home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава одиннадцатая

КЛИНКИ И РЕЛИКВИИ

«Я знаю, что ночи любви нам даны

И яркие, жаркие дни для войны».

(Н. С. Гумилев)

Константинополь пал. Крестоносцы, по рассказам хронистов, разбивали раки, где покоились мощи святых, хватали оттуда золото, серебро, драгоценные камни, «а сами мощи ставили ни во что»; их попросту забрасывали, как писал Никита Хониат, «в места всякой мерзости». Разграбили и собор Святой Софии. Оттуда были вывезены «священные сосуды, предметы необыкновенного искусства и чрезвычайной редкости, серебро и золото, которыми были обложены кафедры, притворы и врата». Войдя в азарт, пьяные вояки заставили танцевать на главном престоле обнаженных уличных женщин и не постеснялись ввести в церкви мулов и коней, чтобы вывезти награбленное добро. От погромщиков, закованных в латы, не отставали грабители в сутанах. Католические попы рыскали по городу в поисках прославленных константинопольских реликвий. Сохранились имена некоторых из этих наиболее усердствовавших слуг Господних, словно в лихорадке предававшихся благочестивому воровству. Так, аббат Мартин Линцский, присоединившийся к банде рыцарей, совместно с ними разграбил знаменитый константинопольский монастырь Пантократора.

Гунтер Пэрисский в своей «Константинопольской истории» писал, что аббат Мартин действовал с величайшей жадностью — он хватал «обеими руками». Безвестный хронист из Гальберштадта передает, что, когда епископ этого города Конрад вернулся в 1205 года на свою родину, в Тюрингию, перед ним везли телегу, доверху нагруженную константинопольскими реликвиями.

В Западной Европе, отмечали современники, не осталось, вероятно, ни одного монастыря или церкви, которые не обогатились бы украденными раритетами. Русский очевидец константинопольского разгрома, автор «Повести о взятии Царьграда фрягами», также не мог обойти молчанием факты открытого надругательства «ратников Божьих» над религиозными святынями и их разграбления. «Церкви в граде и вне града пограбиша все, им же не можем числа, ни красоты их сказати», — писал он.

О грабежах своих соратников упоминал и Жоффруа Виллардуэн. Явно замалчивая или смягчая их бесчинства, даже вкладывая в уста баронов слова сожаления об участи города, «этих прекрасных церквей и богатых дворцов, пожираемых огнем и разваливающихся, и этих больших торговых улиц, охваченных жарким пламенем», Виллардуэн был не в силах удержаться от восхищения богатой добычей, взятой в Константинополе. Она была так велика, что ее «не могли сосчитать». Добыча эта заключала в себе «золото, серебро, драгоценные камни, золотые и серебряные сосуды, шелковые одежды, меха и все, что есть прекрасного в этом мире». Маршал Шампанский не без гордости утверждал, что грабеж этот не знал ничего равного с сотворения Мира. В сходных выражениях высказывался и простой рыцарь Робер де Клари, испытывавший восторг от того, что там были собраны «две трети земных богатств».


В городе завечерело. Ветер, пришедший со стороны Босфора, поднял пыль, в небесах погромыхивал гром. Петляя узкими улочками старого города, обретшие сокровище путешественники устремились к причалу, где их ждала шхуна с контрабандным грузом. На вместительной тележке, выкупленной у зеленщика, прикрытые старым грязным ковром погромыхивали ларцы. Моня, который лучше других освоился в этой части Стамбула, вел компанию наиболее безлюдными переулками и дворами, что было понятно, поскольку странная процессия, появись она на более оживленной улице, не могла бы не вызвать подозрение властей. Со стороны выглядело это так: впереди группы гяуров, воровато оглядываясь по сторонам, семенил вертлявый еврей. За ним, толкая скрипучую тележку, сопел плотный европеец в перепачканном французском мундире, при шпаге и с дамой, которая цепко держалась за его локоть. Далее еще двое подозрительных и грязных типов, тревожно озираясь, тащили за ручки зеленый от времени не поместившийся на тележке сундук. Вся компания находилась в состоянии крайнего возбуждения.

— Я до сих пор не верю в то, что мы Трещинского обставили, — говорил на ходу Нарышкин. — Помнишь, Терентий, как мы в имении навоз ворочали, а этот гад потом воспользовался и пробрался в схрон? Помнишь, как он у нас из-под носа добычу увел? Теперь, видать, наша очередь посмеяться…


— Auri sacra fames… проклятая жажда золота! — как гром среди ясного неба прозвучало на полутемной стамбульской улочке.

Навстречу компаньонам из-за угла выходил господин Трещинский, а за ним появились и стали придвигаться ближе три хмурые личности в фесках. Нарышкин обернулся и увидел, что в конце улочки показались еще несколько головорезов. Пути к отступлению были отрезаны.

— Это засада! — крикнул друзьям Сергей.

— Засада? — противно засмеялся Трещинский. — Пожалуй! А ты, Сережа, думал, что я такой же простофиля, как и ты? Неужели ты поверил, что я позволю тебе воспользоваться плодами моего труда? Хватит и того, что я дал вам проделать последнюю часть работы…

Ненавистный соперник, не сводя с Сергея колючих, прищуренных глаз, подошел к тележке и довольно бесцеремонно откинул ковер.

— Вот оно! — прошептал Трещинский, восхищенно трогая ларцы. — Долго же я искал его!

— Сокровище тебе не принадлежит, — упрямо сказал Нарышкин и потянул тележку на себя.

— Довольно пустых разговоров, — ухмыльнулся Левушка. — Пусть те два красавца поставят сундук на землю и могут убираться ко всем чертям. Все кроме тебя, моншер, свободны. Извини, но тебя я отпустить не могу. Слишком уж ты горяч и опасен. Irritabilis gens poetarum, раздражительно племя поэтов. Еще, чего доброго, опять кинешься за мной в погоню, станешь покушаться на мою жизнь. Мне эти волнения ни к чему.

— Сережа! Я никуда не пойду! — Катерина бросилась на шею Нарышкину.

— Как трогательно! Твоя подруга, кажется, снова захотела в гарем? Мои башибузуки могут все устроить, но это будет неправильно, сударыня, ведь я Вашему батюшке обещал избавить вас от плена.

— Ступайте все, тут уже ничего не поделаешь, их слишком много, — Нарышкин отстранил от себя девушку и вытащил шпагу.

— Стрелять эти бакланы не будут, сударь, это все лукавствие, — Терентий поставил сундук на землю и отцепил висевшую за спиной кирку. — Побоятся, здесь слишком людственно, полицию можно навлечь. Опять же, базар недалече, турки сбегутся…

— Да это есть верно, рихтиг, мы остаемся! — немец вытащил из-за пояса внушительный тесак, который на всякий случай позаимствовал на кухне у грека.

— Вы умные или конечно же дураки? — заюлил Моня, не спуская, однако, алчных глаз с тележки зеленщика. — Я имею сказать, ше надо быстро делать ноги, пока люди проявляют к вам состраданию. Если наскучило жить, оставайтесь, а я сюдой как-то не по делу зашедши.

— Давай, давай, двигай! Пропустите его! — приказал Трещинский.

Моня бочком-бочком обошел вдоль стены вставших на пути компании громил и со всех ног прыснул вниз по улице к пристани.

Турки молча достали ножи и ятаганы.

— Что, Лева, за спины этих нехристей решил спрятаться? У самого силенки маловато? — вызывающе спросил Нарышкин.

— Ладно, подождите, — Трещинский жестом остановил своих башибузуков. — Дам тебе последний шанс, — он распахнул полы флотского непромокаемого плаща, и стало видно, что на боку у него висит сабля.

Левушка бросил своим людям несколько фраз по-турецки, и те неохотно спрятали оружие.

— Хорошо, ты меня убедил, Сережа. В конце концов, я тоже офицер. Не могу я старого приятеля без сатисфакции оставить, тем более, когда он шпажонку с собой прихватил.

— Признаться, у меня тоже руки чешутся с тобой поквитаться, — хмуро сказал Нарышкин. Ангард?!

— К бою… — глухо отозвался Сергей, вставая в позицию.

Клинки со скрежетом скрестились, и поединок начался.

Трещинский оказался очень серьезным противником. Уступая Нарышкину в телесной массе, он брал свое стремительностью и резкостью движений. Польская школа сабельного фехтования недаром имела репутацию одной из самых сильных в Европе. Еще недавно сами турки всерьез утверждали, что исторической родиной сабли является… именно Польша — так велика была слава польских рубак.

Наиболее известным типом польской сабли стала знаменитая «карабель». Про шляхтичей в самой Речи Посполитой говаривали: «Без Бога — ни до порога, без карабели — ни с постели». Именно эта «игрушка» была теперь в руке у Трещинского, и он чертовски ловко с ней управлялся.

Чувствуя свое преимущество, Левушка не спешил сразу разделаться со своим соперником, предпочитая цинично знакомить его с приемами польской манеры фехтования. Всех тонкостей последней Нарышкин не знал, поэтому мгновенно взмок и отбивался с большим трудом.

«Да, это тебе не с престарелым турком сражаться. Резвый дьявол!», — пронеслось в голове у Нарышкина.

Карабель со свистом рассекла воздух, едва не коснувшись подбородка Сергея.

— Этот удар называется «голова». Мотай на ус, друг мой, — усмехнулся Трещинский.

Он снова сделал резкий взмах саблей, и Нарышкин еле успел прикрыть бок гардой своей шпаги. Полетели искры.

— А вот это — «референтский» удар, — прокомментировал Левушка.

Сергей сделал движение, пытаясь пронзить грудь соперника, но Трещинский с легкостью парировал и этот выпад. Кончик шпаги со звоном обломился.

Катерина ахнула. Терентий закрыл глаза. Исход боя всем сделался ясен.

Стремясь выиграть время и продать свою жизнь подороже, Нарышкин отступал, парировал выпады, пытался и сам наносить колющие удары, но каждый раз обломок его шпаги протыкал пустоту. Трещинский нагло улыбался на это и продолжал играть со своим противником как кошка с мышкой.

— Пора, наверное, заканчивать. А то, я вижу, ты утомился, — съехидничал он, знакомя Сергея с очередным приемом.

Шпага укоротилась еще на один обломок, и Нарышкин почувствовал, что еще немного, и ловкий поляк раскроит ему голову…

Он был еще жив только лишь потому, что Трещинский просто продлял себе удовольствие. Но долго так продолжаться не могло, Сергей с трудом отразил гардой очередной «референтский» удар.

В пылу боя никто из сражающихся не заметил, как Иоганн Карлович, прикрывшись тележкой, обследовал содержимое лежащих на ней ларцов и осторожно извлек на свет предмет, завернутый в ветхую ткань.

В это время Трещинский, картинно прищурившись и наклонив голову, готовился нанести свой решающий удар, размышляя: как бы сделать это с наибольшим эффектом.

— Господи, он убьет его, убьет! — простонала Катерина, в ужасе закрывая глаза.

Сергей отбросил в сторону все то, что осталось от его шпаги — помятую бесполезную гарду и, тяжело дыша, следил за своим противником.

— Держите, Серьожа! — крикнул Иоганн Карлович, метнувшись к Нарышкину.

В руке у Сергея оказался холодный металл. Еще не успев разглядеть предмет, казавшийся невзрачным черным куском железа, — Нарышкин схватил наконечник древнего Копья, который считался одной из главных христианских реликвий…

Могучий удар грома, подобный Иерихонским трубам, расколол небеса, как орех, и сотряс все вокруг. Сергею показалось, что окрестные дома зашатались под этим ударом. Пахнуло озоном. Вспышка молнии довершила громовой раскат, ослепив оглушенных, испуганных людей. На землю упали первые тяжелые капли дождя, и вместе с холодом этих капель Нарышкин почувствовал, как рука его, дотоле висевшая плетью, обретает силу. Он сжал Наконечник и, все еще оглохший, шагнул навстречу смерти, минуту назад казавшейся неминуемой.

Теперь все было по-другому. Копье, которое с соблюдением древнего ритуала, выковал для своих тайных целей третий первосвященник Финеес, это самое Копье было теперь в его руке!


Хриплое пение победных фанфар и кровавые реки были спутниками Копья с момента появления его на этом свете. Впитавшее кровь Спасителя, за время своего хождения по миру Оно повидало многое: крики невинных младенцев, убиваемых по приказу Ирода, и стоны воинов Аттилы, орды которого разгромил, сжимая реликвию в руках, король остготов Теодорих.

Священное Копье!

На Него опирался Иисус Навин, наблюдая, как рушатся стены Иерихона. Его метнул в юного Давида царь Саул, с Ним не расставался Карл Великий, Его хозяином объявил себя Фридрих Барбаросса…

С каждым новым владельцем Копье обретало все большую силу, и целые народы преклонялись перед этой силой, способной творить и великое добро, и невероятное зло.

И вот теперь Копье, не желая оставаться во мраке подземелья, вышло на свет, чтобы найти себе новую жертву. И не успело стихнуть рычание грома, как Оно нашло ее…

Трещинский смахнул с глаз капли дождя и взгляд его упал на холодный блик света, коснувшийся священного жала в руке Сергея. Этого оказалось достаточно для того, чтобы Левушка смертельно побледнел и отшатнулся, словно пытаясь увернуться от этого блика, от этого жала.

— Ты не должен! Оно мое! — закричал Трещинский, однако Копье уже сделало свой выбор.

Позже ошеломленный Нарышкин утверждал, что Наконечник сам вырвался из его руки. Как бы там не было, но Копье Гая Кассия Лонгина со свистом рассекло воздух и впилось в грудь человека, который так страстно хотел обладать бесценной реликвией, что шел к этому обладанию по трупам ни в чем не повинных людей.

Трещинский пошатнулся.

У Сергея в мозгу, словно выжженные каленым железом, стали всплывать когда-то слышанные слова и складываться в строчки.

«Но так как была пятница, Иудеи, дабы не оставить тел на кресте в субботу, ибо та суббота была день великий, просили Пилата, чтобы перебить у них голени и снять их. Итак, пришли воины, и у первого перебили голени, и у другого, распятого с Ним. Но, придя к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней, но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода. И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его…».

Левушка снова пошатнулся и растянул тонкие губы в кривой улыбке, запекающейся на его белом как мел лице.

— Да воззрят… на того, Которого пронзили… — прохрипел он, булькая кровью.

— Не обольщайся, Лева, вечная жизнь тебе в отличие от Него не уготована, — сказал Сергей, почувствовав сострадание к умирающему врагу. — Но, как знать, может, Он тебя и простит?

Трещинский стекленеющими глазами посмотрел на торчащий из его груди наконечник и, усмехнувшись, отрицательно покачал головой:

— Иди ты… знаешь куда …моншер! — давясь кровью, выплюнул он, выронил саблю и показал холеным пальцем на мокрые булыжники мостовой, по которой неслись по направлению к Босфору потоки грязной воды.

— Моя сковородка…там, в самом низу…уже греется, — пробулькал он с мрачной иронией, коченеющими руками вырвал из груди Копье и бездыханный повалился на мостовую. Мощный поток подхватил его и вместе с грязью и мусором стамбульских улиц медленно потащил вниз. Еще ниже…

В конце улочки раздался истошный женский крик, наполненный болью и яростью. Это была «Анастасия Нехлюдова».

— Убейте их всех!

Схватка была недолгой. Нарышкин успел выхватить из мутного потока Наконечник и один из нападавших с рассеченным лицом тут же забарахтался в воде. Копье, испившее свежей крови, как будто само выбирало себе жертву. Нарышкина охватил священный трепет, который, похоже, передался и нападавшим. Во всяком случае, близко подойти те уже не рискнули, несмотря на крики разъяренной женщины. Посовещавшись, они повернулись и растворились в одном из боковых проулков. Сергей оглянулся. Тылы удачно прикрывали Терентий с Заубером. Дядька вовсю размахивал киркой, и подступиться к нему было опасно. Иоганн Карлович также успешно отбивался от двух нападавших. Видя бегство части своего воинства, головорезы сделали то же, что их приятели — развернулись и показали пятки.

— Стойте, трусы, куда вы? — в отчаяньи кричала Анастасия, но ее никто не слушал.

— Похоже, наша взяла, а, Карлыч? — с содроганием глядя на Копье и все еще не веря в то, что произошло, спросил Нарышкин.

Заубер обернулся, и в этот момент хлопнул негромкий выстрел.

Анастасия отбросила в сторону разряженный пистолет и, пошатываясь, последовала за убегавшими башибузуками.

Иоганн Карлович прислонился к стене и медленно сполз на мостовую. Поток тут же образовал возле него пенные буруны. Рука, которую Заубер почему-то прижимал к левому боку, вся оказалась в крови.

— Это есть шлехт. Простите, меня, кажется, задевайт, — виновато улыбнулся он.


К отплытию контрабандистов и Мони компаньоны все же успели. Нарышкин дотащил немца на себе. И хотя рана Заубера была перевязана сорочкой Нарышкина, он потерял много крови и был очень бледен.

— Нужно найти доктора! — Сергей был в замешательстве. Можно ли брать немца в море?

— Не надо доктора. Я справиться. Рана не есть глубокая. Просто крови немножко потеряль, — говаривал товарища Заубер. — Ты не сметь рисковать тем, что у тебя в тележка. Надо отплывайт немедленно.

Сергей, скрепя сердце, подхватил немца, дядька вкатил по сходням тележку, вслед за ними поднялась на борт и Катерина.

— Ну и ловкий же Вы человек, Сергей Валерианович, из всякой пертурбации выйдите. А я так сразу решил: побегу, чтоб паруса подымали, чтоб значит…

Договорить Моня опять не сумел, поскольку получил увесистую оплеуху.

— Да что Вы деретесь, как скаженный?! Нельзя Вам и слово сказать! Эй, там, отплываем! — заорал на подряженных контрабандистами моряков-греков Моня. — Отдать концы!

По камням пристани загрохотал экипаж. Из кареты выпорхнула рыжеволосая турчанка.

— Сергей! Серьёжа! — во весь голос закричала женщина и призывно замахала руками.

Но шхуна, медленно набирая ход, уже двинулась из гавани на север.

— Кто это? — сурово спросила Катерина у Сергея.

— Это одна знакомая француженка. Она… — договорить Нарышкин не успел: Катерина влепила «грозе морей», обладателю сокровищ и победителю в дуэли звонкую пощечину, а сама в рыданиях упала на сваленные на палубе мешки.

— О как! — констатировал Моня.


Шхуна, не зажигая огней, чтобы не привлекать внимания лишних глаз, выбиралась из теснин Босфора. Этому способствовала черная, смоляная ночь, которую лишь изредка озаряли далекие всполохи уходящей грозы. Зауберу стало как будто немного легче, и его уложили на палубе возле мачты, чтобы меньше качало. Перед тем как заснуть, Иоганн Карлович подозвал к себе Сергея.

— Где оно?

Нарышкин, поняв, достал из-за пазухи сверток с Копьем и с неохотой подал его немцу.

— Вы уже не расставаться с ним? — спросил Заубер, с тревогой глядя в глаза Сергею. Нарышкин отвел взгляд. Иоганн Карлович развернул сверток и взял в руки тускло мерцавший в темноте Наконечник. Красноватая капля, казалось, все еще дрожала на его острие.

— Сколько людей … — пробормотал немец, хмуро разглядывая темный металл. — Целые народы убивать друг друга с Его помощью.

— Ну, посмотрел и будет, — заволновался Нарышкин. — Ложись-ка лучше спать, утро вечера мудренее.

— Оно не станет больше делать зло, — почти торжественно сказал Иоганн Карлович и, прежде чем Сергей смог его остановить, размахнулся здоровой рукой и швырнул Священное Копье за борт. Наконечник сверкнул летучей рыбкой, напоследок мигнул кровавым бликом и бесшумно исчез в водах Босфора.

— Зачем Вы…ты… это сделал? — только и успел сказать Сергей.

— Так было надо, Серьожа, Вы потом будете понимать, — ответил Заубер, откинулся на соломенный тюфяк и забылся крепким сном.

Сергей просидел на корме до самого рассвета, наблюдая, как постепенно удаляются и гаснут в утреннем тумане огни Стамбула. Под утро он слегка задремал, но сон не шел. После того как Копье отправилось на дно Босфора, Нарышкин испытал странное, непонятное облегчение, однако где-то в уголке его души все еще свернулась клубком смутная тревога.

— Кара дениз! — сообщил шкипер, хмурый седоусый грек в пунцовой феске, которая каким-то чудом держалась на его голове, упорно не желая слетать под напором густых пепельных волос. Звали его Христо, фамилия была подходящая для управления посудиной — Капитанаки. Сергей посмотрел вперед. Берега расступались, и насколько можно было видеть в розоватой туманной дымке, все пространство вокруг занимала теперь водная ширь, украшенная пенными «барашками».

— Черное море! — с восторгом повторил Сергей. — Еще немного — и мы дома…

На просторе шхуну закачала крутая черноморская волна. Поднялся порывистый попутный ветер. Шкипер, скаля белые зубы, засмеялся и кивнул Сергею как старому приятелю.

— Хорошо! — крикнул он, снял феску и отбросил ее в сторону. Ветер сразу растрепал его седые кудри.

— Хорошо! — крикнул в ответ Сергей.

— Что только на себя не напялишь, лишь бы нехристи меньше в душу лезли, — пояснил грек, предупреждая вопрос Нарышкина.

— Это верно, — согласился Гроза морей, покосившись на свой грязный китель.

Шкипер отдал распоряжение трем босякам, составлявшим экипаж, те добавили парусов, и посудина побежала быстрее. За кормой показалось и постепенно стало приближаться темное пятнышко. Вскоре в нем можно было различить очертания парусника. Христо снова нахмурился и долго лорнировал судно в зрительную трубу.

— Это не таможенный корабль, — пробормотал он. — Какого дьявола ему от нас нужно?

На палубу выбрался заспанный но, довольный Моня. Вчерашние тумаки, которыми награждал его Сергей, похоже, не оставили следа в его памяти. Почувствовав запах наживы, Брейман лоснился, потирал руки и посматривал по сторонам с адмиральским видом.

— Добрейшее утро! — сказал он, по-хозяйски осматриваясь вокруг. — Ну что, берегите слюни, потому ше скоро они нам понадобятся. Будем подсчитывать крупные кипюры!

— А этому все как с гуся вода, — не скрывая своего отношения к торгашу, буркнул Нарышкин.

— Чудное утро, в воздухе полно озону! По курсу у нас Порто-Франко, одесские каштаны и девочки с Ришельевской. Скоро мы с вами будем там, где:

«Язык Италии златой

Звучит по улице веселой,

Где ходит гордый славянин,

француз, испанец, армянин

И грек, и молдаван тяжелый,

И сын египетской земли

Корсар в отставке Морали…»

Моня продекламировал все это с самодовольной улыбкой, но вот взгляд его упал за корму, и улыбка тут же исчезла, как будто кто-то смахнул ее корабельной ветошью.

— Ше этот гад вытворяет? Откуда он взялся?! — самодовольство вмиг слетело с Бреймана, и он растерянно развел задрожавшими руками. — Надо что-то делать, а, господа?

Между тем, корабль за кормой стремительно приближался, так что у Сергея не оставалось сомнений относительно его намерений. Бухнула пушка, и ядро шлепнулось в воду прямо по курсу шхуны, недвусмысленно давая понять, что той следует лечь в дрейф. На палубу, привлеченные выстрелом, выбрались все, кто был на борту. Катерина, прижавшись к Нарышкину, спросила коротко: «Это они за нами?» Сергей кивнул, рассматривая стремительный красивый силуэт догонявшего их судна, его длинный бушприт, две слегка отведенные назад мачты.

— Это она, «Калифорния», и есть, — сообщил Терентий.

Яхта нагнала их и шла теперь параллельным курсом. В зрительную трубу хорошо были видны фигурки матросов, суетящихся на палубе.

— Если бы я не видел своими глазами смерть Трещинского, я бы подумал, что у него, как у кошки, девять жизней… — пробормотал Гроза морей.

— Это не есть Трещинский. — подал слабый голос Иоганн Карлович. — Это Анастасия. Сергею показалось, что он видит злодейку, стоящую на палубе со скрещенными на груди руками. «Должно быть, в этот миг она чертовски хороша…». Между тем, матросы на яхте открыли замаскированные для посторонних глаз орудийные порты.

— О, бог мой, да у них полно пушек! — всполошился шкипер. — Убираем паруса, ребята, не то один их залп и — «бона сера», привет рыбам!

Матросы кинулись исполнять его поручение. Грек, встретившись взглядом с Нарышкиным, потупился и развел руками — мол, ничего тут не попишешь.

— Иоганн, что будем делать? — Сергей наклонился к раненому. — Выходит, все прахом? Неужели эта змея так просто все заграбастает!?

— У меня нет идея, — поморщившись от боли, ответил немец и внимательно посмотрел в глаза Нарышкину. — Кто у нас есть «Гроза морей», я или Вы, Серьожа?

— Нашел тоже время выяснять! — разозлился Сергей. — Теперь эта пиратка завладеет всеми реликвиями! И Венец, и Риза Богородицы, и вообще все сокровище ей достанется?!

Заубер не отвечал, продолжая испытывающе глядеть на Сергея, словно пытаясь проникнуть в его душу.

— Стоп…погоди-ка, Риза… ты что-то рассказывал мне про то, как ее погружали в залив, и тогда…тогда поднималась буря! Ну да!

Сергей вскочил, пытаясь осмотреться и оценить ситуацию. Во время дрейфа суда немного развернулись по отношению друг к другу. Яхта покачивалась теперь боком к волне, прикрывая собой шлюпку, которую спускали с ее подветренного борта. Поддавшись внезапному порыву, вызванному неким странным наитием, Нарышкин кинулся в трюм.

— Чего это он, будто нахлестанный, мечется? — с тревогой спросила Катерина. — Я ведь его, вихрастого, и понять порой не умею. Как бы беды не натворил!

— О нет, найн, он все делать правильно! — странно улыбаясь, ответил Заубер.

— Шкипер! — крикнул Гроза морей, выскакивая на палубу. — Закрепи все веревки, паруса…что там у тебя есть?!

— Такелаж, сударь, — подсказал дядька Терентий.

— Ну да, это самое. Чем поправлять, лучше держи-ка меня крепче, старый дурень!

В руках у Сергея был бережно свернутый кусок некогда белой материи. Прижимая его к груди, Нарышкин свесился с борта шхуны к самой воде. Волна окатила его с ног до головы.

— Держи меня крепче! — крикнул Гроза морей, пытаясь расправить в воде Покров. — И вы все там, держитесь!

— Самое же время устроить постирушки, — возмущенно воскликнул Брейман. — Нет, ну как вам это понравится?!

— Держитесь! — отплевываясь от брызг, снова закричал Нарышкин. — Дядька, ты молитвы знаешь?

— Как не знать! — откликнулся Терентий, изо всех сил пытаясь удержать Сергея за ноги.

— Ну, так молись!

— Ох ты, мать честная! — заорал дядька, обхватив ускользающие ноги барина и одновременно стараясь не последовать через борт, вслед за ним. А дальше произошло то, чего никто не ожидал. Стремительно налетевший невесть откуда порыв ветра приподнял шхуну на особенно крутой волне и положил ее на борт.

— Шквал! — истошно завопил шкипер. — Помоги нам святой Николай!

Нарышкин, подброшенный волной, вылетел из воды и вместе с дядькой хлопнулся на палубу. Все покатились кувырком в пенном водовороте, в котором замелькали руки, ноги, испуганные лица… Больно ударившись плечом о мачту, Нарышкин обхватил ее руками, одновременно пытаясь затолкать Покров себе за пазуху. Некоторое время казалось, что шхуна опрокинется. Но вот водяной вал схлынул, оставив на мокрой палубе кучу беспорядочно копошащихся и отчаянно цепляющихся за снасти тел. Судно, будто размышляя о том, стоит ли ему жить или уйти в пучину, подрагивало всем корпусом и все еще кренилось на подветренный борт. Затем стало выпрямляться, пока наконец не закачалось мерно и спокойно на волнах, сразу ослабивших свой натиск.

— Все живы? — подал голос Сергей.

— Кажись, все! — отозвался дядька.

Нарышкин с трудом поднялся и, морщась от боли в плече, взглянул на товарищей. Они были здесь и, на первый взгляд, отделались только ушибами.

— Эх-ма, а где ж яхта? — оглядевшись по сторонам, удивился Терентий. Сергей посмотрел в ту сторону, где должна была находиться «Калифорния», и ничего не увидел. Только несколько обломков кружились в водовороте пены и гейзера воздушных пузырей, бьющего из воды.

— Бог мой, что Вы сделали? Я никогда такого не видел! — истово перекрестившись, спросил у Нарышкина перепуганный шкипер.

— Я помолился, — убирая со лба налипшие волосы, ответил Сергей. — Я просто помолился, — добавил он, чувствуя странное тепло за пазухой, там, где лежал, прильнув к его груди, невзрачный кусок светлой материи — Покров Богородицы.


Глубокой ночью Нарышкин, Катерина, Терентий и Заубер высадились в Балаклаве, куда шхуна завернула по настоянию Сергея. Причалили напротив руин генуэзской крепости, ориентируясь на маячный огонь, горевший на верхней площадке донжона. Едва не запутавшись в ставленых сетях, компания перебралась на берег. Стараясь не шуметь, на скалы перегрузили багаж. Прощаясь, Нарышкин дружески хлопнул шкипера по плечу и сухо кивнул Брейману:

— Желаю удачи. Впрочем, вашему брату ее, кажется, не занимать. Надеюсь, мы уладили все наши финансовые вопросы?

— Шеб беспокоиться за это, таки нет, с нашим почтением! — раскланиваясь, пропел Моня.

Резко повернувшись к нему спиной, Сергей взглянул вперед. Там, в извилистой тихой бухте крепко спал казавшийся вымершим городишко. Ни огня. Только сонно помаргивающий красноватый фонарь таможенного поста выдавал присутствие людей.

— Где это мы, Сережа?

В темноте Катерина отыскала локоть Нарышкина и боязливо стиснула его.

— Не волнуйся, — успокоил ее Гроза морей, — все плохое уже позади.

Сергей вдохнул аромат сухих крымских трав. Лицо его погладил прохладный ветерок, в котором, кроме благоуханий степного разнотравья, почудился запах костра, хвои и печеной картошки.

— Мы дома! — сказал он и улыбнулся.


Глава десятая СОКРОВИЩА ЦИСТЕРНЫ ФИЛОКСЕНА | Авантюристы | Эпилог