home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



XII

— Извините, что принимаю вас лежа, дорогой друг, — заговорил Фале слабым, почти беззвучным голосом. — Но радость видеть вас и благодарность за то, что вы не забыли отверженного, от этого не уменьшаются. — Белой, прозрачной рукой он указал Фабиану на плетеное кресло возле дивана.

Фабиан, в свою очередь, сердечно приветствовал его.

Фале кивнул головой.

— Как видите, волнения последних месяцев окончательно сломили меня, — продолжал он. — Сегодня мне захотелось хоть немного насладиться последними солнечными лучами.

У Фале всегда было худое, аскетическое лицо человека, всю жизнь занимавшегося умственным трудом, но сегодня он производил впечатление немощного старика. Его седая бородка стала как будто реже и казалась совсем белой. Над высоким лбом почти не осталось волос, и на изможденном лице жили только темные глаза под взъерошенными, темными с проседью бровями, которые непрерывно двигались, когда он говорил, отчего на бледном лбу залегали глубокие борозды. Правая его рука, как всегда, была затянута в темно-серую перчатку, скрывавшую увечье, полученное им очень давно во время экспериментов с рентгеновскими лучами.

— Вот я лежу здесь и думаю, как хороша немецкая земля, — снова начал он, устремив печальный взор на экзотический бук, одетый в красную листву и точно охваченный пламенем пожара. — Вы сами понимаете, как тяжело не принимать ни в чем участия, быть исключенным из жизни страны, где ты вырос и дожил до семидесяти лет. Тут, я думаю, пояснения не требуются. Я вижу перед собой здание немецкой духовной культуры, невидимое для многих; кристально-прозрачное и прекрасное, оно вызывало уважение у образованных людей всего мира. Я горжусь, что есть и моя скромная доля в его построении. Я вижу перед собой мир исследователей и ученых, величавый мир музыки, поэзии и философии. Трудно даже обозреть эти миры! Всю жизнь я жил в них, а теперь вынужден жить только в них, ибо свою земную родину я потерял. Можете ли вы понять, какое удовлетворение испытываю я при мысли, что из этих миров никто и ничто меня не изгонит, даже огонь пожарищ?

Он замолчал, устремив затуманенный взгляд на Фабиана, и прозрачной рукой погладил свою почти белую бороду, едва касаясь ее кончиками пальцев.

— Полагаю, что я понял вас, — отвечал Фабиан, потрясенный горем старика.

Улыбка появилась на лице Фале.

— Удовлетворение? — продолжал он, словно не слыша Фабиана. — Не будь я сейчас так угнетен, я бы сказал — счастье! Можете ли вы понять это счастье? Оно самое дорогое из всего, что у меня есть, и никто не может отнять его у меня. Никто, никто! — Он облегченно вздохнул и улыбнулся.

Марион принесла кофе и, весело болтая, принялась накрывать на стол. Белый котенок, как собачонка, бегал за ней.

Марион рассмеялась.

— Видишь, папа, — воскликнула она, — какую я одержала серьезную победу!

Глаза Фале засветились счастьем.

— Ты покоряешь не только людей, дитя мое! — воскликнул он.

Марион схватила котенка, посадила его на плечо и, звонко смеясь, убежала с террасы.

Счастливое выражение все еще светилось в темных глазах Фале, когда он проводил ее взглядом.

— Я благодарю бога, — обратился он к Фабиану, — что судьба не так беспощадна к Марион, как к ее старому отцу. Девочка переносит все это легче, чем я, с легкостью юности, которая не страшится даже смерти, потому что не думает о ней. В сердце Марион царят смех и веселье. Вы слышали, что ее исключили из университета?

Фабиан кивнул головой и густо покраснел, вспомнив свой бестактный вопрос.

— Какое позорное решение! — продолжал Фале. — Подумайте, ведь это университет, в котором дедушка Марион в течение двадцати лет руководил кафедрой глазной хирургии. — Фале замолчал, снова устремив мрачный взгляд в глубь парка. — Сейчас она учительница в еврейской школе. У них там тридцать учеников, а помещаются они в каком-то подвале. Но работа педагога удовлетворяет ее, и она как будто счастлива. Я, по крайней мере, никогда не слышал от нее ни единого слова жалобы.

— Это тяжелое испытание решительно для всех, — сказал Фабиан. — Помните, что я говорил вам об этих дикостях? Я и сейчас не изменил своего суждения и никогда не изменю. Кстати, я все еще убежден, что все эти непонятные мероприятия — явления переходного периода и носят временный характер.

Фале поднял руку в серой перчатке и скептически повел ею в воздухе.

— Будем надеяться, мой молодой друг! — воскликнул он. — Ваши слова радуют меня и вселяют в меня мужество. Но о кофе тоже не следует забывать.

Фабиану удалось воспользоваться этой паузой и придать другое направление разговору. Он стал рассказывать о своем лечении, о санатории, врачах, ваннах, прогулках, питании. Медицинский советник заинтересовался его рассказом и начал прерывать Фабиана короткими вопросами, требовал разъяснений, спрашивал о подробностях, порицал, хвалил. Вскоре он поборол свое удрученное настроение, и к нему, казалось, вернулась прежняя живость.

— Я рад, что вы поправились, — сказал он наконец. — А теперь разрешите мне поделиться с вами своими горестями и рассказать о деле: мне необходимы ваш совет и ваша помощь.

Фабиан заверил старика, что сделает все от него зависящее.

— Вы можете полностью располагать мною, — заключил он.

— Я знал, что могу на вас положиться, дорогой друг, — с благодарностью проговорил Фале. — На днях меня навестил ваш брат Вольфганг и рекомендовал мне подождать вашего возвращения. «Мой брат, — сказал он, — сохранил свой ясный ум и доброе сердце, он сумеет дать вам хороший совет».

Согласно существующим расовым законам медицинский советник Фале был отстранен от занимаемой им должности в городской больнице, а спустя некоторое время ему и практику разрешили только среди его единоплеменников. Затем власти добрались и до рентгеновского института, которым он продолжал руководить. Сперва были уволены два его ассистента, евреи, весьма ценные работники, и заменены новыми, а под конец был назначен и новый директор, правда, очень способный человек. С месяц назад этот директор запретил Фале переступать порог института. А ведь институт-то создал и содержал на собственные средства он, Фале, не говоря уж о том, что многие редкие аппараты — его изобретение. И вот новый директор преспокойно заявляет ему, что столь ценный институт со столь незаменимым оборудованием ни в коем случае не может быть подвергнут опасности вредительства.

Фабиан отшатнулся.

— Вредительства? — воскликнул он с возмущением.

— Да, — подтвердил медицинский советник.

Фабиану стало казаться, что он больше не видит его лица, а видит только огромные, полные гнева, темные глаза и взъерошенные темные брови над ними.

Минуту спустя Фабиан вновь овладел собой.

— Бог знает что! — воскликнул он. — Ведь это верх наглости, дорогой господин советник.

Он встал с кресла и покачал головой.

— Вероятно, даже несомненно, в данном случае речь идет о произволе со стороны местного начальства, — сказал он наконец. — Так или иначе, но я немедленно, завтра же утром, переговорю с директором больницы. Я ведь хорошо знаком с доктором Франке.

Фале горько усмехнулся:

— Доктор Франке? Доктора Франке вы там не найдете. Уже несколько месяцев, как он уволен.

Фабиан взглянул на него, пораженный.

— Я хорошо знал доктора Франке! — воскликнул он. — Это на редкость хороший и способный человек. Какие же могли найтись причины для его увольнения? Вы не знаете?

Фале кивнул головой.

— Знаю, так же как знают все, — ответил он усталым голосом. — По его делу долго велось следствие, потом оно было передано прокурору. Медицинская сестра, когда-то работавшая в больнице, обвинила его в том, что пять лет назад он сделал ей аборт.

— Вероятно, с ее согласия?

— Не только с ее согласия, но и по ее просьбе. В то время ей было всего семнадцать лет. Но доктора Франке хотели уничтожить и уничтожили. А эта сестра, член нацистской партии, была оправдана и получила весьма недурное назначение. — Фале рассмеялся.

Фабиан молчал и хмурым, невидящим взглядом смотрел в парк.

— Директор больницы теперь некий доктор Зандкуль, человек еще молодой, но неприступный, — продолжал Фале, задыхаясь от кашля. — Вряд ли он согласится изменить постановления, касающиеся института, тем более что они, надо думать, исходят от него самого.

— Институт объявлен общественным достоянием, — немного помолчав, продолжал Фале, в то время как Фабиан, погруженный в свои мысли, казалось, вовсе не слушал его. — А разве он в продолжение двадцати лет не служил благу общества, хотя в нем велась работа и над чисто научными проблемами? Я и так намеревался завещать его городу.

— Меня уже несколько недель занимает одна своеобразная идея, — продолжал Фале. Фабиан очнулся от своей задумчивости, глаза его снова приняли сосредоточенное выражение. — Своеобразная идея, которую я могу проверить только в институте, с помощью новых аппаратов. Это плодотворная идея, может быть очень плодотворная. Но, чтобы проверить ее, я должен иногда работать в институте, хотя бы по воскресеньям, когда там нет ни души. Кому это помешает? На это мне нужно согласие доктора Зандкуля. Как вы полагаете, сможете вы это устроить? Вот просьба, из-за которой я побеспокоил вас.

Фабиан поднялся с решительным видом.

— Я уверен, что это будет не так уж трудно. Во всяком случае, я сделаю все, что в моих силах, — заверил он. — В конце концов, когда дело идет о научном исследовании, можно на минуту забыть о политических капризах.

— Благодарю вас, друг мой! — Фале пожал его руку и с горькой усмешкой добавил: — Несколько лет назад Кембриджский университет предложил мне кафедру. На беду, я отклонил предложение. Наш друг Крюгер ни за что не соглашался отпустить меня и поклялся, что, если это потребуется, он в любое время будет моим ангелом-хранителем. Ангел-хранитель! А теперь я должен вымаливать разрешение поработать несколько часов в моем собственном институте.

Разговор прервался. Вошла Марион. Она просит прощения, сказала Марион, но стало прохладно, и лучше им уйти в комнаты.

— Ты, как врач, не должен быть таким легкомысленным, папа, — пожурила она отца и обратилась к Фабиану: — Надеюсь, вы доставите нам удовольствие отужинать с нами?

Фабиан выразил сожаление: он уже наполовину обещал этот вечер брату.

— Наполовину? — смеясь, воскликнула Марион и торопливо подошла к телефону. — Вот посмотрите, как быстро я добьюсь второй половины согласия. — И она тотчас же непринужденно заговорила с Вольфгангом, приглашая и его к ужину. Но Вольфганг отказался: он сегодня даже не сможет прийти в «Звезду» к брату, такой его вдруг обуял рабочий пыл.

Все сразу уладилось.

— Ну вот, препятствия устранены! — торжествующе воскликнула Марион, помогая отцу подняться с кушетки. — Между прочим, к ужину будут фрау Лерхе-Шелльхаммер и Криста. Они, конечно, не откажутся отвезти вас в город в своей машине.

— Криста? — Как только было произнесено ее имя, Фабиан увидел перед собой ее нежную улыбку. И очень обрадовался неожиданной встрече.


предыдущая глава | Гауляйтер и еврейка | cледующая глава