home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13. Неукротимая злоба

Фрейд доверяла Салли. Она считала, что если Онора сейчас надломится, потом ее уже ничем не спасти. А надлом не заставил себя ждать. Онора совсем потеряла сон и работала круглосуточно. Затем последовала другая стадия — она могла внезапно застыть как парализованная у входа в отделение, с мрачной озабоченностью созерцая ряды коек. Казалось, все раненые вдруг стали для нее совершенно одинаковыми, и она никак не может решить, кому из них ее помощь требуется в первую очередь. От ее изнуренного непосильной работой тела шел запах застарелого пота. Иногда какая-нибудь медсестра подходила к ней, брала за локоть и вела в столовую. Но Онора воспринимала подобные жесты агрессивно и каждый раз вырывалась.

Наконец, на сцену вышел майор Брайт, и по его настоянию Онора покинула отделение в сопровождении Салли и Лео, которые искупали ее и упаковали ее вещи. Сестру Слэтри отправляют в Руан на отдых, пояснил майор Брайт. Когда ее багаж был уложен, он сам помог ей сесть в автомобиль. Онора двигалась как старуха, но это объяснялось скорее всего действием барбитала. Фрейд, Леонора, Салли и старшая медсестра чмокнули ее на прощание через окно автомобиля.

Самым удивительным, если не сказать больше, было то, что майор Брайт собирался сам поехать с Онорой, а к вечеру, когда обычно прибывают машины с ранеными, вернуться. Обходя машину, он хотел было открыть заднюю дверцу, как тут на его пути выросла Салли.

— Я, конечно, не психиатр, — сказал он ей, — но дело тут не только в женихе. Его гибель усугубилась тем, с чем ей пришлось столкнуться здесь.

Складывалось впечатление, что майор пытается оправдать Онору в глазах тех, чье хорошее отношение к ней не подлежало сомнению.

Забравшись на заднее сиденье, Брайт поправил плед на коленях Оноры. В этом было что-то от преданного слуги. Что подвигло его на это? Тяжесть ее страданий? Как только машина скрылась из виду, Фрейд проговорила:

— Ко всему прочему, он еще и неравнодушен к ней. И теперь получит возможность с ней поговорить. Он не хочет, чтобы ее вечно изводила эта скорбь. Как не хочет видеть ее ни монахиней, ни пациенткой дурдома.

К вечеру Брайт вернулся. Прибыли колонны с ранеными. Наступательные операции конца лета — начала осени, хорошо спланированные, которые должны были привести к достижению мира к Рождеству, чтобы 1917 год навсегда запечатлелся в людской памяти как год знаменательный, если верить слухам, шли успешно. Однако трудно было в это поверить, судя по эвакопункту раненых Дёз-Эглиз. Если все эти обезображенные тела символизировали победы, трудно было даже представить, что же тогда символизируют поражения.

Потом в одну ночь землю внезапно сковало льдом, и война, похоже, взяла тайм-аут — хотя бы из соображений погоды. Лето казалось далеким, недолгим и потраченным впустую. В реанимационном отделении, куда вернулась Салли, все сестры, включая, разумеется, и ее саму, расхаживали в «балаклавах» или в солдатских подшлемниках, кроме того, не расставались с грелками — бутылками с горячей водой, каждый раз согревая себе ими руки, прежде чем прикоснуться к раненым. Когда вода в грелках остывала и грозила превратиться в лед, ее кипятили для какао или мясного бульона «Бовриль».

Для Салли начиналась уже третья по счету военная зима. В самый разгар промозглых дней и морозных ночей пришло письмо от Чарли Кондона. Он сообщал ей дату начала своего отпуска и напоминал об их встрече в Париже. Салли была ему благодарна: в своем письме он ни словом, ни намеком ее не подгонял. Ведь все чаще и чаще поговаривали о том, что их эвакопункт перебросят на северо-восток во Фландрию, в городок с мудреным названием Ипр — которое офицеры и солдаты коверкали на разные лады, нередко очень комично.

Она взяла письмо из столовой, где оно ее дожидалось, и прочла, выйдя из палатки на холод, стоя под хмурым небом на промерзлой земле. И, конечно же, позволила себе всплакнуть, при этом глядя на себя как бы со стороны. В ее отношениях с Чарли Кондоном слезы были неотъемлемым атрибутом.

Но для слез имелись и иные причины. Он сообщил, что его снова ранило — всего-то пару шрапнелин размером с мелкую монетку под лопатку, и еще пару в бедро. Металл милостиво пощадил позвоночник, мрачно шутил Чарльз. Салли приходилось сталкиваться со случаями, когда металл не был столь милосерден.

Видимо, время пришло. Она должна признаться ему во всем. План убийства матери нисколько не заслонили планы убийств целых дивизий. Медицинская сестра Салли Дьюренс, которой все так доверяли, преступным путем обеспечила избавление от мук своей матери, остановила ее сердце — ее щедрое и не знавшее покоя сердце. Но она ни словом не обмолвится Кондону, что в этом принимала участие ее сестра Наоми. Я это задумала, я, и только я его и осуществила. Вот на что я способна.

Стоя под холодным неприветливым небом, Салли поняла, что так и не смогла выйти из комнаты со смертным одром, хоть та и находилась в двенадцати тысячах миль оттуда. До этой комнаты было не дальше, чем до отделения отравленных газом. Вот потому-то ей и не пристало шляться по картинным галереям в обществе Чарли, как любой другой девушке. И даже, если она признается ему во всем и он от нее откажется, она сможет преодолеть ужас разлуки без чьей бы то ни было помощи.

Надежды и неизвестность, связанные с предстоящей встречей, продержали ее на холоде целых три минуты. Потом усталость и дрожь взяли свое, и она пошла к себе. Стояла во вновь отстроенном бараке для медсестер, в одной из комнатенок, рассчитанных на троих-четверых, соединенных общим коридором. Даже здесь ей было не избежать вынужденного общения с Фрейд и Лео, со всеми вытекающими из этого не всегда приятными последствиями. К чертям собачьим эту сектантскую замкнутость. Провалившись в глубокий сон, Салли не пробудилась ни от канонады, ни от рокота бороздивших небо «голубей», а, проснувшись, снова строчку за строчкой стала перечитывать письмо Чарли, сулившее хоть какую-то передышку. И так до четырех пополудни, пока клаксоны машин не возвестили о прибытии очередной партии раненых и сосредоточенность на себе и своих проблемах сменилась деловой обыденностью.

Позже она переговорила со старшей сестрой Болджер и сразу же села за письмо Кондону, чтобы сообщить дату, предложенную ей неуступчивой старшей.


В первые дни декабря им объявили, что эвакуационный пункт все-таки перебрасывают — со всеми людскими и медицинскими ресурсами — из Дёз-Эглиз неизвестно куда. Салли на всякий случай упаковалась — вдруг переброску начнут, когда она будет в Париже. А для поездки в столицу Франции на встречу с капитаном Кондоном решила обойтись куда меньшим багажом. До Амьена она добралась на грузовике — восьмитонке, которая обслуживала их эвакопункт. А в поезде из Амьена до Парижа всю дорогу проспала, но проснулась вовремя. Она скооперировалась к двумя своими коллегами из Канады — тащиться с вещами на метро было обременительно, а такси на троих от Северного вокзала обошлось значительно дешевле. У них было немного времени пообщаться и сравнить условия работы. Медсестры из Канады работали в госпитале в Аррасе, до ближайшей железнодорожной станции им пришлось добираться бог знает на чем. По их усталым лицам было понятно, что женщинам не приходится сидеть сложа руки в этом арасском госпитале. Неужели и у меня такой вид, подумалось Салли.

Такси доставило их к пансиону Красного Креста для медсестер на Рю де Тревиз. Одна из канадок оказалась жительницей Монреаля, поэтому сумела втолковать водителю такси, что нужная улица находится в двух шагах от Вандомской площади. И — но это уже предназначалось коллегам и произнесено было полушепотом, — от театра «Фоли-Бержер». Чарли должен был приехать не раньше следующего утра, и Салли, после того как им были вручены ключи от забронированных комнат, приняла приглашение отужинать с канадками. Ничего, успеем и завтра по Парижу набегаться — так решили они. А сейчас отдыхать, отдыхать и еще раз отдыхать.

Спустившись в столовую в седьмом часу, Салли увидела, что коллеги уже расположились за столиком. Стол покрывала белоснежная накрахмаленная скатерть. На другом конце зала спиной к ним сидела женщина — одна за столом. И, судя по движениям, усердно поглощала еду. Эти плечи, жесты, движения показались Салли до боли знакомыми. Она испытала шок, мгновенно сменившийся ощущением, что кто-то норовит беспардонно вмешаться в ее личную жизнь. Разумеется, там, опустив глаза, как это свойственно женщинам, которые обедают или ужинают в ресторане в одиночку, сидела Наоми.

Надо было немедленно объяснить ситуацию своим новым знакомым. Подойдя к ним, Салли проговорила:

— Прошу прощения, но оказалось, что вон там сидит моя сестра. Она мена пока еще не заметила.

Последовал вопрос, где работает сестра.

— В Булони, — сказала Салли.

— Ты же можешь позвать ее к нам, — предложила одна из канадок. — Но… Я понимаю, вы давно не виделись, и вам наверняка есть о чем поговорить с глазу на глаз, вспомнить о доме, например.

Да, это как раз в точку, мелькнуло у Салли в голове. Мы будем вспоминать именно о доме. И все уладим и утрясем.

Наоми, услышав их голоса, поднялась из-за стола. Салли почувствовала восхищение при виде своей серьезной, осунувшейся, повзрослевшей сестры.

— Я в отпуске, — глуповато пояснила Салли.

Наоми бросилась ее обнимать, Салли тоже прильнула к ней. В один миг все стало вдруг легко и просто.

Взяв Салли за локоть, Наоми подвела ее к своему столику и усадила напротив. Все еще не придя в себя от изумления от их нежданной встречи, Наоми, подавшись вперед, шутливо боднулась с сестрой. Совсем как юная, не знающая канонов сдержанности школьница в приливе нежности к подружке.

— Ну, так вот… — проговорила Наоми, глядя на сидящую напротив сестру. — Тебе, безусловно, необходимо развеяться, отдохнуть.

— Знаешь, я то же самое подумала о тебе.

— О, в этом Добровольческом госпитале все работают на износ.

— Мне удалось выкроить недельку отпуска. А тебе?

— Всего-то пару дней, — призналась Наоми. Потом кивнула на женщин-добровольцев Красного Креста, которые обслуживали их в столовой. — Жаль, что так мало.

— Завтра я встречаюсь с Чарли Кондоном. Он поведет меня в картинную галерею.

— Чудесно, — сказала Наоми.

— А у тебя как дела?

— Завтра должен приехать Иэн Кирнан, и мы идем на заседание Комитета Честности.

Салли, ни разу в жизни не слышавшая о подобной организации, недоуменно покачала головой.

— Ах, да, прости! Мне казалось, я писала тебе. Это комитет, который должен узаконить нашу помолвку.

— Вашу помолвку?

— Да, я ведь писала тебе.

— Я никакого письма не получала, — с досадой ответила Салли, но досада относилась не к сестре, а к полевой почте.

— Понимаешь… Несмотря на пышное название, комитет всего лишь должен удостовериться… ну, в искренности наших намерений, что ли.

Салли видела, что вся эта кутерьма с комитетом ее забавляет. На самом деле Наоми выглядела счастливой. Как она может быть такой безмятежно счастливой от помолвки с этим Кирнаном, после смертельной инъекции в тот роковой вечер? Вероятно, если бы удалось об этом поговорить, Наоми могла бы научить Салли счастью. Салли не нашла в себе сил притронуться к поданному супу.

— В чем дело, Сэл?

— Ты когда-нибудь вспоминаешь о маме? — с вызовом спросила Салли. — Я имею в виду, думаешь о ней так же часто, как и о тех смертях, с которыми нам приходится сталкиваться по работе чуть ли не каждый день?

— Конечно. Могу на часок позабыть, но не больше, чем на часок. Я ведь была с ней, когда она умирала. Многие сочли бы это за горе. Но это еще и большая честь.

— Впрочем, хватит об этом, — решила сменить тему Салли. — Ты слышала про Онору?

— Слышала. И думаю, многие из нас могут кончить так же, если не повезет по-крупному.

И тут снова всплыла извечная тема.

— А ты готова признаться этому твоему Комитету Честности, что впрыснула ей тогда смертельную дозу? — прямо спросила Салли. — Или комитет не понял бы тебя?

Глянув Наоми прямо в глаза, Салли заметила в них замешательство.

— А Иэну Кирнану ты об этом рассказала? — не отступала Салли.

— Нет, не рассказывала, — ответила Наоми. — Послушай, Салли…

— Я вот собираюсь признаться Чарли… Ну, не могу я жить с тем, что он не будет об этом знать. Это отравит нам все. Скажу ему, что это я все задумала. О тебе — ни слова. Потому что я всегда намеревалась поступить именно так, хотя ты взяла все это на себя. Я хотела просто облегчить ее страдания. Я так и не поблагодарила тебя за это — да и сейчас у меня не хватает на это духу.

— Тебе не за что меня благодарить, — туманно возразила Наоми. — Боже, если бы посмотрела на себя, Сэл — у тебя такой вид, будто ты голодовку держишь. Поела бы. Кожа да кости, поверь.

— Разве это важно? Важно, что я тебя и люблю и ненавижу за то, что ты решила взвалить это бремя на себя. За то, что мы обе сотворили.

— Успокойся, Салли! ЧТО мы сотворили?

— Убили ее, — понизив голос, проговорила Салли. — Убили ее! Убили! Знаю, ты обнаружила морфий, который я спрятала. И поняла, для чего я его коплю. И взяла на себя исполнение, а то, что осталось, ты куда-то дела… Сожгла или зарыла где-нибудь. Вот и не могу я никак понять — то ли мне любить тебя за это, то ли ненавидеть. То ли не расставаться с тобой до конца дней, то ли держаться от тебя подальше всю оставшуюся жизнь.

— Минуточку, Салли, — пробормотала Наоми. — И потом, говори потише, прошу тебя. Эти твои канадки так и уставились на нас.

— А тебя это волнует? — прошептала Салли довольно сердито. Желчно. — Подумаешь, велика важность! Ну, взяли и прикончили нашу мамочку. А тебя какие-то канадки волнуют, которых ты видишь в первый и в последний раз в жизни.

Салли охватил такой гнев, что Наоми только и оставалось, что опустить глаза в тарелку. Она даже вскочила из-за стола. Наоми никак не ожидала от Салли такого всплеска эмоций, причем совершенно ни с того ни с сего.

— Я ничего не делала, — холодно сказала Наоми. — И снова взяла руку Салли в свою. — Наша мать просто умерла. И все. И не знаю, почему именно в тот вечер, а не в какой-нибудь другой. Вот так — коротко и ясно — умерла.

— Это неправда. Просто ты взваливаешь вину только на себя.

— Нет. Я обнаружила спрятанные в простынях твои запасы. И воспользовалась бы ими, если бы у меня смелости хватило, как у тебя. И любви, как у тебя, — только не отрицай это, прошу. Но она просто умерла. А утром я растопила плиту и бросила туда все — и остатки морфия, и бромид, и все остальное. Все ненужные флаконы.

Свободной рукой Салли закрыла лицо.

— Послушай меня, — не терпящим возражений тоном проговорила Наоми. — Я рассказала тебе, как она умерла, и о том, что я оставалась при ней до конца. И повторяю тебе еще раз — мама умерла, тихо и просто.

Салли затрясло. Как в лихорадке, когда остановиться невозможно.

— Боже мой, мне следовало все тебе объяснить, — призналась Наоми. — Откуда мне было знать, как это на тебя подействует. Я могла бы тебе кое-что рассказать… например, о ребенке, который попал под трамвай… Все дело в том, что нам предписано бороться за жизнь, несмотря на обреченность и муки больного. Как будто вовсе и не грех спокойно взирать на муки, зная, что уже ничем не помочь.

Если их мать умерла — умерла естественной смертью, когда измученный организм был уже не в силах переносить боль, — Салли не была сообщницей, разве что исключительно по собственной воле. И эта мысль — разумеется, если Наоми можно было верить, — успокоила ее.

— Ты когда-нибудь думала о чем-то подобном здесь, во Франции? — спросила Наоми.

— Но это же посторонние люди.

— Одна из твоих ближайших подружек — не буду говорить, кто именно, — призналась мне, что дала раненому с кровотечением, случай был безнадежный, смертельную дозу хлороформа. Так легче, чем даже с эфиром. И что до меня, я не раз и не два подумывала об этом здесь, во Франции. Но глядя на этих израненных ребят, с которыми нам приходится иметь дело, я ни разу не обрела той уверенности, которая помогла мне выстоять в том самом случае с трамваем…

Сидевшие на другом конце зала канадки стали подниматься из-за стола. И пожелали Салли и Наоми спокойной ночи. Разумеется, они поняли, что между сестрами разгорелся спор, и нешуточный. И всем своим видом они старались показать, что встревать в него не собираются, сделать вид, что они вообще ничего не заметили, было бы уж как-то слишком. Стоило канадкам уйти, как сестры Дьюренс тоже встали и заключили друг друга в крепкие объятия, соответствующие важности только что пережитой взаимной исповеди.

Потом, когда они поднимались наверх, Наоми помогла Салли идти, поддерживая ее, обняв за плечи, как инвалида.

— А теперь, — велела Наоми, — думай о самых обычных вещах. Гуляй с Чарли Кондоном, наслаждайся его обществом, отъедайся, при случае выпей вина. А не хочешь переночевать у меня в комнате?

— Нет, — отказалась Салли.

От одной мысли оказаться в одной постели с сестрой после всех этих обновленных впечатлений, страхов и открывшейся правды ей было просто невмоготу. Поэтому у двери в комнату Наоми обе остановились.

— Я тебе верю, — призналась Салли.

Наоми взяла ее за подбородок.

— И не сомневайся, — понизив голос, сказала она. — Всегда существует выбор, и тебе это известно — или умереть, или жить. Мы живем за тех, кто не выжил. Их, невыживших, миллионы. Так к чему толочь воду в ступе?

В конце концов Наоми пошла в комнату к Салли, и они сидели до тех пор, пока Салли не сморил сон.

А когда она проснулась утром в одиночестве и стала подумывать, а не сбежать ли ей из Парижа, тут же поняла, что ей необходимо увидеться с Чарли Кондоном. Услышанное от Наоми уменьшило ее страхи почти до приемлемого уровня. Она решила принять ее версию. Несомненно, крепкий ночной сон не только освежил, но и исцелил ее. И, умываясь, она осознала себя просто как еще одну женщину из многих тысяч, кто способен отличить преступление от мужественного поступка. Да, подумала она, я позавтракаю с сестрой.


Чарли Кондон, приехавший на метро и представший перед ними в плаще спортивного покроя, был страшно рад, когда Салли представила ему Наоми. Он до сих пор производил впечатление человека, которого не так-то легко сломать, и, как и Наоми, дошел до той стадии, когда возраст не так сильно меняет внешность.

— Помню, помню вас, — сказал он, — но в школе вы казались мне ужасно взрослой.

И снова завязался приятный светский разговор. Чарли поинтересовался, согласны ли они с Иэном — тот пока еще не прибыл, — составить им компанию и прогуляться по галереям. Первая остановка — Лувр, предложил он, а потом, уже после ланча, еще парочка. Гарантирую массу удовольствия.

Наоми объяснила, что им предстоит важная встреча, которую никак нельзя пропустить. Чарли пообещал в таком случае заказать места в одном ресторанчике, рекомендованном ему сослуживцем.

— Он всегда удачно заказывает, — заверила сестру Салли.

Чарли считал, что им с Салли необходимо отобедать в этом ресторане уже хотя бы потому, что офицер, порекомендовавший его, был смертельно ранен. Присев за столик в общежитии медсестер, Чарли достал вечное перо и написал название ресторана — «L’Arlesienne».

— Это недалеко, пешком добраться можно, — добавил он, подписав адрес.

И они с Салли вышли на улицу. По пути к Пале-Рояль и Лувру он предложил:

— Перед тем как отобедать, поглядим старых бунтарей. А после обеда — новых.

Он искренне надеялся, что трех часов вполне хватит на то, чтобы получить хотя бы общее впечатление от галерей. Первым делом фра Филиппо Липпи. Потом Тициан и Эль Греко — Тициан старше и ниспровергатель устоев. Войдя в галерею, Чарли представил живописцев, как своих приятелей, кому выпала возможность выставить напоказ свои искрометные игры со светом и цветом. Именно так он все и объяснял. Но прочитав какой-то трактат о том, что искусство — это манера выражения, и разругав в пух и прах эту точку зрения, заявил, что, последуй он этому принципу, он давно превратился бы в хромоногого. А вот свет. Трансформировать цвет в свет было и оставалось его основополагающим принципом.

Перешли к Веласкесу и Гойе. Оставался еще один из почитаемых авторов — Делакруа. Салли воздержалась от сообщения о том, что уже посетила зал с Делакруа. Интересно, а настанет ли когда-нибудь время, когда все эти его экскурсоводческие умствования набьют ей оскомину? С какой стати ей выслушивать их всю жизнь только ради того, чтобы удержать его при себе? Чарли не был ни педантом, ни педагогом. Он представлял собой тип энтузиаста. Глаза его светились. Если там и было тщеславие, то процент его был минимален. Большую часть составлял восторг.

Кондон привел Салли в зал, о существовании которого она и не подозревала, и там они обнаружили мир, заключенный в границы небольшого луга. Чарли с восторгом подчеркнул совершенно потрясающий пример того, как желтый тон заполняет гигантское полотно Делакруа под названием «Женщины Алжира». Потом глазам Салли предстало «Кораблекрушение „Дон Жуана“». Перед ним она задержалась. Видимо, изображенное на этом полотне можно было в какой-то степени считать утешением для переживших крушение «Архимеда». С одной стороны, трагедия «Архимеда» приравнивалась к разряду подобных, с другой — обретала вселенский размах. Делакруа устремил на нее с автопортрета полный уверенности и проницательности взгляд. Чарли вместе с Делакруа и остальными, как представлялось Салли, были соучастниками заговора по ее спасению, а заодно и других — не совсем искренних, случайных посетителей галереи.

От которых Салли не хуже крепостной стены заслонил огромной значимости обеденный перерыв.


Как раз в тот момент, когда напряжение Салли достигло пика, Наоми и Иэн снова сидели лицом к собравшимся «Друзьям» во главе с мистером Седжвиком и членами комитета. Встреча началась с коллективной безмолвной и самоуглубленной молитвы. Возможно, так было из-за того, что их с Иэном мироощущение сливалось столь стремительно или же все дело было в духовной интуиции самой Наоми, заставившей ее чувствовать себя совершенно непринужденно среди молчания «Друзей», которое разделял с ними и остававшийся в стороне от этой войны Бог? Другие конфессии начинали с изложения не подлежащих сомнению фактов, изначально содержавшихся в их ритуалах. А вот у «Друзей», похоже, эти самые не подлежащие сомнению факты отсутствовали, и верующие смиренно дожидались гласа свыше. Эти люди, казалось, не ждали нисхождения благодати, да и не надеялись на него. Это и привлекало Наоми. До сих пор ей не случалось сталкиваться с церковью, чьи каноны были бы столь подвижны.

Все было очень похоже на предыдущий визит. Первой выступила мадам Флерьё, она обращалась непосредственно к Богу, насколько понимала Наоми, призвавшая на помощь все свои скромные познания во французском, затем она предложила обсудить «этих двух молодых людей». Слово взял Седжвик — он тоже изъяснялся по-французски. Он говорил сидя, чуть подавшись вперед и глядя в пространство. Затем его задумчиво-мечтательный взор нашел сначала Наоми, потом переместился на Иэна.

— Прошу простить, что мы говорим по-французски, — сказал он ему. — Мадам Флерьё не хочет, чтобы вы расценили отсутствие каких бы то ни было вопросов с ее стороны как акт вашего осуждения. Она просто хочет знать более конкретно, освобождаются ли «Друзья» в Австралии от призыва в армию, и если да, то чем объясняется ваше обращение сюда?

Иэн хранил хладнокровие, хотя даже Наоми заметила негативный подтекст в выступлении мадам Флерьё, что наводило на мысль именно об осуждении.

Иэн сказал, что изложил свои религиозные взгляды призывной комиссии, но ему хотелось бы сейчас прояснить — дело в том, что его никто не призывал на службу. Воинская повинность не прописана в законах Австралии. Население дважды голосовало против закона о обязательной службе в армии. Таким образом, он надел военную форму исключительно по собственной воле. Далее Иэн напомнил присутствующим, что и он, и мисс Дьюренс уже представили необходимые пояснения по поводу того, способствует ли их работа спасению жизней или же подготавливает солдат к дальнейшей службе в армии и использованию в военных целях. Генералы целиком за последний вариант. Но все связанные с ранениями ужасы убеждают, что наша работа в гораздо большей степени способствует как раз первому варианту — спасать от смерти тех, кому уже никогда не быть солдатом.

Иэн подчеркнул, что никоим образом не пытается уйти ни от ответа на главный вопрос, ни от ответственности. Но ведь очень многие из «Друзей», будучи коммерсантами, вовлечены в процесс военных поставок. И в этой связи хотелось бы узнать мнение присутствующих, насколько они сами способствуют продолжению войны. Когда дело касается бизнеса, любой из «Друзей» приложит все усилия, чтобы сделки были предельно прозрачны, но отнюдь не всегда это поддается проверке. И разве помощь, оказываемая «Друзьями» в штатском всем несчастным и обездоленным в этом мире, не отмечена печатью все тех же сомнений в конечном результате? Сомнений в том, что поставками провианта или чем-то еще они прямо или косвенно способствуют подготовке потенциальных солдат к участию в боевых действиях?

Взволнованной Наоми показалось, что мадам Флерьё вообще нечего на это ответить. Все выглядело так, будто Иэн вознамерился изничтожить мадам Флерьё, каким бы жутким и неподходящим ни казался Наоми этот термин. Между тем Иэн еще не закончил излагать свою точку зрения.

— Не всегда наша работа совершенна, — продолжал он. — Неужели я из тщеславия стал санитаром? Что ж, такое возможно, ибо люди тщеславные всегда отрицают тщеславие. Но я стал санитаром в том числе по причине принадлежности к «Друзьям», то есть из побуждений, продиктованных моей верой. Что же касается мисс Дьюренс, как и я, перенесшей все мыслимые ужасы войны, она к числу «Друзей» не принадлежит, не принадлежала на момент начала этой войны и, вполне вероятно, никогда к ним принадлежать не будет. И в 1914 году на нее не распространялись ограничения, распространявшиеся на меня. Она действовала исключительно по велению совести. О чем тут еще спрашивать?

Она была потрясена его фразой «она к числу „Друзей“ не принадлежит». И еще потрясена тем, как он истолковал мотивы ее желания пойти в медсестры — если он сам стал санитаром из чисто религиозных побуждений, то ею двигал обычный эгоизм. Седжвик перевел мадам Флерьё сказанное Иэном с деликатного английского на куда более выразительный французский. Множество мужчин, подумала Наоми, ровесников Седжвика, причем англичан, драпанули из Парижа в самый разгар битвы на Марне. Уже довольно давно. Но он предпочел остаться здесь, с друзьями, хотя Париж оказался под угрозой.

Мадам Флерьё была явно неудовлетворена, это было видно невооруженным глазом. Но следует признать, что в ее глазах не было злобы или враждебности. Наоми казалось, что она все-таки задала бы вопрос про тщеславие. Но в конце концов все же одумалась и, судя по всему, совсем не хотела, чтобы ее приняли за гарпию, стремящуюся показаться святее Христа. А до этого оставалось совсем немного — чуть больше ненависти и железной твердости убеждений. Наоми охватило острейшее желание крикнуть Кирнану: «Да пусть эта мадам Флерьё катится к чертям! А нас с тобой обвенчает любой армейский капеллан!»

И снова Седжвик стал советоваться с членами комитета. Говорили по-французски. Договорились, что они соберутся в третий раз, но это уже будет чистая формальность: Наоми и Иэн просто изложат свои намерения, после чего Седжвик их обвенчает. Возможно, в тот же день.

Когда все уже собрались уходить, Седжвик задержал их у самых дверей и, похоже, стал дожидаться, когда паства разойдется.

— Надеюсь, вы понимаете, лейтенант Кирнан, что никто здесь не собирался и не собирается подвергать вас обструкции? Должен сказать, отвечали вы весьма достойно. Да, мы обязаны вести себя безупречно в безупречном мире, однако нынешний мир так далек от совершенства. Могу я пригласить вас на чашечку чая?

Он доставил их к многоквартирному дому. После оживленного обмена мнениями с консьержкой все трое, поднявшись чуть ли не на последний этаж, оказались в просторных апартаментах, откуда открывался изумительный вид на крыши Парижа, на остров Ситэ с собором Парижской Богоматери. Принеся им чай, Седжвик заметил, что Наоми что-то бледновата. Конечно, конечно, война есть война, но ведь после такой войны новой быть просто не может. Вот и американский президент уверяет, что эта война — последняя в истории человечества.

Напоминание о войне плюс жиденький чай подействовали на Наоми опьяняюще, и она улыбнулась Иэну, услышав оптимистичное заявление Седжвика, процитировавшего к тому же главу союзной державы.


Выбравшись из Лувра, Чарли и Салли направились на юг к покрытой угрожающе толстым льдом реке, потом решили зайти в кафе и посидеть у окна. Воздух обрел особую серебристость, позволявшую, как казалось Салли, говорить о чем угодно, сколько угодно и с кем угодно. Оба заказали чай — хотя и Чарли, и Салли подозревали, что французы только и умеют, что портить этот божественный напиток. Но Салли предложила воздержаться от вина, по крайней мере, до вечера. Оно замутнит наше восприятие, пояснила она. Чарли не возражал. В отличие от визита в Дёз-Эглиз, в Париже он не выпил ни капли спиртного. Подав чай, официант вежливо осведомился, что господа закажут на обед.

Салли была в волнении и отчаянии. И как только официант удалился, она перешла к делу:

— Чарли, тебе следует кое-что знать обо мне, пока наши отношения не зашли дальше. Просто выслушай меня и постарайся понять. Моя мать была больна. У нее был рак матки. Тебе не приходилось слышать о такой болезни, Чарли?

— Нет, вообще впервые слышу…

— Это ужасно.

— Да? — смущенно переспросил он.

После картинной галереи, где все для него было ясным и понятным, он на какое-то время оказался во власти рассеянности.

— Все очень и очень просто — мама сказала мне, что хочет умереть. Причем не один раз, а твердила без конца, что было совсем на нее непохоже. В конце концов она только это и говорила, молила Бога ниспослать ей смерть, молила о том, чтобы ей даровали смерть. И я стащила морфий, его хватило бы на смертельный укол. Но она умерла, понимаешь, умерла. Сама. Мне даже не пришлось воспользоваться морфием. Но как бы то ни было, ты сошелся с той, кто готова была убить собственную мать. Могу только добавить, что убить из милосердия. Нашлись бы люди, которые бы меня оправдали. Наоми со мной согласна. Вот так. А теперь скажи — как совместить это все с Делакруа? И как совместить это с твоим представлением обо мне? Но ты должен, ты обязан знать, кто я такая.

Чарли сидел нахмурившись.

— Что ты хочешь от меня услышать? — спросил он. — Хочешь, чтобы я возмутился, вскочил из-за стола и, хлопнув дверью, выбежал на улицу? Или застыл от ужаса? Этого ты хочешь? Отстегал тебя плетьми?

— Надеюсь, что нет.

— Боже мой, ты — способная на милосердный поступок дочь, — будто в раздумье пробормотал он.

— В общем, ты должен был это узнать. Потому что я не сомневаюсь, что ты не способен на то, что я собиралась сделать в те дни.

Чарли покачал головой. Потом задумчиво стал мять щеку, будто у него внезапно разболелся зуб.

— Боже мой! — как бы про себя произнес он. — Боже мой!

Салли не могла понять, к чему это было сказано.

— Салли, вот какое дело, позволь и мне рассказать тебе кое о чем, — вдруг бесцветным голосом начал он. Она увидела его зубы. Челюсти не были сомкнуты, и ей показалось, Чарли собирается кого-то укусить. Рот, во всяком случае, был открыт.

— Представь. Представь себе человека, который отправляется в ночной дозор. Идет себе и вдруг натыкается на другого человека, висящего на колючей проволоке — израненного, изнывающего от жажды, и некому впрыснуть ему морфий. И он кричит: «Я здесь! Помоги мне, приятель! Помоги!»

Мы пытались добраться до него еще вечером, когда не успело стемнеть, но тщетно. Несколько человек пытались. Кого-то ранило, кого-то и убило. А на неприятельской стороне решили дать этому парню повисеть. Когда рассвело, немцы на ломаном английском стали орать нам: мол, что же вы не забираете своего товарища? Что, пороху не хватает? А мы пытались! И что вышло?! У их пулеметчиков был прямо праздник. А тот, наш, что повис на проволоке, все кричит и кричит: «Ну, помогите же, помогите!» И что же выходит? Мы должны были оставить его висеть еще сутки? Двое? Трое? Сколько еще? Сколько еще можно было смотреть, как он мучается?

— Прости, — перебила Салли. — Это все, конечно, ужасно. Но все равно — этот солдат не твоя мать. Прости, но я должна была это сказать.

— Ты неправа! — непререкаемым тоном возразил Чарли.

Салли вдруг поразило, что он едва сдерживает слезы.

— Верно, он — не моя мать. Но такое все равно не забудешь. До гробовой доски будешь помнить. До глубокой старости. Как я могу в чем-то обвинять тебя после этого? После того, что я тогда пережил?

Она видела, что Чарли охватывает злость. И это странным образом восхищало ее. Очаровывало.

— Вполне может наступить момент, — продолжал он, — что это тебе придется меня разубеждать — мол, ничего такого в этом нет, и так далее. Это называется актом милосердия, но не убийством. Так что ради всех святых не кори себя за это.

— Я рассказала тебе потому, что смогу жить с этим только в том случае, если и ты сможешь. Просто убийца и тот, кто совершил убийство из милосердия, оцениваются по-разному. Но в любом случае убийство остается убийством. Хотя с этим можно жить. Я могу стать счастливой ради тебя. Я хочу этого.

Салли охватила настоящая экзальтация. Причем такая, что она почти не сомневалась, что может враз перемахнуть замерзшую Сену.

Чарли на мгновение прикрыл глаза. Потом снова открыл и сказал:

— Хорошо, ты рассказала мне. И я тебе тоже. На сегодня хватит. Не уверен, что мой рассказ так уж приятен для тебя и не будет отравлять нам жизнь в будущем. Но мне он жизнь не отравит.

— Мне тоже, — заверила его Салли. — Ничто ее не отравит, ни одна из наших с тобой историй.

С какой-то бесшабашной горечью Чарли сказал:

— Знал бы я, что ты затронешь эту тему, непременно заказал бы винца.

— Еще не поздно. Можешь заказать себе бренди.

И тут подали сэндвич с горячим сыром и ветчиной. Они оба набросились на еду, словно грешники, которым только что даровано искупление грехов. Они даже почти не говорили за едой, Чарли лишь изредка отрывал взгляд от тарелки и, качая головой, улыбался Салли.

— Коньяк, пожалуйста, — попросил он официанта.

Заказ был выполнен без промедлений. Чарли взял рюмку и опрокинул ее в себя, продолжая сжимать руку Салли. Снова покачал головой.

— До меня все не сразу доходит, — признался он. — Не следовало тебе рассказывать мне об этом, пока… М-да, пока…

И жестами попытался объяснить, что он имеет в виду под этим «пока».

— Вообще-то я очень рад. Вот о чем мне следовало говорить. А не о висящих на проволоке солдатах.

И одним глотком допил бренди. Улыбнулся.

— Так ты останешься со мной и после обеда? — спросил Чарли.

— Останусь. Причем все для меня теперь будет куда легче и проще, чем, скажем, утром. Не подумай, что я…

— Я понимаю. Тебе понравилось. Утром перед нами предстал тот мир, каким нам хотелось бы его видеть. А днем предстоит столкнуться с миром реальным. Таким, каков он есть и каким станет. Вот рассмотришь парочку работ этих новоиспеченных гениев, и пожалеешь, что не родилась француженкой или испанкой.


Когда они совершали головокружительный пробег по «Осеннему залу» и «Залу независимых художников», чьим девизом было: «Ни жюри, ни призов», Чарли несколько нервно предположил, что Кирнан за ужином выкажет себя человеком непьющим и вообще будет всячески демонстрировать свою благочестивость. Салли удалось его разубедить. Ужин в «L’Arlesienne» удался на славу — Иэн позволил себе выпить красного вина по столь важному случаю. Салли с Наоми непринужденно болтали, что заставило Салли начисто забыть, какой напряженной была их последняя встреча. Все досадное, отравляющее душу и жизнь, отодвинулось в этот день на второй план, уступив место светлому и безмятежному. Никто не заикался о делах — хотя Кирнан все же коснулся вопроса об организации работы на эвакопунктах. Кое-что, несомненно, можно и нужно улучшить, считал он. Складские помещения необходимо размещать в землянках, поскольку… ну, вы понимаете почему. В один склад угодила сброшенная с «голубка» бомба, и все. От санитаров осталось мокрое место. И если судить по состоянию некоторых складов, создается впечатление, что даже в это ужасное время кое-кто из начальства либо не дружит с головой, либо в сговоре с поставщиками. Ведь как наживаются на поставках шприцов и медикаментов, поражался лейтенант Кирнан. Ведь некоторые шприцы после первого же укола разваливаются в руках.

Как же все изменилось со времен «Архимеда» и Египта, подумала Наоми.

Под непривычным воздействием вина Салли вдруг показалось довольно комичным, что трое из тех, кто болтался по морю, после того как «Архимед» затонул, решили пригласить на ужин ее славного Чарли.

А Наоми тем временем стала рассказывать про Комитет Честности и невероятно подозрительную мадам Флерьё, потом живо описала присутствующим, кто такой «милый старина Седжвик». Салли уплетала печенку и свинину, как те женщины, которым в один прекрасный день уготовано узнать, что они невероятно располнели, — сказывалось хроническое недоедание на эвакопункте, да и тот неутолимый голод, который знаком всем, кто хоть на время избавился от постоянной угрозы смерти.

Шато-Бенктен, вотчину леди Тарлтон, перед Рождеством украсили и протопили армейскими обогревателями. Наоми вместе с другими медсестрами готовила рождественские пакеты для каждого раненого — обычный в подобных случаях незамысловатый набор — шоколадки, табак, песочное печенье, бумага для писем. В Булони она купила кружева для старшей сестры Митчи. Это Рождество так походило на те, о которых Наоми знала лишь понаслышке, когда счастье — вот оно, рядом, стоит только руку протянуть. Сестра писала ей теперь каждую неделю, а Иэн — уж раз в два дня как пить дать. Но даже присутствие во Франции американцев не гарантировало, что грядущий год станет последним годом войны.

Через два дня после Рождества старшая сестра Митчи получила телеграмму. Ее сын лежал в госпитале в Вимрё — отравление газами и воспаление легких. Леди Тарлтон совершенно случайно обнаружила ее в коридоре одетой и готовой к отъезду. Митчи никому и словом не обмолвилась, что уезжает.

Леди Тарлтон уже понимала, что нет средств уговорить Митчи не ехать. Поэтому, поправив ей воротник пальто и снабдив еще одним пледом, она вызвала Карлинга, чтобы тот подготовил машину для отъезда в Вимрё. Когда транспортный вопрос был решен, Митчи попросила Наоми ее сопровождать. Той с великим трудом удалось свести ее по лестнице и усадить в поджидавшее авто. Едва они расположились в шикарном салоне машины, где солидно пахло выдержанной кожей, как Митчи решила поделиться с Наоми своими планами — как только состояние сына улучшится, она добьется его перевода в Добровольческий госпиталь.

По дороге, идущей вдоль побережья, они добрались до Вимрё, и здание госпиталя нависло над ними уродливой громадой, вырисовывающейся на фоне грязно-серого неба. Территорию госпиталя усеивали пятна грязного подтаявшего снега — жалкое напоминание об ушедшем белоснежном Рождестве. Они ждали в машине, пока Карлинг наводил справки, потом миновали несколько обледеневших дорожек между бараками и палатками. День выдался ненастный, поэтому раненых на улицу не выводили и не выносили. Наконец, они добрались до отделения, где находились отравленные газом, а среди них и сын Митчи.

Стараясь не наступать на замерзшие лужи, Наоми ввела Митчи в отделение. Здесь по крайней мере хоть было тепло. Медсестры, стараясь подчеркнуть, что на дворе зима, украсили стены блестками. Они отыскали рядового Митчи, который лежал с содовыми примочками на глазах. Кожа у него была красноватого оттенка, и палатная сестра что-то сказала про отек легких и страшно высокой температуре, из-за которой у рядового Митчи начались галлюцинации, так что он иногда даже пытается встать с койки.

Когда Митчи уселась рядом с ним, ее сын даже не услышал, как скрипнул стул. У него было квадратное лицо, даже меньше, чем можно было ожидать, если сравнить с внушительных размеров головой. Мать дотронулась пальцем до его покрасневшей, в струпьях ожогов руки. Наоми вся эта сцена не нравилась. Подкатили баллон с кислородом, на лицо наложили маску, и его дыхание сразу стало шумным. Сестра сняла с глаз примочки, рассчитывая, что он теперь сможет увидеть своих посетителей и поговорить с ними. Но, похоже, отравленный газами сын Митчи вообще никого и ничего вокруг не воспринимал.

Появился молодой палатный врач, Митчи сказала, что она мать этого раненого. Врач с профессиональной отстраненностью изложил диагноз и перечислил процедуры — трахеотомия и прокачивание нагретых паров эфира через легкие. Пока они говорили, подошла еще одна медсестра, чтобы сменить примочки на глазах. В этот момент Митчи-младший дернулся и замотал головой. Как пояснил доктор, он с запозданием обратился за медицинской помощью из-за донимавших его легочных симптомов. Сочетание нескольких серьезных симптомов ничего доброго не сулило, но, как сказал палатный врач, он здоров, молод и непременно поправится. По сути, он использовал в беседе с Митчи тот же прием, каким она сама неоднократно пользовалась, чтобы успокоить волнующихся родителей раненых солдат. Наоми заметила, как она вслушивается в каждое слово врача, словно потом собиралась подвергнуть его монолог самому тщательному анализу и искала в нем какой-то скрытый смысл.

Когда палатный врач ушел, Митчи поговорила с палатной сестрой. Говоря с ней, Митчи изо всех сил старалась подавить приступ кашля. Она приложила ко рту смоченный в эвкалиптовом масле платок, следя за тем, чтобы кто-то не дай бог не заметил на нем следов крови и не выпроводил бы ее из отделения как носителя опасной инфекции.

С того дня Наоми почти постоянно ездила вместе с Митчи в Вимрё, иногда вместо Наоми ездила одна из медсестер из числа так называемых «английских розочек». Наоми была с Митчи и во время третьего по счету визита в Вимрё, когда температура у Митчи-младшего понизилась. Когда они приехали, он спал, но тут же проснулся, когда сестра подкатила кислород, чтобы наложить ему маску. Когда маску некоторое время спустя сняли, он едва слышно растрескавшимися губами пробормотал:

— О, моя старшая сестренка… Быть того не может…

— Может. Это я, — заверила его мать, чмокнув в покрытый пузырями ожогов лоб. — Но, как ты помнишь, я все-таки не твоя старшая сестренка.

Митчи-младший насупился, но спорить не стал.

— Сила привычки, — объяснил он. — А вообще мне уже лучше.

— Тебе совершенно наплевать на себя, вот что.

В голосе Митчи звучал укор.

— Это произошло случайно. Я спал, когда нас траванули газом. Сволочи!

И рассмеялся. Вернее, попытался рассмеяться, но вышел лишь хрип. На глазах выступили слезы, и Митчи-младший вынужден был их закрыть. Митчи-мать тоже рассмеялась, явно из солидарности с сыном, а потом и расплакалась. Но уже не из солидарности.

— Ты тоже не в лучшей форме, — заметил Митчи-младший.

— Обо мне не тревожься, — успокоила его мать. — Просто сейчас зима и холодно.

Но Митчи-младший уже погрузился в сон. Посидев еще немного, старшая сестра Митчи и Наоми ушли.

Когда они в следующий раз приехали в госпиталь в Вимрё, Митчи спросила Наоми, причем как бы извиняясь, что для ее собеседницы и подруги было довольно непривычно, не против ли она забежать в столовую попить чайку, а она тем временем побудет в отделении.

Наоми просидела часа полтора, читая «Панч», отвлекаясь только на то, чтобы ответить на вопросы медсестер-австралиек, они хотели все-все знать про Шато-Бенктен, о котором ходили самые разные слухи. Это правда, что там настоящий клуб офицеров и что в этом месте царят довольно-таки «вольные нравы»? Нет, нет, успокойся, мы не тебя конкретно имеем в виду, нет, ну в общем… Ну, сама понимаешь — ходят всякие разговоры…

К этому времени Наоми уже освоила науку общения со сплетницами и умела при случае ответить, как полагается, чего раньше, до того, как ее определили в вотчину леди Тарлтон, совсем не умела.

— Неплохо было бы, чтобы у нас и вправду был офицерский клуб, — ответила она. — Ну, а мы все до одной были бы шлюхами при этом клубе. Но, увы, это госпиталь. С обычными отделениями и палатами. И корячимся мы не меньше вашего. И спуску нам, как и вам, не дают. У нас тоже свои хирурги, и палатные врачи, и старшие сестры, словом — все, как положено. И санитары есть, и патологоанатомы. Так что все это ерунда, что о нас болтают. Не верьте. Ваш госпиталь оборудовал Медицинский корпус, а наш — леди Тарлтон. Исключительно в целях благотворительности.

— Так вот, значит, как! — воскликнула одна из местных медсестер. — Ну, слава богу, хоть все прояснилось.

После этого все принялись ругать провал закона о призыве в армию. Мол, если бы его не забаллотировали, на фронт можно было бы прислать большое новое пополнение. Наоми были знакомы доводы как в пользу этого закона, так и против. Можно ли было найти решение, которое удовлетворило бы обе стороны? В Великобритании и Канаде закон о призыве в армию существовал. И будь он принят у нас, это позволило бы повоевавшим солдатам дольше отдохнуть на родине, а если надо, то и подлечиться. Но в душе Наоми считала, что новых-то призовут, но это отнюдь не значит, что отпустят на отдых фронтовиков, уже вдоволь навоевавшихся.

Ей здорово помог Карлинг — он доложил, что старшая сестра Митчи уже в машине и можно ехать.

Наоми последовала за Карлингом. Под их тяжелыми ботинками похрустывал лед. Уже почти стемнело, сильный ветер раскачивал голые ветки деревьев, стоящих по периметру территории госпиталя. Митчи на заднем сиденье беспрерывно всхлипывала и судорожно дышала.

— У него началась страшная одышка, — сообщила она. — Это очень дурной признак. Все из-за этого проклятого горчичного газа — пневмонию-то вылечили. Приходил доктор — опять прогнали через легкие пары эфира. Ужасная картина. Бедный, бедный мальчик. Но все же дыхание улучшилось.

— Еще пару-тройку дней, — успокоила ее Наоми, — и он оклемается.

— Он просил, чтобы сообщили матери, что с ним все в порядке. Понимаешь? Матери! Не мне, а его матери! И все искал ее глазами.

Обняв Митчи, Наоми прижала ее к себе.

— Ничего, ничего. Выздоровеет, и все встанет на свои места. Он привыкнет.

Но старшая сестра Митчи долго не выдержала. Снова накатил приступ ужасающего кашля. Высвободившись из объятий Наоми, она отвернулась. Казалось, этот приступ ничем не укротить. Так всегда бывало с Митчи. В отчаянии она чуть не проглотила свой пропитанный эвкалиптовым маслом платок — надеясь, что пары масла хоть ненамного укротят муки.

Они уже почти добрались до Шато-Бенктен, мимо мелькали голые деревья с оледеневшими ветками, поля в пятнах снега. На спуске уже на подъезде к Шато-Бенктен Наоми вдруг почудилось, что с металлическим корпусом авто творится что-то не то, будто колеса отвалились, и они скользят по дороге на брюхе машины. И тут же их лимузин ткнулся носом в полосу живой изгороди по левую сторону от дороги, с отвратительным, душераздирающим лязгом завалился набок и, пробив низкие кусты, слетел с дороги. Заднее стекло разбилось, и вместо дороги перед ее глазами вдруг отчего-то возникло серое унылое небо. Наоми инстинктивно ухватилась за кожаную петлю, но уже в следующую секунду неведомая сила швырнула ее куда-то вперед и вниз. На лету она успела заметить, что и старшая сестра Митчи рывком подалась вперед. Наоми уткнулась лбом в протез Митчи, а в следующий миг она уже почувствовала прохладную и мягкую кожу сиденья. Прошло несколько томительно долгих секунд, прежде чем Наоми сориентировалась и поняла, что дверца машины почему-то находится на потолке. Больше всего хотелось добраться до этой казавшейся недосягаемой дверцы, а через нее — наружу, на воздух. Но, повернув голову, она увидела старшую сестру Митчи. Обе ее ноги — настоящую и искусственную. Пробив головой окошко, она вылетела на дорогу. Карлинг пробрался назад в пассажирский салон. Лицо его заливала кровь, но он, не обращая на это внимания, стремился на помощь женщинам.

Добравшись до лежащей с задравшейся юбкой Митчи, он попытался поднять ее за талию. Наоми помогла ему перевернуть ее на спину. Митчи была вся в крови. Но самое страшное — ее бровь вдавилась внутрь черепа.

— Выберетесь сами, мисс Дьюренс? — хрипло спросил Карлинг, ткнув пальцем вверх. — Надо бы дверцу открыть. Обопритесь на эту подушку и попытайтесь встать.

Это была та самая кожаная подушка, которая уберегла ее голову.

В единственном ботинке — второй исчез где-то в щелях кожаной обивки — Наоми с трудом распрямилась и, потянувшись к ручке дверцы, изо всех сил нажала на нее и толкнула дверцу. Дверца начала было открываться, но сила тяжести обрушила ее вниз.

— Нужно разбить окно, — посоветовала Наоми.

Шофер втащил Митчи в опрокинувшуюся набок машину. Митчи не двигалась, но этой проклятой войне надо было отдать должное — она породила такие неведомые доселе вещи, как реанимация. Наоми, пошарив под передним сиденьем, извлекла из углубления ручной стартер и несколькими ударами разбила окно. Их обдало градом осколков, но это было уже не так страшно. Затем, подтянувшись, она выбралась через разбитое окно наружу и кое-как встала на колени на боку лимузина.

Едва Наоми приняла более-менее удобное положение, как заметила приближающийся грузовик с провиантом, а за ним — карету «Скорой помощи» с очередной партией раненых. Они сбросили скорость и остановились. Шофер и санитары, выскочив, бросились к опрокинувшейся машине. Руки Наоми были в крови и с трудом ей повиновались. Двое санитаров помогли ей слезть и вытащили из машины Митчи. Наоми почему-то обратила внимание на исходивший от них запах пота и бриолина. Еще не успевший прийти в себя Карлинг все-таки сумел выбраться сам.

— Ох, этот чертов лед подвел! — сказал он шоферу грузовика. — Лучше бы вам развернуться, потом повернуть направо и ехать через лужайку. Так быстрее доберетесь до госпиталя.

Карлинг подошел к Наоми. Слезы на его лице мешались с кровью.

— Простите меня, простите, — проговорил он. — Это все лед. Черный такой, совсем слился с дорогой. Вот я его и не приметил. Поэтому нас и занесло.

— Сестра, да вы ранены, мисс! — воскликнул чей-то голос.

Наоми почувствовала въедающийся в раны холод. Увидела и лежащую у дороги Митчи, и спешащих к ней с носилками санитаров.

— Господи! — ахнул Карлинг. — Неужели я ее убил?

— Нет! — решительно оборвала его Наоми. — Вы ни в чем не виноваты.

Как же все-таки нелепо, что жизнь Митчи оборвалась столь неожиданно и трагично, когда она едва успела разрешить щекотливый вопрос своего материнства и даже толком не насладилась им.


12.  Сумасшедшие деньки | Дочери Марса | * * *