home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



14. Австралия и австралийцы

Возможно, чтобы умерить проявления скорби в порту, «Деметрис» проскользнул юго-западнее Перта, пронизанного слухами города на западе, и погожим утром, гонимый бешеным западным ветром, оказался неподалеку от резких очертаний мыса Лувин, чтобы тут же направиться к Олбани. Но здесь — в крупнейшем из китобойных портов у маленького городка, примостившегося на голых берегах, на берег сойдут только те, кто живет в Западной Австралии. Рассыпанные в беспорядке домишки Олбани обеспечивали лишь самое скромное возвращение в родные пенаты, да и то с последующим переездом по железной дороге. Здесь явно не хватало народу для шумных приветствий вернувшихся героев войны, дай бог собрать хоть жидкий встречающий хор. Оркестры и семьи на подиумах, банкеты благодарных и щедрых округов казались чем-то недостижимым. Прибывших приветствовала малочисленная группка официальных лиц на шлюпках. Затем опустились на воду шлюпки уже самого «Деметриса» — надо было срочно переправлять людей на берег.

И тем, кто так страшился возвращения в Австралию, и эта необозримая гавань, и населенный одними китобоями городишко под названием Олбани показались уж совсем захудалыми. Едва в поле зрения возникли груженные свежими тушами баржи, на борту «Деметриса» пронесся слух о якобы запланированном в честь их прибытия празднестве. Как им хотелось отведать австралийской говядины, да с жареной картошечкой, да к этому еще и смородиновый пудинг, и пиво в бутылках, и все-все. Высаживайте и нас, орали с кормы, а жители Западной Австралии передавали костыли и палочки морякам, потом нетерпеливо следовали за ними и неловко плюхались в шлюпки.

В тот вечер два десятка тяжело- и легкораненых с самым разным боевым опытом угнали привязанную к борту шлюпку. В порту Олбани они славно повеселились, впрочем, недолго, и пытались отыскать там женщин и выпивку. Когда представители военной полиции доставили их на борт «Деметриса», их встретили аплодисментами. Но в героях дня они ходили недолго. Их выходка ввергла остальных в депрессию. Они втайне страшились того, что Австралия притянет их словно исполинский магнит, и мечтали об этом. Но объятия портового городка Олбани оказались не такими уж крепкими. Звуки собранного с большим запозданием оркестрика рано утром доносились до корабля, когда «Деметрис» уже отчаливал. Едва они вышли в открытое море, как их настиг шторм, опоясавший по этой широте весь земной шар. Лейтенант Шоу — он заявил, что никакая морская болезнь ему нипочем, — пригласил Наоми на палубу. И принялся доказывать ей, что стал экспертом по части хождения на своих нынешних ногах. И верно, он виртуозно пользовался асимметрией ног, чтобы сохранять равновесие на постоянно уходившей то вниз, то вверх палубе. Оба были в верхней одежде — Шоу в шинели, Наоми в форменном пальто, подгоняемые в спину ветром, они добрались до самого капитанского мостика и поднялись на него. Ветер грозил сдуть их за борт как осенние листья, пока они наблюдали, как киль разрезает пенистые волны. На открытой части мостика вахтенных офицеров не было. Шоу повернул к ней лицо, усыпанное блестящими брызгами. Здесь, в самом укромном месте на всем корабле, он отступил в сторону, так, чтобы свет сигнального фонаря падал на лицо Наоми.

— Ладно, — кричал он, потому что в этом шуме даже крик воспринимался как шепот. — Хватит трусости, скажу вам все напрямик. Мне очень нравится ваше общество, вы — настоящая женщина, с душой. Я — человек несерьезный, вы — сама твердыня. Вместе мы завоюем мир, клянусь! — И ненадолго умолк, видимо, решив дать ей время переварить услышанное. — Хочу вам сказать, — продолжал Шоу, — что я прочел ваш очерк об «Архимеде». И должен признать, написано хорошо. Вы — храбрая женщина. И умная. Есть мужчины, которые не выносят умных женщин, но я не из их числа. И потом — вы само очарование, нет-нет, я не преувеличиваю! Вобрали в себя лучшие качества, какие только можно. Самые лучшие!

В этот момент «Деметрис» рухнул в яму между волнами. Наоми едва устояла на ногах, и океан окропил их водой. Оба рассмеялись. Это было восхитительно. Будто стимул для Шоу.

— Я очень ценю вас. Это правда. Сейчас я все это говорю, а самому ужасно страшно, понимаете? Я же понимаю, что этот ветерок мигом доставит нас в Аделаиду или куда-то еще. Так что я решил не тянуть с объяснением, хоть и выбрал не совсем подходящий момент. Вы будете моей женой?

Странно прозвучал этот заглушаемый ветром крик. Наоми смотрела на его профиль. Нет, отводить взгляд нельзя. Больше всего ее изумило, что ей было несказанно приятно услышать слова Шоу. И удовольствие перевешивало неловкость. Этот человек не занимал ее воображения, но и не отталкивал ее. И мысль разделить с ним ложе отнюдь не казалась Наоми неприятной. Кроме того, она чувствовала, что им движет страсть, и ей потребовалось бы призвать на помощь и холодность, и низость, чтобы убедить его, что она самая обычная женщина, каких тысячи. Внезапно ей открылась манящая возможность определиться. Ритуал единения на вечные времена, перспектива безмятежно шагать по жизни рука об руку с Робби Шоу. Ни трагедий, ни потрясений. Наоми нравилась мысль обрести спутника жизни, прошедшего ужасы Галлиполи, сохранив при этом и себя, и душу, и рассудок, — эта мысль и правда была для нее притягательной. Единственное, что смущало Наоми, так это вопрос, сможет ли она жить так же открыто и не отклоняясь от избранного пути.

— Говорят, у меня есть будущее! — взволнованно воскликнул Шоу, стараясь перекричать шум ветра. — Я имею в виду у себя в Квинсленде.

— О, не сомневаюсь в этом! — выкрикнула Наоми в ответ.

— В таком случае каков ваш приговор?

Вечно с нами, женщинами, так, подумала она. Сначала все из себя независимые, а минуту спустя — полная противоположность. Нам кажется невероятным, что кто-то вдруг может нас возжелать. Слов нет, приятно, когда тебя обнимают, — но не сейчас и не здесь, где тебя может заметить капитан или хотя бы рулевой.

— Пока рано об этом говорить! — прокричала Наоми. — Мне кажется, мужчины в таких случаях слишком торопятся. И часто ошибаются. Я не хочу сказать, что вы сейчас ошибаетесь…

Шоу кивнул. Он уловил суть ее слов. А Наоми оказалась перед сложным выбором. Дело в том, что ни один мужчина на свете не вызывал у нее такого уважения, как отец. И не было в мире женщины более чуткой, чем мать. И все же в ее матери чувствовалась некая неудовлетворенность, объяснить которую было невозможно, но и отрицать тоже. Особое, время от времени возникавшее ощущение безвозвратно утраченного, какое-то едва уловимое беспокойство, запечатлевшееся на лице матери, всегда приводили Наоми в ужас. Вся их безмятежная жизнь на ферме была сосредоточена вокруг матери. Выходя замуж, миссис Дьюренс хорошо понимала, какая жизнь ей предстоит, — она, дочь владельца молочной фермы, выходила за владельца другой молочной фермы. Она понимала, что любовь не спасет ее ни от маслобойки, ни от растрескавшихся от зимней дойки рук. Дочерей Эрик Дьюренс еще готов был избавить от всех этих тягот, но уж никак не жену. Миссис Дьюренс знала, что на заливаемых приливами и обнажавшихся при отливах берегах Шервуда шикарных набережных нет и быть не может.

Наоми успокаивало то, что воображение не рисовало ей унылых картин, сопутствующих браку с Робертом Шоу, — ни дойки, ни маслобойки, ничего в этом роде. Но выражение глаз замужних женщин нередко свидетельствовало о том, что кроме ужасов жизни на ферме существуют и другие, причем ничуть не лучше.

— Вы должны понять, — снова выкрикнула она, — я собираюсь вернуться. В Египет, уж это точно.

— А если вас не возьмут?

— Найду способ, чтобы взяли.

Роберт Шоу было рассмеялся, но тут же умолк, захлебнувшись ветром.

— Я тоже возвращаюсь, — решительно заявил он. — Никто и ничто меня не остановит, и…

— Давайте уже вернемся под крышу, — не дослушав, перебила его Наоми.

Шторм усиливался. И ветер нисколько не способствовал изяществу походки. Но с помощью Наоми Шоу все же благополучно спустился по трапу. Они вышли к двойным дверям крытой палубы. Жалобно простонав, дверь захлопнулась, и теперь они услышали исходящий из самого чрева корабля размеренный рокот двигателей. Вид у Шоу был такой, словно он многое недосказал, но определенно досказал бы в более подходящей для объяснений обстановке. Он бросил на Наоми заговорщический взгляд из-под рыжеватых бровей, который, Наоми в этом не сомневалась, всегда помогал обвести вокруг пальца возлюбленных.

— Но если наше будущее столь неопределенно… — проговорила Наоми. — Ну, что я могу сказать?

— Я схожу в Сиднее, — сказал Шоу. — Если останетесь на денек, можем осмотреть достопримечательности. Можем и под парусами походить. Вы когда-нибудь ходили под парусами?

— Вам домой надо. К родителям.

— Могу отплыть на Брисбейн береговым пароходом. В любом случае это быстрее, чем на этом корыте.

— В общем, у меня появилась мачеха… Приятная женщина, ничего сказать не могу, и нам надо с ней встретиться, — призналась Наоми. — Так что думаю…

— Два дня, — перебил ее Робби Шоу. — Два дня в Сиднее. Великолепно. Отель «Австралия» — прекрасный ресторан.

— Я остановлюсь в пансионе для женщин.

— Звучит угрожающе.

— К тому же мне нечего надеть. За исключением формы.

— Представьте себе — мне тоже, — сказал Шоу.

— Ладно, — согласилась Наоми.

Если уж мужчина ввязался в столь рискованное дело, как предложить тебе что-то на веки вечные, к примеру, вступить с ним в брак, остается лишь, уединившись с ним от мира военных и медсестер, хотя бы в общих чертах понять, что он за человек.

Их корабль причалил в Порт-Аделаиде в ясный день австралийской весны, играл оркестр, весь порт буквально утопал во флагах, а Розанна Неттис помогала лейтенанту Байерсу спуститься по сходням под литавры «Британских гренадеров». Сама Неттис тоже сходила здесь на берег, изъявив желание работать в Кесуикском военном госпитале. Она пообещала подругам регулярно писать, не обошлось даже без скупых слезинок, но особого сожаления медсестра Розанна Неттис не проявила. Она едва не растерзала Наоми — так бурно они прощались, но ничто не могло отвлечь ее от главной цели: выйти замуж за лейтенанта Байерса. Не ради того, в конце концов, несчастная лошадь не позволила ей утонуть, чтобы она строчила письма подружкам, нет. Ради Байерса.

Стоя у перил «Деметриса», Наоми заметила респектабельную супружескую чету в окружении уже подросших детей. Они пришли встречать вернувшегося с войны сына и брата. Мать, обняв его, расплакалась, несмотря на увещевания сына. Отец смотрел на вернувшегося сына из-под элегантного хомбурга[19]. Бросались в глаза его тоненькие, подчеркнуто европейские усики. Он изучал ослепшего сына опытным взором ювелира. Наоми видела, как лейтенант Байерс, повернувшись к Неттис, представил ее своей семье. Интересно, выложил он им все без утайки? И то, что Неттис готова посвятить себя битве ослепшего лейтенанта Байерса со всем миром? Во всяком случае, мать лейтенанта протянула руку избраннице сына, а отец церемонно припал губами к руке Неттис. Церемонность в этом жесте была заметна, а вот благодарности Наоми как-то не увидела. Но и оснований для семейных трагедий, судя по всему, не было. Раз уж отец в свое время отважился изменить фамилию с Майерса на Байерс, он явно не будет чинить препятствий сыну, пожелавшему взять в жены неиудейку. Неттис, почувствовав, что на нее во все глаза глядят ее друзья и знакомые, уходя с причала вместе с семьей Байерса — их с лейтенантом багаж тащил носильщик, — подняла голову и окинула прощальным взглядом «Деметрис». Надо признать, она довольно смело вела себя с родителями Байерса. Но разве кто-то может изменить намерения Неттис?

Два дня спустя, уже в Мельбурне, Наоми наблюдала, как по трапу спускаются бывшие пациенты венерического отделения, собираясь встретиться с семьями, которые не ведают о хвори вернувшихся с фронта. С подружками, которых им и приласкать-то нельзя, с женами, с которыми им заказано заниматься любовью. И над пристанью, где люди встречали своих изувеченных войной родных, чей рассудок прожгла навязчивая идея наложить на себя руки, зазвучал радостный смех, ничего не подозревающие домашние беззаботно улыбались, однако и улыбки их, и смех могли в любую минуту угаснуть. Оркестранты с серьезными лицами решили сделать паузу — просто передохнуть, но их поступок вызвал кое у кого настороженность, если не страх. Со счастливым видом на берег сошла Кэррадайн, готовая предъявить свидетельство о браке, — документальное доказательство невозможности в дальнейшем исполнять функции медсестры. И вместе с тем возможности вернуться в Англию, но уже как добровольцу.

В тот единственный в этом городе вечер лейтенант Шоу пригласил Наоми на ужин в отель «Виндзор» — бывшее пристанище и оплот абстинентов, а ныне — «самый шикарный паб города». Он настоял на бутылке красного вина, а когда вино подали, сообщил, что оно изумительно на вкус, хотя Наоми оно показалось кислятиной. Как бы то ни было, оно возымело действие, и она поведала Роберту Шоу о миссис Сорли — женщине, у которой ей придется гостить, навещая отца.

— У меня полегче будет, — признался Шоу. — У меня в семье все куда проще. Мои родители — просто родители. Сестры и братья… Эти только и знают, что грызться меж собой. Но — обиды недолгие. Так жить легче. Все конфликты мигом улаживаются.

— Нам с сестрой еще предстоит это освоить. Но первые попытки обнадеживают.

— Вы — девушка хорошая. Если выйдете за меня, вам предстоит научиться прощать.

— Но я еще ничего не решила, — напомнила Наоми. — И не уверена, хватит ли вас надолго. В вас бурлит жизнь. И, судя по всему, короткой она не будет.

Он покачал головой.

— Боже мой! До сих пор мне попадались девушки, которые просто мечтали выйти замуж. Впрочем, я готов подождать ради такой девушки, как вы. Когда придет конец этой войне — на следующий год? в 1917-м? в 1921-м? в 1925-м?

— Какое великодушие! — хмыкнула Наоми. — Вы будто осветили меня. Как тот египтянин сфинкса. Но факел погас, а сфинкс остался таким же, как и был.

— Ладно. Пример со сфинксом годится. Вы так и не сказали ничего определенного.

Наоми сказала, что не может с бухты-барахты сесть ему на шею, ибо это предполагало бы согласие, а она его не давала. Застольный спор он выиграл.

— Бог ты мой! — изумился Шоу. — Ну когда такое бывало, чтобы девушка платила за ужин, на который их пригласили? Не заставляйте меня краснеть.

В гавани Сиднея, в гуще паромов, лоцманских катеров и шлюпок, они прошлись под парусом на чудесной яхте, принадлежавшей коллеге отца лейтенанта Шоу. В вестибюле отеля легкое прихрамывание Робби даже вызывало уважение, послужив поводом для рассуждений на военные темы для тех, кто до сих пор свято верил, что главная задача войны — наносить храбрецам чрезвычайно легкие ранения.

Наоми взбудоражили поцелуи, которыми они обменялись в тот вечер перед тем, как выехать из отеля «Австралия», и на следующее утро перед отплытием его парохода из гавани Дарлинг. В конце концов, как знать — может, она целовала будущего мужа, с которым свяжет себя на всю оставшуюся жизнь. Вероятно, поцелуям суждено было ознаменовать череду ритуалов и плотского волнения. Наоми ощутила прилив энергии и легкое приятное волнение. Но — не экстаз. Может, все это должно было ощущаться по-другому? Пережитое минувшим вечером отнюдь не заставило Наоми прокручивать эти события в памяти вновь и вновь, заснула она, как обычно, быстро. И в ее сновидениях Роберт Шоу не присутствовал. Присутствовал в них Кирнан, но отнюдь не в ипостаси возлюбленного, а человека, глубокомысленно изрекающего в пронизанном солнечным светом мире снов разные приятные вещи. Кирнан не канул в забвение.


* * * | Дочери Марса | 15.  Конец Лемноса