home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава восьмая

ВНИЗ ПО МАТУШКЕ ПО ВОЛГЕ

«Река шумит, река ревет,

Мой челн о брег кремнистый бьет

Сердит и страшен говор волн…

Прости, мой друг! Лети, мой челн!»

(А. В. Тимофеев)

Театр Крымова в Нижнем Новгороде сгорел дотла. Слава богу, что, кроме двоих человек, не было сколь-нибудь серьезно пострадавших. В давке у выхода нижегородские любители Мельпомены изрядно намяли друг другу бока. Кому-то отдавили конечности, кому-то порвали сюртук или платье, но в целом все обошлось. Правда, группа воинственно настроенных офицеров, подогретых вином и пожаром, с удовольствием отлупила попавшихся под горячую руку Хондрика и Жихарку. Эти двое и были наиболее серьезно пострадавшими. Болваны вместо того, чтобы уносить ноги, вместе с толпой зевак решили поглазеть на пламя. Барышни-наездницы Глафира и Полина оказались куда как проворнее и с места событий скрылись бодрым кавалерийским аллюром, у знатоков называющимся «три креста». Дорифоры присоединились к прибывшей по тревоге пожарной команде и потрудились с удвоенным рвением, качая воду из огромной бочки и растаскивая баграми горящие завалы. Возможно, отчасти их усердию город был обязан тем, что огонь не перекинулся на соседние здания. Полиция здесь же, на месте происшествия, принялась с жаром опрашивать свидетелей. Владельца здания, который пребывал «не в себе», сволокли в участок. Там восточный коммерсант Роман Фахрутдинович Мосьпан-Тер-Хачатрян устроил форменную истерику. Он выл, скрежетал зубами, пытаясь сжевать рукава обгорелого фрака, обливался слезами и призывал все несчастья мира на голову того, кто лишил его розовой мечты — элитарного заведения с шашлыком и драматическим театром.

— Вай мне! Прапал шашлык-пахлава! Прапал великий люди. Всо сгарэль праклятый Арол!

Здесь же, в участке, перепачканный сажей Губернатор брызгал слюной на полицмейстера и приказывал достать мерзавцев из-под земли живыми или мертвыми. Картина выходила скверная. Налицо была политическая диверсия, заговор и революционный террор. Если слух об этом дойдет до столицы, (а в том, что он обязательно дойдет, губернатор не сомневался) можно было не только кресла лишиться, но и вообще полететь с государевой службы «вверх кубырятками». От сознания этого губернатор впал в совершенное душевное озлобление, изрыгал проклятия в адрес карбонариев и в этот же злополучный вечер понял, что на своей чистой, христианской душе государственного радетеля он натер преизрядный, больной мозоль.

Репликой «в сторону» стоит сказать, что тайное расследование по делу о вольнодумстве, бунте и поджоге театра в Нижнем продолжалось довольно долго. Восточного коммерсанта затаскали в жандармское отделение. Дела Ромы пошли из рук вон плохо. Нижегородцы, словно сговорившись, отказывались от его шашлыка и отшучивались тем, что он «на тиятре пережарен». О великих людях Тер-Хачатряну пришлось забыть. Взятки управским чиновникам подорвали его бюджет. Торговлишка восточными деликатесами совсем оскудела, приказчики заворовались и разбежались, но чуть ли ни ежедневно вызываемому на допрос Роме было уже не до таких мелочей. Сведущие люди помогли ему растолковать договор по аренде и докумекать до того, что означенный там «Маркобрун» никакой не Маркобрун и не Зензевей вовсе, а как есть Вельзевул, то есть диавол, отец лжи и совратитель рода человечьего.

— На адское золото прельстился — вот и сам, соколик, чуть не погорел в адовом пламени! — говорили Роме. По ночам тот стонал, как плакучая баба, и клал перед семисвечником земные поклоны всем своим богам до полного изнеможения.

Вскоре восточный коммерсант, на которого, по словам видевших его, «снизошла пахондрия», отправился пешком к святому Макарию. Его не раз встречали неподалеку от обители, где Рома продавал паломникам клубнику и довольно складно чесал на русском языке: «А вот кулубничка отборная, неподзаборная! Ягода затейная — первостатейная! Каждый кус — на медовый скус! Покупай и лопай, хошь попой!!!»

Торговля его пошла было в горку, но тут возникло некое дело о конокрадстве, а за ним — другое, вовсе темное уголовное дело, и господин Тер-Хачатрян вынужден был навсегда исчезнуть из поля зрения жителей Нижегородской губернии и переселиться на остров Сахалин в Корсаковскую ссыльно-каторжную тюрьму, став одним из первых ее обитателей.

Полиция схватила еще двух пособников преступления в театре. Ими оказались небезызвестные господа Хондрик и Жихарка. Обоих голубчиков взяли на следующий же день тепленькими, в трактире, где побитые накануне комедианты пропивали полученный за спектакль аванс. С подозреваемых спустили три шкуры, но так ничего путного не добились. Ни на один из вопросов следствия ни Жихарев, ни Хондрюков толком не ответили. Даже в описании внешнего вида «карбонариев» их показания петляли, путались и в итоге сбивались на полную чушь. Нарышкин у них выходил то кривоглазым, то вполне зрячим, Степан описывался как вредоносный подозрительный елемент: «Сразу видно езуит или поп-растрыга». Терентий по всем признакам был то ли пиратом, то ли дворецким, а итальянская примадонна оказывалась «патшей девкой Катькой», которая сожительствует с черным ефиопом — главарем банды. Сам полицмейстер, обломав о спины бестолочей сотню розог, в конце концов вынужден был признать, что дурней-актеришек просто использовала очень хитрая и опасная шайка врагов престола. В итоге, Жихарева и Хондрюкова в очередной раз выпороли теперь уже для порядка и отпустили восвояси с отеческим наставлением больше в театрах не представлять.

Выяснилось, что из города бесследно пропал один из главных обвиняемых — антрепренер постановки и автор крамольной пиесы господин Рубинов. Пришлось признать, что под маской безобидного пьяницы долгие годы скрывалась подлая личина гнусного вольтерьянца. Исчез и хозяин гостиницы, в которой останавливались карбонарии.

Как не пытались местные власть имущие замять дело, история все-таки вышла громкая. Недоброжелатели, как и предполагал губернатор, дали знать в Петербург. Из столицы прибыл чиновник по особым поручениям и так-то он ловко все раскрутил, что на стол самому шефу жандармов лег весьма тонко составленный и политически грамотный доклад. Оказалось, что в Нижнем уже давно действовала группа революционно настроенных заговорщиков, имеющих целью посеять смуту в экономическом сердце России, вызвать брожение в среде купечества и части так называемого «прогрессивного дворянства», а также провести серию громких акций: поджогов, налетов и убийств высокопоставленных государевых слуг.

Шеф жандармов схватился за голову. Как следует за нее подержавшись, он решил все-таки шума не поднимать, но, чтобы повадно не было впредь, обложить нижегородских чиновников негласным штрафом. Заодно тряхнули и купечество. Довольные таким оборотом дела, нижегородцы согласились, и уже к закрытию ярмарки нужная сумма была собрана и отправлена в столицу. Дело было закрыто. Материалы его — несколько томов с полицейскими отчетами и показаниями свидетелей — бесследно исчезли. Вот почему, листая старые губернские хроники, вы вряд ли найдете там упоминание о театре купца Крымова, о пожаре в нем, а также о заговоре с целью свержения престола, который «со всею дерзостию умыслил совершить» загадочный человек — Зензевей Адарович Маркобрун.

Однако вернемся к нашим героям. Покинув горящий театр, перепуганные «карбонарии» бросили пролетку на соседней улице и дворами пробрались в номера Заубера. Там первым делом наскоро отмылись от грима. (Нарышкин смыл сажу только с лица и рук. На остальное времени не было.) Впопыхах переоделись. Вещи собрали и уложили кое-как, постоянно выглядывая в освещенное заревом пожара окно и поминутно опасаясь появления полиции.

— Куда ж мне теперь? — только и мог произнести разжалованный император Клавдий, утирая лысину обгоревшим париком.

— А как поступил бы в твоем случае уважающий себя тиран? — Нарышкин криво усмехнулся и продолжил назидательно. — Уважающий себя тиран должен был бы выпить яду или броситься на меч! Учитывая, что яд на тебя не подействовал, придется выбрать клинок. Оружие мы, к сожалению, оставили в театре, но я могу попросить для тебя у фрау Заубер кухонный нож!

Аскольд клацнул зубами, побледнел, оплыл, как свеча, и повалился на пол без чувств.

— Вот еще дурень на нашу голову! — сердито буркнул Нарышкин. — Дайте кто-нибудь воды этому малохольному базилевсу! А то придется тащить его на себе!

Сергей зашагал взад-вперед по комнате.

— А нам, разлюбезные мои, пора уносить ноги! Вместе с господином Трещинским! Я этого гада в ложе видел, едва за горло не ухватил! Он теперь тоже из города скроется, не с руки ему здесь оставаться! Не сомневаюсь, он уже пакует свои монатки! — со злостью процедил Нарышкин, торопливо застегивая сюртук. — История выходит малоприятная. Мы с «императором», пожалуй, немного перестарались!

— Да, дельце скверное, — подтвердил дядька Терентий. — Театер, видать, совсем погорел, — старый моряк кивнул в сторону окна. — За такое поутюжить могут так, что только держись!

— Матерь божья, что ж теперь будет-то? — запричитал Степан.

— А вот, коли в руки пальцымейстерам здешним попадемся, то выйдет нам всем верная каторга, — обнадежил дядька. — Стало быть, амба! Последний градус!

— Да за что же это? — у Катерины дрожали губы, но держалась она все-таки молодцом.

— Не волнуйтесь, Катенька! — Сергей на всякий случай достал из сумки и зарядил пистолет. — Это моя вина! Но в обиду я вас не дам!

— А может, разберутся, что мы не со зла, а по нетесанности своей и умственному оскудению! Мы же не мухометане какие-либо, а все как ни есть верноподданные християне, — заскулил Степан.

— А ну-ка тихо, православные! — рявкнул Нарышкин. — Нечего сопли распускать! Давайте-ка сейчас в порт. Чует мое сердце, Трещинский из города по воде уходить будет! Недаром пароход у него под парами стоял…

Внезапно Сергей замолчал, приложил палец к губам, сделал два шага назад и с разбегу пнул ногою дверь. Та с шумом распахнулась, и взору компании предстало растянувшееся при входе, безжизненное тело господина Заубера.

— Он же все слышал, крысья душа! — воскликнул дядька Терентий. — Никак и этот сознанию потерял.

Внезапно оконное стекло с душераздирающим звоном брызнуло вдребезги, и в комнату влетел увесистый булыжник.

— Вот оно! — почти торжественно воскликнул Нарышкин. — Началось!

Внизу у парадного уже слышался какой-то шум. «Гроза морей» осторожно выглянул в окно.

— Вон он, паршивый сабака! — донесся с улицы знакомый фальцет Туракула. — Выхади, пес, будэм тебя рэзать!

— Выхади, уважяемый! Будэм тебэ кров пускат! — вторил ему не менее приятным голосом Жыракул.

— Это наши друзья с востока, — констатировал Нарышкин. — Их там целая делегация, так что прием, судя по всему, будет горячим.

Снаружи грохнуло несколько выстрелов, пули защелкали по стенам. Люстра на потолке раскололась. Зеркало у двери зазмеилось трещинами.

Сергей, почти не глядя, выстрелил в окно. В ответ раздались злобные крики и беспорядочная пальба. С потолка во все стороны полетела штукатурка.

Нарышкин, пригнувшись, пробежал через комнату, обхватил стоявший у боковой стены массивный шкаф и, уперевшись плечом, сдвинул его к окну, загородив проем. Крики и выстрелы с улицы сразу стали глуше. Пули теперь вгрызались в дубовую плоть шкафа и не причиняли вреда перепуганной компании.

— Что происходит? — забормотал очнувшийся Аскольд.

— Пустяки, ваше величество, мы тут пытаемся спасти свои шкуры… И Вашу заодно!

Рубинов, выпучив глаза, подполз к лежащему на полу немцу и осторожно потрогал его за кадык:

— А с этим что?

Нарышкин не ответил. Прислушался.

— Собираются штурмовать парадное! Надо выбираться через черный ход! — прорычал он. — Дядька помоги!

Вдвоем с Терентием они сбежали вниз к парадной двери, которая уже содрогалась от тяжелых ударов снаружи.

Проход в холл удалось забаррикадировать широким кожаным диваном, конторкой и креслами.

— Это на время задержит наших ретивых приятелей! — с одышкой сказал раскрасневшийся «Гроза морей». — Кто еще, кроме нас, в здании?

— Да немец только… Его мадама вчера уехала к родне… и прислугу отпустила. Она то, ведь, Заубериха, опосля того, как вас в дамском платье углядела, прямо не в себе сделалась, так Карлыча отполоскала, почище чем в прачешной… Не заведение, мол, стало, а скотный двор… Вот, видать, и подалась здоровию поправлять!

— Колбасника возьмем с собой, — решил Сергей. — А то наши друзья сгоряча могут сделать ему «секирбашка»! Я не хочу, чтобы еще и он пострадал!

Возьмем лодку, переплывем Волгу и на той стороне отпустим немца на все четыре стороны… Тем более, что он меня пивом угощал, — прибавил Нарышкин, видимо, желая усилить аргументацию.

Бесчувственное тело домовладельца для удобства транспортировки закатали в ковер. Для верности в рот немцу засунули кляп — один из Катиных платков. За это время шум у крыльца усилился еще больше. Камни летели теперь во все окна здания. Парадную дверь уже сбили с петель, но баррикада пока сдерживала натиск визжащих и орущих, словно стая павианов, сторонников Романа Тер-Хачатряна.

— Ну, теперь пошло-поехало! — оглядевшись, заметил «Гроза морей». — Уходите черным ходом. Я вас догоню!

— Вы уж, голубчик-барин, не задерживайтесь! — отступая, со слезящимися от порохового дыма глазами, взмолился дядька. — Шут с ними, с басурманами!

— Нет, пару слов я ребятам все-таки скажу! — упрямо ответил Нарышкин, выдергивая за руку одного из нападавших, пытающегося пролезть сквозь завал у парадного.

— Ба, да это мой старый знакомый, господин Дырокол!

Свирепое и воинственное лицо Турокула вмиг стало испуганным. Маленькие злые глазки зажмурились и исчезли совсем. Держа его вытянутой левой рукой за горло, Нарышкин влепил поистине пушечный удар в намеченное место строго посередине сморщенной от страха физиономии.

— Бах! Точно в лузу! — прокомментировал Сергей.

Голова нападавшего мотнулась, будто у тряпичной куклы. Во рту у него что-то посыпалось. Сергей разжал руки на горле противника и тот, разом потеряв четкие контуры, прилег на паркет.

— А вот и еще один знакомый!

Последовал новый удар, и обмякший Жыракул заклинил собою брешь в баррикаде…

Недалеко от набережной Сергей нагнал компанию. Схоронились на вонючем рыбном складе, за огромными селедочными бочками. Здесь же нашлась просоленная рыбацкая роба и портки. Дядька Терентий переоблачился в находку и отправился на рекогносцировку местности. Через четверть часа он вернулся весьма взволнованный.

— Ну и дали же мы нынче звону! Весь город на пожаре! Полицейских там, как сельдей, — дядька кивнул на разящие рыбой бочки! — Ахтеров заезжих ищут! Нас то есть! А пуще всех — одного, ефиопских кровей! Это, сударь, стало быть, вас! На пристанях покамест тихо…

— Так, а что Трещинский? Ты видел кого-нибудь из его банды? — Сергей нетерпеливо засыпал дядьку вопросами.

— Нет, сударь. Самолично не видал, потому как отчалили они. Зафрахтовали новый пароход: сам из себя белый, кант по борту вохряной, труба черная, звать «Кострома»! Встретил я знакомца своего давешнего из трактира… А он и говорит, мол, видал, как грузились, да все бегом, будто оса у их в штанах. Какой-то ретивой унтер, говорит, хотел судно, что поляк наш заарендовал, осмотреть, так его не пустили, даже в ухо, говорят, засмолили, а чтобы шума не поднимал, потом еще и на лапу дали. …Стало быть, правда ваша была. Водой они убегти решились! Вниз по Волге подались!

— Ах, дьявол! Надо их догнать! Терентий, нам тоже нужно… как это… зафрахтовать какое-нибудь судно или лодку… баржу, что угодно!

— Эх, батюшка, Сергей Валерьяныч, сразу видать сухопутного человека! Да в какие ж это ворота, чтоб на барже за пароходом гоняться! У вашего поляка губа не дура. Ходу у той «Костромы», хошь и помене, чем у «кавурого», однако ж все одно — будь здоров!

— На лодке, сударь, мы его тож ни в жисть не догоним… Еще не родилась такая лодка. А пароход нанять — это только утром да через контору. Опять же бумаги нужны. А нам теперь с вами на люди лучше не казаться… Тут надобно шкуну брать с парусом.

— Ну, так действуй! Есть такая?

— Есть-то оно есть. Тут у причала неподалеку одна стоит. Я уж приглядел. Как будто подходящая. Только по всему видать, команды на ней нету. На берегу, должно быть, и уж точно к этому часу все пьяные.

— Так нам того и надо! Сами поплывем! Чем мы тебе не команда?! — глаза Нарышкина зажглись в темноте, как у кошки.

— Эх, сударь, корабль вести — это Вам не дилижаном править. Тут особая сноровка и наука нужна.

— А ты у меня на что? Хватит артачиться. Берем шхуну, тысяча чертей и семь фунтов под килем! Надеюсь, как парус ставить, ты нам сможешь объяснить?

Под покровом ночи отчаянная пятерка беглецов и один заложник пробрались на борт «шкуны». Ею оказался небольшой одномачтовый шлюп голландского образца с двумя швертами по бортам, способный выходить и в море. У причала было относительно тихо. Только волжская вода хлюпала о днища судов, да на большой «беляне» невдалеке наяривала гармонь. Тусклый фонарь на невысоком дебаркадере высвечивал упреждающую надпись: «Чаль за кольца. Ръшетку береги».

Терентий, словно расправивший крылья, сердитым шепотом делал указания.

— Отдавай концы… Да отвязывай, отвязывай ты, баклан криворукий! (Степану) — Отталкивай багром! Да куда ты его суешь лысая твоя… Отталкивай говорю! (Аскольду) — Руль налево кладите, сударь. Да куда ж ты его, я же говорю «налево», а он в сторону норовит, баклан… простите, батюшка Сергей Валерьяныч… (и через минуту снова) — Да не туда клади, не знаешь, сударь мой, где у тебя сено, где солома?!

— Голову убери, Катерина! Свалишься за борт, подбирай тебя потом!

Наконец, протиснувшись между барж и рыбацких шхун, посудина вышла на чистую воду и, подхваченная течением, ходко побежала вниз по Волге. Терентий сам кое-как поставил парус, и вскоре огни Нижнего растаяли в тумане.


Рассвет застал беглецов на середине реки. Суденышко легко скользило по волнам, подгоняемое попутным ветром. Дядька Терентий бодрствовал, слегка ворочая румпелем и всматриваясь в подернутую туманной дымкой, розовато-золотистую гладь реки. Нарышкин разлепил глаза и полной грудью вдохнул привольный волжский воздух. К речной свежести примешивался стойкий запах рыбы.

— Однако! Как тут провоняло все, — поморщился «Гроза морей».

— Это еще, сударь, райские яблочки! А вот у нас, бывало, особливо когда солонина в трюме протухнет, вот это, я вам доложу, такой запах, что не хуже иного анбре. Случалось, что и до слез прошибало, — улыбнулся старый моряк.

Катерина безмятежно спала в тесной каюте на рундуке, подложив под голову дорожный мешок. На носу вповалку дрыхли Аскольд и Степан. Под банками ворочался и стонал связанный герр Заубер.

— Надо бы немчуру ослобонить, как бы не окочурился! — предложил Терентий.

— И то верно, — Сергей полез освобождать пленника.

Немец долго приходил в себя, разминал затекшие конечности, прикладывал к ссадине на лбу медную монету. Затем, слегка оправившись, он потребовал от Нарышкина разъяснений.

Вольный ли волжский воздух был тому виной сказать трудно, но Сергей выложил Зауберу историю с кладом подчистую. Немец, вначале сидевший нахохлившись, по мере рассказа стал проявлять все большую заинтересованность. Глаза его под треснувшим пенсне заблестели.

— Это есть невероятно! — вскрикивал он время от времени. — Почему вы не говориль мне раньше?

Нарышкин поведал все без утайки. И про то, как карта с кладовой записью попали к нему в руки, и про черную карету и про то, как сокровище действительно уплыло из-под носа и оказалось у негодяя Левушки.

Заубер был потрясен. Некоторое время он сидел, глядя на бегущую мимо бортов воду, тер пальцами виски, а затем, неожиданно встрепенувшись, заявил:

— Я буду ехать с вами, помогать искать книги царя! Не перебивайте! Дома меня ждет только неприятность. Меня схватят жандарм и будут пытать. Мой сердце это не выносить!

Нарышкин просиял. В глубине души он надеялся упросить немца плыть с ними. Заубер мог быть очень полезным. Его достаточно обширные познания в истории и археологии, без сомнения, пригодились бы в поисках сокровища.

— А как же фрау Заубер? — улыбнувшись, спросил Сергей.

На лицо немца набежала тучка.

— Она…как это…сможет переживать! Я посылать ей письмо… — герр Заубер поправил сползшее на нос пенсне. — Марта есть хороший супруг, но… как бы это сказать… она такая… мигер…

— Мегера! — догадался «Гроза морей».

— Да, именно мегера! — Заубер улыбнулся, и лицо его сразу помолодело.

— Но пиво она варит преотличное! — сказал Нарышкин, чтобы как-то смягчить ситуацию. — Ну что, по рукам, Иоганн?

— По рукам, герр Сергей!

Шлюп, поймав попутный ветер, стремительно бежал вперед, рассекая грудью синюю волжскую воду и гоня впереди себя белопенный вал. После обеда миновали Макарьев, оставив город и монастырь слева по борту. По Волге сновало множество судов, и Терентию пришлось глядеть в оба. Несколько раз он вскакивал, перекладывал гик и шлюп; лавируя, уходил в сторону от встречных пароходов, капитаны которых, по-видимому, предпочитали не замечать маленький парусник.

За Макарьевым река стала еще шире. Пообедали чем бог послал, и Терентий, закрепив румпель, прочел короткую, но доходчивую лекцию об обращении с парусами. Управляться с ними оказалось не трудно, так как все парусное вооружение шлюпа состояло из грота и стакселя.

Нести следующую вахту Нарышкин решил сам. Сергей не без удовольствия отметил, что суденышко в его руках довольно послушно держало курс и ходко бежало вперед под туго обтянутыми ветром парусами. Однако Терентий, прищурившись, оглядел проплывающие вдалеке берега и остался недоволен…

— Миль десять делаем. Маловато будет. Так ни в жисть не догоним. Вот ежели парусов набавить… — он покопался в трюме и вернулся оттуда с нестерпимо смердящими рыбой кусками старой парусины и бухтой такелажного троса.

Старый моряк принялся орудовать большой иглой, сшивая остатки старых парусов, затем с обезьяньей ловкостью вскарабкался на мачту, закрепил трос, спустился, снова взобрался наверх, и вот уже рядом со стакселем заполоскал, надулся ветром еще один косой парус.

— Ну вот, — удовлетворенно крякнул Терентий, осматривая работу. — Кливер готов. Теперь все шустрее побежим. А вот, ежели еще бизань на корме изловчимся поставить, то, пожалуй что, можем и нагнать!

Остаток дня до вечера прошел почти без происшествий, вплоть до того момента, когда встречный пароход, громоздкий, двухтрубный «американец», с которым едва разошлись, взбил изрядную волну. Шлюп, казавшийся рядом с пароходом совсем крохотным, так качнуло, что сидевший у левого борта Степан кувыркнулся через голову, прочертив в воздухе босыми пятками дугу и через секунду оказался в воде за кормой.

— Он не умеет плавать! — всплеснула руками Катерина.

— Полундра! — закричал Терентий. — Человек за бортом! Табань!

Дядька, не раздеваясь, прыгнул в воду и в несколько гребков оказался рядом со Степаном, который, молотя во все стороны руками, хрипя и отплевываясь, уверенно шел ко дну.

Положение могло стать критическим, так как шлюп бежал себе вперед и «табанить», как видно, не собирался. Его неопытный экипаж не успел ничего предпринять. Все сидели, как завороженные. Только Катерина, раскачивая суденышко, металась от борта к борту.

— Сергей Валерьянович…Сережа! Сделайте же, что-нибудь! — взмолилась она, цепляясь за снасти и пытаясь разглядеть среди солнечных бликов, пляшущих на волнах, голову тонущего отца.

Нарышкин вскочил и, распустив бухту троса, обмотал его вокруг пустого бочонка из-под солонины. Закрепив за мачту конец бухты, «Гроза морей» метнул бочонок за корму.

«„Сережа“, — подумал он. — Это что-то новое!».

Вдохновленные его поступком, остальные члены экипажа тоже кинулись на подмогу. На борту шлюпа возникла сутолока и неразбериха. Кто-то с силой дернул за снасти, и кливер, сшитый из старой парусины, оборвался, грязной ветошью повиснув на рубке. При этом навалились на румпель и едва не сломали его. Шлюп тут же рыскнул в сторону и лег на другой галс. Паруса заполоскали на ветру. В довершении всего, движимый желанием помочь Аскольд сбросил за борт тяжелый ржавый якорь. А поскольку якорный канат закрепить он не озаботился, тот вместе с якорем в мгновение ока бесследно канул на дно Волги.

И все-таки Терентий, поддерживая одной рукой на плаву мертвой хваткой вцепившегося в него Степана, смог подгрести к бочонку и ухватиться за него. Подтянуть обоих «купальщиков» к шлюпу, рыскающему на речных волнах из стороны в сторону, оказалось тоже делом непростым. Однако тут экипаж суденышка проявил больше слаженности, и через несколько минут Терентий и Степан были снова водворены на борт.

— Спасибо вам, — тихо сказала Катерина Нарышкину. — Век, сударь, не забуду!

— Не за что, — Нарышкин пожал плечами.

«Только что называла меня „Сережа“, а теперь опять — „сударь“! Вот и пойми этих женщин!», — раздраженно подумал он.


Глава седьмая КАРБОНАРИИ НА ПОДМОСТКАХ | Авантюристы | Глава девятая В ТУМАНЕ