home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



1

Солнце уже висело над самыми вершинами гор – молчаливый, яростно пылающий уголь, словно кровью заливший гранитные утесы, – когда Каден обнаружил растерзанную тушу козы.

Много часов он шел за проклятой тварью по извилистым горным тропкам, выискивая следы там, где земля была достаточно мягкой, идя наугад, если выходил на голую скалу, и возвращаясь обратно, если догадка оказывалась неверной. Это была медленная, утомительная работа – как раз такая, какую старшие монахи с радостью поручали своим ученикам. По мере того как солнце мало-помалу погружалось за горизонт и небо на западе наливалось лиловым, словно набухающий синяк, Каден начал беспокоиться, не придется ли ему провести среди горных вершин всю ночь, согреваясь лишь балахоном из грубой ткани. Согласно аннурскому календарю, весна уже несколько недель как наступила, однако монахи не придавали календарю большого значения, равно как и погода, которая оставалась суровой и неуступчивой. В длинных полосах тени под скалами еще лежали клочки грязного снега, от камней сочился холод, а иголки на немногочисленных узловатых кустах можжевельника по-прежнему были скорее серыми, чем зелеными.

– Ну давай же, сволочь, – бормотал Каден, изучая очередной след. – Неужели тебе так хочется здесь ночевать? Мне точно не хочется.

Горный ландшафт представлял собой сплошной лабиринт ущелий и каньонов, узких промоин и заваленных щебнем уступов. Каден уже пересек три забитых снежной кашей ручья, пенящихся в теснинах каменных стен, и его балахон отсырел, пропитавшись брызгами. Когда солнце сядет, ткань задубеет от холода. Как козе удалось перебраться через стремительные потоки, он мог только гадать.

– Сколько можно по твоей милости таскаться среди этих скал…

Слова замерли на его губах, поскольку он наконец увидел свою пропажу. Коза была шагах в тридцати от него, зажатая в тесной расселине так, что виднелась только задняя ее часть.

Хотя он не мог ее как следует рассмотреть – по всей видимости, она застряла между большим валуном и стеной ущелья, – сразу было заметно, что с ней что-то не так. Животное было неподвижно, слишком неподвижно; задние ляжки были вывернуты под неестественным углом, ноги торчали прямо, как палки.

– Ты это брось, – неуверенно сказал Каден.

Он подошел ближе, изо всех сил надеясь, что козу не угораздило покалечиться слишком сильно. Монахи хин были не богаты, козьи стада служили им источником молока и мяса. Если Каден вернется с раненым животным или еще хуже – с мертвой тушей, его ждет суровое наказание от умиала.

– Ты это брось, старина, – повторил Каден, осторожно взбираясь по расщелине. Судя по всему, коза застряла, но если она все же могла бегать, ему вовсе не хотелось снова гоняться за ней по всем Костистым горам. – Внизу пастбища лучше. Сейчас вместе спустимся…

Вечерние тени скрывали кровь до тех пор, пока он едва не наступил в нее. Она разлилась широкой, темной, неподвижной лужей. Животное было растерзано: на бедре зияла глубокая рана, идущая дальше к животу, через мышцы вглубь ко внутренностям. На глазах у Кадена из раны вытекли последние капли крови. Превращая мягкий пух на подбрюшье в намокшую волокнистую массу, они стекали вниз по одеревенелым ногам, словно моча.

– Шаэль побери! – выругался он, огибая заклинивший в ущелье валун. В том, что скалистый лев задрал козу, не было ничего необычного, однако теперь ему придется тащить тушу обратно в монастырь на своих плечах. – Нужно было тебе убегать! Не могла ты…

Он не договорил, чувствуя, как выпрямилась и жестко напряглась спина: ему наконец удалось как следует рассмотреть животное. По коже ослепительной холодной вспышкой прошел страх. Каден перевел дыхание, затем заставил себя успокоиться. Хинское обучение мало на что годилось, но усмирять свои эмоции он за восемь лет научился. Страх, зависть, гнев, удовлетворение – он по-прежнему их ощущал, но они не проникали так глубоко, как прежде. Сейчас, однако, даже находясь в крепости собственного спокойствия, он не мог оторвать взгляд от того, что увидел.

Тварь, выпотрошившая козу – Каден тщетно пытался представить, что это могло быть, – на этом не остановилась. Голова животного была сорвана с плеч, крепкие сухожилия и мышцы разодраны несколькими резкими сильными ударами, так что из туши остался торчать лишь обрубок шеи. Скалистый лев мог задрать отбившегося от стада слабака, но не так. Эти раны были слишком жестокими, даже ненужными, им не хватало будничной экономичности тех убийств, которые Кадену доводилось видеть в горах. Несчастную козу не просто задрали – ее разорвали на части.

Каден бросил взгляд вокруг, ища недостающую часть туши. Камни и ветки, смытые первыми весенними паводками, забили узкую горловину расселины, образовав заплетенный травами и подбитый илом матрас, из которого торчали выбеленные солнцем деревянные цепкие скелетики-пальцы. В расселине скопилось столько мусора, что голову удалось найти не сразу – она валялась на боку в нескольких шагах от козы. Почти вся шерсть была содрана, а сам череп расколот. Мозга не было, его вычерпали, словно ложкой из миски.

Первой мыслью Кадена было бежать. Кровь еще капала со слипшегося козьего меха – в угасающем свете дня она казалась скорее черной, чем красной, – а значит, убийца козы мог до сих пор прятаться где-нибудь в скалах, карауля свою добычу. Никто из местных хищников не стал бы нападать на Кадена – он был довольно высок для своих семнадцати лет, хорошо сложен и силен, поскольку полжизни провел в тяжелом труде; но с другой стороны, никто из местных хищников не стал бы отрывать козью голову и выедать из нее мозг.

Каден повернулся к устью ущелья. Солнце уже опустилось за край степи, оставив лишь выжженный отпечаток в небе над горизонтом. Ночь заполняла ущелье, словно масло, струйкой льющееся в кувшин. Даже если он пустится в путь немедля и будет всю дорогу бежать что есть силы, последние несколько миль до монастыря ему предстоит покрыть в полной темноте. Каден думал, что давно перерос свой страх ночи в горах, но ему совсем не нравилась перспектива идти, спотыкаясь на усыпанной камнями тропе, под взглядом затаившегося во тьме неизвестного хищника.

Он сделал шаг в сторону от изувеченной туши.

– Хенг захочет, чтобы я нарисовал ему это, – пробормотал он, заставляя себя вновь повернуться к месту бойни.

Любой, имеющий кисть и клочок пергамента, сумеет сделать рисунок, однако монахи хин ожидали от своих послушников и учеников большего. Рисование – следствие видения, а у монахов был свой особый способ видеть. Они называли это «сама-ан» – «гравированный ум». Разумеется, это было всего лишь упражнение, один шаг на долгом пути к достижению полного освобождения – «ваниате»; но и это искусство могло принести, пусть и небольшую, но пользу. За восемь лет, проведенных им в горах, Каден научился видеть, действительно видеть мир таким, какой он есть: след пятнистого медведя, зубчики на лепестке вилколиста, вздымающиеся башни отдаленных горных вершин. Он провел бесчисленные часы, недели, даже годы смотря, вглядываясь, запоминая. Каден мог с точностью до последней черточки нарисовать любое из тысяч растений и животных и запечатлеть в памяти любую сцену длительностью в несколько ударов сердца.

Он дважды медленно вдохнул и выдохнул, освобождая место в голове – чистую дощечку, на которой будут выгравированы все мельчайшие детали. Страх оставался, но поскольку он был препятствием, Каден сократил его до минимума, сосредоточившись на текущей задаче. Подготовив дощечку, он принялся за работу. У него ушло всего лишь несколько вдохов и выдохов, чтобы запечатлеть оторванную голову, лужи темной крови, изувеченную тушу животного. Линии были уверенными и точными, тоньше любой кисти, и в отличие от обычной памяти, этот процесс оставил яркий, четкий образ, не менее прочный, чем скала под его ногами, такой, который он сможет при желании воссоздать и внимательно изучить. Каден закончил сама-ан и позволил себе длинный осторожный выдох.

– «Страх – это слепота, – пробормотал он, цитируя старый хинский афоризм. – Спокойствие – зрение».

Мудрость древних была слабым утешением свидетелю кровавого зрелища, однако теперь, когда в его памяти были выгравированы подробности убийства, он мог наконец уйти. Бросив через плечо взгляд на окружающие утесы – не затаился ли там хищник, Каден двинулся к устью расселины. Темный ночной туман уже переваливал через горные вершины. Каден несся наперегонки с темнотой вниз по неверным тропкам, его сандалии мелькали рядом со сбитыми с деревьев ветками, рядом с предательскими камнями, готовыми сломать человеку лодыжку. Ноги, озябшие и одеревенелые после многочасового осторожного перехода по следам козы, начали разогреваться от движения, сердце установило ровный ритм.

«Ты ни от кого не убегаешь, – повторял он сам себе. – Просто торопишься домой».

Впрочем, несмотря ни на что, у него вырвался тихий вздох облегчения, когда спустя милю тропа обогнула отвесную, похожую на башню скалу – монахи называли ее Коготь, – и вдалеке перед ним показался Ашк-лан. Горстка каменных строений гнездилась на узком уступе в тысяче футов внизу, словно пытаясь отодвинуться подальше от бездны. В нескольких окнах тлели теплые огоньки. Наверное, в кухне при трапезной разведен огонь в очаге, а в зале для медитаций зажжены светильники, слышится тихий гул: монахи уже совершают свои вечерние омовения и ритуалы… Безопасность… Это слово непрошеным явилось в его уме. Там, внизу, ждала безопасность, и вопреки собственному намерению Каден прибавил шагу, торопясь к этим слабым, скудным огонькам, убегая от того, что таилось в неведомой темноте позади.


Гниль | Клинки императора | cледующая глава