home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



2

Каден бегом пересек уступ перед центральным двором Ашк-лана, но сбавил темп, оказавшись внутри. Его тревога, столь острая и ясно ощутимая при виде растерзанной козы, понемногу утихла, пока он спускался с горных вершин, все ближе к теплу и дружелюбному духу монастыря. Теперь, двигаясь по направлению к основной группе строений, он чувствовал, что глупо было так нестись. Конечно, причина смерти животного по-прежнему оставалась загадкой, однако и горные тропы таили свои опасности, в особенности для тех, у кого хватало ума бегать по ним в темноте. Каден перешел на неспешный шаг, собираясь с мыслями.

«Мало мне того, что я потерял козу! Если бы я вдобавок умудрился еще и ногу себе сломать – вот тут-то Хенг точно исхлестал бы меня до крови!»

Гравий монастырских дорожек хрустел под подошвами его сандалий. Это был единственный звук, не считая жалобных завываний ветра, который то налетал порывом, то вновь стихал, то принимался кружить между узловатыми ветвями деревьев и холодными каменными стенами. Все монахи были уже внутри; кто-то сгорбился над миской, кто-то постился, сидя со скрещенными ногами в зале для медитаций и постигая пустоту. Подойдя к трапезной – длинному, низкому каменному строению, источенному ветрами и дождями до такой степени, что оно казалось едва ли не частью скалы, – Каден приостановился, чтобы зачерпнуть горсть воды из бочки возле двери. Сделав глоток и чувствуя, как вода стекает в гортань, он воспользовался моментом, чтобы выровнять дыхание и замедлить биение сердца. Не стоило приближаться к умиалу в состоянии смятения, со спутанными мыслями. Превыше всего монахи хин ценили спокойствие и ясность. Учителя не раз пороли Кадена за беготню, за крики, за слишком поспешное действие, за необдуманное движение. К тому же он уже был дома; вряд ли убийца козы станет рыскать здесь, среди этих суровых построек.

Вблизи Ашк-лан не производил большого впечатления, тем более ночью: три длинных каменных здания – спальный корпус, трапезная и зал для медитаций, – стояли с трех сторон квадратного двора, их бледные гранитные стены были, словно молоком, облиты лунным светом. Они жались к самому краю отвесного утеса, так что четвертая сторона двора зияла провалом, над которым виднелись небо с облаками и ничем не заслоняемые предгорья, выходившие к далекой степи на западе. Далеко внизу травяные луга уже наливались весенней цветочной кипенью – качались на ветру синие хелендеры, там и здесь виднелись купы монашкиных слезок, рябили в глазах крошечные белые узелки-на-верность. Однако ночью, под холодным непроницаемым взглядом звезд, степь была невидима. Повернувшись к краю обрыва, Каден оказался лицом к лицу с огромной пустотой, неизмеримой черной бездной. Казалось, что Ашк-лан стоит на самом краю мира, прилепившись к отвесной скале, как часовой, караулящий великое ничто, которое вот-вот поглотит все существующее… Сделав еще глоток, Каден отвернулся. Ночь принесла с собой холод, и теперь, когда он больше не бежал, порывы ветра с Костистых гор рассекали его пропотевший балахон, словно ледяные ножи.

Чувствуя, как у него урчит в желудке, он повернулся к теплому желтому свету и тихим отзвукам беседы, лившимся из окон трапезной. Обычно в этот час, когда солнце уже зашло, а ночная молитва еще не началась, большинство монахов вкушали свою скромную вечернюю пищу, состоявшую из вяленой баранины, репы и сухого черного хлеба. Хенг, умиал Кадена, скорее всего, находился там же, вместе с остальными, и, если все пройдет удачно, Каден может быстренько доложить ему о случившемся, набросать по памяти рисунок увиденного и успеть насладиться трапезой, пока еда еще не остыла. Монастырская пища была куда как скромнее тех яств, что запомнились ему с детства, проведенного в Рассветном дворце, до того времени, когда отец отослал его к монахам; однако у хин была поговорка: «Голод – лучшая приправа».

У хин были поговорки на все случаи; их передавали от поколения к поколению, словно пытаясь таким образом восполнить отсутствие у ордена богослужений и формальных ритуалов. Пустому Богу не было дела до пышных обрядов, принятых в городских храмах. В то время как более молодые боги вовсю обжирались музыкой, молениями и приношениями, возлагаемыми на изысканные алтари, Пустой Бог требовал от хин лишь одного: жертвы. И на его алтарь полагалось класть не вино или богатства, но самого себя. «Ум – это светильник, – говорили монахи. – Задуй его».

Спустя восемь лет Каден до сих пор не очень понимал, что это значит, и учитывая, как нетерпеливо урчал его желудок, ему сейчас не особенно хотелось размышлять об этом. Толкнув тяжелую дверь трапезной, он ступил внутрь, и его окутал тихий гул разговоров. Длинное помещение трапезной было полно монахов: некоторые сидели за грубо сколоченными столами, склонив головы над мисками, другие грелись, стоя у огня, пылавшего в очаге в дальнем конце. Несколько человек были поглощены игрой в камни, глядя перед собой пустыми глазами, мысленно прослеживая линии обороны и атаки, разворачивавшиеся на доске.

Эти люди отличались друг от друга так же, как и страны, из которых они прибыли: высокие, массивные, белокожие эды с далекого севера, где море половину года укрыто льдом; жилистые ханны с покрытыми татуировками руками и предплечьями, как принято среди племен, населяющих джунгли к северу от Поясницы; было даже несколько зеленоглазых манджари, чья смуглая кожа была лишь ненамного темнее, чем у самого Кадена. Впрочем, несмотря на разницу во внешности, всех монахов объединяли суровость и спокойствие, рожденные жизнью в суровых и спокойных горах, вдалеке от комфорта того мира, в котором они начали свою жизнь.

Хин были малочисленным орденом; в Ашк-лане вряд ли насчитывалось более двухсот монахов. Молодые боги – Эйра, Хекет, Орелла и другие – привлекали к себе приверженцев со всех трех континентов, у них были свои храмы едва ли не в каждом захудалом городишке: роскошные дворцы, позолоченные, устланные шелком. Некоторые из них могли поспорить с жилищами самых богатых министров и атрепов. Одному Хекету служило, наверное, несколько тысяч жрецов, и еще вдесятеро больше людей стекалось к его алтарю в надежде обрести смелость.

У менее приятных божеств тоже были свои приверженцы. Ходило множество историй о палатах Рашшамбара и кровавых служителях Ананшаэля, о кубках, вырезанных из черепов и сочащихся мозгом, о задушенных во сне младенцах, о темных оргиях, где страсть сочеталась ужасным союзом со смертью. Порой говорили, что лишь десятая часть из тех, кто входил в эти двери, возвращалась обратно. «Их забрал Владыка Костей, – шептались люди. – Сама Смерть взяла их себе».

Старшие боги, отдалившиеся от мира и безразличные к делам людей, имели меньше поклонников. Но тем не менее у них были имена – Интарра и ее супруг Хал Летучая Мышь, Пта и Аштар-рен, – и тысячи людей со всех трех континентов чтили эти имена.

Один лишь Пустой Бог оставался безымянным, безликим. По представлениям хин, он был старейшим, самым таинственным и могущественным из богов. Большинство людей за пределами Ашк-лана считали, что он умер или никогда не существовал. Кто-то говорил, что его убила Эйе, когда создавала мир, небо и звезды. Кадену это казалось весьма правдоподобным: за все годы, что он провел, бегая вверх и вниз по горным перевалам, он ни разу не встретил никаких следов бога.

Он осмотрел помещение, ища кого-нибудь из приятелей, и обнаружил, что из-за стола возле стены на него глядит Акйил. Рядом на длинной скамье расположились Серкан и толстяк Фирум Прумм – единственный из обитателей Ашк-лана, которому удавалось сохранить свои объемы, несмотря на бесконечную беготню, таскание тяжестей и участие в строительстве – все это требовали от учеников старшие монахи. Каден кивнул приятелю, отвечая на его взгляд, и собрался было пройти туда, но тут в другом конце трапезной заметил Хенга. Он с трудом подавил вздох – умиал наверняка наложит какое-нибудь наказание, если его ученик сядет ужинать, не доложившись. Что ж, оставалось надеяться, что пересказ истории о задранной козе не займет много времени, после чего Каден сможет присоединиться к другим и наконец-то получит свою миску похлебки.

Уй Хенг был человеком, которого трудно не заметить. Во многих отношениях он больше пришелся бы к месту в одном из прославленных питейных заведений Аннура, нежели здесь, в далеком уединенном монастыре в сотне лиг от границы империи. В отличие от остальных монахов, исполнявших свои работы в смиренном молчании, Хенг мурлыкал себе под нос, ходя за козами, распевал во все горло, таская на гору огромные мешки глины с отмелей, и выкидывал бесчисленные коленца, кроша репу для котлов в трапезной. Он умудрялся шутить, даже когда избивал в кровь своих учеников. В настоящий момент он развлекал собратьев по столу длинным рассказом, перемежавшимся замысловатыми жестами и чем-то наподобие птичьего посвиста. Однако как только он увидел приближающегося Кадена, улыбка сползла с его лица.

– Я нашел козу, – начал Каден без предисловия.

Хенг вытянул обе руки, словно преграждая дорогу словам, пока они не успели его коснуться.

– Я больше не твой умиал, – объявил он.

Каден захлопал глазами. Шьял Нин, настоятель монастыря, примерно раз в год назначал ученикам новых умиалов, но это никогда не происходило так внезапно. По крайней мере, не посреди ужина.

– Что случилось? – спросил Каден, охваченный подозрением.

– Тебе пора двигаться дальше.

– Прямо сейчас?

– Другого времени не существует. Завтра тоже будет «сейчас».

Каден сдержал колкое замечание – даже если Хенг больше не его умиал, это не помешает монаху отхлестать его.

– И кого мне назначили? – спросил он вместо этого.

– Рампури Тана, – ответил Хенг глухим голосом, в котором не слышалось обычного веселья.

Каден молча уставился на него. Все знали, что Рампури Тан не берет учеников. Кроме того, несмотря на линялый коричневый балахон и выбритую голову, а также на то, что он целыми днями сидел со скрещенными ногами и остановившимся взглядом, погруженный в созерцание Пустого Бога, Рампури Тан вообще не производил впечатления монаха. Каден не мог бы сказать точно, в чем тут дело, но и послушники тоже это чувствовали – среди них ходила сотня домыслов, в которых Тану приписывались разные варианты прошлого, один невероятнее другого, от самых темных до совершенно блистательных. Говорили, например, что шрамы на лице он получил на Изгибе, сражаясь на арене с дикими зверями; что он убийца и вор, раскаявшийся в своих злодеяниях и избравший путь созерцания; что он обездоленный брат какого-то вельможи или атрепа, скрывающийся в Ашк-лане лишь до тех пор, пока не выносит план достойной мести. Каден не был особенно склонен верить какой-либо из этих историй, однако отмечал в них одну общую черту: насилие. Насилие и опасность. Кем бы ни был Рампури Тан до своего прибытия в Ашк-лан, Каден не горел желанием иметь его в качестве своего умиала.

– Он ждет тебя, – продолжил Хенг, и в его голосе послышалось нечто наподобие сочувствия. – Я обещал послать тебя к нему в келью сразу же, как ты придешь.

Каден позволил себе еще разок взглянуть через плечо на стол, за которым сидели его друзья, хлебая свое варево и пользуясь теми несколькими минутами не подчиненной распорядку беседы, которые были им позволены в течение дня.

– Ступай! – велел Хенг, прерывая его размышления.

Дорога от трапезной до спального корпуса была недлинной – сотня шагов через двор, потом вверх по короткой тропинке между двумя рядами высохших можжевельников. Каден быстро преодолел это расстояние, стремясь поскорее укрыться от ветра, и толкнул тяжелую деревянную дверь. Все монахи, даже настоятель Шьял Нин, спали в совершенно одинаковых кельях, выходивших в длинный центральный проход. Комнатушки были маленькими, в них едва хватало места для соломенного тюфяка, грубой плетеной циновки и пары полок, но ве

Оказавшись внутри, куда не залетал пронзительный ветер, Каден замедлил шаг, чтобы подготовиться к предстоящей встрече. Он не был уверен, чего ему ждать. Некоторые наставники сразу же проверяли нового ученика, другие предпочитали сперва понаблюдать, оценивая способности и слабые места молодого монаха, и только потом решить, какой стиль обучения следует избрать.

«Это всего лишь новый умиал, – убеждал себя Каден. – Хенг тоже был для тебя внове год назад, но ты же привык к нему!»

И тем не менее во всем этом было что-то странное, тревожащее. Сперва расчлененная коза, потом эта внезапная смена наставника, когда по-хорошему ему полагалось бы сидеть на длинной скамье перед дымящейся миской, споря с Акйилом и другими учениками…

Каден медленно набрал в легкие воздух, медленно выдохнул. Беспокойство никогда не приносит пользы.

«Живи сейчас, – сказал он себе, повторяя один из основных хинских афоризмов. – Будущее – это сон»… Однако же некий голос в глубине его мыслей, голос, который невозможно было успокоить или заглушить, тут же напомнил ему, что далеко не все сны приятны и что порой, сколько бы ты ни метался и ни ворочался в постели, ты не в силах проснуться.


предыдущая глава | Клинки императора | cледующая глава