home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



IX

Да, вот в чем загвоздка. Вот что толкало Жанну навстречу ужасу, подкравшемуся к ней в ноябре. Затруднение, которое почти всегда отрицается, смазывается, критикуется, заключалось в простой истине:

«Мужчины и женщины не могут покупать того, что они хотели бы и могли коллективно производить, а не могут потому, что нет денег».

В этом было основное, хотя, можете быть уверены, что ее мать, худая, серьезная, богобоязненная женщина, не ставила так вопроса, когда рассказывала мне историю последнего сердечного припадка маленькой Жанны. Она рассказывала мне ее толково, со всеми подробностями, со стоицизмом, подобающим голландской женщине, и только при самом конце рассказа она встала, отвернулась и утерла глаза уголком старенького платка. Под конец она изменила даже своим религиозным убеждениям, сказав, что стыдно производить на свет детей, если ты не в состоянии их прокормить.

Я никогда не забуду этих слов, которые так гармонировали с маленьким оборвышем, игравшим на чисто вымытом полу, как не забуду кучу гороха, который она чистила, и слабый, но едкий запах аммиака, который так характерен для домов, где многодетные матери не в состоянии обеспечить ребят надлежащим уходом.

Отец Жанны представлял собой прекрасный тип усердного голландского рабочего. Его всюду любили, где бы он ни работал. Когда они начали растить свою шестерку детенышей, они были полны верой в будущее. Потом работа сделалась непостоянной, — то была, то не было…

И вот отец с матерью начали переживать подлинную пытку, организованную существующим строем, — эта пытка много страшнее колесования или auto da f'e[11] времен инквизиции, потому что те пытки продолжались только минутами или часами…

Отец с матерью познали горькую муку — смотреть на детей и не знать, чем их завтра накормить. Отец Жанны не мог без слез смотреть на свои руки; каждое утро он все думал и думал, почему этим сильным рукам нечего делать.

Вот она, глубокая истина, высказанная Отто Кармикаелем, мудрецом из Монси. Если бы он видел эти страдания, организованные нашей системой, той самой системой, которая сделала его, Отто, богатым человеком, если бы он своими глазами посмотрел в лицо матери, говорящей, что стыдно рожать на свет детей, хватило ли бы у Отто смелости повторить свой мудрый совет:

— Успокойтесь, мой милый, будьте терпеливы, смотрите на это легче, вы впереди своего времени…

Но оставим это и послушаем рассказ матери о том, что они переживали на исходе «бума», когда Жанна была еще грудным младенцем. Дела шли все хуже и хуже, но даже после того, как совсем не стало работы, нигде и никакой, отец Жанны, как и подобает голландцу, категорически отказывался просить пособия.

(В то время подобная гордость считалась добродетелью, да и теперь еще она восхваляется «Лигой свободы» и почти всеми, кто никогда не испытывал нужды и не видел, как дети от нее умирают).

Наконец, мать Жанны спросила:

— Как нам спасти детей от голодной смерти?

После этого они несколько лет жили на подаяние от Грэнд-Хэвена и от церкви, в то время как Америка страдала от крайне затруднявшего ее «перепроизводства» пищи, потому что тогда не было еще новых дельцов со своими «светлыми» идеями о сокращении или уничтожении продуктов питания. Мать продолжала рассказывать о том, как дети постепенно стали худеть и бледнеть от малокровия.

— Вы посмотрите на эту карточку, — сказала она. — У нее здесь, правда, не очень хороший вид, но нисколько не хуже, чем у других детей.

Жанна смотрела на нас с маленькой полочки, покрытой клеенкой. У Жанны были волнистые, белокурые волосы, перевязанные широкой лентой, на лице была прелестная улыбка.

Однажды вечером, в ноябре прошлого года, раздевая дочь, мать заметила у нее на ногах какие-то странные черно-синие пятна. Нет, она не падала и не ушибалась. И это было совершенно не больно. Утром Жанна начала было играть, но быстро устала. Она еще веселилась и смеялась, но все время сидела на руках у матери, слезая лишь на минутку поиграть с сестрами.

Но игра не клеилась. Жанна была слишком слаба.

В этом случае следовало бы немедленно пригласить доктора на дом, но в Грэнд-Хэвене это стоило два доллара, а пойти к доктору на прием стоило всего доллар. Чтобы сэкономить доллар, мать повезла Жанну через весь город к доктору в детской коляске. Жанне шел уже пятый год, и это было немного смешно и унизительно… Это было в те времена, когда бедняки старались еще сохранять гордость.

Надо себе представить, что в Америке есть, сколько угодно, стали, цемента, кирпича, извести и стекла, чтобы выстроить великолепные клиники и больницы; нет никакого недостатка в металле и проволоке, чтобы собрать сердцеиспытательную машину, называемую электрокардиографом. Есть все, что требуется для того, чтобы в каждом округе и городе Америки создать такие центры здоровья; и найдутся тысячи юношей, молодых врачей с хорошими головами и руками, готовых с радостью пустить в ход жизнеспасительную науку…

Если бы только были на это средства! Но покупательная способность матери Жанны позволяла ей приобрести этой жизнеспасительной науки всего на один доллар. И доктор, осмотрев наскоро больную девочку, сказал, что это похоже на цынгу, и Жанне нужно давать как можно больше молока и апельсинов.

Чтобы покупать для Жанны молоко и апельсины, пришлось урезать питание остальных детей, пришлось почти морить их голодом, но, несмотря на обилие молока и апельсинов, Жанна слабела все больше и больше, и цвет лица у нее сделался немного синеватым. Нельзя было без слез смотреть, как она принималась иногда за игру, потом вдруг садилась к столу, положив головку на руки, как будто собиралась уснуть. Она только чуточку отдохнет, — говорила она…

Однажды перед вечером она вдруг стала плакать.

Это было на нее непохоже. Она всегда была такая игривая и веселая.

— Я спросила, что с ней такое. Она сказала, что болит вот тут. И приложила руку к сердцу. Я потрогала. Сердце билось ужасно сильно и так быстро, что нельзя было считать.

В нашей стране есть достаточно способных и энергичных инженеров, чтобы запроектировать, и достаточно опытных рабочих, чтобы построить во Флориде, по берегу залива, в Калифорнии несколько санаториев, куда можно было бы отправлять детей, находящихся в таком угрожающем положении, как Жанна…

У нас хватило бы рабочих рук, чтобы наделать скорых поездов или автомобилей, — ими можно было бы завалить всю Америку! — и проложить широкую автостраду для этих автомобилей, чтобы можно было такую больную, как Жанна, перебросить на юг в тридцать шесть часов…

И если бы сразу после 1929 года дать Элвину Кобэрну денег для дальнейшего обследования Порто-Рико, несомненно, что маленький Порто-Рико, с его чудесным климатом, мог теперь быть уже центральным курортом для сердечнобольных детей всего севера.

Но нигде, по всему южному побережью страны, ни в одном округе или штате Америки не было места, куда могла бы поехать маленькая умирающая страдалица Жанна…

А если бы даже и были такие места, откуда взять денег на эту поездку?

Да, в этом главное. Откуда их взять?

Здесь я должен предупредить некоторых общественно настроенных граждан, которые сочетают в себе доброту с деловитостью, которые верят в идею доходной благотворительности и которых, может быть, тронет судьба Жанны и других девочек вроде нее, что с их стороны будет величайшей глупостью помещать капиталы в строительство южных курортов для ревматических детей. Даже если тысячи мальчиков и девочек будут этим спасены, даже если люди типа Кобэрна, изучив тайну живительного южного климата, смогут по-настоящему перетащить климат юга на север, — даже в этом случае такое помещение капитала будет плохим предприятием. Потому что родители сердечнобольных детей не возят их зимою на юг…

Но вернемся к рассказу матери. Не было в Америке места, куда бы могла поехать маленькая Жанна, поэтому она осталась дома, и когда у нее не болело сердце, то нужно было прямо удивляться, — рассказывала мать, — какая она веселая и радостная.

Дело было в субботу. Да, да, она хорошо помнит, что это случилось именно в субботу. У Жанны вдруг заболел живот. Все утро она хныкала и жаловалась на животик. В полдень у нее пошла носом кровь, и это кровотечение никак нельзя было остановить, ни холодными примочками, ничем. В шесть часов пришел доктор, осмотрел девочку и стал очень серьезным. Жанна была бледна, как полотно, и лежала пластом, только моментами начинала корчиться и хныкать от боли. Позвали еще одного доктора, и они сообща решили, что Жанне нужно делать переливание крови!

В округе, где жила Жанна, не так легко было устроить переливание крови маленькой девочке, не состоявшей кандидаткой в Лигу юных.

И вот в семь часов вечера, в холодную, снежную ноябрьскую ночь худой, полуголодный отец взял на руки умирающего ребенка, дядю посадили за руль, и они отправились сквозь темноту и вьюгу за триста километров в университетскую больницу в Энн-Арборе…

Университет, конечно, мало чем мог помочь Жанниному сердцу. Но там можно было получить кровь и к тому же совершенно бесплатно. Что могло быть лучше?

Дальнейший ход событий окрыляет нас бодростью и надеждой, потому что он показывает, что бедность, царящая в нашей невероятно богатой стране и не позволяющая всем гражданам жить по рецепту Рэйли, сокрушает детское сердце только в физическом смысле, но вовсе не в том смысле, что делает детей печальными.

Мать Жанны превосходно мне это объяснила. Отец рассказывал, что их маленькая дочка была положительно в восторге от поездки в автомобиле, и только моментами вскрикивала от боли. Когда они останавливались, она лежала такая тихая и радостная. Она открывала глазки, смотрела на папу и улыбалась счастливой улыбкой.

Так дело шло до самой фактории Келлога и К°, у Беэттл-Крика.

Как только проехали факторию В. К. Келлога, «великого друга детей», Жанна вскрикнула… в последний раз. Потом она затихла, и это спокойствие продолжалось так долго, что они встревожились и остановили машину. Отец взял ее на руки и вынес на снег, к фарам автомобиля. Снег валил хлопьями, — рассказывала мать, — и тут Жанна открыла вдруг глаза, посмотрела на папу и наградила его последней, широкой улыбкой. Казалось, она чувствовала, что эту улыбку надо сделать особенно приятной, чтобы оставить ее папе на память…

В Эльбионской больнице, куда они поторопились свернуть, отец и дядя Жанны выяснили, что последняя улыбка Жанны, там, в снегу, при свете автомобильных фар, была действительно последней. Было уже полвторого ночи, и было очень холодно, и не требовалось больше никакого переливания крови, которая отпускалась даром в больнице мичиганского университета.

И они все втроем под снежной метелью двинулись обратно в Грэнд-Хэвен.


предыдущая глава | Стоит ли им жить? | cледующая глава