home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Как будто эпилог

Лето. Его наступление я, как обычно, пропустила. У нас такие погоды, что пропустить несложно. В первые недели весны обычно идет снег. Идет манифестированно, как психопат. Или как демонстрация трудящихся. А потом сразу жарко. Между весной и летом нет границы. Между средой и четвергом тоже нет. И я честно не различаю те дни недели, в которые у меня «окна».

«Окна» – это когда нет занятий в институте. Библиотечные дни. Я не хожу в библиотеку. Мне там грустно. И я боюсь, когда все разговаривают шепотом. Понимаю, конечно, что все или почти все авторы – умерли. И поэтому надо вести себя тихо и скорбно. Понимаю, но боюсь.

У Гриши теперь квартира. У Миши – невеста. Но у меня, у Ромы, у профессора Кривенко, в нашей общей педагогической науке ничего не изменилось.

Тридцать процентов населения Европы не болели чумой. Не заражались, хотя пили воду из тех же колодцев и ели кашу из тех же тарелок. Так что не вижу ничего странного. Тем более что вирус, который распространила Николь, – скорее всего не чума. Что-то другое. С меньшим радиусом поражения. Но тоже с необратимыми последствиями.

Хотя Марина считает, что все наоборот. Что это не вирус, а вакцина. И что Гриша и Миша – выздоровели.

Марина (ранее Кузя) считает, что когда человеку больно, тревожно и некомфортно – это и есть здоровье. Она говорит, что я тоже очень близка к выздоровлению. Сама Марина готовится к полной и окончательной выписке: она смеется значительно чаще, чем плачет, и вовсю собирает справки.

Ее Рома так и не вернулся. (Я его ненавижу. Чувство чистое, острое и без смягчающих обстоятельств.) Не вернулся, и моя Марина (ранее – очень и очень Кузя) уезжает на практику. В Сиэтл.

– Что делать в Сиэтле русскоязычному психологу? Что? Кому ты там нужна? – кричу я собственной подушке. (Наволочка с черными лилиями. Я потом ее выброшу, потому что лилии – зло. И это, вероятно, из-за них я так сильно вышла из душевного равновесия.)

Мне не с кем поговорить об этом Маринином финте ушами.

Но есть кому написать.

Считается, что я пишу жениху Николь. Считается, что он мне отвечает, думая, что отвечает ей.

Зачем?

В лексической структуре Николиной жизни этот вопрос отсутствует или закодирован. Мы уже обсуждали с тобой, Кузя, что Николь – стихия. И у ветра не принято спрашивать, зачем он дует. А еще, Кузя, я понимаю, что дать слово и держать – это большое счастье. Дурость, конечно. Зато без всяких сомнений. Знаешь, сейчас снова вошли в моду мушкетеры. И у моего Ромы на лайт-боксе написано: «Один за всех, все за одного!» Тебе нравится этот политический призыв? Мне тоже нет. Зато я теперь честно осознаю себя Портосом. И дерусь, потому что дерусь.

Я пишу. Он отвечает. И даю голову на отсечение, что это не мальчик по имени Георгий.

А кто?

Я спрашиваю себя: «А кто?», но не хочу спросить у него. С той стороны монитора – та же фигня. Мы пишем друг другу письма. И я думаю, что он… Алекс.

Нет повода врать окружающим, потому что самих окружающих нет тоже. Я была плохой женой всем трем своим мужьям, потому что ни один из них не был Лешей. Но и Леше я тоже была плохой женой.

И если совсем честно, то я не смогла перестать быть его женой. Его плохой женой.

И вот пишу. И он – отвечает. Хотя есть большой шанс, что не он.

Мы списываемся и в официальном порядке, да…

Это как голые и одетые. Как в постели и за завтраком. Ведь многие люди за завтраком делают вид, что в постели были не они. Голость проходит по разряду «вранье», «перепой», «не в себе», «инстинкты». Считается, что в трусах и в майке умеет себя вести каждый. А без трусов вести себя стыдно.

В официальной переписке мой Алекс то в смокинге, то в больничном халате. Он скупо пишет о течении Николиной болезни.

«…Есть подозрение на Альцгеймера. Сорок лет – рано, но случаи описаны. У нее провалы в памяти, брюзжание, агрессия и очень плохое настроение. Иногда она уходит туда, не знаю куда… Ее находят и возвращают на место…»

«…Появилась надежда на шизофрению. Это намного лучше предыдущего диагноза. С шизофренией можно жить. Доктор сказал, что есть триста разновидностей. И точно определить он пока не может…»

«…Она просит, чтобы к нам приехала твоя дочь. Она наотрез отказывается от маниакально-депрессивного психоза. Она просит лечить ее электричеством. Я расцениваю это как признаки выздоровления и уже начал оформлять твоей дочери документы. Самаритяне обещали трудоустроить ее официально…» Мы очень инфантильные и глупые люди, Кузя. А глупость – это единственное, что никогда не кончается. Мы так намучались с этими бесконечными сменами курсов, так устали от участия в большом и светлом, которое по прошествии времени объявляется мелким и темным… Мы так запыхались, пытаясь куда-то успеть… В общем, мы дорожим своей глупостью, своими неумениями и своими нежеланиями. И они нас не подводят. Да.

В официальной переписке я сообщаю Алексу твои паспортные данные. Ты думаешь, запускаю этим сценарий бразильского сериала? Ты думаешь, что вот сейчас, в эти минуты, он сидит и подсчитывает месяцы, дни, минуты нашего расставания? И скупая мужская слеза уже катится по его крупному носу? И он вычеркивает меня, предательницу, из своей жизни, но открывает объятия тебе? И это все уже окончательно и forever, то есть – навсегда?

Ага, я тоже так думаю. Три дня. Целых три дня я готовлю слова, паузы и аргументы. И они получаются у меня даже лучше, чем яблочный пирог или крыжовенное варенье. Мои слова можно есть, намазывать на хлеб, пить – тоже можно. Хранить в погребе для особого случая. Или добавлять в супы и макароны (ладно, в пасту).

А через три дня, вечером в пятницу, выясняется, что они – не пригодились. Алекс пишет, что отправил тебе вызов. Не от себя, а от больницы, как и обещал. Все счастливы.


– Мне там не понравится, – пообещала Марина возле самого порога таможенного «зеленого коридора». – Мне уже не нравится. Эти сосны, мосты, этот запах… Горы – тоже… Там очень плохо. Вообще, эта Америка…

– Не шали, – попросила я.

У моей Марины синие глаза. Я бы хотела назвать их кипенно синими, но кипенным бывает только белое. А синее, наверное, кипящим. А кипящее я не люблю. Когда Марина смотрит в небо или на море, то небо и море становятся серыми. Начинаются дождь и шторм.

Когда нас бросил Рома (надеюсь, что ненависть моя меня переживет и тленья избежит), Марина утратила цвет, как небо и море. Ушла в серость. И перестала быть Кузей.

А потом к порогу коридора подошел какой-то смутно знакомый парень… Я подумала, что это, наверное, мой студент. А он сразу меня разубедил:

– Я Георгий. И я прошу руки вашей дочери.

– Мама, – сказала Марина, – это больной мальчик. Не по-детски. Он все время хочет жениться.

Я посмотрела на Марину. Я задала вопрос глазами, бровями и всем, что еще есть на моем лице. Она засмеялась и сказала: «Да». Мне, а не этому пресловутому Георгию, в переписке с которым я якобы состояла.

– Он тоже летит в Сиэтл, – сказала моя дочь, и кончик Кузи уже точно проглядывал в ее бесстыжем облике.

– Видите ли… – сказал Георгий, краснея. – Я… У меня… У меня там женщина. Я хочу, чтобы она меня простила…

– У нас у всех там женщина, – сказала Марина. – Гоша, это наша женщина. Это наш крест и наша подруга. Ты забыл или ты притворяешься перед моей мамой?

– Вы летите, чтобы убить Николь? – догадалась я. – Вы хотите сказать ей, что она старая дура, при личной встрече?

Внутри меня живет пафос строителя коммунизма. Я бы нисколько не удивилась, если бы немедленно заломила руки, выставила бы их в таком виде вперед и прокричала бы фальшиво: «Как вы можете?!» Хорошо, что мой пафос – как брошенная собака. Недоверчивый, забитый, но очень послушный, особенно когда хочет кушать.

– Ну и что это было? – уныло спросила я.

– Оперативное вмешательство, – сказала Кузя. – Будем одновременно лечить чувство вины, – она кивнула в сторону Георгия, – и… Что там ставят нашей девушке? Триста разновидностей шизофрении…

– А потом?

– Мне там не понравится, – сказала Кузя. – И ему, скорее всего, тоже…

– Да, – подтвердил Георгий. – Мы вернемся. И я набью морду вашему Роме.

– У нас с мамой разные Ромы, – на всякий случай сообщила Марина.

– Я могу разным, – согласился Георгий.


Comments (leave a comment) | Фактор Николь | * * *