home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



Глава 8

Ленинград

Поезд прибыл на Московский вокзал Ленинграда почти без опоздания. Все утро под удивленными взглядами соседей вспоминал песню «Дорога жизни» Розенбаума.

Этот вагон уже действительно похож на плацкартный. Сравнительно чисто, сиденья мягкие, чай утром предлагают. На порядок лучше нашего московского вагона из города.

Носильщиков у прибывшего пассажирского (не «скорого») поезда из провинции не вижу. Возмущаюсь сгибаясь под тяжестью гостинцев по пути к камерам хранения.

Оставив у себя посылку для Андрюхи (тетя, наверняка на работе) и свою сумку на ремне, двигаюсь к переходу к станции метро «Площадь Восстания». Верчу головой по сторонам, непроизвольно сравнивая Ленинград нынешний и Питер из будущего. Сейчас, мне кажется на вокзале больше народа.

В Питере последний раз я был в девятом году следующего века. Я тогда пытался уехать на ближайшем поезде домой. Наивный. С трудом купил билет и три часа болтался по вокзалу. Мест, чтобы присесть, отдохнуть и подождать своего поезда, было крайне мало. Только в платном Зале ожидания или в многочисленных кафешках, купив кофе или минералку.

Вероятно, политика РЖД была выстроена так, чтобы заставляла пассажиров покупать билеты заранее и прибывать на вокзал к отправлению поезда. А не ночевать на вокзале. На территории нашел только несколько занятых скамеек у входа в кассовый зал, мечтая вытянуть гудящие ноги. Задница уже болела от сидения на декоративных ограждениях. (Как на насесте).

Сейчас скамеек было полно, но, похоже, с поиском свободного места тоже будут трудности.

Навязчивой яркой, красочной рекламы нет. Много озабоченных или усталых лиц. (Не удивительно — вокзал!) Чемоданы и сумки без колесиков, — отмечаю.

Обратил внимание на веселую группу подростков, единственных беззаботных здесь, поэтому бросающихся в глаза. На улице большая очередь на такси, хотя стоит колонна пустых поблизости. Машин на площади значительно меньше. Иномарок вообще не замечаю. Транспаранты через улицу на растяжках красного и белого цвета. К чему призывают или сообщают, не вижу. Заметил один плакат с фотографией дорогого Леонида Ильича на доме.

На Балтийском вокзале в автоматической кассе приобрел билет до Сосновой Поляны на электричку. Пока ехал, не появилось ни одного контролера. Пропускного режима при входе на платформу и выходе с нее не было.

Улыбнулся, вспомнив, как в будущем, мой сокурсник (тоже не «питерец») по незнанию попал в неприятную ситуацию, связанную со строгим пропускным режимом. Он в электричке потерял или выкинул бумажку, купленную накануне в вагоне у контролеров, заменяющую билет и не смог предъявить ее при выходе с платформы. Пришлось ему лезть через ограждение платформы. Мы с друзьями потешались, как сорокапятилетний мужик в элегантном костюме, при галстуке и в модельных туфлях перелезает через двухметровую решетку с группой местных подростков.

Я помнил приблизительное расположение Андрюхиной «общаги» на проспекте Народного Ополчения.

На первом курсе военного училища в одном из первых субботних увольнений решил встретиться с земляком. (Все равно идти больше было некуда). Тогда, с трудом разыскав общежитие, выяснил, что Андрей с друзьями снимает жилье в частном доме в Стрельне. Снова пришлось искать нужный адрес. Встретились с радостью и посидели часок за рюмкой. Из того увольнения я опоздал на двадцать(!) минут. На следующий день стоял перед строем батальона и выслушивал нотации командира, а потом упреки сокурсников, так как весь батальон пригрозили лишить воскресного увольнения из-за меня. («Темной» не дождался).

Сейчас, надеюсь, что Андрей после первого курса еще живет в «общаге». До общежития пришлось тащиться около трехсот метров. На вахте никого не было. Пришлось спрашивать проходящих ребят про Андрея. Несмотря на разгар рабочего (учебного) дня в здании было полно народа. Наконец стучусь в нужную комнату. Открывает заспанный помятый парнишка чуть выше меня, крепкого телосложения. Из будущего помню, что его зовут Юрка. Знакомимся заново. Оказалось, что Андрей на практике.

— А ты чего? — интересуюсь.

— А! Не х…й там делать, — морщась, машет рукой. — Выпить случайно не привез? — интересуется, с любопытством косясь на мою сумку.

— Нет. И так чуть не надорвался из-за Андрюхиной материнской любви, — огорчаю. — Могу спонсировать тремя рублями, — осчастливливаю парня.

— Вот это дело! Заодно и пожрать, можно купить! — восклицает.

— Если пожрать, то дам пятерку, но пить не буду, — сообщаю, — мне еще к родственникам надо.

— Ты располагайся, — обводит рукой комнату, — Я скоро! — выскакивает за дверь, выхватив пятерку и сунув под мышку белую сумку с олимпийскими кольцами.

Через полчаса сидим за импровизированным столом. Юрка первым делом опрокинул стакан купленного портвейна.

— Вчера был у земляка на Дне рождения. Когда домашнее вино кончилось, намешали водку, портвейн, еще чего-то…, — признается.

«Андрюха, значит вчера не пил», — догадываюсь.

— Ты откуда? — интересуюсь, жуя бутерброд. (Не помню этого).

— Из Молдавии, — отвечает, тоже активно работая челюстями.

— А дальше, чем будешь заниматься, когда свою «путягу» окончишь? — пытаюсь понять мотивы парня, променявшего солнечную республику на сырой город.

— Видно будет. Буду работать на верфи. Там неплохо платят. В армии еще надо будет отслужить, — неуверенно отвечает, пожимая плечами.

Понятно. Будущий «лимитчик».

Питер, как магнит притягивает ежегодно тысячами молодежь со всего Союза. «Неужели для того, чтобы стать штукатуром или сварщиком, токарем или столяром необходимо ехать в чужой город? Ведь те же профессии можно получить дома в ГПТУ. И не испытывать удовольствия жизни в общаге», — мысленно удивляюсь.

Встретились трое пацанов в этой комнате из разных республик с общим желанием жить в большом городе. Но из будущего помню, что Леха (из Караганды), второй друг Андрея, после службы в ВМФ останется на сверхсрочную службу «сундуком» (мичманом) на подводном флоте. В последнем письме Андрею намекнет, что его переводят на новый атомоход «Комсомолец». Больше от него вестей не будет. Андрей предполагал, что Леху постигла та же участь, что и многих моряков из экипажа. Подлодка погибнет с частью экипажа.

Сам Андрей, после службы в армии тоже окончит школу прапорщиков и будет служить на военном аэродроме под нашим городом. Из-за доступности спирта вскоре превратится в алкоголика. Умрет, не дожив, до сорока лет. Расстраиваюсь, вспоминая.

«Грустно! И ничего нельзя сделать! Или можно? Может сыграть пророка или предсказателя? Или изобразить гадание на картах завтра ребятам и предостеречь? Поверят ли? Все равно нужно попробовать», — принимаю решение.

Прощаюсь с Юркой до завтра. Обещаю появиться после обеда. Надеюсь, что Андрей с удовольствием прогуляет завтрашнюю практику.

Выдвигаюсь к электричке для поездки в Старый Петергоф к Эдику Курочкину, будущему другу по военному училищу. По дороге перебираю правдоподобные варианты для знакомства. Отмечаю: «Как легко идти с одной полупустой сумкой на плече!»

Выхожу на знакомую площадь Петергофа с исторически неповторимым зданием вокзала. Не спеша иду пешком по знакомым парковым дорожкам и улицам. Привычно замечаю — на улицах по-летнему много людей, гостей города.

Прохожу мимо окрашенных желтой охрой стен своей «альма-матер». С ностальгией гляжу на торец здания своей казармы, выступающий из стены училища. Рядом высокие тыльные ворота, через которые лазили в самоволку. Даже негласный норматив преодоления высоких ворот был у курсантов — семь секунд. Справа, через дорогу большое здание спортзала. За ним бассейн. После училища я перестал любить продолжительное купание. Мог подолгу плавать, но не получал от этого удовольствия. Это из-за принудительных занятий по плаванию.

Три раза в месяц сонных курсантов, после «Подъема» с плавками и туалетными принадлежностями в руках вели строем через эти тыловые ворота в бассейн. После приятной процедуры ополаскивания под теплым душем загоняли полуторосотенную толпу в холодную воду чаши бассейна и заставляли беспрерывно плавать по дорожкам в течение сорока минут. «Лучше бегать эти сорок минут. А еще лучше заниматься в теплом спортзале гимнастикой или приемами борьбы», — признаю.

Сворачиваю на более короткий путь к Верхнему парку. Прохожу через него мимо многочисленных толп туристов и выхожу через боковой выход. Недалеко живет Эдик. Подумав, сворачиваю к ближайшему продуктовому магазину. Решаю купить бутылку марочного вина и сладостей на всякий случай. Вспоминаю, что любвеобильный Эдик в училище поступил уже женатым человеком! В семнадцать лет! Потом, правда, вскоре развелся. Но после выпуска к месту службы поехал уже с новой молодой женой. Со многими местными девчонками мы знакомились через него.

Каждый выпуск свежеиспеченных лейтенантов из многочисленных ленинградских военных училищ чистил город от шлюх, лимитчиц и страшилищ, увозя в качестве жен в гарнизоны страны и за границу.

Недалеко от нужного мне дома в соседнем дворе вижу двух ребят моего возраста. Я знал, что Эдик серьезно увлекался футболом в школе. На этом и решил строить разговор.

— Здорово ребята! Тут поблизости, где-то должен проживать Эдик-футболист. Не подскажете, где?

Пацаны, видя приближающегося незнакомца, сначала напряглись, но услышав вопрос расслабились.

— Вон, в соседнем дворе, в одноэтажном доме. Вход справа, — доброжелательно сообщил один.

— Я недавно видел его. Дома должен быть, — добавил другой.

Благодарю и двигаюсь в указанном направлении. Дом Эдика похож на частный. Расположен в глубине небольшого сада. «Здорово жить, почти в Ленинграде в своем доме с участком вдали от городского шума!» — завидую про себя.

Давлю кнопку звонка у калитки. На крыльцо вышел седой мужчина, вероятно отец.

— Здравствуйте. Эдика можно позвать? — спрашиваю.

Мужчина кивает и уходит в дом. Выходит будущий друг и сокурсник в спортивных трусах с голым торсом. «Выглядит более сухощавым, чем я его помню. Длинноволосый по нынешней моде», — сравниваю про себя. Он подходит к калитке, всматриваясь в меня.

— Привет! Меня зовут Сергей. Мне посоветовал к тебе обратиться твой знакомый по футболу Витка Петров. Поговорим? — быстро гружу его информацией, не давая задуматься.

Эдик протягивает руку и представляется. Разворачиваясь к дому, приглашает:

— Пойдем, поговорим.

— Погода хорошая, лучше на улице. У меня есть, — встряхиваю сумкой. — Я тебя здесь могу подождать, — предлагаю.

— Это хорошо! Чаще бы такие гости приходили, — улыбается своей обаятельной для девчонок улыбкой. Пойдем, на веранде подождешь, пока я переодеваюсь, — настаивает. — Ты не местный? — спрашивает, оглядывая мой «понтовый» в импортных шмотках вид. — Есть не хочешь? — проявляет гостеприимство.

Отказываюсь и, расположившись на веранде в летнем плетеном кресле, вытягиваю ноги. Чувствую, что ноги «гудят» от продолжительной сегодняшней ходьбы.

«Неплохо Эдик устроился!» — оглядываю помещение. Баб можно водить тайком от родителей.

На веранде стоит двуспальный диван в собранном виде, кресло в котором сижу. Круглый стол с остатками обеда. Старый телевизор в углу на тумбочке. Рядом радиола. Застекленная наполовину дверь с белыми занавесками приоткрыта в коридор и мне не видно, есть ли на ней внутренний запор. «Есть, скорее всего», — решаю.

Эдик привел меня к знакомому ему и скрытому от прохожих и любопытных глаз месту. Это оказался стол с вкопанными скамейками. С одной стороны располагались тыльной стороной сараи или склады, с другой нас скрывали кусты. Тихо вокруг и жилые дома далеко. Удобное и, по-видимому, популярное у местных место для выпивки — замечаю усыпанную водочными и винными пробками землю вокруг.

Достаю бутылку, сладости и выставляю на стол. Эдик куда-то метнулся и принес мутный стакан.

— Одного хватит, — комментирует.

— Я не буду, — отказываюсь. — Мне еще к родственникам ехать. Не хватало еще, чтобы унюхали, — поясняю.

— А я тебе, зачем понадобился? — спрашивает, наливая вино.

— Я из провинции, никого в Ленинграде не знаю. У взрослых не обо всем спросишь. Еще вдруг переночевать придется, — перечисляю.

Эдик выпив, согласно кивает.

— Переночевать можешь у меня без проблем. Диван можно раскинуть. Поместимся. Могу и в своей комнате переночевать, если я тебя под боком не устрою, — смеется.

— Это я на всякий случай. Может ночевка и не понадобится. Я еще у родственников не был. На работе должны сейчас быть, если в отпуск не уехали или еще куда, — отговариваюсь.

Из-за кустов появились взрослые ребята и поздоровались с нами, внимательно окинув меня взглядами. Расположились за столиком и тоже достали бутылку. Разговаривать в присутствии посторонних мне было неудобно, и я предложил Эдику прогуляться. Эдик покосился на недопитую бутылку.

— Оставь ребятам, не таскать же с собой, — посоветовал, подмигивая Эдику.

— Перекусить бы не мешало, — обращаюсь к нему по дороге. — Да и ехать пора к родственникам на Московский проспект.

— Пойдем в Чебуречную. Нам как раз по пути. А я в Сосновую Поляну к подруге поеду, — быстро сообразил он.

Помнится, на первом курсе мы с Эдиком оказались в суточном наряде по полигону в Учебном Центре училища на дальнем посту оцепления. На дежурство с собой захватили бутылку водки. Вечером ее выпили под сухой паек. Показалось мало и мы, как были в полушерстяном обмундировании побежали в «Рамбов». Город Ломоносов (Ораниенбаум) находился в пяти километрах от поста. Успели в магазин до закрытия. Восстановили силы, выпив бутылку вина за углом из «горлА». Осмелели, и нас потянуло на подвиги. Эдик предложил навестить свою жену в Сосновой Поляне.

— Чего боятся нам, молодым, красивым? — не задумываясь, рванули на электричку.

В гостях я познакомился и провел остаток ночи с подругой и соседкой жены Эдика. Там попробовал впервые анальный секс, так как девчонка наотрез отказывалась от традиционного. Вероятно, берегла девичью честь.

Сейчас Эдик, наверное, собирается к будущей жене. «Может с ним поехать и познакомиться с соседкой еще раз?» — промелькнула подленькая мысль.

Эдик привел меня в знакомую из будущего чебуречную на привокзальной площади. Сколько раз мы сворачивали сюда, когда бегали многокилометровые кроссы или лыжные гонки в ближайшем парке Александрия. Все равно преподавателю было не уследить, сколько кругов мы намотали. А мы наслаждались сочными горячими чебуреками. Кто-нибудь из любителей мог стаканчик портвейна опрокинуть «здоровья для». Ностальгирую.

Под чебуреки и винцо (пришлось взять для друга) я рассказал о своих трудностях.

— Я сочиняю и пою неплохие песни. Но не могу их официально зарегистрировать. Никто не хочет связываться с неизвестным подростком. Я решил выйти на Романова. Не зря его зовут «хозяином» города. Для этого, я написал песню о блокаде Ленинграда. Думаю хорошую. Знаю, что он воевал защищая город, и о блокаде знает не понаслышке. Песню я подарю. Но надеюсь, что он поможет с регистрацией других моих песен. Понимаю, что меня к нему не пустят. Я хочу просто передать ему письмо, где все напишу. Догадываюсь, что если пошлю письмо официально, то до него не дойдет. Через некоторое время я получу очередную отписку. Поэтому ищу возможность передать письмо напрямую. Мне надо узнать все о его окружении. Даже сплетни и слухи могут пригодиться, — выложил вполголоса Эдику, репетируя будущую речь для тети.

— Чем же я тебе могу помочь? Где я и где Романов? — не понимает.

— Ты с родителями живешь в Ленинграде давно. Явно, что-то слышали от соседей, знакомых, друзей. Я ведь не местный и никого не знаю. Даже не знаю, женат ли он? Имеет ли детей? Где живет и отдыхает? Есть ли у него друзья? И прочее, — продолжаю убеждать.

— Меня никогда раньше не интересовало, как и чем занимаются большие начальники. Конечно, ходят разные слухи и сплетни. Но может это вранье, — признается, задумавшись. — Ты еще долго будешь в Ленинграде? — спрашивает, приняв какое-то решение.

— Через пару дней уезжаю. Если не получится за эти дни, потом снова приеду, — сообщаю ему.

— Запиши мой телефон, — диктует мне знакомый номер 257-XX–XX. — Я поспрашиваю и тебе сообщу, — обнадеживает.

В тамбуре расстались друзьями у платформы «Сосновая Поляна». Он выскочил, а я поехал на вокзал за посылкой для тети.

Тетя, удивительно, но мне обрадовалась. Начала ахать и вертеть, разглядывая со всех сторон.

— Красавчик! На мать похож. Как она там? Девочки прохода не дают? Надолго в Ленинград? — засыпала вопросами.

— У нас все хорошо. Со вниманием девочек справляюсь. В Ленинграде на пару дней, — пытаюсь ответить на все.

— Располагайся, мойся, и я тебя кормить буду. Тогда и поговорим, — решает. — Голодный, наверное, — интересуется.

Тетя, похоже, с мамой ровесницы. Тоже выглядит привлекательно. Чуть выше и стройнее мамы. Мысленно сравниваю. В квартире идеальный порядок. (Как у Таньки). На виду ничего лишнего. Мужским духом не пахнет.

«Как она двушку получила? Тете около сорока, а детей нет. Не сложилось?» — закрадывается мысль.

Достав из сумки сменное белье и туалетные принадлежности, иду в ванную. Тетя хлопочет на кухне.

«Надо бы трусы с носками еще купить. Ходить, вероятно, придется много, а стирать не хочется. Лучше каждый день буду одевать новые», — планирую про себя.

— Куда вы мне столько прислали? — притворно возмущается тетя, когда я вышел из ванной.

Гляжу на кухонный стол заставленный банками с вареньями, соленьями и медом. «Как мама умудрилась втиснуть все это в сравнительно небольшую коробку?» — мысленно удивляюсь.

— Сколько это стоит? — спрашивает, протягивая шарфики, пакеты и какую-то золотую безделушку.

Пожимаю плечами. Ведь я не участвовал в комплектации посылки и не знал, что там.

— Спасибо, очень красиво, — чмокает меня в щеку и уносится в прихожую к зеркалу.

— Рассказывай, как вы там живете? — начинает светскую беседу за ужином тетя.

Обстоятельно рассказываю о семье и отвечаю на дополнительные вопросы.

— Ты приехал Ленинград посмотреть еще раз? — поинтересовалась по окончании моего рассказа.

— По делам, — ответил, чем не на шутку удивил ее.

Глядя на ее заинтересованное лицо выдал версию, отработанную на Эдике.

— Чем я могу помочь? — задумалась. — Я знаю, что к Романову относятся по-разному. Интеллигенция, как правило, отзываются не очень хорошо. Его даже прозвали «Гэвэ» из-за имени и отчества. Многие хвалят. При нем много построили и строят. Зовут «хозяином». Отмечают его жесткость и бескомпромиссность, — перечислив, замолчала.

— Мне споешь? — неожиданно спрашивает.

Киваю, ожидая продолжения.

— Что еще могу рассказать? У него есть жена и две дочери. Говорят, что живет в обычной квартире, где-то недалеко от «Авроры». Бывает, гуляет по вечерам и по-простому здоровается с прохожими, — сообщает дополнительно.

— Да! Ходили слухи, что он устроил свадьбу дочери в Таврическом дворце и для этого приказал взять царский сервиз из Эрмитажа. Правда, я в это не верю. Не похоже на него. Наоборот, слышала, что Романов отрицательно относится к тем, кто стремится жить в роскоши напоказ, — вспоминает.

— Еще говорят про его особые отношения с нашей ленинградской певицей Людмилой Сениной, — дополняет. — Ты понимаешь, о чем я говорю? — спрашивает у меня, как у неразумного подростка.

Киваю снова и интересуюсь:

— Как в Смольный проходят посторонние, не знаете?

— Не знаю, не ходила, — смеется. — Ты в Смольный собрался?

— Пока хочу узнать, как можно больше. Потом думать буду, — разъясняю.

— Наверное, все что знала, тебе рассказала. Может еще, чего вспомню. Завтра еще поспрашиваю на работе у девчонок. У нас в отделе есть такие, которые всегда все про всех знают, — обещает, улыбаясь, как будто чего-то вспомнила смешное. — Ты наелся? — беспокоится. — После чая еще попьем с вашими гостинцами, — обещает. — Пойдем в комнату, там споешь, — предлагает. — Мне интересно, — признается.

Начинаю с песни «Так хочется жить». Инструментов у нее не было, поэтому пою «а капелла». Тетя Света внимательно слушает и смотрит на меня.

— Замечательно! — восхищается. — Конечно, тебе с такими песнями нельзя оставаться неизвестным. Многие наши певцы поют примитивные песенки, которые сразу забываются. А такие песни, как эта не забудется, — соглашается. — А еще? — просит.

Пою «Дорогу жизни» Розенбаума:

В пальцы свои дышу — не обморозить бы

Снова к тебе спешу Ладожским озером

Долго до утра во тьму зенитки бьют,

И в прожекторах «Юнкерсы» ревут

Пропастью до дна раскололся лед,

Черная вода, и мотор ревет: «Вп-р-р-раво!»

Ну, не подведи, ты теперь один. Правый

Фары сквозь снег горят, светят в открытый рот

Ссохшийся Ленинград корочки хлебной ждет

Вспомни-ка простор шумных площадей,

Там теперь не то — съели сизарей

Там теперь не смех, не столичный сброд —

По стене на снег падает народ — голод

И то там, то тут в саночках везут голых…

Закончил петь. Тетя Света молчит и смотрит в пол. Поднимет голову, в глазах слезы.

— Много слышала и читала о блокаде. Но таких песен еще не было. Даже мурашки по телу пробежали. Хорошая песня, но боюсь, не пропустят ее. Слишком она … откровенная, что-ли. Слушаю тебя и как в кинохронике перед глазами встают сцены блокады, — признается.

— Под впечатлением кинохроники и написал, — сообщаю.

— Ты знаешь, племянник, что у тебя талант песенный? Обещаю, все сделаю, чтобы тебе помочь, — торжественно говорит.

У меня даже совесть проснулась от ее слов. «Сволочь, ты Серега! Но цель того стоит. Если у меня все получится, то обязательно тете Свете что нибудь хорошее сделаю. Не забуду!» — клянусь про себя.

— Еще спой чего-нибудь свое, — прерывает она мои терзания.

— Вот, для женщины недавно написал. У знакомой девочки отец дальнобойщик попал в аварию, — информирую и пою «Дальнобойщик»:

Во тьме бегут фонари

Где же, на какой дороге мой милый друг

Он затерялся вдали

И мужские руки сильные держат руль…

*Зубков И., Арсеньев К.*

Тетя только головой покачала в восхищении и изобразила аплодисменты. Спел ей «Половинку». Затем «Романс». Закончил «Городским цветами».

Эти песни ей тоже понравились и она предсказала:

— Я уверена, что все у тебя получится, и ты станешь знаменитым песенником, а может певцом. Пойдем чай пить, гений малолетний, — предлагает, поднимаясь с кресла. И проходя мимо, ласково взъерошила волосы, улыбаясь.

Наутро в киоске «Союзпечать» купил карту Ленинграда со схемой метро и отправился к Смольному. Полюбовался фасадом, знакомым по фильмам и картинкам. Походил вокруг и по прилегающим улицам. Явных постов охраны не приметил.

«Может взять чайник и пройти в здание. Пошататься по коридорам, спрашивая у встречных про кипяточек. Глядишь, на Романова наткнусь, как в фильме солдат с ружьем встретил в свое время Ленина? Или это было в Таврическом дворце? Не помню», — мысленно подшучиваю над собой и спрашиваю у обычной молодой женщины:

— Вы не подскажите, как пройти в ОБКОМ КПСС? «Сами мы не местные», — мысленно добавляю, продолжая веселиться.

Она с удивлением оглядывает меня. Похоже, я в своем модном «прикиде» не подхожу для солидного учреждения. Понимаю ее сомнения.

— А тебе зачем? — интересуется на всякий случай (понимаю).

— На прием попасть, — отвечаю, стараясь выглядеть наивным.

Она еще раз оглядывает меня и предлагает:

— Письмо напиши и изложи свою проблему или предложение. Сочтут нужным, тебе придет приглашение на прием. Или вон там находится Общественная приемная Общего отдела (показывает рукой на угол улицы). Там тебя выслушают и запишут на прием. Только туда нужно идти с паспортом. Приглашение на прием тебе потом тоже пришлют по почте.

Благодарю за исчерпывающий ответ. Меня не устраивает подобный сценарий. «Что я могу написать неизвестно кому, чтобы меня принял сам Романов? Если напишу про песни и ВААП, меня направить могут в отдел, занимающийся культурой. И то вряд ли, увидев прописку. Отпишут совет обратиться со своим желанием в местный или областной отдел Культуры. Если напишу о неуловимом маньяке Григорьеве, то мне предстоит встреча с милицией, а потом предполагаемый ранее неблагоприятный сценарий», — анализирую мысленно, направляясь в указанном направлении, и прохожу мимо входа в приемную. «Надо искать неофициальные пути», — решаю. «Что мне может рассказать Эдик или тетя дополнительно?» — задумываюсь.

Пока есть время, решил посмотреть ассортимент и на цены в антикварных магазинах. Посмотрев по карте, отправляюсь на Невский проспект. Там зашел в букинистический магазин и у продавщицы выяснил приблизительные адреса ближайших магазинов. Посетив пару магазинов, решил, что нечего менять «шило на мыло». К Соломонычу тропинка протоптана и пока всех и все устраивает.

Дошел до Гостиного Двора, знаменитой «Галеры». Потолкавшись среди «фарцы», приобрел французские духи для тети. Выбирал долго, опасаясь подделки, чем достал продавцов. Зато, похоже, купил настоящие. «Хорошо не зависеть от денег», — отмечаю мысленно, убирая подарок в сумку.

Направляюсь к Андрею Малышеву на проспект Народного Ополчения. По дороге зашел в гастроном. Купил пару бутылок неплохого вина и закуской полсумки набил.

Сижу уже несколько часов с ребятами в их комнате и не могу найти повода, чтобы завести разговор на интересующую меня тему. Сначала, когда ввалился в их комнату, Андрюха подорвался с кровати, зажал в объятиях от радости. Его друзья с улыбками наблюдали за встречей друзей и соседей. Потом знакомились. Всеобщий восторг вызвало содержимое моей сумки. После первого стакана я рассказал немногие новости с нашей малой родины. После второго, у ребят начались свои разговоры. Я не знал о чем или о ком они говорят, смеются или обсуждают. Только иногда они отвлекались, вспомнив обо мне. Чего нибудь спрашивали или пытались объяснить, о чем разговор, но вскоре снова увлекались своими темами. Потом кто-то, заглянув в комнату, присоединился к спонтанной пьянке. Вскоре комната была полна молодых ребят. Несколько раз отправляли посыльных за добавкой.

Понял, что мне сегодня здесь ничего не узнать и стал прощаться. Андрюха покачиваясь, вышел меня проводить. Пьяно клялся в вечной дружбе, порываясь меня обнять. Я попросил Андрея позвать Леху. В процессе мероприятия заметил, что Леха не налегал на спиртное. Может из-за веры или не привык, не пристрастился еще.

Предупрежу без всяких карт о его будущем. Вдруг спасу его жизнь. Но если я спасу его от смерти на «Комсомольце», значит, на его месте окажется другой моряк. Как тут выбирать? У того тоже могут быть родители, семья, друзья и тот тоже окажется хорошим парнем. Надо спасать «Комсомолец»! — прихожу к выводу.

— Присмотри, пожалуйста, за Андреем с Юркой и заканчивайте с пьянкой, — прошу и протягиваю червонец. — Это на утренний квас вам. До встречи!

Жму руку удивленному парню и иду к выходу.

Вечером за ужином тетя Света рассказала, что узнала немного нового о Романове на работе:

— Младшая дочь Наташа вышла замуж за Радченко Леню или Леву. Это про их свадьбу пошли слухи о сервизе. Дом, где живет Романов, находится под негласной охраной.

Двое знакомых ребят моей коллеги вечером зашли в какой-то двор, чтобы пописать и выпить на лавочке в спокойной обстановке. Через некоторое время к ним подошли двое крепких людей и спокойно предложили покинуть этот двор. Когда они возмутились, то им сообщили, что в этом доме живет Член Политбюро Романов Г. В. Естественно, после этого сообщения ребята сразу протрезвели и покинули опасный двор.

Рассказывая, тетя с жалостью смотрит на меня.

— Еще мне сообщили, что у него есть Государственная дача под Парголово или Сертолово.

Я задумался. Негласная охрана дома и придомовой территории, это не стационарный пост. Скорее «сексот» позвонил и сообщил куда следует. Завербовали одного или несколько жильцов из пенсионеров и те наблюдают за двором, гостями, соседями и «стучат» регулярно или при необходимости. Значит, есть шанс подняться к квартире, если подъезд не с кодовым замком и без консьержки. Придется рисковать. Возможно, подростка не примут за угрозу. Идти придется без сумки.

Второй вариант — искать Радченко Леву или Леню. Он не должен попасть в закрытые от населения списки, поэтому есть шанс разыскать через адресные бюро. Заодно можно поспрашивать про Наташу Радченко. Вдруг бюрократическая машина не сработала и она не числится дочерью Романова под фамилией мужа. Маловероятно, но попытаться нужно.

Отвлекаюсь от раздумья, когда тетя Света с сочувствием во взгляде подставила мне чашку с чаем и придвинула мне блюдечко с куском торта. (Захотела порадовать племянника и купила). Смущенно извиняюсь и благодарю.

— Пригодится то, что я выяснила? — осторожно интересуется.

— Не знаю, — задумчиво тяну, — но если получится, я Вам подарю автомобиль Жигули. Поступайте на курсы водителей и учитесь на Права.

— Спасибо, конечно. Но я на велосипеде ездить не умею. Зачем мне машина? — сообщает, смеясь.

Видя, что мне не до разговоров тетя ушла спать. Полночи я продолжал обдумывать всякие варианты передачи письма, но ничего нового не придумал.

Утром сижу над текстом письма Романову. После нескольких не понравившихся вариантов читаю, что вышло:

«— Уважаемый Григорий Васильевич! Я не нашел способа, чтобы встретиться с Вами лично. У меня есть важные сведения, касающиеся Партии, страны и Вас.

Чтобы не казаться Вам голословным, сообщаю, что многочисленные изнасилования в Ленинграде и других городах страны под видом сотрудника милиции совершил ленинградец Григорьев. Ранее судим за изнасилование. Работает дальнобойщиком. Женат. Жена знает или подозревает его в преступной деятельности. Награбленное Григорьев прячет в сиденье своего грузового автомобиля и дома.

В ближайшее время умрет Член Политбюро Кулаков Федор Давыдович. Официально объявят причиной его смерти — сердечный приступ. Будут ходить слухи, что он окончил жизнь самоубийством, застрелившись. Другая версия причины смерти по слухам — алкоголизм. На похоронах Первые лица страны будут отсутствовать.

Очень надеюсь, что Вы, Григорий Васильевич мне поверите и найдете возможность пригласить для конфиденциальной беседы. Хотелось бы, чтобы обо мне никто не знал кроме Вас.

Я пишу хорошие песни. Недавно написал песню „Дорога жизни“ о блокаде Ленинграда. Вот текст:

В пальцы свои дышу — не обморозить бы

Снова к тебе спешу Ладожским озером

Долго до утра во тьму зенитки бьют,

И в прожекторах „Юнкерсы“ ревут

Пропастью до дна раскололся лед,

Черная вода, и мотор ревет: „Вправо!“

Ну, не подведи, ты теперь один. Правый

Фары сквозь снег горят, светят на черный лед

Ссохшийся Ленинград корочки хлебной ждет

Вспомни-ка простор шумных площадей,

Там теперь не то — съели сизарей

Там теперь не смех, не веселый люд —

По стене на снег падает народ — голод

И то там, то тут в саночках везут голых

Не повернуть руля, что-то мне муторно

Близко совсем земля, ну что ж ты, полуторка?

Ты глаза закрой, не смотри, браток

Из кабины кровь, да на колесо — ала

Она еще течет, а вот сердце — все. Встало.

*Розенбаум А.*

Эта песня может послужить официальным поводом для нашей с Вами встречи.

Заранее прошу прощения, но не хотелось бы мне говорить в помещении, где можно организовать прослушивание. Слишком опасны для многих мои знания. Я хочу принести пользу своей стране, народу и Вам лично.

Мой адрес:…

С уважением Соловьев Сергей Владимирович».

Еще раз перечитал и переписал на другой лист. Письма сложил в два конверта. На них надписал: «Романову Г. В. лично». Не заклеивая конверты, убрал во внутренний карман куртки. Набрал телефонный номер Эдика. Через некоторое время услышав его недовольный заспанный голос, представился. Узнав меня, Эдик обрадовался.

— Ты где? Подъехать можешь? У меня есть кое-что для тебя, — закричал он в трубку.

— Я в Ленинграде. Сам кое-чего узнал. По телефону не можешь намекнуть? — предлагаю.

В трубке сопение.

— Ладно, слушай. Узнал о даче. Про свадьбу дочери. И другие мелочи и сплетни, — перечисляет.

— Адрес дачи знаешь? Имена, фамилии неизвестные? — интересуюсь.

— Адрес не знаю, только поселок. Осиновая роща. Там, наверное, найти можно будет. Имена — Наташа, Лев Родченко или Радченко. Про их свадьбу и сервиз, — перечисляет. — Пригодится? — интересуется.

— Пока не знаю. Если сегодня не получится, то завтра я тебе позвоню снова, — обещаю.

— С тобой хочет встретиться моя девчонка со своими подругами, — смеется в трубку.

— Зачем? — удивляюсь.

— Послушать тебя хотят. Мне же пришлось рассказать о тебе, — разъясняет, продолжая хмыкать.

— Без проблем. Всегда хотел познакомиться с ленинградской девчонкой. Если не в этот раз, то в августе встретимся, — обещаю. — Пока! Мне пора.

— До встречи! Звони!

На проспекте не вижу киосков Справочного бюро и спрашиваю прохожих. Никто не знает, кроме привокзальных. Еду на Московский вокзал. В справочное бюро заполняю и подаю бланк «Радченко Леонид. До тридцати лет». Плачу двадцать пять копеек за неполные данные. Болтаюсь по вокзалу и через пятнадцать минут получаю несколько адресов. Некоторые с телефонами. Снова прошу бланк. Заполняю «Радченко Наталья. До тридцати лет». Получаю другую справку. Сравниваю. Совпадений нет. Подумав, прошу у недовольной киоскерше еще бланк и заполняю — «Радченко Лев. До тридцати лет». Получаю и сравниваю.

— Yes! Есть совпадение! — радуюсь.

Чувствуя азарт, подхожу к первому свободному такси, не обращая внимания на конец очереди с чемоданами.

— Пятерка — к домику Петра, — обращаюсь к молодому водителю, улыбаясь из-за получившийся фразы.

— Иди в конец, там спросишь, — с сожалением кивает на машины сзади.

В конце таксомоторной очереди уже ко мне подходят таксисты и интересуются моим маршрутом. По дороге спрашиваю водителя:

— Вы не знаете дом, где живет Романов? — Слышал, что Домик Петра, крейсер «Аврора» и дом Романова рядом находятся. Вот и хочу все достопримечательности сразу посмотреть, — развеиваю его недоумение.

— Так куда тебе? — улыбается.

— К Домику Петра, конечно, — удивляюсь.

— А я думал, с Домика Романова начнешь экскурсию, — развеселился таксист. — Только там билеты не купить.

— Почему? — изображаю наивность.

— Не продают, — хохочет довольный.

Смеюсь вместе с ним. Сворачивая с моста на набережную и проезжая первый перекресток, водитель показывает на дальний дом:

— Вон дом Романова.

Высаживаюсь на набережной и рассчитываюсь с водителем. Дождавшись, пока машина скроется, перехожу улицу и поворачиваю в проулок. Дохожу до перекрестка с большой улицей. На углу дома читаю табличку «Улица Куйбышева дом 1/5».

Дом красив. Г-образной формы. Шесть этажей с встроенными в фасад колоннами и другими архитектурными причудами. Таких сейчас не строят. В таком и должны жить начальники. «Что еще во дворе меня ждет?» — озадачиваюсь.

Возвращаюсь к арочному проходу, который прошел ранее. Действительно въезд во двор не охранялся. Но и двор не был похож на привычный для меня. Скорее выглядел, как парк с дорожками, скамейками и детской площадкой. Сел на пустую скамейку и стал гадать: «В каком подъезде живет Романов? У кого бы узнать?»

Подъезды без кодовых замков — отмечаю, заметив женщину, вошедшую в подъезд. Есть ли на входе консьержи?

Через некоторое время на мою скамейку приземлился дедок с палочкой, пристально разглядывая меня. Поерзав на деревянной скамье тощей задницей некоторое время, спрашивает:

— Ждете кого, молодой человек? Или свернули в наш двор, простите, нужду справить? Бывают у нас такие. Кхе, кхе! — изобразил смех, продолжая подозрительно сверлить меня взглядом.

— Ни то, ни другое. Устал просто. Натаскался с экскурсией с утра. Уже ноги гудят и впечатления теряются от избытка информации. Решил отколоться от группы и самому побродить, в одиночестве. Сюда заглянул передохнуть, — подробно излагаю, стараясь выглядеть правдивым и рассеять подозрения любопытного старичка. — А Вы почему спрашиваете? Живете здесь? — интересуюсь, улыбаясь.

— Да-да! Живу здесь. Уже с пятьдесят пятого года, — охотно отвечает. — Скоро двадцать восемь годков будет, как поселился здесь с семьей. Жену похоронил четыре года назад. Дочки замуж повыскакивали и разъехались. Вот и доживаю свой век один в пустой квартире, — многословно делится. — А интересуюсь потому, что не всем можно здесь ходить. Это ведь не простой дом, — интригует и смотрит, ожидая заинтересованности от меня.

— Красивый дом. Повезло Вам, — киваю соглашаясь. — И сквер во дворе. Никогда не встречал такого, — отмечаю дополнительно. — А чем знаменит Ваш дом? — спрашиваю, как будто только вспомнил его последнюю фразу.

Старичок охотно пользуется возможностью поговорить.

— В этом доме много знаменитых людей проживало. К сожалению уже забытых. А в свое время их многие знали.

Далее старичок погружается в свои воспоминания, упоминая незнакомые мне фамилии. Перечисляет события, важные для него и многое другое. Делаю вид, что внимательно слушаю. Киваю в нужных местах и проявляю необходимые эмоции от удивления, до недоверия, а сам думаю: «Соскучился дедок по собеседникам и нашел во мне благодарного слушателя. Скорее свободные уши», — добавляю с сарказмом.

Наконец улавливаю, что дед подходит к интересующей меня теме.

— Да! А сейчас знаете, молодой человек, кто проживает в нашем доме? — опять интригует.

— Откуда? Я в Ленинграде-то первый раз в жизни. Приехал на каникулах посмотреть ваш знаменитый город, — отвечаю, предоставляя старичку возможность «поразить» провинциала.

— Сам Романов! — восторженно провозглашает, — Григорий Васильевич, первый партийный секретарь, Член Политбюро, — поясняет на мое недоумение и недоверие во взгляде.

— Неужели тот самый первый секретарь Обкома КПСС! — ахаю я, — Правда? Не может быть? — изображаю недоверие.

— Тот самый, тот самый, — быстро кивает головой.

— Мне казалось, что люди на такой должности должны жить по-другому. Под охраной, за забором, — удивленно поясняю я, провоцируя на дальнейшую информацию от словоохотливого жильца.

— Вот, такой он наш Васильевич. Живет, как простой человек, — восхищается он. — Вон его подъезд, — показывает рукой, — в обычной, как у меня квартире на четвертом этаже. Простой. При встрече всегда поздоровается. Гуляет по-простому иногда здесь, — расхваливает соседа. — Хороший человек. Старая карга, которая живет над ним постоянно топит его квартиру. А он терпит и молчит, — добавляет.

— Не может быть? Первый секретарь? И мы можем его увидеть? — деланно поражаюсь я. «Не переиграть бы», — мелькает мысль. — Говорите живет, как Вы, в простой квартире? А где Ваши окна? А его? — изображаю недоверие, — Мне кажется, он должен жить все-таки более шикарно, как Член Политбюро, — объясняю свое недоверие.

— Не веришь? — обижается старичок. — Вон его окна на четвертом этаже справа от угла. А вон мои, на третьем, — указывает на окна в левом крыле дома.

В удивлении качаю головой и в восхищении спрашиваю:

— Вы, вероятно, тоже большим начальником были, если такую квартиру получили, — интересуюсь, уводя разговор от темы с Романовым. (Все выяснил).

— Да-да, был в свое время не последним человеком. Уважали на работе. Ценили, вот и отметили, — старичок снова надолго погрузился в воспоминания.

— Дочери то с внуками навещают Вас? — спрашиваю, отвлекшегося от воспоминаний и завертевшего головой старичка.

— Что? А, да-да, навещают. Только редко. Живут далеко, — отвечает отвлеченно.

Вижу еще двух стариков, направляющихся в нашу сторону.

— Спасибо за беседу. Пойду дальше любоваться достопримечательностями. Отдохнул. Очень приятно было с Вами разговаривать, — вежливо прощаюсь и иду к выходу на улицу Куйбышева.

Здороваюсь с подходящими стариками. От угла оглядываюсь. Вижу, что все трое удаляются вглубь сквера. Решительно сворачиваю к указанному подъезду. Вхожу, стараясь не хлопнуть дверью. Загородка консьержа присутствует в просторном вестибюле, но на мое счастье пуста. Быстро, стараясь ступать потише (в кроссовках это не трудно) проскакиваю к широкой лестнице и взлетаю на четвертый этаж. Стою, восстанавливаю дыхание. Не от физической нагрузки, а от волнения.

«Как мне прет!» — мысленно восторгаюсь. «Пусть же мне и дальше будет так везти!» — желаю себе.

Быстро продумываю предстоящий разговор, прислушиваясь к шумам подъезда. Достаю один из конвертов и нажимаю кнопку звонка. Через некоторое время, слышу шорох за дверью. Предполагаю, что меня изучают в дверной глазок.

Слышу бренчание дверной цепочки и дверь открывается на ее ширину.

— Чего тебе мальчик? — спрашивает женщина из-за двери, оглядывая меня в образовавшуюся щель.

Замечаю, часть фартука и вставляю в щель ступню. Из квартиры доносятся звуки радио. Предполагаю, что за дверью домработница.

— Здравствуйте, — обаятельно улыбаюсь недоверчивому глазу. — Мне необходимо передать очень важное письмо для Григория Васильевича, — пытаюсь сообщить, но меня грубо прерывают:

— Мне запрещено принимать всякие послания и письма, — женщина пытается захлопнуть дверь.

— Поймите, это очень важно для самого Григория Васильевича, для Партии и для страны, — раздельно говорю, пытаясь достучаться до разума обслуги. — Я могу оставить письмо у двери, — показываю надпись на конверте «Романову Г. В. Лично», — но в письме секретные сведения и боюсь, что они могут попасть не в те руки и нанести вред, в том числе ему.

— Отправьте ваше письмо, как положено и уберите ногу, — по-прежнему отказывается, но без былой убежденности.

— Нельзя его отправлять, как положено, — устало заявляю. — Слишком секретные там сведения. Не всем их знать положено. Давайте я Вам, как доверенному лицу Григория Васильевича, покажу часть письма с не совсем секретными сведениями и Вы поймете, насколько это важно для жителей Ленинграда, — продолжаю убеждать не отнимая ноги.

Чувствую, что женщина колеблется и ее распирает любопытство. Решаю подстегнуть ее интерес. Достаю из конверта лист с текстом. Сгибаю так, чтобы был виден только текст о Григорьеве и поднимаю.

— Я без очков не вижу, — жалуется домработница.

— В этой части письма сообщается о маньяке-насильнике, который изнасиловал и ограбил более тридцати молоденьких девочек в Ленинграде за последние годы. Милиция его до сих пор поймать не может, — пытаюсь пробудить в ней чувство негодования к насильникам, тем более детей.

— Почему об этом ничего никому не известно? — удивляется.

— Те, кому положено знают и принимают меры. Только злодея поймать не могут. Если Вы не примете письмо и не покажете Григорию Васильевичу, то злодея еще долго будут искать. Сколько девочек еще пострадает? — продолжаю убеждать.

— Это, правда? — по-прежнему верит не полностью.

— Правда. Как и другие сведения, указанные в письме. Только они предназначены для одного Григория Васильевича, — убеждаю.

— Ладно, давайте. Передам Анне Степановне. Пусть она решает, — соглашается и протягивает в щель руку.

— Я письмо заклею на всякий случай, — информирую ее.

Соглашается. Заклеиваю конверт и вкладываю в руку.

— Извините, Вы не назовете свое имя отчество? — спрашиваю.

— Зачем, — проявляет подозрительность.

— Если Григорий Васильевич не свяжется с автором письма, то будет ясно из-за кого пострадают люди, — пугаю домработницу.

— Не собираюсь я ничего скрывать. Письмо отдам, а там пусть хозяева сами решают. Клавдия Андреевна я, — обижается.

— Убираю ногу, прощаюсь и с облегчением иду к лестнице.

— От кого, хоть письмо? Что сказать? — спрашивает меня в спину.

— Все в письме, — отвечаю и сбегаю вниз.

Чувствую, как меня переполняет эйфория: «Я смог! Я сумел!» От восторга хотелось прыгать и орать.

— Молодой человек! Вы из какой квартиры? — отвлекает меня вопрос, донесшийся сбоку.

А я и забыл от радости, что внизу находится «церберная». Поворачиваю голову к дежурной. Женщина средних лет строго смотрит на меня, надевая очки. Вероятно, дежурная. Должна записывать всех гостей, посещающих квартиры подъезда, время их прихода и ухода.

— Я от Карлсона, который живет на крыше, — отвечаю и выскакиваю за входную дверь.

Быстро иду вдоль дома и выхожу на оживленную улицу.

«Что будет дежурной за несанкционированный пропуск в охраняемый подъезд неизвестного лица? Что она будет делать? Звонить?» — возникают вопросы в голове.

«Если она не дура, то в первую очередь должна пройтись по этажам и проверить, не натворил ли гость ничего непотребного. Обратить особое внимание на квартиру высокопоставленного жильца. Возможно, даже поинтересоваться у домработницы обстановкой. Особенно, если слышала ее голос на лестнице. Убедившись, что все в порядке, я бы забыл об этом происшествии. Как поступит она? Все консьержи в подобных подъездах „стучат“ в охранную службу. Заинтересуются ли в КГБ не прошеным гостем, если дежурная не испугавшись наказания, все же сообщит? Это зависит от того, что ей ответит Клавдия Андреевна», — предполагаю развитие событий после моего ухода и пытаюсь спрогнозировать возможные последствия.

«Ладно. Дело сделано и уже от меня ничего теперь не зависит. Надо подумать, есть ли смысл искать чету Радченко? То, что первое письмо дойдет до Романова я уверен на девяносто девять процентов. Значит, есть шанс, что не дойдет. Поэтому, надо подстраховаться и попытаться передать второе письмо», — анализирую и принимаю решение, двигаясь в сторону проспекта.

Удивляюсь, замечая справа сине-зеленый купол с полумесяцем и минареты какой-то мечети. Слышал, но никогда не видел мечеть в Ленинграде в советское время.

Есть, как всегда хотелось зверски. Вспомнил из будущего, что как-то в увольнении где-то на Невском зашел в какое-то заведение общественного питания и впервые попробовал суп-харчо. Пусть он был пустой, с жестким и костлявым мясом для невзыскательного советского потребителя, но вкус в памяти остался навсегда эталонным. Сколько потом пробовал в других местах, покупал готовые, сам варил по книжке, но так и не получал того удовольствия.

Расспросив прохожих, на трамвае добрался до Гостиного Двора. О кавказской кухне из прохожих никто не знал. «Нашел, где спрашивать? Здесь из местных пару человека на сотню», — насмехаюсь над собой.

Купил в киоске новую карту Ленинграда, вместо оставленной в квартире тети Светы. Не выдержав мук голода, пошел трапезничать в кафе «Север». Пока ждал заказ нашел на карте адрес четы Радченко.

Оценив количество принесенных тарелок, в очередной раз упрекнул себя, что нарушил свой, данный когда-то в будущем себе зарок — никогда не ходить по ресторанам, кафе и продуктовым магазинам голодным.

Наталья и Лев жили в двенадцатиэтажном новом доме. Передача письма прошла проще. Тоже пришлось упомянуть о ленинградском маньяке и дать прочитать отрывок из письма. Конверт заклеил и оставил. Надеюсь, что дочка точно передаст мое послание.

Можно выдохнуть! Теперь дело за Романовым. Он должен понять, что мне можно верить. На его месте я бы сначала поинтересовался — кто это Соловьев Сергей? Глупостью с его стороны будет, если он запросит информацию обо мне через наши партийные органы. Дураков среди таких нет! Скорее пришлет доверенного человека или нескольких. Я бы послал одного, но кому доверяю полностью. Не должно не быть у него таких. Чем больше посвященных, тем вероятнее утечка. Даже своему человеку я бы всего не сообщил. Потом мне последует приглашение на беседу. Не всплыла бы наша деятельность с иконами. В остальном за мной негативного нет. Обычный советский подросток. Время покажет, верны ли мои умозаключения.

Вечером обрадовал тетю успешным завершением своей миссии и огорчил завтрашним отъездом. Она опять купила чего-то вкусненькое или хотела приготовить, как я понял из ее намеков. Побаловать меня. К тому же она похвасталась на работе, что у нее гостит племянник-песенник, который пишет замечательные песни. Подруги заинтересовались и решили устроить уик-энд завтра вечером у нее на квартире. Даже принести для меня гитару.

— Я уже совсем превратилась в старую деву, а ты своим приездом вдохнул в мою жизнь свежую струю. И опять уезжаешь, — грустно призналась она и ушла в свою комнату. (Наверное, плакать).

— Мне третьего июля необходимо быть в Горкоме комсомола. Потом уезжаю в областной лагерь комсомольского актива на месяц. К августу прояснится ситуация с моими письмами и вероятно, меня вызовут сюда. Так что в середине августа приеду снова, — рассказываю о своих планах и успокаиваю, когда она вернулась.

— Мы так и поговорили толком. Я совсем ничего о тебе не знаю. Оказывается, ты комсомольский активист вдобавок, — удивляется. — Приезжай, в августе на весь месяц, даже если тебя не вызовут, — предлагает. — Спой, еще что-нибудь, — просит.

Мне кажется, я понимаю ее. Личная жизнь не сложилась. Детей нет. После сорока лет — женский закат. Впереди одинокая старость. Она готова свою материнскую нерастраченную любовь перенести на меня. Но у меня своя жизнь. Жалко ее. Привлекательная женщина ведь еще.

Подумав, пою «Солнце истины» Ж. Бичевской:

Жду тебя напрасно я и в метель и в дождь,

Солнце мое Ясное, скоро ль ты взойдешь?

Душу исцелило бы, — заглушило б крик.

Солнце мое милое, покажись на миг.

— А я в церковь давно не ходила, — вдруг вспомнила тетя и замолчала. — Продолжай, пожалуйста, — просит.

Исполняю «Все пройдет» Дунаевского и Дербенева:

Вновь о том, что день уходит с Земли,

В час вечерний спой мне,

Этот день, быть может, где-то вдали,

Мы не однажды вспомним.

Вспомним, как прозрачный месяц плывёт

Над ночной прохладой,

Лишь о том, что всё пройдёт,

Вспоминать не надо.

Лишь о том, что всё пройдёт,

Вспоминать не надо.

Всё пройдёт, и печаль, и радость,

Всё пройдёт, так устроен свет.

Всё пройдёт, только верить надо,

Что любовь не проходит, нет.

— У тебя когда поезд? — интересуется неожиданно.

— Не знаю еще. Куплю билеты на ближайший в моем направлении, — отвечаю. — Не до песен ей сейчас, — понимаю. — Разбередил ей душу своим неожиданным приездом и внезапным отъездом.

— Я ничего твоим родителям не приготовила, — спохватывается. — Не ожидала, что ты так рано уедешь, — оправдывается.

— Я завтра пробегусь по магазинам и закуплю все от нас двоих, — обещаю улыбаясь.

— Я тоже пройдусь с утра, посмотрю чего-нибудь для твоих. Потом провожу тебя на поезд, — принимает решение. — Пойду чай поставлю. Почаевничаем на ночь глядя, — объявляет.

Встает, целует меня в макушку и уходит на кухню.

С утра иду в соседний гастроном. В колбасном отделе два сорта колбасы — «Докторская» и «Любительская» и очередь небольшая. Покупатели заказывают у продавщицы колбасы по двести — четыреста грамм. Вспоминаю, что мама из Москвы возила целыми батонами. Постеснялся заказать так же. Попросил взвесить по полкило разного сорта и то, показалось, что все посмотрели на меня удивленно или с негодованием. Не смотрел по сторонам. Было стыдно. В бакалее кофе приличного не было. Вернулся снова к мясному отделу и, отстояв небольшую очередь, купил тушку тощей куры.

В отвратительном настроении возвращаюсь в квартиру тети. Вспоминаю, как мы снисходительно или насмешливо относились к деревенским жителям, отоваривающимися в наших магазинах конфетами, макаронами, рыбой и другими доступными продуктами. Когда «выбрасывали» в нашем гастрономе колбасу, типа «рублевой» очередь заполняла половину территории немаленького магазина. Мама отпрашивалась с работы с утра и занимала очередь. После школы мы с некоторыми одноклассниками шли в магазин и вставали вместо родителей. Иной раз стоять приходилось до прихода мамы с работы. Когда подрос с негодованием отказался от этой миссии.

Когда проходили Выборы мама спешила на избирательный участок к открытию. Там в буфете продавали бутерброды с колбасой и другие дефицитные продукты. Покупала до пятнадцати бутербродов. Продукты в буфете избиратели разбирали быстро.

Унизительно жить при таком распределении продуктов. А что делать, если всего на всех не хватает? Когда в начале девяностых поманили народ двумястами сортами колбасы, доступными джинсами и западной аппаратурой, тогда все равнодушно приняли развал страны и отказ от социализма. Если бы либералы девяностых продолжили руководить страной и дальше в следующем веке, то территория России бы осталась не в пределах РСФСР, а сократилась до размера Московского княжества. Осталась бы без нефти, газа, золотого запаса, промышленности и сельского хозяйства, зато с многомиллиардными долгами. На территории бывшего СССР всем распоряжались бы транснациональные корпорации и банки. Надеюсь, что Романов не допустит подобного сценария.

Тетя Света, как и обещала, пошла провожать меня на вокзал. Собрала пакет подарков для родителей и написала маме письмо. По пути несколько раз порывалась мне помочь нести вещи. С билетом повезло. Ближайший поезд в моем направлении отходил через час. Перед вагоном тетя расцеловала меня и в очередной раз вытребовала обещание приехать к ней этим летом. С жалостью смотрел на удаляющуюся женскую фигуру с опущенной головой и поникшими плечами.

В купе я оказался в компании студентов художественного училища. Их небольшая группа ехала на практику. Пленэр — как они говорили.

Интересно было за ними наблюдать. Неформальным лидером среди них был парень, едущий в моем купе. Преподавателя с ними не было или он находился в другом вагоне. Периодически художники собирались в нашем купе и говорили на интересующие их темы. О картинах, художниках, жанрах, красках, игре света и тени и прочем. Спорили. Зачастую я их не понимал, когда в разговоре они использовали профессиональные термины. Только через некоторое время сообразил, что пленэр — это выезд на природу для рисования этюдов. Девчонок в их группе было большинство. Некоторые симпатичные. Вот пацаны меня не впечатлили. Только их лидер имел вполне спортивную фигуру. Остальные или натуральные «ботаны» или явные дохляки.

Вспомнил разговоры своих одноклассников в походе на досуге. Ни одного слова об искусстве не было, кроме как о современной эстраде. В основном затрагивались темы связанные со спортом, техникой, молодежной модой, историей. Часто травили анекдоты. А если вспомнить разговоры своих поселковых друзей? Те же разговоры, только добавлялись разговоры о девках, их достоинствах или недостатках, о сексе и отсутствовала историческая тема. Интересы совсем другие, чем у этих «эстетов». И таких явных слабаков и толстяков среди моих друзей и одноклассников не было. Никто из наших меньше, чем десять раз не подтягивался.

У художников была гитара и под вечер, собравшись в нашем купе, они пели популярные песни. Одна девчонка неплохо исполняла романсы. Я не стал демонстрировать свое умение. Только слушал.

На ужине ребята с девчонками гостеприимно предложили присоединиться к ним. Хотел сначала отказаться и тактично уйти, но согласился, выложив свою провизию, собранную тетей в «дальнюю» дорогу. Есть как всегда хотелось.

Ночью с удовольствием вышел на перрон вокзала своего города. (Дорога вымотала). За мной выскочили проводить две девочки-художницы. С сожалением попрощались со мной и подарили пару шоколадных конфет.

Чтобы это значило? В вагоне никаких знаков внимания не замечал. Конечно, среди их ребят «мачо» не было, но и я на него не тяну.


Глава 7 Конец июня | Подготовка к исполнению замысла | Глава 9 Лето. Июль