home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Крушина Светлана Викторовна

Путь Богини Мудрой

— Магия — это значит приложить свою волю к ключевому звену…..Магия — это вмешательство. Маг ищет и находит ключевое звено во всем, на что он хочет воздействовать, и затем он прилагает туда свою волю. Магу не надо «видеть», чтобы быть магом. Все, что ему надо знать, — это как пользоваться своей волей.


Дон Хуан ("Отделенная реальность" К.Кастанеда)

Глава 1


Величественный белокаменный храм пропал за стеной снегопада. Его стены из шершавого камня растворились в снежной круговерти, и только присмотревшись, можно было смутно различить их строгие очертания. Но снег залеплял глаза, и Лионетта не сразу поняла, что стоит перед храмом. Сначала она попросту растерялась: как же так, еще вчера на этом самом месте к небу вздымались сферические купола, а теперь осталось только клубящееся белое и холодное ничто? Колючей намокшей варежкой она стряхивала с ресниц снег, но тут же налипал еще и еще. Наконец, она догадалась подойти поближе, и из снежной каши проступили шершавые каменные стены, устремленные ввысь. Лионетта поднялась по старым истертым ступеням и вошла в галерею.

Тонкий слой снега лежал на каменных плитах пола. За Лионеттой оставалась узкая цепочка следов — единственные отметки на нетронутой белизне. Ряд простых, без украшений, колонн поддерживал крышу галереи. За ними продолжал падать снег, но сюда залетали редкие снежинки. Слева тянулась серая шершавая стена со множеством дверей из толстых, хорошо подогнанных досок. На них не было никаких отметок, и Лионетта машинально считала двери про себя. Через некоторое время она остановилась и, не постучавшись, потянула тяжелую дверь на себя.

Она перешагнула через невысокий порог и оказалась в маленькой полутемной комнате, или, вернее, в келейке. Здесь было ничуть не теплее, чем улице, и снег, налипший на накидку Лионетты, не спешил таять. Грубо оштукатуренные стены дышали зимой, а огонек одинокой свечи не мог прогнать стылый холод. Да и не для того горела свеча — она освещала страницы книги, помещенной на пюпитр. Перед пюпитром стоял темноволосый узкоплечий человек в рясе из тонкого серого сукна. При одном взгляде на его скудное, не по сезону, одеяние Лионетту тряхнуло ознобом. Человек был погружен в чтение и заметил гостью только тогда, когда она подошла и тронула его за плечо. Он сразу обернулся, и его бледное юношеское лицо с темным пушком над верхней губой и глубокими оспинами на щеках просияло улыбкой.

— Стрекоза! — сказал он негромко, но с искренней радостью. — Я не ждал тебя сегодня.

— Матушка прислала тебе гостинцы, — Лионетта показала маленькую корзинку, висящую у нее на локте. — Почему здесь так холодно? Почему ты не зажжешь жаровню?

— Холодно? Разве? Я не заметил.

— Ты ничего не замечаешь… — вздохнула Лионетта и поставила корзинку на топчан, накрытый шерстяным одеялом. Подошла к жаровне, которая оказалась задвинутой в угол, поворошила угли — они давно уже остыли и подернулись серым пеплом. — Можно развести огонь?

— Конечно, — юноша бросил последний взгляд на книжные страницы и переставил свечу с пюпитра поближе к топчану. — Отойди-ка чуть подальше, сестренка… — он протянул к жаровне тонкую руку, сложил пальцы в сложном жесте и вполголоса проговорил несколько отрывистых слов. На углях послушно вспыхнули и заплясали язычки огня. — Вот так-то, — с удовлетворением проговорил он.

Лионетта придвинулась поближе к теплу, протянула к нему ладони.

— А наставник не рассердится, если узнает, что ты тратишь магическую силу на такие мелочи? — озабоченно спросила она.

— Он не узнает…

Юноша встал рядом с ней, устремил взгляд на заалевшие угли; лицо его стало задумчивым. Глядя на него с тревогой и нежностью, Лионетта задалась вопросом: какие мысли сейчас бродят в его голове? Насколько далеки они от этой холодной кельи и заснеженного города?.. Он частенько витал в облаках, но даже Лионетте никогда не рассказывал о тех картинах, которые вставали в его воображении, и ее это безмерно огорчало. С самого раннего детства она мучилась своей непричастностью к его внутреннему миру.

— Пирожки же остынут! — воскликнула она с притворной тревогой, чтобы вернуть друга с небес на землю. Метнулась к корзинке, откинула сверху чистую тряпицу и извлекла из аппетитно пахнущих недр румяный пирожок. — Скушай, пока горячий, Лионель, — она протянула лакомство юноше. Тот вскинул на нее глаза, с явным усилием вынырнув из раздумий, и с извиняющейся улыбкой покачал головой.

— Спасибо, Стрекоза. Может быть, позже. Я не голоден.

— Мама непременно велела скушать, пока не остыли! — настаивала Лионетта. — Она говорит, что ты совсем исхудал.

И в глубине души она была полностью согласна с матушкой. Лионетте была хорошо известна строгость храмовых правил касательно пищи и напитков, и все-таки большинство служителей Двенадцати выглядели здоровыми и вполне упитанными. Лионель же, который еще даже не прошел посвящение, держал себя в такой суровой аскезе, что по сравнению с ней бледнели даже самые строгие храмовые посты. Глядя на его тонкие запястья и худые ключицы, выступающие в широком вороте ученической рясы, можно было заключить, что он вовсе никогда не вкушает земной пищи. Он, впрочем, всегда был худым, сколько Лионетта помнила, — но в его возрасте, как считала ее матушка, юноша должен много и хорошо питаться. И в этом Лионетта тоже с ней соглашалась. Правила правилами, но нельзя же так истязать себя.

— Нельзя же так, — огорченно сказала она вслух и опустилась на топчан. Потянула за рукав Лионеля, чтобы сел рядом. — Что ты с собой делаешь, Лионель? В спальне холод, есть отказываешься… Так ты заболеешь. Ну, я прошу тебя. Скушай хотя бы половинку, не обижай маму.

Лионель улыбнулся и взял пирожок. Разломил его пополам и половину вернул девушке.

— Хорошо, Стрекоза… М-м-м, как вкусно! Передавай от меня поклон матушке Аманде.

— Передам. Но почему бы тебе самому не зайти? Ты давно у нас не был.

— Прости, но, наверное, я не смогу, — Лионель сидел, вперив задумчивый взгляд себе в колени, и пальцем собирал крошки с серого сукна ученической рясы. — Я как раз хотел тебе сказать… Осенью я хочу пройти посвящение, и уже известил об этом наставника.

— Но тебе же только семнадцать будет! — изумленно ахнула Лионетта. — И наставник позволил тебе?

— Позволил. Мне придется много заниматься, чтобы быть готовым к осени… — добавил он почти виновато и поднял глаза.

Как это часто случалось в последнее время, Лионетта едва не задохнулась, встретившись с ним взглядом. Глаза у него были черные и такие большие, что удивительным казалось, как они умещаются на худом и узком лице. Они горели как уголья и обжигали самую душу. Увы, девушка прекрасно знала, что их жар никакого отношения к ней, Лионетте, не имеет. И все же он заставлял забыть и о глубоких оспинах, которые обезобразили лицо, и о несимметричности и неправильности его черт.

— Я буду мешать тебе, да? — с горечью спросила она.

— Нет, что ты, — ласково отозвался он. — Ты никогда не мешаешь мне. Но тебе будет скучно со мной, Стрекоза.

— Мне никогда не бывает скучно, когда мы вместе!

Он улыбнулся ей и опустил подбородок на сцепленные в замок руки. Широкие рукава соскользнули, открывая узкие запястья и тонкие предплечья. Руки у него были как у девушки. Но Лионетта как никто знала, насколько обманчиво впечатление хрупкости и слабости, и какая сила духа заключена в мальчишески худом теле.

— Так мне можно будет, как прежде, приходить к тебе?

— Конечно, приходи, когда захочешь, Стрекоза.

Украдкой Лионель бросил взгляд на пюпитр с оставленной книгой, и у Лионетты упало сердце. Ему не терпится вернуться к своим занятиям, а она мешает. Все-таки мешает, что бы он ни говорил…

Лионетта встала и, улыбнувшись через силу, с деланной бодростью сказала:

— Ну, я пойду. Матушка затеяла сегодня стирку, нужно помочь.

— Конечно, Стрекоза.

— А корзинку оставлю у тебя, заберу в другой раз.

— Право, мне ни за что не осилить такую гору пирожков, — смеясь, запротестовал Лионель.

— Ну, угости товарищей.

— Хорошо.

Неотрывно глядя на нее жаркими черными глазами (и от этого взгляда сердце проваливалось в живот), Лионель тоже встал и подошел к ней. Лионетта затаила дыхание, закрыла глаза и почувствовала прикосновение узких ладоней к своим вискам.

— До встречи, Стрекоза, — сказал он и поцеловал ее в лоб. Для этого ему пришлось приподняться на цыпочки, а ей — немного наклонить голову, потому что роста они были равного. Любой, кто увидел бы их теперь вместе, не усомнился бы ни на секунду в том, что они родные брат и сестра. Оба невысокие и хрупкие, с черными глазами и волосами, только у Лионеля пряди свободно падали на плечи, а у Лионетты две длинные косы змеились по спине. И поцелуй, хотя и нежный, дышал одной только братской любовью.

— До встречи, Лионель, — отозвалась она, стараясь, чтобы переполнявшая ее горечь не просочилась в слова прощания. Лионель протянул ей варежки. Они были мокрыми от растаявшего снега и холодными, но Лионетта молча надела их.

Она потянула на себя дверь и вдруг замешкалась на пороге. Обернулась через плечо и увидела, что он уже стоит у пюпитра, и огонек свечи озаряет страницы раскрытой книги.


Двухэтажный каменный дом мастера Риатта стоял на Тополиной улице, в торговом квартале Аркары. На первом этаже располагалась мастерская и небольшая лавка, на втором жил сам мастер с женой и дочерью. Узкий двухоконный фасад с обеих сторон был зажат такими же домами, где жили такие же ремесленники. Улица круто взбегала вверх, потом так же круто спускалась вниз, и зимой, когда булыжная мостовая покрывалась льдом и снегом, ребятишки с визгом и хохотом скатывались вниз на санках, поднимая тучи снежной пыли. Пять лет назад и Лионетта обожала эту забаву. У них с Лионелем были одни на двоих санки, и когда они неслись с горы, Лионетта, сидевшая сзади, замирала от восторга и страха, и крепче прижималась к другу, обнимая его за пояс. Дом мастера Германа стоял прямо напротив дома мастера Риатта, как зеркальное отражение. Из окон на вторых этажах выглядывали госпожа Ромили — мать Лионеля, — и госпожа Аманда — мать Лионетты, — и в голос кричали своим чадам, чтобы те шли домой, сушиться и греться. Дети, конечно, делали вид, что не слышат. Да и как услышать, когда ветер свистит в ушах, перемешиваясь с радостным смехом друга?.. Потом в Аркару пришла оспа, не стало мастера Германа и госпожи Ромили, дом их заколотили, а Лионель окончательно перебрался жить в храм и больше не катался на санках с горы.

Лионетта постояла немного, глядя на играющих ребятишек. На душе было тоскливо. Как ей хотелось, чтобы Лионель вернулся в дом своих родителей, оставил храм, оставил свою Богиню! Но если он примет посвящение, этого не случится уже никогда. Богиня не отпустит его, а дом перейдет во владение храма — в качестве взноса нового служителя Гесинды.

Снег, пока Лионетта шла от храма, прекратился. Облачный покров истончился, меж обрывков туч робко проглядывало солнце. Миллионы крошечных огней, ярче сияния бриллиантов, загорелись на белоснежных пушистых сугробах. Лионетта сощурилась и закрыла глаза варежкой — блеск слепил нестерпимо.

— Стрекоза!

Кто-то высокий и широкоплечий приблизился и встал перед ней, закрыв собою солнце. Лионетта убрала руку и подняла голову, по-прежнему щуря глаза. Перед ней стоял рослый юноша в распахнутом стеганом дублете и с непокрытой головой, его русые волосы были зачесаны со лба назад и собраны в конский хвост. Руки он держал за спиной и смотрел на Лионетту нерешительно, почти робко. Эта нерешительность настолько не вязалась с его высоким ростом и крепким сложением, что Лионетта не удержалась и бросила насмешливо:

— Не смей называть меня Стрекозой! Не для тебя это имя.

Юноша вспыхнул, покраснел и переступил с ноги на ногу.

— За что ты сердишься? Чем я тебя обидел?

— Ничем. И я не сержусь.

Лионетта бросила последний взгляд на играющих детей и тихонько вздохнула. Словно дерево, обошла юношу и направилась к дому. Юноша нерешительно двинулся следом.

— Ну, чего тебе? — нетерпеливо спросила Лионетта, обернувшись через плечо.

— Вот… возьми. Это тебе.

Он протягивал ей руку, в которой оказался зажатым маленький букет фиалок. Лионетта остановилась и даже ахнула от изумления — фиалки, зимой! Где только взял? Она непроизвольно потянулась к цветам, но спохватилась и отдернула руку. Взглянула исподлобья, сердито.

— С чего это тебе вздумалось, Ивон?

— Пойдем завтра на каток… — он коротко вскинул на нее просящие глаза и снова опустил их.

— Нет, я не могу. Я занята.

— Чем же? — Ивон опять вспыхнул, но иначе — на скулах его загорелись красные пятна, но лицо оставалось бледным. Говорил он тихо, напряженно. В ладони стискивал что было сил букетик фиалок.

— Не твое дело.

— Снова пойдешь в храм? К этому длиннорясому, магу-недоучке? Что тебе в нем? Ему ничего не нужно, кроме дурацких магических формул и пыльных книг! И ты ему не нужна! Зачем ты к нему ходишь, Стрекоза?

— Дурак! Что ты понимаешь! — закусив губу, Лионетта ударила его по руке. От неожиданности он разжал пальцы, и фиалки упали в пушистый снег.

— Ну вот, — потерянно сказал Ивон. — Посмотри, что ты наделала.

— Дурак! — повторила Лионетта громче и отчаянней и отступила на шаг. — Не нужны мне твои цветы! Не приноси мне их больше. И сам не подходи. Понятно?

— Значит, не пойдешь на каток? — тихо спросил он, не поднимая глаз от сиротливо лежащих в снегу никому не нужных цветов.

Вместо ответа Лионетта резко отвернулась. Подхватила юбки и быстро пошла, почти побежала к дому. Ивон вскинул голову и посмотрел ей вслед.

— Чтоб тебя бесы забрали, колдун проклятый! — процедил он сквозь зубы и длинно всхлипнул, как обиженный ребенок. И наступил башмаком на фиалки, давя их и впечатывая в снег.


— Не надо бы тебе ходить туда, дочка, — проворчала госпожа Аманда. Большими деревянными щипцами она ворочала белье в большой бадье и на Лионетту не смотрела. Бадья стояла на раскаленной дровяной печи, от которой шел жар по всей маленькой кухне.

Лионетта яростно выкручивала над тазом простыню, но при материных словах в сердцах швырнула ее в воду и предплечьем отерла вспотевший лоб.

— Мама! Что в этом плохого?

— О замужестве тебе думать пора, — вздохнула госпожа Аманда. — К женихам присматриваться, выбирать. А ты все к этому мальчишке бегаешь. Стыд-то какой!

— Где же стыд, если мы с самого детства всегда вместе?

— Добро бы он к тебе ходил, — продолжала гнуть свое госпожа Аманда. — Так ведь нет! Сама бежишь. На шею вешаешься, выставляешься. А он и не собирается на тебе жениться, и не женится никогда.

— Я и не думала об этом, — возмутилась Лионетта. — Да и почем тебе знать, что не женится? Сейчас ему всего шестнадцать, а через несколько лет…

— Через несколько лет он станет магом, — отрезала мать. — Видела ты женатого мага? А?

Лионетта не ответила. Стояла, опустив голову и повесив руки. На глаза наворачивались непрошеные слезы. Чтобы удержать их, она кусала губы. Госпожа Аманда отложила щипцы, вытерла о белоснежный передник руки и подошла к дочери. Мягко обняла ее за плечи, притянула к себе.

— Не думай о нем. Ты ведь давно знала, что будет так. Кого Богиня избрала себе в служители, тому уж не быть с людьми. А его она когда еще отметила! Он станет посвященным, так уж ему на роду написано. А ты не печалься, найди хорошего парня. Вон хоть Ивон — чем не жених? Отец ему мастерскую бы отписал, толковый ведь работник, мастером станет через год-два…

Лионетта рванулась из материнских объятий, бедром ударилась о таз с водой, едва не опрокинув его.

— Не нужен мне Ивон… не хочу…

— Глупенькая ты, — печально сказала госпожа Аманда. Она и сама едва не плакала — от жалости к дочке.

Кто же знал, чем обернется дружба детей, о которой мечтала она вместе со своей подружкой Ромили семнадцать лет назад? Им хотелось, чтобы у них родились дочки, тогда девочки могли бы стать неразлучными подружками — как их матери. Но когда у госпожи Аманды родилась девочка, а у госпожи Ромили три месяца спустя — мальчик, они решили, что вышло еще лучше: глядишь, дети не только подружатся, но и полюбят друг друга, а там и поженятся. Вот было бы славно! Они и назвали детей похожими именами, словно заранее намечая связь между ними. Сначала шло, как мечталось. Лионель и Лионетта с раннего детства были неразлучны, и с годами дружба их крепла. Матери смотрели на них и радовались. Только госпожа Ромили беспокоилась, что ее Лионель немного не от мира сего — все мечтает о чем-то, у отца из лавки книги таскает и читает тайком. Но все еще могло бы наладиться, если бы мастер Герман не решил вдруг отвести сына в храм Гесинды, Богини Мудрой.

Впрочем, случилось это далеко не «вдруг». Просто у мастера Германа однажды кончилось терпение.


| Путь Богини Мудрой |