова обратил взор в пространство. Лайла понимала, что ему плохо и вести себя следует мягче, осторожнее. Но время поджимало – за ней могли прийти в любой момент.

– Так что же случилось в Александрии? – спросила она, пытаясь скрыть тревогу в голосе. – От чего у вас не осталось следов и фотографий?

Он молчал, уставившись на золотистый луч дневного света, исходивший из прорези в вершине купола.

Лайла подождала немного, затем, скорее инстинктивно, чем преднамеренно, добавила:

– Я знаю, что такое одиночество. И знаю, что такое страдать из-за лжи. Я могу вас понять. У нас похожие судьбы. Пожалуйста, помогите мне. Прошу вас.

Откуда-то сзади раздался шум и топот ног. Она вскочила и осмотрелась, но оказалось, что это сирийские якобиты в черных балахонах спешат на молитву. Лайла села. Старик по-прежнему молчал, не спуская с нее глаз и подергивая губами.

– Четвертого ноября, – сказал он наконец едва слышно.

– Простите, что вы сказали?

– Мы нашли ее четвертого ноября. Надпись.

Он говорил настолько глухо, что Лайле пришлось склониться как можно ближе к нему, чтобы хоть что-нибудь расслышать.

– День в день с открытием гробницы Тутанхамона, с разницей в шестнадцать лет. Парадоксальная вещь: два величайших археологических открытия произошли в один и тот же день. Правда, наше было более значительным. Несравнимо более важным. За такое почти и не жаль лжи и предательств.

Сбоку, шлепая по полу и суетливо перешептываясь, появилась группа туристов, все в одинаковых желтых майках. Лайла практически не обратила на них внимания.

– Да, – пробормотал старик, – почти и не жаль. Почти, но не совсем.

Он кашлянул и трясущейся рукой смахнул комок слюны, выступивший на краю рта.

– Она была выбита на песчанике, вытянутом, примерно такой длины. – Он поднял руку, обрисовав в воздухе размеры камня. – Ранневизантийский период, около триста тридцать шестого года. Время правления Константина Великого. Текст на трех языках; греческом, латыни и коптском. Обращение императора к жителям Александрии. Позднее, после арабского завоевания, плиту использовали в фундаменте здания, оттого она и сохранилась в таком хорошем состоянии.

Лайла ощущала, как гулко стучит ее сердце, как сжимаются легкие. В детстве она испытывала такие же ощущения, когда пыталась проверить, как долго может не вдыхать. «Ну же, рассказывай, – упрашивала она про себя старика еврея. – Давай, не останавливайся!»

– Надпись сообщала о завершении строительства и освящении храма Гроба Господня, – продолжил он. – Этой самой церкви, где мы сидим. Заодно описывалось принятие христианства Константином, признание им единого истинного Бога и отказ от других религий. В общем, ничего необычного. За исключением последней части. Вот это была настоящая сенсация.

Туристы в желтых майках выстроились в круг, слушая экскурсовода. Один из них, молодой парень с сальными волосами до плеч, отошел в сторону и начал фотографировать на камеру мобильного телефона, который резко жужжал с каждым снимком.

– Сперва мы не могли поверить, – зашептал старик; голова его нервно тряслась. – Lukhnos megas, candelabrum iudaeorum. Мы думали, что неправильно перевели, что речь идет о чем-то другом. До сих пор все считали, что она осталась в Риме, а вандалы утащили ее в четыреста пятьдесят пятом году, после разграбления города.

Лайла смущенно сжала губы.

– Простите, я не понимаю. Кого унесли? О чем вы говорите?

Казалось, он не слышал ее вопроса.

– Двести пятьдесят лет она пролежала там, в храме Мира, или, как говорили римляне, Темплум Пацис . Тит вывез ее из разоренного Иерусалима, а два с половиной века спустя Константин вернул обратно. И надпись сообщала об этом александрийцам. В ней описывалось, как ее привезли из Рима и заложили в тайном помещении, под основанием нового храма, построенного Константином. Как подношение истинному Богу, она символизировала вечный свет Иисуса Христа.

Он вытянул вперед дрожащую руку.

– Вот там, спереди ее заложили. Она пролежала тут восемьсот лет, и никто о ней не знал. До Вильгельма де Релинкура. Сколько раз я пытался им рассказать! В конце войны, когда перешел на сторону союзников, на допросах, сколько раз еще после… Но они не верили, требовали доказательств, а у меня их не было. Хот все забрал. Вот, прямо здесь она лежала.

Замученная загадочными речами старика, Лайла уже не могла сдерживаться.

– Так что же это? – зашипела она. – Что там лежало?

Он посмотрела на нее широкими от удивления глазами.

– Я же сказал – candelabrum iudaeorum, lukhnos megas. Lukhnos iudaeorum

– Не понимаю я, не по-ни-маю! – Ее голос эхом разлетелся по подкупольному пространству, так что несколько туристов обернулись, а парень с жирными волосами на мгновение перестал щелкать фотокамерой. – Что закопал Константин? Что здесь лежало? Что?

Старика поразила ее возбужденность. Он помолчал, а затем медленно начал объяснять.

– О Боже, – прошептала Лайла, когда он закончил. – Боже всемогущий.

Она была так взволнована, что некоторое время не могла пошевелиться. Затем, не сводя глаз с человека с мобильным телефоном, Лайла встала и пошла к нему.


Луксор

Сейф уже подготовили к просмотру, когда Халифа приехал в филиал банка Александрии. Работница банка, женщина средних лет с накрашенными губами и шелковым платком на шее, провела следователя в одно из подвальных помещений, где на столе стоял металлический ящик. После того как инспектор расписался в необходимых бумагах, сотрудница открыла дверцу ящика и вышла, сказав, что на случай необходимости будет рядом.

Халифа дождался, пока щелкнет дверной замок, осматривая давящее своей замкнутостью помещение. Затаив дыхание, словно готовясь к прыжку в ледяную воду, он наклонился, открыл дверцу и заглянул внутрь ящика.

В первую очередь в глаза ему бросился толстый кошелек, лежавший на картонной папке. Инспектор взял его в руку, осмотрел – обычный синтетический женский кошелек – и с первого же взгляда, еще не открывая, понял, что он принадлежал Ханне Шлегель. Там было несколько банкнот (египетские фунты и израильские шекели), ламинированное удостоверение личности и, в боковом кармашке, две маленькие, паспортного формата, черно-белые фотографии с потертыми краями. На одной была изображена семья: мужчина, женщина и двое маленьких детей – перед большим домом. Халифа догадался, что это Ханна и Исаак Шлегель с родителями. На другом снимке те же дети, повзрослевшие, сидели в деревянной повозке, смеясь и обнимая друг друга за плечи.

До сих пор, когда Халифа думал о Шлегель, в его голове возникала жуткая картина изуродованной, окровавленной старушки, распростертой на камнях Карнакского храма. Однако мало что так огорчало инспектора, как эти снимки жизнерадостных, болтающих ногами детишек. Вздохнув, он отложил фотографии и бумажник на стол и вытащил папку.

Размышляя о загадочном оружии Хота, Халифа успел выдвинуть такое количество самых невероятных идей, что содержимое папки его, мягко говоря, разочаровало. Он готовился увидеть нечто совершенно необыкновенное, а перед ним лежали какие-то фотографии, ксероксы, карты, вырезки из газет и книг, большей частью по вооружению и терроризму, чем по археологии и истории. Названия книг, в основном латинских («Historia Rerum in Partibus Transmarinis Gestarum», «Massaoch Schel Rabbi Benjamin»), были Халифе незнакомы. На фотографиях – раскопы, внутренности церквей, огромная триумфальная арка с фризом, изображавшим процессию облаченных в тогу людей, несущих семиконечный светильник («арка Тита», как указывала подпись), – также не было ничего сверхъестественного. По крайней мере, ничего похожего на оружие, способное, по словам супруги Граца, «уничтожить евреев».

С задумчивым выражением лица вытаскивал Халифа одну за другой бумаги из папки, задерживая на некоторых внимание: на копии древней надписи на греческом, латыни и коптском; увеличенной фотографии рукописного латинского текста («credo ut is castelombrium relatam eat unde venerit et ibi sepultam est ut neam eam invinire posset»); на пожелтевшем пергаменте с шестью линиями беспорядочно расставленных латинских букв и инициалами ГР внизу.

К чему все это, инспектор даже вообразить не мог, но где-то промелькнула мысль, что подборка материалов в папке Хота не такая случайная, как он решил вначале. Более того, документы выглядели как звенья единого исследовательского проекта. Хотя Халифа обожал историю и хорошо ориентировался в древних эпохах, он пока не пытался угадать, какова могла быть цель этого проекта. Другое дело, что чем больше материалов просматривал следователь, тем сильнее становилось подозрение, что россказни Хота о тайном и невероятно мощном оружии против евреев – пустая болтовня. Старый, одинокий, запуганный до паранойи человек просто пытался доказать окружающим (да и себе), что он еще чего-то стоит.

– Ты же блефовал, старый хрыч, ведь так? – бормотал Халифа, приближаясь к дну папки. – Ты блефовал. Не было у тебя никакого оружия.

Он улыбнулся с облегчением, оттого что все страхи были напрасны, и, закурив, взял в руки последний предмет из папки – коричневый конверт с надписью «Кастельомбр». В конверте лежало несколько черно-белых фотографий. На первых трех-четырех были засняты руины старинного сооружения, из которых, по существу, только сводчатое окно сохраняло различимую архитектурную форму; остальные фото регистрировали ход раскопок на месте руин – несколько мужчин с кирками и археологическими лопатками работали в траншее.

Сначала инспектор быстро перебирал фотографии, не придавая им особого значения; но постепенно вид раскопа стал меняться, и Халифа сконцентрировал внимание. С каждым снимком траншея становилась шире и глубже. На глубине примерно трех метров в земле начали проглядывать очертания некой коробки или ящика, причем, судя по блестящей поверхности, из золота. Неподалеку из почвы вылезала изогнутая металлическая ветвь. На следующих снимках появились похожие ветви, а также еще один, меньших размеров, ящик. В дальнейшем стало ясно, что это не ящики, а ступени тщательно сделанного пьедестала, из центра которого в направлении ветвей выходил толстый ствол. Фотограф добросовестно зафиксировал, как дюйм за дюймом странный предмет выступал наружу, пока наконец его не вытащили из траншеи и, очистив от земляных наслоений, не поставили перед аркой, которая служила как бы рамкой для него.

Халифа целую минуту разглядывал эту последнюю фотографию, не обращая внимания на тлевшую между пальцами сигарету, затем, наклонившись к столу, переворошил только что просмотренные материалы и достал снимок триумфальной арки с изображением семиконечного светильника на фризе. Он поднес одну фотографию к другой, сравнивая запечатленные на них предметы – светильник на фризе и светильник из раскопа. Потребовалось совсем немного времени, чтобы понять – предметы идентичны.

Ему вспомнилась странная встреча в каирской синагоге. «Светильник Божий, символ великой силы нашего народа. Главный символ. Знак знаков».

Он еще некоторое время смотрел на фотографии, переводя взгляд то на одну, то на другую; затем встал и медленно подошел к двери. Сотрудница ждала снаружи.

– Все в порядке? – спросила она.

– Все хорошо, – ответил Халифа. – Я только хотел спросить… ммм… можно от вас послать факс в Иерусалим?


Иерусалим

Лайла прислонилась затылком к стене изолятора и, поднеся колени к груди и обхватив икры руками, уставилась в потолок. Ей хотелось справить нужду, но, бросив короткий взгляд на стоявший в углу камеры унитаз без сиденья, она заставила себя сдержаться – Лайла знала, что за ней наблюдают, и не хотела доставлять лишнего удовольствия своим тюремщикам, выставляя себя на обозрение в такой унизительной позе. Пока можно терпеть, решила палестинка, стиснув бедра и стараясь не обращать внимания на стеклышко в двери, она не встанет.

Ее арестовали на выходе из храма, четыре часа назад. Все произошло молниеносно и очень жестко. Целая бригада полицейских, среди которых был и приходивший к Лайле следователь, перекрыла все пути. Затем, приставив пистолет к голове, журналистку заставили лечь лицом наземь и надели наручники. Она не пыталась оказывать сопротивление, зная, что это только ухудшит ее положение. Доставив в отделение, ее сначала посадили в душную камеру, а потом повели к следователю. Допрос длился два часа. И она выложила начисто все, что разузнала за последние дни: про Вильгельма де Релинкура, про Кастельомбр, про Дитера Хота, про менору. Не потому, что сдрейфила перед пронизывающим, испепеляющим взглядом следователя, который, будто пронзая череп Лайлы, впивался в саму ее душу. Нет, она предоставила им информацию просто потому, что отпираться уже не имело смысла. Самое важное – что речь идет о меноре – он уже знал, а детали можно было найти в ее записных книжках и через людей, с которыми она контактировала. И тогда Лайла попробовала спасти положение, надавив на самую чувствительную точку в уме полицейского.

– Я вам нужна, – сказала она, с трудом выдерживая его взгляд и все же не сдаваясь. – Мне плевать на менору, но мне не плевать на то, что произойдет, если тип вроде аль-Мулатхама завладеет ею. Так что лучше развяжите мне руки. Потому что если аль-Мулатхам опередит вас…

Лайла сомневалась, что ее слова подействовали на следователя, однако ничего лучше она придумать не могла. Ставка сделана, и суждено ли ей принять дальнейшее участие в игре, как говорил ее отец, «знает лишь Господь и глубокое синее море». Теперь оставалось сидеть и ждать.

Она крепче сжала бедра и, прислонив к коленям лоб, прикрыла глаза. Неконтролируемые видения вихрем понеслись в ее голове: Лайле представлялась золотая менора, свечи которой по необъяснимой причине испускали не лучи света, а липкие, клейкие сгустки крови.


Стоя с другой стороны двери, приставив один глаз к прямоугольному стеклышку, Бен-Рой боролся с водоворотом разрозненных мыслей и образов, не дававших покоя его разуму: менора, аль-Мулатхам, статья в газете, Галя, дезодорант… И громче всех звучала одна мысль, сдерживавшая напор параллельных фантазий: «Мне поможет менора».

Он не мог предположить, как и в какой ситуации, но точно знал, что именно менора будет тем шансом, которого он так упорно ждал. Пусть он не вернет Галю, зато сполна отомстит ее убийцам. Да, думал Бен-Рой, светильник будет оружием, крючком, на который он поймает аль-Мулатхама.

Он глотнул водки из фляжки и пошел обратно в свой кабинет. Запершись, он сел за стол и вынул фотографии, которые ему прислал по факсу египтянин.

– Боже мой, – шептал Бен-Рой так же ошеломленно, как и в первый раз. – Боже всемогущий.

Дрожащими от волнения руками он брал в руки одну за другой фотографии, не смея перевести дыхание; затем, отложив их в сторону, взял телефонную трубку и набрал номер. Прошло пять гудков, и на другом конце линии послышался голос.

– Шалом, – сказал Бен-Рой, дергая серебряный кулон на шее. – Можете говорить? Я нашел кое-что, что может быть вам интересно.


Иерусалим

В самом сердце еврейского квартала Старого города, в южной части Кардо, под защитным колпаком из оргстекла на всеобщее обозрение выставлена золотая менора – стержень на ступенчатом шестиугольном основании, с шестью изгибающимися ветвями, расходящимися по обе стороны от него. Согласно поясняющей надписи на табличке, это первая точная копия подлинной меноры, изготовленной знаменитым ювелиром Бецалелем и пропавшей после падения Храма две тысячи лет назад.

Когда солнце опускалось к горизонту, Барух Хар-Зион подошел к спрятанному за стеклом канделябру и, закинув голову, захохотал – долгим, раскатистым смехом, смехом радости и счастья, которым, как он думал раньше, никогда больше не будет смеяться. Еще накануне вечером он молил послать ему знак, подтверждающий, будто все, что он делает, кровь, которую проливает, не напрасны. И вот, не прошло и суток, знак был ниспослан. Причем более ясного, прозрачного, очевидного нельзя и пожелать – этим знаком была истинная менора. Сколько прошло веков, сколько людей родилось и умерло, но только сейчас и только ему открылся этот Символ. Вот почему он так безудержно хохотал.

Сзади приблизился его телохранитель Ави.

– Что делать-то будем?

Хар-Зион поднял руку в перчатке и дотронулся пальцем до стекла, постепенно приходя в себя после приступа хохота.

– Да ничего, – ответил он. – Пока ничего. Подождем. Мы не должны показывать им, что знаем. Пока по крайней мере.

Ави покачал головой:

– Не могу поверить. Просто не могу в это поверить.

– Так все они говорили, Ави. Все, кого призывал Господь: Авраам, Моисей, Илия, Иона – все они на первых порах сомневались. Но это Его голос. Это Он открыл нам великую тайну. Он дал нам знак. Он бы не сделал этого, если бы мы не заслужили. Но наше время пришло, и мы увидим воссозданный Храм.

Он помассировал плечи и подошел еще ближе к стеклу. Кто бы мог предположить? Кто мог вообразить? Впрочем, сам Хар-Зион всегда знал, что он избранный, спаситель народа. Сейчас он будет ждать. Пускай Бен-Рой ищет, как ему и положено. А вот потом, когда найдет…

– Благодарю тебя. Господи, – зашептал он. – Я не подведу тебя. Клянусь, не подведу.


Луксор

– Так, с тебя пятнадцать фунтов. Еще партию?

Вместо ответа Халифа допил чай и, поднявшись, захлопнул ящик с нардами.

– Трус, – оскалившись, сказал Гингер и затянулся шишой.

– Всегда им был и буду, – ответил Халифа, открывая кошелек и отсчитывая проигрыш. – Да и к тому же я опаздываю к Зенаб. Она сегодня готовит ужин, и я обещал вернуться к восьми.

Его друг выпустил облако дыма с ароматом яблока и повертел большим пальцем, показывая, что Халифа под ногтем у жены. Сидевшие рядом мужчины встретили шутку низким гоготом. Привязанность следователя к супруге была широко известна и оставалась излюбленным поводом для насмешек.

– Ути-пути, инспектору пора домой! – выкрикнул один из них.

– Торопись к жене под каблук!

– Днем – полицейский ротвейлер, а ночью…

– …болонка жены, – хором загоготали посетители кафе.

Халифа тоже засмеялся. Он вообще спокойно относился к дружеским приколам, а сегодня даже радовался им, воспринимая как знак возвращения к нормальной жизни после потрясений двух последних недель. Он отдал Гингеру проигранные деньги (Халифа не мог припомнить, когда последний раз одерживал верх в нардах) и, пожелав всем захлебнуться в Ниле, вышел из кафе. Пока он шагал вниз по улице, до него доносились свист и улюлюканье, постепенно растворившиеся в жужжании вечернего города.

Настроение у Халифы было отменное. Пару часов назад он отдал шефу окончательный рапорт, переслал в Израиль все материалы о меноре (заниматься дальше или нет расследованием – уже их дело) и сейчас шел домой с путеводителями по Хургаде и подарками для детей. Была, впрочем, одна неприятная деталь: когда он попросил Хассани передать копию отчета Мафузу, начальник сказал, что старик скончался накануне ночью. Известие о смерти Мафуза огорчило Халифу, но все-таки не испортило окончательно ему настроение. По крайней мере, как сказал ему бывший шеф, полковник умер с сознанием того, что помогает восстановить справедливость.

Он зашел поздороваться к Мандуру – низкорослому одноглазому продавцу маек, который славился по всему городу неуемной манерой преследовать прохожих, рекламируя им свой товар, – затем двинулся дальше, размахивая пакетами с покупками и воображая песчаные пляжи, волны и, конечно, неподражаемую Зенаб в купальнике – ах, какое это будет зрелище! Погрузившись в сладкие мысли. Халифа не заметил, как приблизился к своему угрюмому серому панельному дому, одной из десятков шершавых «коробок» на северной окраине Луксора.

Докурив на улице, инспектор поднялся по бетонной лестнице на четвертый этаж и поскорее всунул ключ в замочную скважину. Но перед тем как открыть дверь, он снял ботинки, достал из пакета пару дешевых резиновых сандалий, маску для ныряния и трубку. Нацепив все это «обмундирование», он вошел в квартиру, с трудом удерживаясь от смеха при мысли о своей шутке.

– Зес то-нбудь? – Его голос причудливо звучал из-под трубки, искажая слова.

Он прошел в холл, удивляясь, почему никого не видно.

– Ау! Я дыдядшик из глубокого модя!

По-прежнему никто не откликался. Он просунул голову в кухню, однако и там никого не оказалось. Обошел фонтанчик на полу, тихонько направился в гостиную. Он засмеялся про себя от неожиданной мысли, что, возможно, они тоже решили над ним подшутить. Халифа поднял запотевшую маску и, проделывая забавные движения руками, «вплыл» в гостиную.

– Уау, каг дуд красиво и стоко рыб…

Он прервался на полуслове. На диване, побледневшие от страха, сидели Зенаб, Али и Ватах. Напротив них расположились двое в штатском. «Джихаз амн аль-Даула». Госбезопасность. Никаких сомнений.

– Папа! – Али спрыгнул с дивана и с плачем бросился к нему. – Они хотят тебя забрать, пап! Говорят, кто-то хочет с тобой поговорить. Они хотят тебя в тюрьму посадить!

Халифа снял маску и вынул трубку изо рта, посмотрев на испуганное выражение лица Зенаб.

– Что это значит? – спросил он, пытаясь сохранять спокойствие в присутствии семьи.

Сидевший человек, старший по возрасту и, очевидно, по званию, встал на ноги.

– Мальчик в принципе уже все сказал. С вами хотят поговорить. Вы сейчас отправитесь с нами. И никаких «но».

Он посмотрел на своего коллегу и улыбнулся.

– Хотя сначала можете снять свои шлепанцы. Не думаю, что они вам понадобятся.


На противоположной стороне улицы стоял черный, с затемненными окнами лимузин, который Халифа каким-то образом не заметил, когда подходил к дому. Инспектора посадили на заднее сиденье, рядом с ним сел младший из агентов, а старший разместился спереди. За рулем их ждал постриженный «под ежик» шофер в таком же строгом сером костюме. Еще не захлопнулись двери, как он включил двигатель, и машина с грацией крадущейся пантеры заскользила по неровной дороге.

Халифа пытался узнать, куда его везут и зачем, имеет ли это отношение к Питу Янсену и Фаруку аль-Хакиму, в чем он внутренне не сомневался. Однако агенты молчали, глядя вперед с холодным и бесстрастным выражением профессиональных палачей. Отчаявшись добиться ответа. Халифа закурил и стал проклинать себя за наивность, с которой он намеревался разоблачить такого влиятельного госчиновника, каким был аль-Хаким, не задумываясь о возможной расплате. А ведь «Джихаз» люто расправлялся с теми, кто выступал против их сотрудников. «О Боже, как можно было быть таким наивным?» – сокрушался Халифа, глядя в ночную мглу за окном, где, отражаясь в стекле, оранжевым огоньком мерцал кончик его «Клеопатры».

Сначала они двигались в сторону центра, и Хапифа решил, что его везут в одно из административных зданий. Но когда они проехали главный вокзал и свернули на шоссе в направлении аэропорта, волнение инспектора возросло еще больше. Снова он попробовал спросить, куда они едут, и снова агенты не произнесли ни слова в ответ; их молчание давило Халифу, стягивало грудь и легкие, как будто его связали толстой веревкой.

Шлагбаум при въезде в аэропорт моментально поднялся перед их машиной, и через боковые ворота они попали на взлетную территорию. Водитель вдавил педаль газа, и со скоростью сто пятьдесят километров в час они помчались по гладкому бетонному настилу в самый дальний угол аэропорта, где стоял реактивный самолет с уже включенными турбинами. Выйдя по команде из машины. Халифа в третий раз отчаянным голосом спросил, что с ним собираются делать, но спецагенты, твердо храня молчание, поднялись по трапу и жестом повелели следовать за ними и занять место в салоне.

Дверь захлопнулась, и самолет начал выруливать на взлетную полосу, замедлив перед стартом, как бы собирая силы. Затем лайнер помчался впереди, плавно оторвавшись от земли, стал набирать высоту. Халифа смотрел вниз, на освещенный параллелепипед аэропорта, пока он не исчез из виду, и откинулся на спинку сиденья. Сзади доносилось бормотание одного из агентов, переговаривавшегося по мобильному телефону.

Поразительно, но, едва самолет взлетел. Халифа, несмотря на стресс, моментально отключился. Он очнулся от толчка в плечо: открыв глаза, инспектор увидел стоявшего над ним агента, который скомандовал ему выходить. Он расстегнул ремень и, покачиваясь, пошел по кабине. Они уже были на земле. Поначалу Халифа подумал, что, может быть, полет ему лишь приснился, а на самом деле они все это время оставались в Луксоре. Однако, спускаясь с трапа, он увидел, что аэропорт меньше луксорского и по-другому спланирован, а воздух пропитан каким-то странным солоноватым запахом. Халифа не сразу догадался, что пахнет морем. Где же они могли быть? Он глянул на часы: прошло пятьдесят минут, как они вылетели из Луксора. Для Хургады слишком долго; тогда, может, Александрия? Или Порт-Саид? Халифа еще ни разу не проводил так много времени в полете. Так где же он все-таки? В Шарм-эль-Шейхе? Да, вполне вероятно. Или в Табе. Но какого черта их занесло на Синайский полуостров? Так или иначе, ясно было, что на этом путешествие не заканчивается: несколько в стороне от лайнера, на котором они прилетели, как огромный богомол расселся вертолет «Чинук ЦХ-47». Едва Халифа и его конвоиры залезли в узкое «брюхо» «вертушки», раздался гул двигателей, и меньше чем через минуту они снова были воздухе, разрезая ночную мглу.

– Боже, помоги мне, – прошептал Халифа, вспоминая леденящие истории о том, как «Джихаз» выбрасывает своих жертв с вертолетов над пустыней и их незахороненные тела разлагаются среди голых скал и песков.

Судя по положению луны, они летели на север. В иллюминаторе резко дергался и подпрыгивал однообразный и безжизненный ртутного цвета пейзаж, покрытый острыми зубцами холмов и змеевидными нитями вади. Через двадцать минут вертолет начал снижаться и вскоре уперся колесами в густой, затвердевший слой песка. Гул вертящихся винтов постепенно сник, и в кабине повисла гнетущая тишина. Сидевший сзади агент нагнулся и хлопнул Халифу по плечу.

– Вставай!

Инспектор расстегнул ремень безопасности и с трясущимися руками проследовал за агентами вперед, к двери. В открывшемся проеме на фоне усыпанного звездами черного неба были различимы лишь пологие склоны и контуры хребтов.

– Выходи!

Халифа замялся. Неразрешимые вопросы вновь закружились у него в голове: «Зачем меня привезли сюда? Что со мной будут делать?» Он спрыгнул на хрустящую гравийную почву, и мурашки от резкого холода побежали по телу. Агенты остались внутри вертолета.

– Иди туда, – скомандовал один из них, указывая дулом пистолета на низкое каменное строение примерно в ста метрах справа, у каменистого склона. Из его окон исходило слабое желтоватое свечение, и оттого они напоминали глаза хищника, горящие во мгле. «Что бы это могло быть? – подумал Халифа. – Пристанище бедуинов? Заброшенный пограничный пункт?» Он обернулся к сопровождавшим его мужчинам, но они лишь молча направляли пистолеты в указанном направлении. Инспектору ничего не оставалось, как пойти вперед.

Пройдя метров пятьдесят, он остановился и взглянул назад, заметив, что рядом с вертолетом, на котором его привезли, стоят еще два человека. С каждым шагом все сильнее становилось страшное предчувствие, что он идет на собственную казнь. Может быть, подумал Халифа, надо попробовать рвануть, пока еще есть возможность, и спрятаться где-нибудь в утесах? Но у него не хватило ни решимости, ни сил, и он обреченной поступью двинулся дальше.

Подойдя к ржавой железной двери, Халифа в последний раз оглянулся на «Чинук» и, бормоча молитву, дрожащей рукой толкнул дверь. Он не сомневался, что сейчас наступит конец; его мысли занимало лишь одно: услышит он звук смертельного выстрела или тотчас унесется в другой мир?

– Меса эль-кхир , инспектор. Прошу прощения за доставленное беспокойство, но, учитывая срочность дела, у нас не было выбора. Пожалуйста, наливайте себе чай!


Синайский полуостров, израильская граница

Халифа вздрогнул. Он находился в низкой, по-спартански обставленной комнатенке с каменными стенами, бетонным полом и рифленой жестяной крышей без перекрытия. В каждом углу стояли раскладные походные столики с масляными лампами, которые наполняли комнату густым оранжевым светом. Перед одним из них на потертых креслах сидели трое мужчин, еще один стоял в углу, прислонившись к стене, и черты его лица терялись в темноте. В воздухе стоял запах керосина и дыма сигар.

Халифа вздохнул с облегчением: убивать его никто не собирался. Но почти тут же воодушевление сменилось шоком: обратившийся к нему мужчина в квадратных очках с толстыми линзами и серыми с проседью волосами, один из сидевших в креслах, был не кто иной, как Ахмед Гулями, министр иностранных дел Египта. Пораженный, Халифа даже не смог произнести и слова в ответ, так и застыв на одном месте. В наступившей тишине отчетливо слышалось шипение ламп и скрежет ветровых затворок снаружи дома.

– Выпейте чаю, не стесняйтесь, – повторил Гулями, указав на термос, стоявший на ближайшем к нему столике. – После такой-то поездки он вам не повредит. Да, и, будьте так любезны, прикройте дверь… Слишком уж холодные здесь ночи.

Так и не придя в себя от изумления. Халифа закрыл дверь, подошел к столу и налил чаю в термостойкую чашку. Гулями жестом предложил инспектору присесть на низкий стул, и трое сидевших мужчин повернули свои кресла, чтобы смотреть прямо на него.

Самого молодого из них – красивого черноволосого мужчину под сорок, с красно-белой куфией на плече – инспектор узнал без особого труда. Это был Саэб Марсуди, борец за автономию Палестины, известный политик. Он прославился еще в восьмидесятые годы, в Первую интифаду. Халифа до сих пор помнил обошедший все телеканалы мира кадр, где Марсуди, обвернувшись в палестинский флаг, молится, стоя на коленях перед наступающей колонной израильских танков. Другого мужчину, худого, с головным убором белого цвета, зажатой во рту сигарой и рассеченной серповидным шрамом щекой, инспектор тоже где-то видел, хотя и не сразу догадался, где именно. Только через несколько секунд он вспомнил, что этот человек был на обложке журнала «Тайм», лежавшего в доме Пита Янсена, когда Халифа первый раз туда зашел. Как его зовут («Масан? А может, Мабан?»), кто он по профессии – политик или военный, – Халифа не мог припомнить, но твердо знал, что это израильтянин. Лицо человека, стоявшего в углу и периодически подносившего ко рту серебряную фляжку, было полицейскому совершенно неизвестно, но сразу не понравилось. Лицо головореза, да к тому же и пьяницы. Он посмотрел на него недолго и опустил глаза на чашку с чаем.

– Ну-с, – сказал Гулями, достав из кармана пиджака янтарные четки и положив их на ладонь левой руки, – все в сборе, значит, можно приступать к делу.

Он взглянул на Халифу.

– Сразу хочу подчеркнуть, инспектор, что никто не должен знать о нашей встрече. Все исключительно конфиденциально. Вас сюда не привозили, вы нас не видели. Вы понимаете меня, инспектор?

У следователя накопилось огромное количество вопросов за сегодняшний вечер, а также немало «любезных» отзывов по поводу того, как с ним обращались, однако, сидя лицом к лицу с министром иностранных дел, он смог лишь пролепетать застенчивое: «Да, сэр». Гулями несколько секунд смотрел Халифе в глаза, медленно перебирая четки, затем, кивнув, откинулся на спинку кресла и вытянул ноги.

– Саэба Марсуди, полагаю, представлять не нужно, – сказал он, взглянув на мужчину с куфией, который, в свою очередь, наклоном головы поприветствовал Халифу. Следователя удивило, насколько плотно палестинец сжимал пальцы – их костяшки будто прорезались из самой кожи. – Генерал-майор Йехуда Милан, – продолжил Гулями, переведя взгляд на курильщика сигары. – Лучший военный своей страны, сейчас – один из уважаемых политиков. Наиболее просвещенных и храбрых политиков, должен добавить.

Милан также кивнул в знак приветствия и медленно затянулся сигарой.

– Что касается инспектора Арие Бен-Роя, – Гулями показал четками на человека в углу, – то с ним вы, вероятно, уже знакомы.

Халифа из вежливости приподнял руку, досадуя, что не узнал израильского коллегу. Бен-Рой не сделал ни малейшей попытки поздороваться, исподлобья глядя на египтянина.

– Позвольте еще раз предупредить, – сказал Гулями, оборачиваясь к Халифе, – ничто из того, что вы услышите, не должно выйти за эти стены. Вы навряд ли можете представить, о каких важных вещах идет речь. Так что наставительно прошу принять мои слова к сведению. Хорошо, инспектор?

Халифа снова, потупив глаза, пробормотал согласие, страстно желая поскорее узнать, отчего такая таинственность и, главное, какое он имеет ко всему этому отношение. Впрочем, следователь понимал, что узнает об этом не раньше, чем того захочет сам Гулями.

Министр некоторое время рассматривал Халифу сквозь толстые черные стекла очков, затем, получив молчаливое согласие двух других политиков, начал объяснять.

– Прекрасно, – сказал Гулями, откидываясь на спинку и глядя на четки; голос его стал заметно тише, как будто министр опасался, что даже в такой глуши могут подслушивать. – Четырнадцать месяцев назад правительство Арабской Республики Египет предоставило это здание саису Марсуди и генерал-майору Милану в качестве безопасного и политически нейтрального места для ведения неформальных переговоров, вне поля зрения СМИ и других политических сил. Отнюдь не случайно, что переговоры ведут именно эти люди. У них много общего. Оба лично сражались за интересы своих народов, оба потеряли близких в этом страшном конфликте, – Милан зашевелился в кресле, посмотрев на Бен-Роя, – и оба, независимо друг от друга, пришли к одинаковому выводу: если их народы не научатся по-новому строить отношения друг с другом, им не избежать катастрофы. Поэтому они стали встречаться и обсуждать возможные пути урегулирования и, инша алла[77], прекращения конфликта, многие десятилетия терзающего их страны.

Халифа ничего подобного не ожидал. Он сжал губы, переводя взгляд с Гулями на Марсуди, затем на Милана и обратно. Холодок побежал у него под ребрами, как у пловца, который, понимая, что уплыл далеко от берега, вдруг осознает, что силы его на исходе.

Наступила пауза, и слова Гулями словно растворились в пространстве комнаты. Затем министр движением руки предложил Марсуди продолжить. Палестинец подвинулся ближе к Халифе.

– Не буду тратить время на детали, – сказал он, и его бровь осветило мерцание керосиновой лампы. – Самое важное, что за эти четырнадцать месяцев мы смогли… хотя и не обошлось без трудностей и эмоций… – он оглянулся на Милана, – мы смогли составить ряд предложений, которые идут намного дальше в области ненасильственного разрешения конфликта, чем кто-либо мог представить еще год назад.

На полу подле него стояла чашка воды, и, поднеся ее ко рту, он сделал глоток.

– Мы сейчас лишь рядовые граждане. За нами нет правительственной поддержки, пресса не освещает наши переговоры, и у нас нет необходимой законодательной базы, чтобы осуществить наши намерения. Единственное, что у нас есть, и только потому, как точно заметил саис Гулями, что мы так долго сражались за права наших народов… – он снова бросил короткий взгляд на израильтянина, – так вот, единственное, что у нас есть, это доверие большинства соплеменников. Доверия, которого хватит на то, чтобы выслушать и, да соблаговолит Господь, поддержать предложения, которые любой другой гражданин наших стран расценил бы в лучшем случае как безнадежный идеализм, в худшем – как откровенную измену.

Сидевший сбоку Милан выпустил клуб сигарного дыма; шрам на его щеке сверкнул, как тонкая хрустальная жилка.

– Мы не строим больших иллюзий, – продолжил израильтянин сиплым голосом, тянущимся, как самые низкие звуки гобоя, – наши предложения полны противоречий и потребуют гигантских жертв от обеих сторон. Их воплощение чревато новыми конфликтами и страданиями. Пройдет одно-два, а может, и все три поколения, прежде чем раны начнут затягиваться. И даже тогда на каждой стороне найдется немало противников мирного решения.

– И все же, – вновь заговорил Марсуди, – мы остаемся при мнении, что эти планы предоставляют уникальную возможность положить конец розни на нашей земле, и мы очень надеемся, что нам удастся убедить большинство одобрить их. Мы надеемся, что, увидев двух злейших врагов, объединившихся ради восстановления мира, люди поверят нашим словам. Они должны поверить. Иначе…

Он повел плечами и замолк. Милан затянулся сигарой; Гулями перебирал четки, успокаивая нервы; в углу, по-прежнему стоя, Бен-Рой хмуро смотрел на свою фляжку – то ли недовольный сказанным, то ли занятый совершенно другими мыслями. Халифа глотнул чаю, уже начавшего остывать, и закурил сигарету. Пятнадцать секунд прошло в молчании, двадцать…

– Не понимаю, – сказал он застенчиво, как говорит ребенок, когда остается один в комнате со взрослыми. – Какое это имеет отношение к аль-Хакиму?

Вопрос, похоже, несколько смутил Гулями, и на некоторое время он замялся. Затем, сообразив, что имеет в виду Халифа, ухмыльнулся.

– Вы что, думали?.. – Он с улыбкой покачал головой. – Фарук аль-Хаким был подонком, позором нашей страны, и мы искренне благодарны, что вы вскрыли совершенные им мерзости. Так что будьте спокойны, экзекуцию вам никто устраивать не собирается.

Халифа нервно затянулся, выпустив дым еще до того, как он успел попасть в легкие.

– Тогда зачем вы меня во все это посвящаете?

Гулями некоторое время смотрел ему в глаза, затем повернулся к Милану. Израильтянин подался назад в кресле, глядя прямо на Халифу. Снова повисла пауза.

– Что вы знаете о меноре, инспектор? – спросил он наконец.

Вопрос поразил Халифу. Он сконфузился, стал нервно бегать глазами по сторонам, уводя их от испепеляющего взгляда Милана.

– Не понимаю, какое это…

Гулями опустил ладонь на плечо инспектора, мягко и в то же время твердо, намекая, что вопрос требует ответа. Халифа бессильно пожал плечами:

– Даже не знаю. Она… стояла в иерусалимском храме. После римского завоевания исчезла…

Невнятным голосом, как школьник, плохо знающий урок. Халифа повторил те немногие подробности, которые узнал пару дней назад. Милан слушал молча, не спуская глаз с инспектора. Когда он кончил говорить, израильтянин встал, подошел к столу и налил чаю, глядя на дрожащий огонек керосиновой лампы. Затем, после недолгой паузы, Милан заговорил глухим баритоном, становившимся все ниже и ниже, почти затихающим:

– У каждой веры, инспектор, есть некая вещь, некий символ, самый главный, самый священный знак, который воплощает ее суть. У христиан это Подлинный Крест, у мусульман – Кааба. Для иудеев таким символом является священный семисвечник. «И будет Господь для вас вечным светом», – говорит пророк Исайя, и именно это воплощает в себе менора: свет созидания, веры, бытия. Поэтому она была самой почитаемой и самой дорогой нашим предкам реликвией Храма. Поэтому ее и выбрали в качестве эмблемы современного Израиля. Для любого еврея нет ничего дороже, ничего священнее, ничего чище, чем этот символ. Он – основа нашего единства. Потому что, в конце концов, в свете меноры отражается лик самого Господа Бога. Так что ее значение и мощь просто нельзя преуменьшить.

Он остановился, сделал долгую затяжку и медленно выпустил плотный клуб дыма, за которым почти не стало видно его лица.

– И вот, инспектор, – Милан повернулся к Халифе, и его тень зашевелилась на стене, – благодаря вам подлинная менора, первая менора, та, которую изваял Бецалель тысячи лет назад и которая давно считалась безвозвратно утерянной, – она снова вернулась. Я не могу найти слов, чтобы выразить все значение этого символа. И, что еще важнее, связанную с ним опасность.

Последнее слово он произнес несколько громче и резче, и недоброе ощущение, нараставшее в Халифе последние десять минут, ощущение, что его хотят втянуть в какое-то темное предприятие, кольнуло, словно впившееся в кожу острие шприца.

– Это не мое…

Рука Гулями вновь мягко опустилась на плечо Халифы, и он осекся, затаив в себе непогашенное возмущение. Милан выпускал клубы дыма, пристально глядя в лицо Халифы.

– Мы живем на странном клочке земли, инспектор, где символы значат намного больше, чем человеческие жизни. Когда умирает человек, его горько оплакивают, но со временем, даже у близких, скорбь утихает. А вот осквернение чего-то святого навечно остается черным пятном в памяти народа. Представьте реакцию ваших единоверцев, если бы израильские бомбардировщики стерли с лица земли Каабу. Для нас, иудеев, точно такое же значение имеет менора. Если она окажется в чужих руках – к примеру, у аль-Мулатхама, – Израилю будет нанесен куда более сильный удар, чем от тысячи бомб. Десятков тысяч бомб. Потерю человека можно пережить, потерю или осквернение реликвии – никогда.

Он стряхнул пепел с кончика сигары и почесал глаз. Вид у него вдруг стал совсем изможденный, плечи поникли, как будто что-то свыше надавило на них.

– Наши народы стоят на краю бездны, инспектор. Но мы с Саэбом надеемся удержать их даже сейчас, когда пролито столько крови. Но если менору найдет аль-Мулатхам или какой-нибудь религиозный фанатик, каких и у нас полно… Уверяю вас, они только и ждут, чтобы схватить какой-нибудь знак и повести за собой людей… – В своем углу Бен-Рой задвигался, дергая за висевший на шее кулон. – В этом случае мы рухнем в пропасть, и уже никакой мирный процесс нам не поможет.

Сигарета практически выгорела в руках Халифы, лишь тонкая полоска пепла осталась у самого фильтра. Беседа неуклонно приближалась к вещам, о которых бы он предпочел не знать.

– Аль-Мулатхам не может знать о меноре, – пробурчал он неуверенно. – Хот умер до того, как успел ему рассказать.

Марсуди покачал головой.

– Мы этого не можем утверждать точно. Хот пытался любыми способами связаться с аль-Мулатхамом. Возможно, у него ничего не вышло; но ведь может быть, что и получилось. Может быть, пока мы здесь сидим, аль-Мулатхам уже ищет менору. Нам нельзя рисковать.

У Халифы пересохло в горле и свело живот. Он чувствовал себя попавшим в ловушку, как в детстве, когда в переулках Каира его преследовали хулиганы постарше и, загнав в тупик, начинали нещадно колошматить.

– Зачем вы мне все это говорите? – с отчаянием на лице переспросил он.

– А как по-твоему, на хрена тебе все это говорят? – донеслось из угла.

Бен-Рой пожирал Халифу горящими глазами.

– Сам все затеял, помогай теперь до конца дело довести.

Халифа лихорадочно посмотрел на сидевших перед ним мужчин.

– Что он такое говорит? Что значит – «довести до конца»? Зачем меня сюда привезли?

В его голосе явно слышались нотки отчаяния. Гулями снял очки, задумчиво посмотрел на них и надел обратно. Его лицо стало таким же усталым и страдальческим, как и у Милана.

– Надо найти менору, инспектор, – произнес он тихо. – И найти как можно скорее. И, самое главное, нельзя допустить, чтобы о ее существовании узнал кто-нибудь еще.

Его слова некоторое время витали в воздухе, словно разряд электрического тока накаляя обстановку. Затем Халифа вскочил на ноги и почти крикнул:

– Нет!

Он не хотел участвовать в этом политическом заговоре, какую бы благую цель тот ни преследовал. Он не хотел слышать об Израиле, иудаизме, менорах – никогда не хотел, пусть Зенаб и призывала его идти навстречу незнакомому, чтобы взрослеть и становиться лучше. Он хотел простой, спокойной, рядовой семейной жизни, с нормальной работой, со стабильным доходом и ростом по службе. Такие авантюры его никогда не привлекали. Нет, он бы ни за что на них не пошел, и никакой ореол славы его бы не заставил это сделать.

– Нет, – повторил он, качая головой.

– Ты что, мать твою, несешь? Что значит «нет»?

Бен-Рой сделал шаг вперед и будто пронзил его сверкающими от ярости глазами. Халифа не отреагировал на его реплику и обратился к Гулями:

– Я обычный полицейский. Я… не обязан в этом участвовать.

– Обязан, мать твою, еще как обязан! – прошипел Бен-Рой. – Ты что, плохо слушал?

Халифа вновь не отреагировал.

– Это не входит в мои служебные обязанности. Я отказываюсь. Я не хочу в это вмешиваться!

– И кто тебя спрашивать будет? – бросил инспектору раскрасневшийся Бен-Рой. – Тоже мне, важная птица!

– Пожалуйста, Арие… – Милан попытался положить руку ему на плечо, но тот резко увернулся.

– Да что он о себе возомнил?!

– Арие!

– «Не хочу в это вмешиваться!» Что он о себе думает, этот мусульманский подонок!

Халифа резко развернулся на каблуках, сжав кулаки. За всю жизнь он выходил из себя лишь два или три раза, и это был один из них.

– Да как ты смеешь! – зашипел он, не в силах сдерживать возмущение. – На себя посмотри, еврейский ублюдок!

– Халифа!

Гулями и Марсуди одновременно вскочили на ноги.

– А-а-а! – зарычал Бен-Рой, бросаясь на египтянина. – Сучий сын, я убью его!

Милан схватил его за куртку, пытаясь укротить лезшего в драку полицейского. В свою очередь, Марсуди встал перед не менее разгоряченным Халифой, сдерживая его руки.

– Лех тьядзаен, заин![78] – закричал Бен-Рой, показав средний палец египтянину.

– Энта гхебее коос![79] – парировал оскорбление Халифа, также показывая палец.

Некоторое время они перебрасывались ругательствами и тянули друг к другу кулаки, затем Гулями крикнул «Халас!»[80], и оба полицейских мгновенно утихли, тяжело дыша. Гулями, Марсуди и Милан перекинулись напряженными взглядами, и министр попросил Халифу выйти и успокоиться. Бросив уничижительный взгляд на Бен-Роя, следователь вышел наружу и, громко хлопнув дверью, быстро зашагал к черным зубчатым глыбам, смутно видневшимся во тьме ночи. Он сел на одну из них, прикурил и стал жадно глотать холодный освежающий воздух пустыни.

Несколько минут Халифа сидел в полном одиночестве, глядя на синевато-белые россыпи звезд; затем дверь скрипнула, и он услышал шум приближающихся шагов. К инспектору приблизился Марсуди.

– Эдзаек?[81] – спросил палестинец, кладя руку на плечо Халифе.

Следователь кивнул.

– Ана асиф[82]. Я был не прав, не стоило так…

Марсуди дружески сжал его руку.

– Поверь, за последние четырнадцать месяцев здесь высказывались и похлеще… Время сейчас такое… Неудивительно, что люди бранятся.

Он присел рядом. Мир словно замер в безмолвном, первозданном величии, какое бывает лишь в глубине пустынь и на вершинах гор.

– Видишь вон там? – спросил Марсуди, указывая рукой на небо. – Созвездие с четырьмя яркими звездами? Нет, левее. Да, оно самое. Вот это созвездие мы называем Танком. Вот смотри – гусеница, вот – башня, а вот – пушка.

Халифа наблюдал за движением его пальца, и действительно обрисованная Марсуди фигура напоминала танк.

– А это, – Марсуди направил руку на другое созвездие, – это Автомат Калашникова. Видишь, прицел, дуло. А там, – он взял Халифу за локоть, – Граната. Во всем мире люди видят на небе красоту, и только мы, палестинцы, смотрим вверх и видим оружие.

Откуда-то издалека донесся вой шакала и почти тотчас угас. Халифа затянулся и накрылся пиджаком, ежась от холода.

– Не могу, – тихо сказал он. – Простите меня, но я не могу с ними работать.

Марсуди грустно улыбнулся и откинул назад голову, глядя в небо.

– Думаешь, я этого не чувствовал? Мой отец умер в израильской тюрьме. Когда мне было девять лет, на моих глазах брата разнесло на кусочки танковым снарядом. Думаешь, я очень хотел встречаться с ними, вести переговоры? Да у меня в тысячи раз больше причин ненавидеть их, чем у тебя.

Блеклый свет луны падал на его мертвенно-бледное лицо.

– Однако я пришел сюда, – тихим голосом продолжил Марсуди. – И начал с ними говорить. И как ты думаешь, что произошло? Через четырнадцать месяцев мы подружились с Йехудой. Мы, которые всю жизнь были по разные стороны фронта, стали хорошими друзьями.

Халифа докурил и бросил окурок в сторону; несколько секунд его яркий кончик еще был виден в темноте, словно жук-светляк.

– Этот Бен-Рой… – пробормотал он. – Если бы кто-нибудь другой… но Бен-Рой… Он неприятный тип. Злобный. У него в глазах это написано. Я не могу с ним работать.

Марсуди кивнул, засунув руки в карман штанов.

– Ты женат? – спросил он. Халифа утвердительно кивнул.

– Бен-Рой тоже собирался жениться.

– Ну и что?

– За месяц до свадьбы его невеста погибла. От бомбы одного из смертников аль-Мулатхама.

– Аллах акбар! – Халифа опустил голову. – Я не знал.

Марсуди достал руки из карманов и, приложив средний и указательный пальцы к губам, попросил у Халифы сигарету. Египтянин дал ему прикурить, и яркий огонек зажигалки на секунду осветил худое красивое лицо палестинца.

– Через шесть дней в центре Иерусалима пройдет митинг, – сказал он тихо. – Мы решили вместе выступить на этом митинге и открыто заявить о наших планах. Мы хотим провозгласить создание новой политической партии, палестино-израильской партии сотрудничества и мира. Йехуда был прав, когда говорил, что пройдут годы и поколения, прежде чем наши планы смогут реализоваться. Но я думаю, мы сможем это сделать. Я искренне так считаю. Если только не похитят менору. Тогда все, над чем мы так упорно работали, на что надеялись, о чем мечтали, тогда все…

Он осекся, потупив взор.

– Помоги нам, инспектор. Как мусульманин мусульманина, как мужчина мужчину, как человек человека – прошу тебя, помоги!

Что мог ответить Халифа? Тяжело вздохнув и повозив ногой по земле, он кивнул в знак согласия. Марсуди коснулся его плеча, затем взял под руку и повел обратно в заброшенное здание.


Встреча продолжалась еще около часа. Говорили в основном Халифа и Бен-Рой – холодно, не глядя друг другу в глаза, следователи старались суммировать накопленную информацию о Хоте и меноре, сузив поле поиска. Лишь около полуночи разговор подошел к концу.

– Осталось обсудить последнюю деталь, – сказал Милан, давя окурок в пепельнице. – Аль-Мадани. Как с ней поступить?

Гулями прихлебнул оставшийся в стакане чай.

– Ее нельзя подержать в изоляторе до завершения поиска? – спросил он.

Марсуди отрицательно покачал головой.

– Она очень популярна среди палестинцев. Мы только привлечем всеобщее внимание, если будем держать ее под арестом.

– Тогда как быть? – Гулями с треском смял стакан и швырнул его в стоявшее в углу ведро.

Присутствовавшие замолчали, погрузившись в тяжелые раздумья. Керосиновые лампы медленно догорали, и комнату постепенно заполняли густые клинья теней.

– Она может работать со мной, – спустя минуту сказал Бен-Рой.

Все оглянулись на него.

– Она знает не меньше нас, – объяснил он. – И о Хоте, и о меноре – может, даже больше. И она понимает, что будет, если менора попадет в руки аль-Мулатхама. Мы должны ее использовать.

Он говорил довольно убедительно, и Гулями, Марсуди и Милан одобрительно закивали. Только Халифа сомневался в искренности слов Бен-Роя. Он заметил, как израильтянин нервно облизывал губы, и это напомнило ему, как ведут себя обвиняемые на допросе, пытаясь скрыть правду. Он не думал, что Бен-Рой врет; скорее у него был какой-то тайный план. Хотя, возможно. Халифе просто настолько не понравился этот человек, что он не мог его не заподозрить. Пока он раздумывал, Гулями встал с кресла и сказал, что встреча закончена.

Когда все пошли к вертолетам, чтобы разлететься каждый в своем направлении. Халифа обнаружил, что прямо перед ним идет Бен-Рой – здоровенный, как башня, выше его на голову и почти вдвое шире. У египетского инспектора не было никакого желания говорить с этим типом на любые темы, кроме непосредственно касающихся работы, однако врожденное чувство вежливости в конце концов пересилило. Поравнявшись с израильтянином, Халифа сказал, что ему очень жаль, что Бен-Рой при таких трагических обстоятельствах потерял невесту, и это было бы для него самого невообразимой утратой. Бен-Рой смерил Халифу холодным взглядом и, кинув резкое «Да пошел ты!», быстрыми шагами двинулся дальше.

– Странно все складывается, не правда ли? – донесся сзади голос Гулями. – Египтянин, израильтянин и палестинец начали этот процесс, а теперь от египтянина, израильтянина и палестинки зависит его успех. Надеюсь, это добрый знак.

– Господи, пусть будет так, – сказал Милан.

– Господи, пусть будет, – повторил Марсуди.


Лагерь беженцев в Каландии, между Иерусалимом и Рамаллой

Конверт уже лежал под дверью, когда на рассвете Юнис Абу Джиш встал и увидел его. Кто его принес, когда и откуда письмо пришло, Юнис не имел представления. Внутри был обычный лист бумаги с коротким машинописным текстом. Ему сообщали, что акт мученичества должен произойти через шесть дней. Ровно в пять часов пополудни он должен стоять рядом с телефонной будкой на углу улиц Абу Талиб и Ибн Халдун, где и получит последние инструкции.

Он перечитал письмо еще два раза, затем, следуя указаниям, вышел наружу и, зайдя в узкий грязный проулок, сжег. Глядя на сворачивающуюся в огне бумагу, Юнис внезапно ощутил резкую тошноту. Не в силах удержаться на ногах, он упал на четвереньки, и его вырвало на землю.


Часть первая НАШИ ДНИ | Последняя тайна храма | Часть третья СПУСТЯ ТРИ ДНЯ