home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Час восьмой

Томазо выехал в Арагон вместе с конвоем Ордена, сопровождающим законно выдавленную из португальцев долю золота за евреев.

— Оставьте вы это золото здесь, — совершенно искренне предложил секретарь Лиссабонского отделения Ордена. — Ничего с ним не случится. Зачем вам так рисковать? Время-то военное…

Томазо предпочел отшутиться. Он-то понимал, что Совет один черт соберется и наличное золото станет лучшим бальзамом для их ссохшихся от благородного высокомерия душ. А пока почти в каждом городе он ненадолго останавливался в каком-нибудь из монастырей Ордена и бегло просматривал общую для всех почтовую рассылку. Письма Совета Ордена все основные сведения о войне содержали.

Как и предполагал Томазо, знаменем всей военной кампании стала Изабелла.

— Рыцари мои! Крестоносцы! — с трепетом произнесла Ее Высочество, лично выехавшая на передовую линию. — Я клянусь вам, что не буду мыться до тех пор, пока Гранада не падет!

Как следовало из сводок, армия была потрясена.

Впрочем, из военных сводок было видно и другое: долго королеве грязной не ходить. Объединенная армия практически всех сеньоров Арагона и Кастилии вошла в Гранаду, как нож в масло.

Тому было множество причин. Во-первых, купленное в Османской империи на конфискованные у евреев деньги хорошее керченское железо. Во-вторых, грамотные действия настоятелей монастырей, собравших у себя лучших оружейников страны. Ну и, конечно же, помогли задушевные беседы людей Ордена с попавшими на крюк Святой Инквизиции грандами. Дабы заслужить церковное отпущение, благородные сеньоры сняли со своих жен свадебные подарки, но отряды снарядили как должно.

Однако лучшей находкой Генерала — увы, это придумал не Томазо — была идея прикрепить к каждому воинскому отряду своего Комиссара. Знающие, что такое Трибунал, не понаслышке, командиры отчаянно боялись, что их действие или бездействие пройдет через пристрастный фильтр Инквизиции, а потому каждый выслужился за троих.

— Гранада уже сейчас почти вся христианская, — горделиво сообщил один из настоятелей и протянул пакет. — Вот, почитайте…

Томазо поблагодарил, но содержимое пакета лишь вскользь проглядел — он заранее знал, что там написано. Едва войска занимали селение, жителей загоняли в ближайший водоем, Комиссар наскоро всех крестил и тут же сообщал, что отныне, чем бы ни закончилась война, они пожизненно обязаны отдавать десятую часть всех своих доходов Церкви Христовой. Затем в местной мечети приносили жертву Святой Литургии, отчего мечеть становилась освященной для христиан и оскверненной для магометан. Ну а в финале для убедительности сжигали специально взятого с собой, уже однажды крещенного Христианской Лигой, но злостно отступившего от веры Христовой беглого мориска.

В этом захватывающем оргазме победы мало кто — даже внутри Ордена — был способен разглядеть, мимо какой пропасти только что пронесло Арагон. Ибо только чудом англичане не успели закинуть на полуостров оружие, вожди морисков — договориться, а эмир Гранадский сообразить, что война один черт неизбежна. Так что Томазо мог себя поздравить.

Амир успел выдернуть своих людей из-под наступающих войск Изабеллы в последний миг. Повел их на юго-восток, в сторону столицы, но, войдя в Гранаду, обнаружил среди сеньоров полный разброд.

Как выяснилось, все сколько-нибудь авторитетные и решительные гранды эмирата странным образом погибли. Одного настигла пуля, пущенная в затылок с расстояния, в полтора раза превышающего дальность обычного мушкета; другой умер, поев самой обычной халвы, а третьи — и это было хуже всего — просто исчезли, так что никто из сыновей не знал, имеет ли он право занять пустующее место.

Амир даже съездил в университет, но всезнающая профессура не могла дать ни одного практического совета.

— Все в руках Аллаха, — вот, собственно, и все, на что оказались способны некогда столь грозные преподаватели.

А когда Амир вернулся из университета к своим людям, там уже начался разброд. Те, что побогаче, наслушавшись умных столичных жителей, считали, что надо по дешевке продавать скот, садиться на корабли и плыть в Истанбул — под защиту султана Османского. Холостые мужчины предлагали уйти в горы и убивать христиан до тех пор, пока последний вражеский солдат не покинет мусульманскую землю. А какая-то часть молчала, и Амир уже чувствовал, что они устали и готовы признать и формальное крещение, и даже отдавать Папе десятину — чтоб ему гореть в аду. И никто не хотел слушать остальных.

— Постойте! — пытался вернуть единомыслие Амир. — Нам опасно тянуть в разные стороны!

— А что ты предлагаешь? — повернулись к нему десятки лиц.

И Амир понял, что ничего предложить не может.

На Совете Ордена Генерал уже выглядел молодцом, и даже мертвая правая сторона лица не производила столь жуткого впечатления. Однако подводил итоги нескольких последних лет не он, а казначей Ордена.

— Нам удалось получить ключевые военные заказы Короны, — частил казначей, — в том числе на поставку в армию мяса и зерна, обуви и обмундирования, отливку пушек и постройку судов…

— Не преувеличивай, — одернул его Генерал, — с кораблями пока не все ясно.

Казначей кивнул и снова затараторил.

Итоги и впрямь были внушительные. Еще до введения Святой Инквизиции Церковь владела примерно третью всех земель и рабов католической Европы. Теперь, вместе с епископским имуществом и формально нигде не учтенными активами намертво севших на крючок Ордена казнокрадов, ее доля составляла куда как более двух третей.

Начали давать плоды и некоторые проекты в Новом Свете. Драгоценных металлов там, правда, оказалось немного, однако сахарные и кофейные плантации оказались настоящим золотым дном.

— Единственное, что нам так и не удалось, — развел руками казначей, — так это доместикация 31 индейцев.

— Я слышал, брату Херонимо удалось кое-что организовать… — подал голос брат Хорхе, молодой, высокородный и самый главный претендент на место Генерала.

Генерал поднял руку.

— Тебе нет нужды пользоваться слухами, Хорхе, — серьезно произнес он. — Сведения об успехах брата Херонимо превосходно представлены в его отчетах.

Брат Хорхе насупился, и Томазо еле сдержал улыбку. Главный претендент на генеральское место был заносчив, но не слишком умен и о Новом Свете не знал даже необходимого.

— А ты что улыбаешься? — мгновенно отреагировал Хорхе. — Сказал бы лучше, что там с марокканским султаном. Что молчишь? Расхотелось улыбаться?

Томазо скрипнул зубами и встал.

— Марокканский султан отказался участвовать в порабощении единоверцев.

Члены Совета замерли. Многие услышали об этом впервые.

— А как же наши деньги? — потрясенно проронил один из членов Совета. — Кому теперь этих морисков продашь?

— Зачем же мы их тогда изгоняли?

— А тут еще гранадские магометане добавятся… Ну и куда их девать?

Томазо молчал. Когда все это продумывалось, он полагал, что все неудобные Церкви племена будут проданы, а потому с морисками не церемонились. Но теперь выходило так, что оскорбленные магометане, а их число все росло, остаются под боком. И это не нравилось никому.

— Ну, и что ты молчишь, Томазо? Что будем делать с магометанами?

— Десятину с них все равно не возьмешь…

— Да и одомашнить не удастся!

Члены Совета предпочитали не замечать его явного успеха с евреями; им хотелось крови бастарда. И тогда снова подал голос Генерал.

— Я переговорил с некоторыми вождями марокканских племен… — перевел он внимание на себя. — Они согласны принять беженцев.

«И когда ты успел?» — удивился Томазо.

— Они заплатят за них, как за рабов? — прищурился Хорхе.

— Нет, — углом рта выдавил Генерал. — Они согласились еще раз их почистить по прибытии. Найденное при морисках золото — пополам.

Члены Совета зашумели:

— Столько денег потерять!

— Да что с них на той стороне возьмешь?! Их же таможня уже здесь вытрясет!

— И как это называется, Томазо?! Это, по-твоему, работа?!

За четверть миллиона магометан и впрямь можно было взять сумасшедшие деньги. Беда была в том, что ни один король ни одной страны разом столько заплатить не мог. Наверное, поэтому марокканский султан и забрал свое слово обратно. Но членов Совета это не интересовало.

— Снимать надо Томазо!

— Хватит с нас твоих фокусов! Сначала исполнять приказы как должно научись!

— В Инквизицию его сослать! Пусть хоть какую-то пользу приносит!

Томазо глянул на Генерала, но тот смотрел в пространство перед собой.


Уже на следующий день жизнь Томазо переменилась целиком. Неделя за неделей, месяц за месяцем он ездил по всему Арагону и проверял, как действует Инквизиция.

— Почему евангелистов так мало? — начинал Томазо, едва просматривал список осужденных за несколько последних лет.

— Да как же мы их тронем? — начинал оправдываться инквизитор. — Это же наши лучшие мастера! На них весь город стоит!

— Ваш город стоит исключительно попущением Божьим, — парировал Томазо. — Но это скоро кончится, я обещаю.

Инквизитор, как правило, терялся.

— Но… дело в том… что евангелисты… они…

— Ну? — подстегивал инквизитора Томазо.

— Они все под защитой нашего сеньора и господина, верой и правдой изгоняющего магометан из еретической Гранады.

И вот тогда Томазо взрывался:

— Ваш сеньор и господин — злостный безбожник, не раз уличенный в магометанской и евангелистской ересях! Вы же сами снимали с него показания!

— Но… он же прощен самим Папой.

Обычный провинциальный падре и понятия не имел, что все прощения от Папы готовил по указанию Томазо его друг Гаспар — по стандартной форме, сотнями и сотнями.

— Пока Гранада не пала, никто не прощен, — отрезал Томазо. — Стыдитесь, святой отец, сама королева держит обет не мыться! А вы еретика боитесь тронуть…

И лишь после взбучки на евангелистов начинали поступать первые доносы, и не только на них: Томазо следил, чтобы из поля зрения Трибуналов не выпал ни один крещеный: еврей или грек, армянин или мориск — да кто угодно.

Внешне это выглядело как расправа с простолюдинами, лишенными защиты воюющих в далекой Гранаде сеньоров. Но в действительности цели Ордена были прямо противоположны.

— Мы должны лишить грандов всякой опоры снизу, — четко обозначил задачу Совет Ордена. — Пусть они вернутся на выжженную землю.

Именно сеньоры были истинной целью Ордена. И только сейчас, пока они воюют и не могут защитить свои интересы, можно выбить у них из-под ног саму основу их могущества — не ведающих, что должны покоряться лишь Короне и Церкви, подданных.

Были, разумеется, и мелкие выгоды. Крещеные евреи и мориски вместе с евангелистами разных толков составляли довольно обширный слой населения, все еще неподконтрольного Церкви. Да, они уже платили Папе десятину, но ни одного евангелиста было попросту невозможно загнать на еженедельную исповедь, а ни одного еврея или мориска, пусть и крещеного, — донести на соседа и тем более родича. Долго так продолжаться не могло.


Бруно ездил вместе с сеньором Томазо из города в город и поражался скорости перемен. Когда им случалось возвращаться через тот же город всего-то через пару недель, его было буквально не узнать. Улицы были полны легко осужденных с огромными знаками на просторных балахонах: у крещеных евреев — желтая звезда Давида, у крещеных морисков — желтый полумесяц, а у евангелистов, греков да армян — желтый Андреевский крест.

Бруно знал, что балахоны заранее приготовили в портняжных мастерских монастырей Ордена, но уже через полгода даже мощи всех мастерских Ордена стало не хватать. Инквизиторы просто выдавали легко осужденному еретику кусок желтой материи с прорисованным на нем — размером с апельсин — знаком его ереси. Разумеется, после того, как еретик заплатил в кассу назначенный приговором штраф.

И только тех, кто так и не отступился от своей веры, не трогали.

— А что вы собираетесь делать с иноверцами? — все-таки спросил однажды Бруно.

Сеньор Томазо пожал плечами:

— Их предполагалось заключить в рабство, но никто не решается.

— Почему?

Монах сморщился.

— Понимаешь, Бруно, они не рабы. Там, внутри. Ты его — плетью, а он тебе — лопатой по голове.

Бруно рассмеялся. Любая шестеренка любит стоять в своих привычных пазах. Уж он-то это знал.

— А главное, — продолжил сеньор Томазо, — они, даже как рабы, будут раздражать. Раньше, при конституции, иноверие — это было нормально, а теперь…

— А теперь они мешают остальным частям курантов, — завершил его мысль Бруно.

Судя по рассказам Олафа, у них в цеху была сходная ситуация. До какого-то момента каждый мастер делал шестерни как хотел, а потому и шаблоны, и щупы, да и прочие инструменты у каждого были свои — ни купить, ни на время попросить. И лишь когда мастера договорились о единых размерах, стало возможным не только взять соседский инструмент, но и подыскать нужную шестерню.

— Я знаю, как использовать иноверцев.

Сеньор Томазо лишь усмехнулся. Он явно не верил, что у Бруно есть какое-то решение.

— Их надо изолировать, — широко улыбнулся Бруно. — В отдельный блок.

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересовался монах.

— Я видел это в Сарагосе, — объяснил Бруно. — Часы — отдельно, кукольный театр — отдельно. И соединяются они лишь в одном месте — у механизма заводки. Все!

— Изолировать… — забормотал сеньор Томазо. — Ну конечно же! Отлично!

Бруно был доволен. Главный Часовщик Арагона проглотил наживку вместе с крючком и наконец-то признал свое вторичное положение. Теперь у Бруно был собственный подмастерье — и какой!


Амир удерживал своих людей вместе сколько мог, и все-таки не удержал. Молодежь большей частью ушла в горы и теперь совершала налеты на отряды и гарнизоны врага. Состоятельные родичи продали свой скот и отправились искать счастья за морем. А самые слабые — те, что не решились ни на то, ни на другое, — надумали притвориться, что признали крещение, и теперь целыми семьями возвращались на родину, в Арагон.

— Вы в своем уме? — пытался образумить их Амир. — Вы посмотрите, что они творят!

Некогда цветущая Гранада — главный центр искусств и наук полуострова — и впрямь была полна беззаконием. Бесчисленные войска Изабеллы немыслимо быстро заняли эмират, и сопровождающие каждый отряд Комиссары первым делом насильно окрестили жителей, сожгли библиотеки и всех, кто знал, что было написано в уничтоженных книгах.

Когда Амир по делам заехал в столицу, его университет был пуст, разграблен и загажен, а на циферблате башенных часов вместо изящных арабских цифр были грубо наклепаны примитивные, как насечки дикаря, палочки римских. И на каждой улице группами по пять-шесть человек стояли солдаты Короны, а почти на каждом перекрестке свисал с черного столба обуглившийся труп.

Причем, как сообщали разбогатевшие на войне контрабандисты, в Арагоне дела обстояли еще хуже. Говорили, что магометанам запрещено разговаривать с крещеными сородичами. Что всем, кто не принял христианство, запретили все сколько-нибудь достойные ремесла, и осталось одно — самая грязная, самая черная работа. Но что там происходит в точности, толком не мог объяснить никто.

— Все, последнюю партию тканей в Мурсию закину — и на первом же корабле в Истанбул! — клялись контрабандисты. — Здесь жизни все равно не будет.

И однажды Амир пересчитал оставшиеся от отца деньги и решил, что более тянуть нельзя.


Решение пришло мгновенно — как только Томазо усвоил ключевую идею. Не теряя времени, он съездил к Генералу, обсудил с ним основные черты будущих закрытых поселений, и через неделю все завертелось.

Для полноценной изоляции следовало первым делом вырвать иноверцев из общественного механизма. Поэтому Томазо подготовил для Короны указ о запрете евреям всех дающих доход и уважение профессий — медика, хирурга, купца, цирюльника и кабатчика. С морисками, учитывая еще не законченную войну, поступили еще жестче; фактически они могли работать только за медь. Всякого, у кого бы нашли серебряную или золотую монету, можно было заподозрить в торговых операциях с драгоценными металлами, а для них это было подсудным делом.

Как морисков, так и евреев было решено изолировать прямо в их кварталах и селениях. Туда и согнали всех, кто до того жил отдельно, и тут же обтянули выделенные участки земли веревкой с намотанными через несколько шагов кусками желтых тряпок. Затем выгнали иноверцев с лопатами на закладку рва, и через три-четыре недели еврейские «юдерии» 32 и магометанские «морерии» 33 начали работать.

— Неплохо… — оценил результат выехавший для ревизии Генерал. — Молодец, Томас, хвалю.

— Думаю, за два-три года мы еще и стены поставим, — гордясь действительно хорошо сделанной работой, пообещал Томазо.

Впрочем, уже сейчас юдерии и морерии работали, как часы. Утром ворота открывались, и неверные имели право выйти в город в поисках заработка. В полночь ворота закрывались, и все, кто не успевал вернуться в срок, платили штраф.

Как оказалось, идея настолько понравилась Папе, что в считанные месяцы подобные закрытые поселения появились и в богатой мирной Италии, и в разоренной войнами нищей голодной Франции.

— Папа очень доволен, — на первом же Совете сообщил Генерал. — Я думаю, нашего Томаса следует повысить…

Высокородные члены Совета стиснули под столом кулаки, заиграли желваками, но возразить даже не попытались. И только после Совета, когда они остались вдвоем, Генерал вытащил из железной шкатулки еще одно послание наместника Христа.

— Прочитай очень внимательно, и не дай бог тебе хоть в чем-нибудь отступить от его рекомендаций!

Томазо впился глазами в текст. На нескольких листах с ревнивой дотошностью Папа излагал то, что волновало Его Святейшество более всего. Отныне и навсегда еврейкам запрещались платья из парчи, шелка, тонкой шерсти и даже просто качественного полотна. Запрещалась также бархатная или парчовая отделка и любая одежда оливкового цвета.

— Значит, это правда?! — не выдержал Томазо.

Генерал только развел руками.

Это была старая, обросшая домыслами история. Говорили, что, когда Папа был совсем еще молодым, некая еврейка, одетая в платье благородного оливкового цвета, нагло отбила у него мужчину. С тех самых пор Папа ни евреек, ни самого этого цвета не переносил — до истерик.

— Сделаем, — решительно кивнул Томазо и снова углубился в текст.

Далее Его Святейшество мстительно запрещал этим бесстыдницам украшать себя золотыми брошками и нитями жемчуга — как на шее, так и вокруг головы, а также носить мавританскую бижутерию, юбки из нити bermeia ну и, разумеется, пальто с высоким воротником.

— Ну, за бабами следить я ребятам из Лиги поручу, — пробормотал Томазо. — Эту братию… хлебом не корми…

Генерал, соглашаясь, кивнул.

— Кстати, как там у тебя с евангелистами? Все никак?

Томазо лишь развел руками. В самом начале кампании он подключил ребят из Лиги, и те всеми силами поддерживали бойкот произведенных еретиками товаров. Предполагалось, что евангелисты дрогнут и покаются. Однако еретики просто сбрасывали цены до себестоимости, и качественный товар евангелистов не просто уходил — улетал!

Церковь нажала еще сильнее! И все стало еще хуже. Евангелисты оказались в положении вероотступников, а потому после двух-трех взысканий и получения статуса рецидивиста каждого из них ждал костер. Понятно, что они просто побежали. Томазо связался с ведущими таможенные дела инквизиторами, распорядился усилить посты, но все без толку. Даже ремесленная элита — часовщики предпочитали уйти в дикую горную Швейцарию, нежели сдаться и всю жизнь, строго раз в неделю исповедоваться какому-нибудь «каплуну».

— Не нравится мне это, — честно признал Томазо. — Мы так пятую часть ремесленников потеряем. У нас уже флот строить некому — всех мастеров эти дураки из Трибунала пожгли! Я и охнуть не успел…

— Дело Веры на полпути не бросишь, — углом парализованного рта — то ли печально, то ли иронично — улыбнулся Генерал. — Сам должен понимать.


Как только поездки прекратились, а сеньора Томазо оставили в Сарагосе, Бруно получил все. Но Часовщик не торопился и сначала просто ходил за патрулями Лиги, отлавливающими нарушителей нового закона.

Легионеры отнеслись к порученному Делу Веры ревностно. Останавливали всех встречных евреек, тут же в назидание другим срывали с них броши и бусы, отрывали воротники от пальто, замеряли ширину рукава и немедля распарывали в клочья, если скроенный по моде рукав превышал две ладони в ширину. А в конце, награждая визжащих евреек оплеухами, заглядывали под юбки. Смысла этого действия никто объяснить не мог, но качество женских чулок почему-то имело для Дела Веры решающее значение.

Сарацинам доставалось не меньше — особенно сельским. Бедолаги никак не могли взять в толк, почему им запрещено говорить на своем языке, носить свою одежду и приближаться к христианину, пока не позвали.

И только евангелистов, еще недавно ходивших по городу с нашитыми на груди и спине желтыми андреевскими крестами, день ото дня становилось все меньше. Понятно, что Лиге приказали выставить на дорогах посты, но вскоре и это стало всего лишь способом заработать. Бегущие в Швейцарию и Германию мастера не торговались и платили патрулям, сколько запросят.

И только когда нарушителей уже не осталось, Бруно с замирающим сердцем впервые вошел внутрь созданного по его проекту механизма — юдерию. И — Бог мой! — как же ему она понравилась! Чистенький, исполненный порядка квартал чем-то напоминал его родной город и одновременно — хорошо задуманные и грамотно исполненные куранты.

— Это можно было бы взять за основу всего, — потрясенно сообщил он сеньору Томазо. — Отличный шаблон!

— Не-ет… — рассмеялся тот, — нам нужен другой мир!

— Да, я знаю! — отмахнулся Бруно. — Но представьте это в виде часов: хорошая надежная рама — вокруг всего человечества! Жестко определенное место для каждого народа — так, чтобы никакого скрежета! Точно просчитанные обязанности людей-шестеренок! Правильно подобранные регуляторы хода в виде вождей и магистров! Разве это не прекрасно?!

Сеньор Томазо все еще улыбался, но Бруно видел: зацепило.

— Ты ведь что-то записываешь? — внезапно поинтересовался он.

— Да… записываю…

— Не дашь почитать?

Бруно замер. Добровольно принявший статус подмастерья Томазо Хирон хотел видеть чертежи—то, что не всякому мастеру можно показать.

— Дам.

Так было намного лучше, чем никак.


Амир переправился через Гибралтар на марокканском судне и прибыл в Африку поутру. В притихшей от перенесенных унижений и страхов толпе таких же, как он, беженцев двинулся в белеющий куполами мечетей город, но через полчаса на первой же развилке дорог их остановили солдаты.

— Из Гранады?

— Да… а что случилось? — завертели шеями беженцы.

— Вам — по той дороге, — указал рукой на восток военачальник.

— Но у нас есть больные, — тихо зароптали беженцы, — нам бы врача, да и просто отдохнуть…

— Вас там примут, — отрезал военачальник.

— А есть там врачи? — заинтересовались беженцы. — И вода… вода там в достаточном количестве есть?

— Там есть все, что понадобится, — твердо произнес военачальник.

Он подал всадникам команду растянуться двумя цепями — точно в направлении будущей стоянки, и совершенно измотанные качкой и переживаниями беженцы покорно потекли вперед меж лениво едущих по обе стороны от них солдат.

Но Амир насторожился. Он тоже устал и тоже был измотан, однако перед глазами все время возникал тот раб-христианин, которому он столь успешно вправил кишки. Каждую перевязку раб, видимо, чтобы не думать о дне сегодняшнем, рассказывал о том, что осталось позади.

— В Марокко чужаку делать нечего, — говорил он. — Чужак там — добыча. Ни вера не спасает, ни язык.

И от этого становилось тревожно, а когда тревога начала стучать в висках, он решительно повернул назад.

— Куда?! — приставил к его груди пику всадник.

— Я ухожу, — твердо произнес Амир.

Наконечник копья подался вперед, прорвал куртку, и по груди потекло горячее.

— Вернись в колонну.

Амир отскочил, поднял глаза и, опережая следующий тычок, ухватился за наконечник.

— Мы одной веры.

— Вернись, тебе сказано.

— У нас один язык.

— Вернись.

Христианин был прав.

И тогда Амир рванул копье на себя, ухватил древко обеими руками и волчком провернулся вокруг оси. И в тот самый миг, когда копье оказалось в его руках, раздался этот вой — со всех окрестных сопок.

— Ах ты! — выхватил всадник саблю, и Амир просто ударил его в лицо тыльным концом копья — как держал.

К повисшему в стременах всаднику ринулись на помощь, но Амир был намного ближе, а потому успел все: и взлететь в седло, и сбросить противника. Развернул вздыбившегося жеребца и в следующее мгновение мчался в сопку — как можно дальше от дороги. Проскочил под носом ринувшейся к дороге лавины всадников и только на самой вершине сопки развернулся.

Колонну беженцев уже выстроили и, судя по отдельным выкрикам, нещадно грабили.

Томазо получил от брата Хорхе почту со сводкой о начавшейся «очистке» беженцев из Арагона и Гранады. Из вложенного в пакет донесения агента Ордена в Марокко следовало, что вожди отказались делиться с главным поставщиком «товара». Это означало серьезный недобор в казну Ордена и рождение вопроса «кто виноват». Поскольку «марокканский вопрос» вплоть до отстранения курировал Томазо и отчасти Генерал, вся ответственность за провал лежала на них.

Брат Хорхе спал и видел, как бы спихнуть Генерала, а заодно уесть и его любимчика.

— Сволочь, — презрительно пыхнул Томазо.

У него были дела поважнее.

Записанные короткими абзацами, порой в сопровождении алгебраических формул и зодиакальных символов, наблюдения часовщика оказались на удивление интересны. Более того, они были весьма точны и даже практичны. Однако отдавать их в Рим в таком виде было немыслимо.

«И кто все это переведет на человеческий язык?»

Томазо мысленно перебрал всех в достаточной степени владеющих пером, астрологией и метафизикой и признал годным лишь одного — его тезку Томмазо Кампанеллу.

Этот доминиканец неоднократно обвинялся в ереси, и лишь принадлежность к одному из самых сильных Орденов Церкви всякий раз отводила от него тяжелую руку Инквизиции. Однако едва Кампанелла вздумал сыграть в государственный переворот, все кончилось — быстро и навсегда.

Томазо усмехнулся и ощупал рубец на груди. Он лично арестовал яростно оборонявшегося «пса господня» в Неаполе и лично, истекая кровью, доставил Кампанеллу в тюрьму. Но, следует признать, широкие взгляды мятежника произвели на совсем еще юного Хирона впечатление.

С тех пор утекло много воды, и Томазо побывал и в Индии, и в Африке, и даже в Китае. И только Кампанелла — все двадцать шесть лет — так и сидел в каменном мешке и, как следовало из агентурных донесений, был готов обслужить кого угодно, лишь бы выйти.

«Должен суметь…»

Томазо вздохнул, положил слева тетрадку с записями часовщика, а перед собой чистый лист и начал с главного.

«Хочешь на свободу, брат? Тогда принимай заказ. Если Папе понравится, выйдешь. Мелкими указаниями не стесняю. Главное, прочувствуй суть и перепиши нормальным человеческим языком. Лично я такой практичной метафизики еще не встречал».

Томазо улыбнулся. Проект всемирной «юдерии» для всех, кто пока с трудом поддавался одомашниванию, — арабов, эфиопов, московитов — был не просто хорош; он давал идее Вселенской Церкви главное — практически осуществимую форму.


Бруно заглядывал в каждый дом и каждую синагогу близлежащих юдерий. Тому, кого постоянно видели в свите самого сеньора Томазо, евреи ни в чем отказать не смели.

— Мы не нарушаем указов Короны, — заглядывали ему в глаза раввины. — Вот, убедитесь: ни одной рукописной книги, ни одной Библии…

Бруно и сам это видел. Чтобы спасти общины от погромов, раввины безропотно сдали Инквизиции все древние манускрипты и все оригинальные тексты Ветхого Завета. Теперь выиграть в диспуте с теософом Церкви не сумел бы даже самый умный раввин.

— И все запреты на одежду мы соблюдаем, — клялись раввины.

И это было правдой. Дабы не возбуждать легионеров, евреи сняли со своих жен все украшения — сами. И все-таки что-то шло не так.

Разгадка созрела сама, постепенно, когда Бруно нашел среди затребованных им документов весьма любопытные бумаги. Некие Ха-Кохены — Исаак и Иосиф, — полные тезки двух почти забытых им людей, вместо того чтобы думать только о куске хлеба, начали организовывать в юдериях школы.

Понимая, что обнищавшие родители не смогут содержать учителей, Ха-Кохены создали фонд и дотошно вычислили, кто и сколько должен вносить, чтобы дети учились. Они ввели поборы на свадьбы и на обрезание, на каждую голову козы или барана, обложили высоким налогом продукты богатых — мясо и вино. Они учитывали даже то изношенное платье, которое остается после умершего! Но школы продолжали содержать.

Бруно зашел в одну из таких школ и был потрясен. Бледные, явно голодающие учителя страстно вдалбливали в головы таких же бледных, в штопаной одежде, засыпающих от недоедания детей основы «Алгебры»!

— А почему так мало учеников? — уже уходя, поинтересовался Бруно.

В классах заполнивших всю страну колледжей Ордена воспитанников было вдвое больше.

— А как же иначе, сеньор? — виновато улыбнулся учитель. — Я ведь должен добиться понимания предмета.

Несмотря на явную нищету, евреи категорически запретили давать одному учителю более двадцати пяти детей. Иначе, считали они, ухудшения образования не избежать.

И вот тогда Бруно понял все. Шестеренки отказывались быть шестеренками, а то, что произошло с ними в пожарах библиотек и пытках водой, столь почитаемых Трибуналом, более всего походило на закалку деталей курантов. Инквизиторы, сами не понимая, что делают, намертво закрепили в иноверцах их брезгливое нежелание иметь хоть что-нибудь общее с машиной Церкви. Теперь иноверцев было проще отправить в плавильные печи, нежели переточить под нужный размер.


Сначала Амир отрывался от кинувшихся вдогонку солдат, затем полдня объезжал окрестные сопки, не в силах решить, в какую сторону Африки отправиться, и все-таки вернулся назад — по своим же следам. От всей колонны беженцев осталась едва ли треть живыми и еще треть — мертвыми. Для них родичи и копали могилы — ножами, кружками, чем придется.

— Что это? — не понял Амир, когда увидел вывернутые на дорогу кишки. — Зачем?

— Золото искали, — мрачно отозвался какой-то старик. — Кто-то им сказал, что мы золото через таможню в животах провезли. А всех девчонок с собой забрали.

Амир спешился и принялся долбить наконечником отнятого копья плотную сухую землю: всех мусульман следовало предать земле до заката.

— Надо было нам к султану Османскому плыть, — прокряхтел старик. — Говорят, он всех принимает, даже греков и евреев.


Очередной Совет Ордена готовили уже несколько месяцев, и когда Томазо прибыл, там были все. И Генерал выглядел бледно.

— Мы потеряли не так много мастеров, — угнетенно отчитывался казначей.

Однако все знали, что побежали самые лучшие.

— И все они перебежали к нашим врагам, — насмешливо вставил брат Хорхе. — В Англию да Голландию.

Томазо стиснул челюсти. Он уже видел, что начинается главное — сведение счетов.

— Не торопись, Хорхе, — проронил Генерал, — ты еще успеешь высказаться.

— Я — член Совета, — с вызовом задрал благородный подбородок брат Хорхе, — я имею право слова, и я делаю свою работу. В то время как некоторые… даже с евреями управиться не сумели!

— Что ты хочешь этим сказать? — опешил Томазо. — Да мы с них взяли столько, сколько все наши плантации за несколько лет принесли!

— Ты не сумел их сломать, Томазо, — придвинулся Хорхе и швырнул через стол стопку бумаг: — На! Почитай!

Томазо прищурился, не отводя взгляда от Хорхе, взял бумаги и глянул на первую страницу. Это был донос. Некто неназванный кропотливо анализировал все допущенные с евреями промахи, и особенно то, что творилось в юдериях.

— Читай, читай, — подбодрил его Хорхе, — мы сейчас обсуждать это будем.

Томазо глянул на Генерала, и тот преувеличенно спокойно кивнул.

— Читай, Томас. Лучше знать, чем не знать.

Томазо пробежал глазами главные обвинения анонима, перевернул страницу и с облегчением выдохнул. Далее шли выдержки из разработанных евреями правил, а с ними он ознакомился намного раньше, чем Хорхе.

Для начала, выразив полную покорность Короне, раввины напоминали, что мироздание держится на правосудии, правде и согласии, и в первых же строках назначали огромный штраф тому, кто начнет вносить раздор среди своих. Да, это было плохо, но абсолютно ожидаемо.

Далее, раввины категорически запрещали своей элите нанимать христиан в качестве прислуги, дабы исключить саму возможность каких-либо спекуляций на эту тему. Это крепко било по рядовой агентуре Церкви, но лучшие агенты Ордена так и остались неуязвимы и не узнаны.

Но главное, под угрозой немыслимого штрафа в тысячу мараведи и нещадного изгнания раввины запретили не только доносить на своих, но и вообще давать показания на евреев кому-либо, кроме судей Короны.

— Ты хоть понял, что они делают? — послышался голос Хорхе.

— Разумеется, — сухо отозвался Томазо и так же небрежно швырнул бумаги через стол. — Они пытаются уйти из-под Инквизиции.

— Да не в этом же дело! — заорал Хорхе и вскочил. — Неужели ты и вправду такой тупой?!

Томазо непонимающе моргнул и глянул на Генерала. Но и старик, похоже, ничего не понимал.

— Они же восстановили у себя конституции фуэрос! — прокричал Хорхе. — Это же в каждой строке видно!

Томазо открыл рот, чтобы возразить, да так и замер.

— Ч-черт!

Это была чистая правда, но измотанный, хронически недосыпающий Томазо ее проглядел. Да, он знал, что евреи разработали свой способ защитить человека от неправедного суда. Он знал, что они наказывали даже писаря, забывшего или не успевшего положить чужое прошение на стол начальству. Он знал, что они намерены потребовать от Короны запрета права пытать человека — даже для сборщиков налогов. Но за словами чужого языка он проглядел главное — это, по сути, все те же конституции фуэрос! То, на борьбу с чем Орден потратил девять десятых своих усилий.


Похоронив единоверцев и проводив тех, кто двинулся вдоль берега на восток, Амир прошел по дороге дальше и вскоре увидел то, что и ожидал. Через каждые пятьсот-шестьсот шагов начиналось очередное кладбище. Их здесь было без числа! И на следующий день он, отпустив коня, вернулся в порт. Здесь как раз разгружалась очередная партия морисков из Гранады — с нескольких судов.

— Братья! — бегал от колонны к колонне Амир. — Никому не верьте! Наших здесь убивают!

Но понимания не находил. Да, люди пугались, но скорее его самого, чем его отдающих безумием слов, а главное, им некуда было возвращаться. А потом Амир поймал на себе пристальный взгляд одного из портовых служащих и едва ушел от мгновенно появившихся всадников. Спрятался за пропахшими тухлой рыбой бочками и до ночи сидел так, опасаясь даже высунуть голову и не зная, что теперь делать. И только к ночи, когда к пристани причалил битком набитый черными рабами, пропахший мочой и дерьмом португальский корабль, Амир осознал, что шанс есть.

— Я — врач, — подошел он к помощнику капитана.

— Ну и что? — сверху вниз поглядел работорговец.

— Возьмите меня на борт, — прямо предложил Амир. — И, думаю, три четверти заболевшего товара я для вашего хозяина сохраню.

Помощник капитана заинтересовался, отвел его к капитану, от него — к управляющему хозяина корабля, и через четверть часа Амиру дали место на полатях, выдали задаток жалованья и провели по палубе.

— Смотри, Амир, — показывал управляющий, — женщины у нас сидят в отдельном отсеке. Их немного, и с ними хлопот немного, но вот мужчины…

Амир заглянул в темный трюм и ничего не разглядел — только темнота, — В общем, будь осторожнее, доктор. Нашего языка они не понимают, и как ты объяснишь им, что ты врач, я не представляю.


Первый же день заседания Совета Ордена закончился для Томазо полным поражением. Ему припомнили все его промахи, ни словом не упомянув ни об одной из его удач. Все было предельно ясно: по уставу Ордена старый Генерал обладал исчерпывающей властью над каждым, а потому касаться его персоны было нельзя, но каждый удар по Томазо, по сути, был ударом по Генералу. А старик, как ни странно, помалкивал. И лишь когда все закончилось и они остались вдвоем, Генерал объяснил, в чем дело.

— Папа боится. А потому кое-кто в курии уже готовит замены. В том числе и мне.

— А чего именно Папа боится? — попытался уточнить Томазо.

— Австриец, — коротко пояснил Генерал, — он вот-вот войдет в Рим.

О том, что католический мир под угрозой, в Ордене понимали все, особенно когда Московия вступила-таки в общеевропейскую войну, естественно, на стороне Голландии. Дело зашло так далеко, что Папа даже попросил помощи у султана Османского. В перспективе это означало передачу Балканского полуострова в руки мусульман, однако иного способа устоять против союза англиканцев, евангелистов и православных никто не знал.

— Так что поедешь в почетную ссылку, — проронил Генерал.

— И куда на этот раз? — глотнул Томазо.

— Новый Свет, — уголком рта улыбнулся Генерал. — Будешь помогать братьям одомашнивать индейцев.

Томазо обмер. Это было самое бессмысленное задание, какое только можно было придумать. Как говорили, индейцы почти не поддавались приручению, а главное, обладали крайне слабым здоровьем и ни в поле, ни в шахте дольше восьми-девяти лет не выдерживали — дохли.

— А ничего… другого… нельзя? — осторожно поинтересовался он.

Генерал понимающе хмыкнул и показал пальцем на стоящую на полке шкатулку.

— Это тебе, Томас. Бумаги, деньги, ну и аналитика, разумеется. Почитай перед отъездом. Полезно.

Томазо вздохнул, сунул шкатулку под мышку и тем же вечером перечитал все. Положение и впрямь было — хуже некуда.

Главное, отчаянно не хватало денег на ведение затянувшейся войны, а тем временем Австриец методично откусывал от папского пирога один кусок за другим. Занял Майорку, вошел в Неаполь, позволил англичанам начать штурм Гибралтара, добился от попавшего в плен короля Франции свободы для всей Голландии… Естественно, что благодарные голландцы начали топить флоты его противников и перехватывать суда с черными рабами еще активнее. А между тем основой долговременного могущества Церкви были отнюдь не реквизиции, а как раз рабы. Но все упиралось в цену черного работника, а ее диктовала целая банда перекупщиков.

— Сами португальцы и мышь в амбаре не поймают, — как-то пошутил Генерал.

Это было так: поймать черного дикаря мог только такой же черный дикарь, а потому единственным поставщиком рабов был Негус эфиопский. У него рабов покупали османы, у османов — португальцы, и лишь затем, с начетом убытков от утопленных голландцами судов, рабы попадали в руки Церкви.

Дабы укоротить цепочку перепродаж, Орден попытался подмять православных эфиопов под себя и даже сумел договориться об унии двух Церквей, но когда братья начали править эфиопские Священные Писания, это обернулось такой бойней, какой не было даже в Гоа.

— Это страшные люди, — мотали головами чудом уцелевшие братья, — не то что наши крестьяне. Не дай бог еще раз…

Так что, по расчетам экономов Ордена, одомашнивание индейцев оставалось единственным способом быстрого получения денег. Индейцев не надо было трижды перепродавать, затем, теряя корабли, перевозить через океан… их можно было просто брать на месте — в любом количестве — и сразу же загонять на сахарные плантации. Одна беда: дохли они как мухи. Восемь-девять лет — и все!

Томазо достал из шкатулки последнее письмо и удивленно хмыкнул: под ним, на самом дне шкатулки, скрывалась книга.

— А это еще что? — достал он обтянутый сафьяном том и открыл титульный лист.

В центре листа витиеватыми буквами было отпечатано имя, о котором он едва не забыл, — Томмазо Кампанелла, и чуть ниже значилось — «Город Солнца».

— Ч-черт! — выдохнул Томазо. — Он успел! И тут же сообразил, что, раз книга уже издана, Кампанелла вышел на Папу напрямую, минуя подавшего ему идею тезку. Хотя, возможно, он и упомянул некоего Т. Хирона мелким почерком в сопроводительном письме в курию — дабы не иметь трений с Орденом.

— Умен… ничего не скажешь.

Пролистав том, Томазо с неудовольствием отметил, что мысли Бруно изрядно искажены, а текст повсюду сквозит желаниями просидевшего двадцать шесть лет в одиночной камере мужчины, и лишь тогда вернулся к снятому им с книги последнему письму. Это был почерк Генерала.

«Ты своего добился, — писал Генерал. — Его Святейшество снова в восторге. Будет неплохо, если ты когда-нибудь научишься не только прыгать через голову начальства, но и думать своей. Но теперь уже поздно: взялся — значит делай. Прощай…»

Томазо похолодел.

— Они что… хотят, чтобы я сам все это проверял на индейцах? — не веря в такой цинизм, выдохнул он.

Судя по записке Генерала, Папа именно этого и хотел.


Первым делом Амир, заткнув ноздри пропитанным уксусом хлопком, осмотрел восьмерых женщин. Вонь в трюме стояла невыносимая, многолетняя, но, кроме одного подозрения на кожную болезнь и одной недавней беременности, черные рабыни, как ни странно, были здоровы. Одна беда, насиловали их каждый день и по многу раз: и члены команды, и охрана, и даже высший командный состав.

— Распорядитесь, чтобы вон ту, с краю, не трогали, — попросил он управляющего.

— Почему? — не понял тот.

— Она беременна.

— Ну и что?

— Может быть выкидыш.

— Ну и что?

Амир на секунду задумался.

— Иногда это сопровождается кровотечением и смертью.

— Да не смеши! — рассмеялся управляющий. — Она же здоровая, как лошадь! Что ей сделается?!

Похоже, границы полномочий Амира как судового врача где-то здесь и заканчивались. А потом хочешь не хочешь, а пришлось опускаться в трюм к мужчинам.

Дикари сидели в полной темноте, и когда Амир спустился на единственное освещенное пятно, прямо под лестницей, в него впились десятки и десятки глаз. Сердце зашлось.

Привыкая к темноте и постепенно изгоняя из груди мгновение испуга, Амир пригляделся. Негры сидели плотными рядами — спина к спине — и выглядели такими же испуганными, как, вероятно, он сам только что.

— Амир, — ударил себя в грудь Амир.

Дикари молчали.

Амир огляделся и тут же обнаружил возможного пациента. Крупный, покрытый шрамами мужчина, скорее всего, был ранен при поимке в плечо, и, хотя рана гноилась, выглядел он хорошо: глаза ясные, а кожа без этого серого оттенка, какой бывает при абсцессах у черных.

Амир осторожно переместился на полшага к нему и медленно присел на корточки. Поставил перед собой купленный на задаток жалованья кожаный кофр, не отводя глаз от пациента, открыл и на ощупь нашел и оторвал клочок хлопка. Протянул хлопок правой рукой, а левой осторожно показал на рану.

— Промокни.

Раб молчал, смотрел ему прямо в глаза и не двигался с места.

Амир медленно положил кусок хлопка на пол перед пациентом, еще медленнее встал и отступил на те же полшага назад. Огляделся и вдруг обнаружил то, что ему надо. В двух шагах от лестницы сидел и тихонько раскачивался из стороны в сторону молоденький, лет пятнадцати, парнишка.

— Разрешите, — властно распорядился Амир и протиснулся сквозь двух разом отстранившихся рабов.

Это был самый обычный вывих плечевого сустава, и парнишка сидел именно так, как надо. Амир резко присел рядом, вцепился в больную руку, рванул вниз и, когда мальчишка заорал, был уже рядом с лестницей. Взлетел наверх и, только оказавшись на палубе, с облегчением выдохнул.

— Ты там не убил кого? — заинтересованно заглянул в трюм управляющий.

— Нет, все в порядке, — вытер лоб Амир. — Но, думаю, дня три мне там лучше не показываться.


Бруно видел, в каком состоянии вернулся его подмастерье, а потому помог ему стянуть сапоги, притащил тазик с водой и полотенце, а потом вздохнул… и последовал примеру Иисуса. Кое-как вымыл воняющие залежалым сыром ноги, торопливо их промокнул, а потом отошел в свой угол и до середины ночи наблюдал, как охает, вздыхает и ругается над обтянутой сафьяном книгой сеньор Томазо.

А поутру, когда подмастерье снова ушел, Бруно метнулся к принесенной вчера шкатулке, открыл и первым делом вытащил книгу. Открыл где-то посредине и замер. Эти мысли, хотя и выраженные как-то фривольно, без математической строгости, принадлежали ему.

— Откуда?!

Бруно вернулся к титульному листу и прочитал имя автора:

— Томмазо Кампанелла…

Захлопнул книгу и осел в кресло сеньора Томазо.

Подмастерье, хотя и подписался чужой фамилией, сделал то, за что мастера цеха часовщиков без промедления отрубали кисти рук, — поставил свое клеймо на чужую работу.


Когда Томазо уже шел по коридору в зал заседаний Совета, его обогнал едущий на руках двух монахов Гаспар.

— Генерал умер.

— Как? — замер Томазо. — Когда?

Гаспар яростно хлопнул одного из носильщиков по тонзуре, и монахи послушно, как лошади, встали.

— Сегодня ночью. Скоропостижно. Врачи сказали — удар.

— Какие врачи? — насторожился Томазо. — А что говорит его собственный врач? Еврей… не помню, как зовут.

— Этих врачей привел Хорхе. А тот еврей уже в Инквизиции. Кто-то сказал, что когда-то он был крещен, и ему вменили вероотступничество.

— Но это же ложь! — начал Томазо и осекся. Это был обычный ложный донос, каких сам Томазо организовывал десятки — на всех, кого следовало устранить. Нормальная практика.

— Тебя сошлют, — покачал головой Гаспар.

— Знаю, — отмахнулся Томазо.

Гаспар заинтересовался:

— А куда сошлют, уже известно?

— В Парагвай. Индейцев одомашнивать.

Гаспар охнул:

— Вот черт! — И тут же спохватился: — Тогда тебе этот часовщик, наверное, не нужен? Отдай его наконец мне! Ты же обещал!

— Да забирай! — раздраженно махнул рукой Томазо и, пропустив Гаспара впереди себя, вошел в зал заседаний.

Там были все… кроме Генерала. И на его месте уже сидел брат Хорхе.

— Томазо, — масленно улыбнулся Хорхе, — ты еще здесь?

— А где я должен быть? — опешил исповедник.

— А разве ты не получил направление в новое место?

Томазо пожал плечами:

— Получил. Еще вчера.

— Ну так и езжай.

— Но я же член Совета… — ткнул рукой в сторону овального стола Томазо.

— Уже нет.


Пока Томазо обошел свою личную агентуру, предупредил каждого о своем отъезде и приказал на два-три года «залечь», он прошел через несколько стадий — от бешенства до острой тревоги. И дело было даже не в том, что Генерала определенно отравили, на этот раз свои. К этому старик давно был готов. Дело было в том, что там, на самом верху, словно повернулась стрелка часов, и все разом переменилось. Друзья уже не были столь однозначными друзьями, а враги… теперь все это напоминало достаточно сложное алгебраическое уравнение.

— Мой враг — и друг моего друга, и враг моего врага… — бессмысленно пробормотал Томазо, поднялся по ступенькам и ввалился в дом. — Бруно!

— Я здесь.

Томазо обернулся. Бруно стоял здесь же, за дверью. Вот только в руке у него был узкий арагонский кинжал. Томазо немедля ударил его дверью и понял, что опоздал: кинжал уже вошел ему в бок, и бедру сразу стало горячо.

— Бруно… — выдохнул Томазо, — т-ты…

— Ты поставил свое клеймо на мою работу, подмастерье, — придерживая дверь, произнес часовщик, — и ты мне больше не нужен.

И ударил еще раз.


Час седьмой | Часовщик | Час девятый