home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



* * *

В зале эхом отдавались женские голоса, отчетливо преобладали визгливые тона, заглушавшие даже солидное контральто начальственных особ, тщившихся добиться тишины. Молодые женщины сгрудились вокруг двух явно смущенных молодых мужчин — ординарцев полковника, принимая от них списки положенного обмундирования. Часть получивших листок сочли экипировку смешной, они во весь голос зачитывали разные пункты, не стесняясь недовольно промычать или язвительно хохотнуть, выражая этим свое отношение к той или иной единице обмундирования и не обращая ни малейшего внимания на настойчивые призывы ординарцев подойти к восседавшему на другом конце зала за столом мрачноватого вида сержанту, выдававшему чеки на покрытие расходов на форменную одежду.

На другом столе чуть поодаль выдавали мешочки со знаками отличия и пуговицами. К их содержимому относились куда внимательнее, чем к спискам. Серебряное «Восходящее солнце» — значок для ношения на воротнике у самой глотки равно как и серебряные пуговицы мундира с вытисненным изображением австралийского континента, а также изогнутая в виде бумеранга надпись «Австралия», нашиваемая на плечи гимнастерок.

Салли намеренно не пыталась отыскать глазами Наоми, пока та не появилась в очереди за чеками. Очередь состояла в основном из вполне узнаваемых типажей младшего медперсонала больниц — весьма недурных собой и именно по этой причине постоянно конфликтовавших со старшими по возрасту коллегами из вечной боязни последних оказаться незамеченными ординаторами и интернами. Еще присутствовали и неуклюжего вида широкобедрые и низкорослые особы, явно перешагнувшие рубеж тридцатилетия, своего рода монахини, но в светском больничном облачении, согласно бытующим стереотипам злые на язык, но, как Салли знала по личному опыту, часто просто упивавшиеся своим статусом навеки незамужних. Стоя в очереди, они улыбались в предвкушении очерчивавшихся в этом переполненном зале новых перспектив. Наличествовали и сурового вида пожилые женщины в ранге медсестер, нередко предпочитавшие скрывать развеселую внутреннюю сущность ради воплощения в жизнь нехитрой истины: бесстрастное выражение лица — это гарантия уважения и любви врачей и старших медсестер. И вдруг на тебе! — как принято говорить в таких случаях — нечто почти уникальное в своем роде — Наоми в зеленом костюме.

Что унизительного в том, чтобы получить эти деньги у сержанта, мелькнула мысль у Салли. Но было непривычно видеть Наоми здесь — среди выстроившихся в очередь за какими-то грошами отнюдь не импозантного вида особ. Повинуясь порыву, Салли спросила у стоящих позади девушек, не будут ли те против, если она перейдет туда, где стоит ее сестра.

Обе кинулись в объятия друг другу с недорастраченной в ходе вчерашней перепалки энергией. И страсть эта хоть и не укротила взаимные обиды, то хотя бы на время умалила горечь последствий конфликта. Наоми, отступив на шаг, покачала головой.

С этого дня, пообещала себе Салли, тоже при случае буду корчить из себя скептика. В конце концов и у меня ничуть не меньше прав посмотреть на нее свысока.

Наоми тем временем расписывалась в бухгалтерской книге за наличность, которую с допотопной церемонностью извлек из ящичка и вручил ей сержант. Следующей была Салли. А Наоми уже отошла поздороваться с подружкой из больницы. Салли прошлась по залу, не зная, что делать дальше — то ли бежать в магазин и экипироваться для войны, то ли поспеть на чай к тетушке. В этот момент она увидела симпатичную девушку — овальное лицо, серо-голубые глаза — в оранжевом летнем платьице и накинутой поверх него шерстяной кофте на пуговицах, в несерьезной желтой шляпке, надетой поверх расчесанных на пробор светло-каштановых волос.

— Мисс… сестра, — обратилась к Салли девушка, — я готова за гинею плюс фунт на материю сшить это все для вас. И жакет, и юбку, и серое повседневное форменное платье с накидкой, и передник. Швейная машинка у меня есть. И все будет не хуже готового — обещаю. И без задержки. Только что получила заказ. Ремешок у вас уже есть, не сомневаюсь. А вот шляпку, вуаль и туфельки вам самой придется прикупить.

— Вуаль у меня уже имеется, — заявила Салли, будто рассчитывая умерить коммерческий пыл особы в оранжевом платье.

В ответ ее собеседница с овальным личиком в явном недоумении тряхнула головой. Нет, этим девчонкам явно некуда деньги девать. Интересно знать, из каких они семей. Не удивилась бы, если их отцы оказались банкирами или на худой конец сельскими врачами.

Но Салли явно спасовала перед жизнерадостной откровенностью натуры этой девушки.

— Спасибо, но мы с сестрой уже собрались в «Хордерн»[1].

— Да, бросьте вы, — не отставала девушка, склонив голову и глядя на Салли из-под рыжеватых бровей. Одни расценили бы этот взгляд как настырный, другие — как проявление решимости и нежелание упустить явно выгодную сделку. — Брось ты, дорогуша, — полушепотом продолжала девушка, — не понравится моя работа, ни гроша с тебя не возьму. Не считая фунта за материю. Так что рискни уж и пожертвуй фунт на меня для начала. Ладно, заберешь и его в случае чего, ну, если вдруг одежда придется не по вкусу. Из серой саржи? Меня уже ею завалили, саржей этой. Сколько уже сшила из нее одеяний для монашек, вроде никто не жаловался.

Салли колебалась. Но ее воодушевляла реальная перспектива снизить расходы, а то, как энергично эта девчонка ее уговаривала, придавало всему оттенок игры, избавлявшей от нудного и сбивавшего с толку шлянья по магазинам. Обе застыли в ожидании, думая каждая о своем.

— Послушай, — девушка наконец решила прервать затянувшуюся на несколько секунд паузу. — Я вполне могла бы наняться в какую-нибудь мастерскую и закабалить себя на веки вечные.

— Значит, фунт в задаток?

— Нет-нет, забудь, — ответила девушка. — Вижу, что ты меня надувать не собираешься. Не надо никаких денег. — И тут же добавила, видимо, ради того, чтобы поставить точку на рассмотрении благонадежности Салли: — Ты из какой больницы?

Салли сказала ей, из какой. Как солдатик из никудышного полка признается, где служит. Девушка кивнула, судя по всему, ничуть не удивившись географическому названию — «Район Маклей».

— А я из Сент-Винсента, — сообщила портниха. — Меня обучали монахини. Зовут меня Онора Слэтри. Но не выношу, когда меня называют Норой. Так что завяжи узелок на память — Онора. И покончим с этим.

Салли тоже представилась. Эта новоявленная портниха, вероятно, из тех ирландок, которые, как правило, не могут уяснить, где заканчивается обычное упрямство и начинаются дурные манеры. Как говаривал ее отец, они заполонили всю Австралию с севера и до юга и с запада до востока своими лошадиными бегами, пьянкой и тайной ненавистью к британской короне.

— Твердо тебе обещаю, — заверила ее Онора Слэтри, будто пытаясь рассеять сомнения Салли, невольно приписавшей ей явно диссидентские намерения, — что не собираюсь обдирать тебя как липку. Просто надо прикопить деньжат для себя и для мамы. Наш старик тянет лямку в порту. Временами денег хоть отбавляй, а случается, что с хлеба на воду перебиваемся. — И подмигнула Салли. — А фунт вообще-то на тот случай, если ваш кораблик вдруг на дно пойдет, — завершила монолог Онора Слэтри.

Салли расхохоталась и покачала головой, явно не соглашаясь со столь мрачным исходом. Девушки обменялись адресами.

— Можешь, когда закончишь, через мою тетку передать, — пояснила Салли, — вот возьми ее телефон.

— Матерь Божья! — изумилась Онора. — И не знала, что имею дело с аристократией.

— Да какая там аристократия, — устало возразила Салли. — Я из семьи фермеров. Дойка, и все такое. Но — прошу тебя — ты уж постарайся не напортачить. Потому что, если испортишь мне платье, Наоми заживо меня сожрет.

— Не боись, не напортачу.

И тут дама, называвшая себя главной медсестрой Эпплтон, подудев в хриплый горн, призвала присутствующих к вниманию. На лице этой особы запечатлелась вошедшая в плоть и кровь привычка распоряжаться всем и вся.

Главная медсестра объявила, что, дескать, всем им надлежит вновь прибыть сюда ровно через неделю к восьми утра для армейского инструктажа — их проинформируют о будущем месте службы. И вдобавок ознакомят со всеми обязанностями, которые полагается знать назубок всем санитарам и санитаркам, как на передовой, так в тыловых госпиталях. А сейчас предстоит заполнить еще один бланк, касающийся выплаты военного жалованья, а потом все могут разойтись по домам или же вернуться к исполнению обязанностей сестер в гражданские больницы. Те, кому предстоит проехать до дома больше двадцати миль, могут рассчитывать на компенсацию дорожных расходов.

Все бросились к столам, на которых лежали бланки, ручки с перьями и стояли чернильницы. Зрелые дамы локтями прокладывали себе путь в толпе желторотых сестричек, только что сдавших экзамены. Заполненные бланки тщательно проверяли и после этого опускали в картонные ящички. Покончив с этим, женщины неуверенной походкой покидали помещение. Вот так все просто — служишь годами, а все умещается на одном-единственном разлинованном листочке бумаги, который суешь в какую-то убогую картонную коробку.

На лестнице ее дожидалась Наоми — натягивая бархатные перчатки, Салли было подумала, что сестра заговорит о покупках, однако Наоми считала, что первым делом надо дать телеграмму отцу. Кому-кому, а ему уж в первую очередь полагается знать, что с его дочерьми.

— А кто будет посылать?

— Я. Так будет справедливо.

И Салли, зажав в кулачке приготовленные на телеграмму деньги, решила посвятить себя чудаковатому занятию — созерцать караульное помещение у ворот, где двое солдат в широкополых шляпах охраняли Казармы Виктории от козней германского кайзера. Стоявшие у ворот, поддразнивая друг друга, молодые люди также дожидались своей очереди зайти на охраняемую территорию и предложить себя армии.

— Я съезжу на пару дней домой, — сказала Салли. — Ведь дорогу мне все равно оплатят. Надо со старшей все утрясти, и с папой тоже.

Но сначала Салли порядка ради решила наведаться домой к Оноре в Энмор. Та жила в унылом, но шумном доме с многочисленными братьями-сестрами, худой как щепка, но моложавого вида матерью, увальнем-отцом, уткнувшимся на кухне в «The Australian Worker»[2]. Внимание Салли в первую очередь привлекла превращенная в швейную мастерскую веранда.

В тот же вечер снова на борт «Карравонга». Салли нравилось побережье и крупная зыбь, в свое время так мучившая мать. И вдававшиеся в море мысы, не хуже географической карты сообщавшие ей о местонахождении. У причала она села в один из двух шарабанов, развозивших пассажиров по городу и за реку. Наконец, знакомое грохотанье колес по Шервудскому мосту. Дом был пуст, и Салли сразу же направилась мимо расположенного неподалеку кладбища в Маклей в районную больницу, где сообщила новости старшей сестре. Та смотрела на нее так, как будто Салли удался некий головокружительный трюк. Вернулась она как раз к обеду. Овдовевший отец поразил дочь совершенно жуткой безропотностью. В конце концов, он успел получить телеграмму Наоми.

— Это добродетельный и геройский поступок, — одобрительно кивая головой и отвешивая Салли поклоны, подытожил он. — С одним условием — что вы будете заботиться друг о друге.

Когда она в который уж раз принялась разжевывать отцу, что, дескать, дочь миссис Сорли не даст ему помереть с голоду, он с ходу отмел эту идею. Потом переполняемая чувством вины Салли бросилась к самой умнице-соседке — миссис Сорли — и ввела ее в курс дела. Даже желтовато-красная дорожная пыль, и та обрела иной вид, готовясь к долгой-предолгой разлуке с Салли и донося эту разлуку до своих мельчайших частиц, сообщавших ей новое предназначение, — стать чьей угодно дорогой, только не Салли. Вдова Сорли осыпала ее похвалами, вручила банку черничного варенья в знак признательности и пригласила к чаю. Миссис Сорли, похоже, никогда не позволяла себе впадать в меланхолию по поводу кедра, сокрушившего ее брак. Одна-единственная оплошность при ударе огромным топором — то ли слева, то ли справа — фатально определила, куда рухнуть дереву, и рухнуло оно прямиком на ее мужа. Но подобного рода горестные думы никогда не витали под крышей этого дома.

Дочь миссис Сорли уже поделилась с матерью новостью, которую узнала из телеграммы сестер из Сиднея, и мать, как она сама призналась, уже знала о доблестном поступке сестер Дьюренс, а ее пятнадцатилетний сын смущенно и невнятно промямлил, мол, жаль, что он не может последовать их примеру. Салли поспешила заверить вдову Сорли, что ей не придется плясать вокруг их старичка — папа сказал, что ему вполне по силам и самому о себе позаботиться. Салли располагала массой доказательств, что их отец крепок и силен совсем как в юности. Мистер Дьюренс скорбел об умершей жене куда сильнее, чем миссис Сорли о своем трагически погибшем супруге, но сумел с этой скорбью надлежащим образом разобраться.

И не только он самолично проводил Салли до самого причала в Ист-Кемпси, но и миссис Сорли вместе с дочерью и обоими сыновьями. На сей раз миссис Сорли одарила Салли парочкой мешочков сушеной лаванды с тем, чтобы форменная одежда медсестер благоухала свежестью. Собравшиеся на палубе парохода шумной компанией молодые люди махали на прощание друзьям-приятелям, родным и всей долине. Свист и вопли почти заглушали негромкие слова прощания отца. На фоне этой толпы взвинченных до предела призывников, бежавших от тяжкой работы в Сентрал Кемпси или на убогих фермах, расставание мистера Дьюренса с дочерьми не выглядело чем-то из ряда вон выходящим. Доносившиеся с палубы крики звучали на октаву ниже, а голоса стоящих на причале женщин — визгливее, когда «Карравонг» отчалил от пирса, все дальше и дальше уходя от берегов — тех самых, где Салли накапливала снадобье для убийства матери. В пабе над причалом напивались мужчины — их силуэты были ясно видны через окно — а с балкона принадлежавшего ирландцу магазинчика, куда сбегались покупатели со всей восточной окраины города, девочка лет пятнадцати полуравнодушно взирала на давно приевшееся зрелище — отплытие рейсового парохода.

Ощутив свою отделенность от берега реки и будучи куда ближе к заболоченным поймам низовьев, Салли ощутила, что груз воспоминаний больше не довлеет над ней, что отныне она вправе на какое-то время вообще позабыть, кто она такая. Тревога за отца вмиг улетучилась. Салли снова поверила в его силы и способность противостоять невзгодам. Она избавилась от едва заметного крючка, на который сама себя поймала.


2.  Добровольцы | Дочери Марса | Часть I