home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Они лежали на снегу. Схваченный за ночь морозом снег напоминал марлю. Не было конца-краю этой марле; она покрыла горы, ущелья, долины гор, на которых растили пшеницу.

Опустив голову и сжав пальцами четки, Кербалай Исмаил стоял у ног убитых.

Кербалаю вдруг привиделось, что два друга воскресли, встали, а он опрокинулся на спину, — повернулось вспять колесо судьбы, переменилось время.

Лоб покрылся холодным потом, он закрыл и открыл глаза, пытаясь избавиться от этого наваждения.

Мужчина с отвислыми усами, сидевший на камне, щелчком пальца стряхивал пепел с папиросы на снег. Все молчали, никто не осмеливался взглянуть на убитых. Это было самое серьезное дело после того, как Кербалай Исмаил закрыл «границу». Первые жертвы не принесли ожидаемого спокойствия, уверенности в своих силах; случившееся лишь потрясло их.

Никогда Кербалай не мог представить, что станет участником такого преступления. Странная мысль пришла в голову: словно он сознательно сбился с пути, оказался в болоте, где вместо воды и жижи — кровь. Он сделал лишь шаг, но уже вся ступня в крови. Если двинется дальше, кровь подступит к горлу, он захлебнется в ней. А назад пути нет...

— Боже, храни нас, — вздохнул Кербалай, проведя рукой по щеке. Огрубевшая на морозе ладонь оцарапала лицо. Только сейчас он узнал сидевшего на камне человека.

— Магеррам! — прошептал он.

Племянник опустил на землю приклад винтовки и, опершись на нее, нехотя поднялся, медленно приблизился к Кербалаю, спросил, не поднимая глаз:

— Да?

— Погляди, куда запропастился этот проклятый богом...

— О ком ты?

— Я говорю о Гамло.

С недавних пор Магеррам стал отпускать бороду. Белки его глаз были в мелких красных прожилках, а лицо напоминало кожуру граната. Он походил на бесконечно усталого, измученного человека.

— Да, наломали мы дров, дядя. До сих пор у нас был один враг — род Усубоглу, а теперь мы на ножах с самой властью. С той самой, которую покойный...

Он не докончил фразу, предательский комок подступил к горлу. Магеррам махнул рукой, повернулся и направился к пропасти.

В девятнадцатом, когда жители Веди уходили в Иран, Магеррам был подростком. Закинув за спину ружье, он примкнул к беженцам. Ждали внезапного налета дашнаков. На одном переходе до моста Шахтахты дорога свернула к расщелине между двух гор. Крестьяне из ближних сел сообщили, что аскеры Халила-паши установили на горе пушку. Повозки остановились. Среди беженцев поднялась тревога. Абасгулубек и Халил скакали вдоль растянувшегося обоза, выкрикивая на ходу:

— Всем, кто носит оружие, занять окрестные высоты! На повозках оставаться лишь женщинам и детям!

Магеррам старался держаться близ Абасгулубека. Он гордился, что Абасгулубек не боится принять бой с аскерами в красных фесках, не собирается уступать им.

После долгих переговоров турки убрали пушку. И через несколько минут на том месте, где она стояла, появилась фигура Абасгулубека. Словно радуясь наступившей развязке, повозки, навьюченные ослы и верблюды, отары быстро прошли этот участок дороги.

Абасгулубек стоял на вершине горы почти два часа, пока не проехала последняя повозка.

С той минуты, как Магеррам увидел труп Абасгулубека, ему все время вспоминались события тех дней. Магерраму припомнился даже разговор с дядей, предшествовавший вступлению его в отряд Абасгулубека.

— Я уйду с Абасгулубеком.

— В добрый час, — сказал Кербалай Исмаил. — С ним никогда не останешься в проигрыше. Дай бог, чтобы ты хотя бы походил на его тень.

«Он хотел, чтобы я походил на его тень. Но даже с мертвым с ним трудно сравниться. Дядя никогда не был так рассеян. Даже живого его он так не боялся», — думал Магеррам, подходя к краю пропасти.

— Гамло, эг-гей!

«Гамло, эг-гей!» — отозвалось ущелье.

— Не откликается, дядя, — сказал Магеррам, возвращаясь назад.

— Покричи еще, надо решать, что делать дальше...

Люди Кербалай Исмаила находились здесь с самого вечера. Ночью они разожгли костер из веток можжевельника. Сидели, сбившись в круг. Кербалай ворошил хворостиной угли в костре. Все молчали. Гамло чистил разобранную винтовку. Думал про себя: «Раньше Кербалай ворошил золу, теперь перешел на угли. И нам пора переходить от ружей к пушкам».

Когда рассвело, Кербалай, взяв нескольких человек, спустился в ущелье.

Гамло привел их к дубу. Пригнувшись, Кербалай увидел пару сапог.

— Он не умер! — воскликнул Кербалай.

— Что ты говоришь?

Гамло схватил обеими руками за сапоги, желая одним рывком вытянуть тело из расщелины, но Кербалай остановил его:

— Осторожней, живой — он был враг, теперь...

— Хозяин, трудно разобраться в твоих желаниях. Может, нам еще проливать слезы по ним? Неужели ты сожалеешь о случившемся? Ведь они враги!

«Теперь мы уже не враги. Если удалось бы стереть их имена, убить любовь к ним в сердцах людей, мне стало бы намного легче... Хотел бы я знать, сколько мы еще продержимся. Они на все пойдут, лишь бы отомстить нам...»

Вытащив труп Абасгулубека из расщелины дуба и подняв его наверх, Гамло, не сказав никому ни слова, снова спустился в ущелье. И хотя уже прошло много времени, не возвращался.

— Надо действовать. Куда все-таки делся Гамло?

— Его нигде нет, дядя.

— Один бог знает, что он еще может натворить. И без того вокруг одни враги. Поглядите, здесь его конь?

Он подошел к Ширали. Голова Халила все еще покоилась на его коленях. Ширали осторожно опустил друга, подложил под его голову папаху, устало поднялся, вытащил из кармана платок, вытер слезы.

— Что теперь делать, Кербалай? И как могла подняться рука на таких храбрецов?

— Иди достань какую-нибудь повозку, похорони Халила.

Кербалай вспомнил, что наказал тому горожанину прислать телегу за Халилом. «Нет, нет, так лучше. Пусть его похоронит родственник, Ширали...»

Ширали молча отправился в путь. Уходя, несколько раз оборачивался: боялся выстрела в спину.

Вернулся Магеррам.

— Гамло, наверно, ушел пешком, — сказал он Кербалаю. — Его конь здесь.

— А может, оступился, упал? Давайте покричим вместе.

Подойдя к самому краю обрыва, они звали Гамло, а затем вслушивались в тишину. Звук, возвращаемый эхом, напоминал слабую, замирающую дрожь струны.

Послышалось далекое ржанье коня.

— Может, путник? — громко высказал догадку Магеррам, чтобы дядя услышал его.

Человек с винтовкой, сидевший на самой вершине скалы, поднялся и поднес руку козырьком к глазам.

Топот коня послышался уже совсем близко.

...Подняв труп Абасгулубека на площадку, Гамло отправился искать его коня.

«Напрасно упустил Ширали, — думал он, спускаясь в ущелье. Не следовало мне слушать Кербалая. Давно пора поговорить с Ширали по душам. Гнилой зуб лучше вырвать с корнем. Да и того, городского, не следовало отпускать».

Он ускорил шаги. Вышел на тропинку, нагнувшись, стал рассматривать следы. Ему казалось, что он узнает следы коня Абасгулубека. По следам можно узнать, идет конь рысцой или иноходью.

Все следы на тропинке были почти одной величины. Они напоминали метку, что ставил Иман на куче зерна. Следы были затоптаны другими следами, они лепились один на другой, переплетались, как узоры на ковре. Гамло искал среди них след коня Абасгулубека.

— Вот, нашел!

На краю тропинки показались чуть изогнутые следы. Посередине — вмятины от гвоздей.

Гамло нашел продолжение следов далеко впереди. Не поверил своим глазам: «Разве может конь совершить такой прыжок? Нет, не сойди Абасгулубек с коня, наверное, и убить его не удалось бы. Такой конь не оставит в беде. Я должен во что бы то ни стало найти его».

Он шел долго, пока не услышал шорох. Подняв винтовку, бросился к скале, за которой ощущалось какое-то движение. Увидел неестественно откинутую морду, перекошенные, словно от боли глаза коня.

На скале сидели два волка.

Гамло увидел хищника, разрывавшего труп коня. Поднял с земли камень, бросил в гиену. Она взвизгнула и убежала, точно так же как и волки.

Гамло снял с коня новое седло, положил на землю. Глянул на копыто коня. Нет, не эти копыта оставили след, удививший его. «Наверное, это конь Ширали. Его разорвали волки, затем он достался гиене. Так, а куда же дедся конь Абасгулубека? Может, и его разорвали? Ни за что не доверю! Такой конь не дастся волкам!»

Гамло заметил между скал тропинку. Сделал пару шагов к ней и вновь нашел прежние следы. Даже услышал ржанье коня и побежал туда, откуда оно доносилось. Конь стоял мордой к скале, гадом к волку, который никак не мог решиться на прыжок.

Увидев коня, Гамло застонал от радости. Ноги коня были тонки, шея напоминала лебединую, а глаза серые, крупные...

Гамло отогнал волка, подошел к коню; тот даже не шевельнулся. Взял его за уздечку. Вскочил в седло. Конь бросился вперед. Проезжая мимо коня, которого разорвали волки, конь Абасгулубека поднялся на дыбы, заржал, словно призывая кого-то на помощь. Гамло собрал поводья, но безуспешно: казалось, конь рвался в небо. В минуту опасности конь дал оседлать себя, но теперь понял, что несет на себе чужака.

Поняв, что упадет, Гамло спрыгнул с коня, но узды из рук не выпустил. «Если удастся приручить — горя не буду знать».

Гнедой снова взвился на дыбы, пытаясь вырваться из его рук. Накрутив на руку поводья, Гамло нагнулся и сломал тонкую, упругую хворостину. Ударил ею коня по голове. После каждого удара оставалась белая полоса, конь закрывал глаза, откидывая в сторону голову.

Никогда так не били гнедого. Гамло хлестал его до тех пор, пока не обломалась хворостина. Он поставил ногу в стремя, но тотчас отпрянул в сторону, — копыто коня прошло совсем рядом. Поняв, что он не скоро сядет на него, Гамло потянул за уздечку, решившись вести, если придется, даже волоком. Глаза коня слезились. Кто знает, может, конь плакал, а может, один из ударов пришелся по глазам.

Выходя из ущелья, Гамло увидел следы пуль на скале. Кое-где камни, покрытые мхом, раскололись, усеяв вокруг снег осколками. Поднявшись на площадку, Гамло увидел Кербалая. Стоя над мертвыми телами посреди этой площадки, Кербалай Исмаил на фоне голубеющих вдали гор походил на надгробие — высокое, черное, покосившееся.

«Будь на то моя власть, я и вправду превратил бы тебя в надгробный камень».

В какой-то миг он почувствовал, что поводья расслабились. Копь шел теперь споро, с охотой. Гамло тотчас ускорил шаги. В десяти — пятнадцати шагах от Кербалая конь снова заржал. Ржанье отдалось эхом в горах, разлилось по ущелью. Кербалай Исмаил поднял голову. Понял причину исчезновения Гамло. Не сказал ему ни слова. Глянул на коня. Гнедой стоял, высоко под-74 няв голову. Ноздри его расширились, — видимо, почувствовал знакомый запах. Ударил копытом, опустил морду к земле, стал обнюхивать ее. Гамло потянул уздечку, конь вновь попытался вырваться. Послышался голос Кербалай Исмаила:

— Расслабь уздечку...

Конь уже стоял над Абасгулубеком. Провел губами по его лицу, одежде, отпрянул назад, дико заржал.

Кербалай Исмаил отвернулся.

«Я принял на себя бесчестье. И это в мои годы... Когда я умру, как предстану перед всевышним? Что я скажу, когда придется держать ответ? Не стану же я кивать на Гамло? Там ведь никого не проведешь!»

Вчера или днем раньше он и не думал о смерти. Может, смерть Абасгулубека навела его на эти размышления.

«Дай бог, чтобы это было сном. Ведь наяву я не смог бы еще раз допустить убийство Абасгулубека. Сейчас его конь ржет и льет слезы по своему хозяину. А кто станет плакать надо мной? Гамло?!»

Кербалай Исмаил горько усмехнулся.

«Гамло уводит коня от хозяина, чтобы гнедой забыл его. Человек забывает, не то что скотина..»

Привязав гнедого рядом со своим конем, Гамло вернулся, наклонился над Абасгулубеком, снял с его шинели орден.

— Что ты делаешь, Гамло?

— Буду носить. Чем я хуже его?

Он нацепил на грудь орден.

— Орден дан ему Советами. Ведь это знак отличия наших врагов.

Гамло окинул Кербалая недобрым взглядом.

— А как ты оценишь мою храбрость? Вручишь мне такую, железяку? Ведь не дашь!..

Магеррам, держа за ствол винтовку, слушал эту перепалку. При последних словах он поднял оружие и двинулся к Гамло.

— Пусть извинит меня дядя, но что ты о себе возомнил? Думаешь, ты храбрее Абасгулубека? Ты знаешь, за что он получил орден? За мужество!.. Он мог с голыми руками идти на пулемет. Не таился в кустах, не стрелял в безоружных, как ты!

— Помолчи! — прикрикнул Кербалай на Магеррама. — Думай, что говоришь.

— Конечно, — огрызнулся Гамло, — я совсем забыл. Ведь и у тебя такой орден.

— Сказано вам — замолчите! — строго повторил Кербалай. Те разошлись в стороны. Но орден остался на груди Гамло.

— Человек, посланный за арбой, не вернулся. Что будем делать, Гамло?

Кербалай снова спрашивал мягким, уступчивым голосом, ждал ответа. От прежнего его гнева не осталось и следа.

— Что будем делать! Похороним убитых. А дальше поступай как знаешь. Мы теряем время, убиваясь над трупами врагов. Этого не тронь, того не обидь! И весточку послали: мы убили ваших посланцев. Ты думаешь, они будут сидеть сложа руки? Как бы не так! Бьюсь об заклад, на нас уже идут солдаты. Кто станет воевать с ними? Самандар? Черта с два! Такой же балбес, как Расул. Не он ли позавчера пропустил их?!

В последние дни Кербалай Исмаил стал больше приглядываться к Гамло. Да, он из тех, кто взобравшись на ветку, хочет растрясти все дерево. Гамло очень изменился после последних событий, и многое в нем тревожило и беспокоило Кербалая.

«Что он мнит о себе? Не понимает, что убийствами, жестокостью ничего не добиться?! Надо думать и о будущем. А ведь раньше был конокрадом. Крал коней, овец, обменивал их на зерно, ячмень. Я приблизил его к себе, сделал человеком. Дал власть. А сейчас он готов боднуть даже меня».

— Что ты советуешь? Уйти?

— Нет, будем сидеть над этими трупами, пока не придут и не уложат нас рядом с ними, — захохотал Гамло.

— Надо уходить, я тоже это знаю. Но и с ними следует как-то кончить. Не можем же мы оставить их на съедение зверью и птицам. Люди проклянут нас. Ведь мы мусульмане...

— Зульфугар! — позвал Гамло.

Зульфугар стоял в стороне, вдавив приклад винтовки в снег. Он тотчас откликнулся и направился к Гамло.

— Я же говорил тебе, чтоб ты нашел лопату, где она?

— Здесь, — ответил Зульфугар, проходя за скалу, где были привязаны кони.

Гамло не случайно решил, чтобы землю копал Зульфугар. Во-первых, он принес лопату, во-вторых, ему можно приказать вырыть могилу неглубокую. В этих местах немало гиен, найдут, разроют могилу.

— Такова уж их судьба, — сказал он Кербалаю. — Ты сам говорил, что судьбу не выбирают.

— Да! — покачал головой Кербалай. — Что написано на роду, тому и быть. Гамло, мы похороним их без савана?

— Удивляюсь я тебе, Кербалай. Будто нашел в поле осла и теперь мучаешься, не зная, самка это или самец. Потом похороним как надо.

Кербалай поправил шубу, сползшую с плеча, сказал Зульфугару:

— Расчисти здесь снег.

Зульфугар расчистил снег, вонзил лопату в затвердевшую землю. Кербалай нагнулся, взял горсть земли, раскрошил ее меж пальцев и направился к недавним врагам. Он провел ладонью по их лицам, закрыл им глаза, посыпал сверху землей и ушел.

Магерраму казалось, что дядя еще долго не придет в себя после смерти Абасгулубека. Сейчас он понял, что ошибался. Комок горечи вновь подступил к горлу, и Он опустил голову, чтобы никто не видел его слез.

Он плакал. По ком — и сам не знал, — то ли по дяде, который стоит на краю пропасти и может каждую минуту сорваться в бездну, то ли по Абасгулубеку.

Затвердевшая земля поддавалась с трудом, Зульфугар часто останавливался, переводя дух.

— Сил больше нет, Гамло, камень, а не земля.

— Достаточно и этой ямы.

И тут Магеррам уже не смог сдержаться. Подошел, вырвал из рук Зульфугара лопату.

— Ты что это, сукин сын?! Для себя роешь могилу? Разве не видишь, кого хоронишь?! Убирайся ко всем чертям!

Зульфугар счел за лучшее спрятаться за спиной Гамло. Магеррам стал исступленно долбить землю.

— Так ты не мог работать, подонок?!

— Не сквернословь, — поняв, к кому обращены слова Магеррама, сказал Гамло.

— Скверна ко мне не пристанет. И руки у меня чисты. На них нет крови!

— Не советую задевать меня!

— Я отвечу за каждое свое слово.

Зульфугар обнял Гамло и увлек в сторону.

— Не пойму, чего вы не поделили?

Гамло оттолкнул его и направился к Кербалай Исмаилу:

— Поговори с ним, иначе я сам это сделаю.

Кербалай не хотел, чтобы вражда меж ними обострилась/и., потому сказал как можно спокойней, как о чем-то несущественном:

— Не обращай вним.ания. Он еще многого не понимает. Садитесь на коней, едем. Пусть выроет могилу и похоронит. Потом догонит нас.

Сев на коня, Кербалай Исмаил увидел, что гнедой Абасгулубека привязан к коню Гамло, но не подал виду, что заметил это. Он подъехал к Магерраму и сказал:

— Как кончишь, сразу же возвращайся домой.

Злость душила Магеррама, он не поднял головы и даже не ответил дяде. Кербалай тронул коня.

...Магеррам был так занят своими мыслями, что не увидел подъехавших быков. Животные, прядая ушами, лениво глядели на человека, влезшего по пояс в яму.

Ширали опустился над Халилом. Магеррам, опершись руками о края могилы, выбрался из нее. Подошел к Ширали, сел на камень, скрутил цигарку.

— Ведь ты был их товарищем по оружию. Делил с ними хлеб, последний патрон...

— Я не успел. Опоздал. Пришел, когда все было кончено, — виновато покачал головой Магеррам.

«Хочет, чтобы я поверил ему. Знает, что наступит день, придут те, кто послал этих героев, и рассчитаются с ними. Рассчитаются сполна».

— Дай я увезу их обоих.

— Нет! Мы похороним Абасгулубека рядом с Ядуллой. Так решил дядя. Я сам похороню его. Он мне заменил отца. Оберегал, говорил, что я молод и у меня впереди много счастливых дней. Вот я и дождался счастливых дней.

Он ударил камнем о кремень, зажег самокрутку.

— Помоги мне уложить Халила на арбу.

— Хорошо, сначала похороним Абасгулубека, потом...

Они завернули Абасгулубека в циновку, опустили в могилу, вырытую Магеррамом. Ширали потряс можжевельник, росший над могилой, освобождая от снега, наломал веток и накрыл ими труп. Магеррам принес камней покрупней, положил поверх веток. Только после этого они стали засыпать могилу.


***


Талыбов все еще не мог осмыслить происшедшего... Абасгулубек и Халил ехали впереди. Он замыкал группу, по-прежнему опасаясь их. Глубокая тишина нарушалась лишь стуком копыт по заледеневшей земле, и он слышал каждое их слово.

«...Он отклонил мое предложение... Отлично знает, что я не прощу ему это...»

«Все это говорится для меня, — думал Талыбов. — Хотят сбить меня с толку. Я же вижу: он искренне жалеет Кербалай Исмаила. А ведь это матерый кулак, бандит, поднявший руку на колхозы! Абасгулубек твердит, что главное — не допустить кровопролития. Но сейчас настало время провести четкую границу, как это сделал Кербалай; сказать: мы — враги, ты на одной стороне, я — на другой. Нельзя идти на компромиссы с классовым врагом. Глупо вскармливать волчонка овечьим молоком и думать, что он обретет черты ягненка. Волчонок обязательно станет волком...

...Но почему, откуда раздались выстрелы? Вот это трудно понять. Не верю я, что их убили. Наверное, устроили представление. Подготовились заранее, договорились обо всем при встрече с Кербалаем... Тогда почему не убили меня? Схватили, а затем отпустили: «Иди и передай своим, что так случится с каждым, кто пойдет на нас».

Дипломатия, грубая крестьянская хитрость. Делают свое дело, а затем напускают туман. Попробуй разберись. Как я должен поступить? Что сказать, чтобы поверили мне? Я не обману партию, расскажу, как все было!

Мы отправились втроем, я возвращаюсь один. Где они: погибли, ранены, оказались предателями? Я был за старшего, несу за них ответственность. Что я отвечу? Не знаю, ничего не знаю».

Въехав в село, он почему-то спешился. Мерно стучали копыта, чуть приоткрывались ворота и калитки, высовывались заспанные лица, и всезнающий деревенский телеграф уже нес:

— Тот, из города, вернулся один.

— А где его товарищи?

— Погубил их.

— Иного никто и не ожидал...

Улицы были пустынны. Кое-где у изгородей лежал снег. Желтел свет в окнах. По ту сторону реки, в конце заснеженного поля, виднелась заброшенная мельница. Вдали, за ивами, чернели дома.

Село еще спало. Только на краю дороги щебетали копошащиеся в куче золы воробьи.

Он не знал, куда направиться в такую рань: в гостевой дом или к Шабанзаде. В гостинице он сможет прилечь, отдохнуть, осмыслить происшедшее, набраться уверенности для предстоящего разговора с Шабанзаде.

Маловероятно, чтобы сейчас кто-нибудь был в укоме. Но все равно следует идти именно туда. Зачем давать повод для лишних разговоров? Правда, секретарь не имеет права сомневаться в нем, но подумает недоброе и при удобном случае выскажет.

Он дошел до здания уездного комитета партии. Ночной сторож, закутавшись в тулуп, сидел под навесом.

Талыбов поздоровался и передал ему поводья коня.

— Здесь Шабанзаде?

— Да, только что рубил дрова.

По утрам Шабанзаде спускался во двор, брал топор, начинал рубить дрова. Сторож пытался отнять у него топор.

— Напрасно беспокоитесь, у нас заготовлены дрова.

— Да я просто так, — смеялся Шабанзаде, — хочу размяться. Это у нас, коммунистов, своеобразный намаз.

При слове «намаз» сторож переставал улыбаться и отходил в сторону. Полчаса назад эта сцена повторилась. Поразмявшись, Шабанзаде прислонил топор к стене, взял охапку дров и вернулся к себе.

Талыбов поднялся по лестнице, осторожно толкнул дверь комнаты секретаря. Шабанзаде не слышал, как он вошел в кабинет.

Талыбов кашлянул. Шабанзаде, отведя взгляд от партбилета, что держал в руке, поднял голову и торопливо поднялся.

— Добро пожаловать! Проходите, проходите! А почему товарищи не входят? Абасгулубек, Халил, входите!

Талыбов прикрыл спиной дверь. Строго и сурово посмотрел на Шабанзаде.

— Кого вы зовете? Врагов народа? Я вернулся один.

— Как?! — сказал Шабанзаде, чувствуя, как слабеют колени.

— Хорошенький спектакль устроили они для меня. Я же говорил, что бек не может быть на стороне пролетарской революции, но кто слушал меня?! Теперь вы сами за все ответите.

Шабанзаде вышел из-за стола. В его движениях не было прежней уверенности.

— Скажите, что случилось?!

— Что случилось? — Талыбов усмехнулся. — Я уже сказал, что случилось, но если вы хотите устроить допрос — другое дело.

— Я должен знать подробности...

— Я все время чувствовал, что они задумали недоброе, — начал Талыбов, присаживаясь. — Как только над нами нависнет опасность, они повернут вспять. Так и случилось. В последнюю минуту мне просто чудом удалось уйти.

С фото на партбилете смотрел Абасгулубек — ясный, спокойный взгляд... Нет, не может такой человек изменить!

— Я не могу согласиться с вами, товарищ Талыбов. Я хорошо знаю их. Они не способны на предательство!

— Плохо вы знаете людей. Не Знаете, кого и куда можно послать, кто враг, а кто—друг. Ваша доверчивость и благодушие — причина срыва важной государственной кампании. Теперь мне ясно, почему у вас так медленно создаются колхозы. Мне также ясно, отчего именно в вашем уезде кулаки подняли мятеж. Я доложу обо всем в Центральном Комитете.

Он встал и направился к выходу, но Шабанзаде окликнул его:

— Минуточку... Вы не скажете, кто еще кроме Кербалая стоит во главе бунта?

Талыбов подумал, расстегнул карман гимнастерки, вытащил блокнот, прочел по слогам:

— Гамло!.. Всем там заправляет он. Но какое это имеет отношение к делу?

Он положил блокнот в карман и вышел.

— Гамло!.. — повторил Шабанзаде и провел рукой по щеке. — Не может быть!

Еще несколько дней назад ему сообщили, что в отряде Кербалая верховодит недавно вернувшийся из заключения Гамло. Эта весть встревожила его, но в суматохе последних бурных дней он забыл об этом. И теперь, когда Талыбов привез эту не укладывающуюся в сознании весть о предательстве Абасгулубека и Халила, он снова вспомнил о своем незадачливом родственнике.

Шабанзаде поднес к печке хворостинку; дождавшись, когда она загорится, закурил папиросу. Прошел к своему стулу, сел. Еще раз глянул на фото в партбилете и, будто боясь обжечься, осторожно положил в сейф. Ему показалось, что сейф может проглотить и его самого. Быстро прикрыл дверцу, повернул ключ.

«Гамло — предводитель бунтовщиков. Скажу Назакет — с ума сойдет. Да, такие вот наши дела...»

Талыбов постоял на веранде, глядя на село. Какой-то человек сбрасывал снег с крыши дома. Тяжело и лениво поднимался дым из труб...

«Шабанзаде струхнул. Так и должно быть. Здесь, на местах, они мнят о себе бог знает что. Так ведут себя, будто сотворили мир. Неумелые, недалекие люди, случайно оказавшиеся у власти. Они-то все и тормозят: тянут с проведением мероприятий, срывают кампании, играют в вождей. Нет, следует преподать им наглядный урок».

Он добрался до гостиницы, вошел в номер, запер изнутри на ключ дверь. Разделся, лег и сразу же съежился от холода.

Человек в длинной, прохудившейся шинели с утра кружился близ гостиницы, где остановился Талыбов. Ему казалось, что Талыбов проснется от хруста его сапог на снегу, приоткроет окно, спросит о самочувствии, о новостях. А он перескажет все, что удалось узнать и услышать за эти два дня.

...Огонь в печке угасал. Алый отблеск на стене стал ярче, затем пропал.

«Значит, — думал Шабанзаде, — наступает, видимо, час, когда ты должен угаснуть, исчезнуть, как это умирающее пламя. Забудут про заслуги, награды, что я оправдывал доверие всюду, куда направляли. Будь проклят этот уезд! И черт меня дернул вернуться сюда.

Скажут, потерял бдительность. И кто станет разбираться, что я породнился с Гамло задолго до революции? Спросят, пытался ли ты оказать воздействие на своего родственника? А ведь я видел его только раз в жизни».

Печь окончательно погасла. Капли, образовавшиеся на запотевшем стекле окна, медленно скатывались вниз.

«Да, попал я в переделку. Назакет? Как она поступит, когда я скажу, что ее дядя — враг, контрреволюционер, что он стреляет в наших? Откажется ли она от него? Ведь как-никак — дядя. Родная кровь. В таком случае она должна выбрать: или дядя, или я. Конечно, на словах она примет мою сторону, а в душе будет жалеть его. Ее-то я знаю. Назакет нелегко переломить.

Однажды он приезжал на базар продавать сыр. Зашел к нам. Помнится, как он приглаживал усы пальцами, в трещинках которых белела сырковая масса... Назакет подложила под него тюфячок, сняла с него чарыки, помыла теплой водой ноги. И, вытирая их полотенцем, приговаривала: «Дядя, родной мой, не забывай нас». Интересно, если сейчас Гамло пришел бы к нам, стала бы она мыть ему ноги? Разве она виновата в случившемся? До этого Назакет и не видела толком этого дядю. Ведь она ушла из дому совсем молоденькой девушкой. У нас иное воспитание, идеалы, мысли. Люди сейчас роднятся не по крови, а по убеждениям».

Шабанзаде заметил в печке крохотную искорку: «Так и надежда. Нельзя дать ей угаснуть». Положил в печку поленья, налил керосину, зажег дрова. Только после этого подошел к столу, поднял трубку телефона.

— Да, да, девушка, город... мою квартиру.

Положил трубку.

«Интересно, кто-нибудь знает про наше родство? Земля слухами полнится. Наверное, уже сообщили об этом куда следует».

Зазвонил телефон.

— Квартира? — спросил Шабанзаде, подняв трубку. — Да, да, слышу!.. Назакет! Это я!.. Нет, не к добру...

Поговорив по телефону, он снял с гвоздя шинель, оделся и вышел из кабинета.

По дороге в гостиницу завернул в столовую, заказал обед, попросил, чтобы принесли в гостиницу. Деньги за обед положил на краешек стола.

Смеркалось. В такое время улицы, как правило, безлюдны. А теперь то там, то тут, о чем-то переговариваясь, стояли группы сельчан. Люди, каждого из которых Шабанзаде знал как свои пять пальцев, увидев его, отводили взгляд.. Только совсем ,рядом с гостиницей из толпы отделился один из активистов, поздоровался с ним, спросил вполголоса:

— Люди говорят разное... Это правда?

— О чем ты, Дедебала?

— Абасгулубек...

— А что случилось? — с показным удивлением спросил Шабанзаде.

— Утверждают, перешел на их сторону. А кое-кто говорит, что его убили.

— Точных сведений пока нет. Проведем следствие, разберемся.

— Если с ними что случилось, кто знает, чем это кончится. Я говорю серьезно. Это тесто, видать, заберет много воды.

Шабанзаде пожал плечами, обойдя говорившего, направился к гостинице.

Накинув на плечи кожанку, Талыбов просматривал газеты, скопившиеся за несколько дней. Раздался стук в дверь. Узнав голос Шабанзаде, он встал, отворил дверь и тотчас вернулся к столу. Такой прием не удивил Шабанзаде.

— Вы что, гостей не жалуете? — нарочито бодро спросил он.

— Я сам гость.

— Оставим это. Нам следует спокойно и трезво обсудить случившееся.

— До сих пор вы решали все один. В моей помощи не нуждались.

Не в таком тоне хотелось вести разговор Шабанзаде, но пока он не узнает, что случилось с Абасгулубеком и Халилом, он не станет осаживать Талыбова.

— Народ неспокоен, никто не верит, что Абасгулубек и Халил могли перейти в стан врага.

— Значит, вы не верите мне? Что ж, поезжайте как я, к Кербалаю, тогда узнаете правду и сможете ответить людям. Если бы с самого начала вы критически относились к людям, в эту переделку уж точно не попали бы. Мы живем в такое время, что не имеем права верить каждому. Человек, еще вчера сражавшийся в наших рядах, примкнул к кулацкому бунту. Значит, он пристал к революции, преследуя свои, какие-то корыстные цели. Разве можно доверять беку? Я же предупреждал вас. Мои сомнения у вас вызвали всего-навсего улыбку. Нельзя руководить так, как это делаете вы.

Шабанзаде подумалось, что в такую минуту было бы непростительной ошибкой сообщать Талыбову, что жена его — племянница Гамло.

— Да, я всегда верил Абасгулубеку, и никто не сможет поколебать моей веры. Если он перешел на сторону врага, то это он мог сделать лишь с одной целью: оказать большую помощь нам. Вы хоть подумали, почему вас отпустили живым?

Талыбов в первый раз за все время разговора поднял голову и озадаченно посмотрел на секретаря. ,

— Вас удивляет, что я смог вырваться из рук врага? — неуверенно, желая выиграть время, спросил он.

— Это удивит кого угодно...

— Я ушел потому, что не боюсь смерти, не боюсь риска...

— Не верю! Не верю, что вы могли пройти там, где не прошли Абасгулубек и Халил. Оружия при вас не было, даже дороги не знали.

Факты были против него, и Талыбов решил перевести разговор в другую плоскость.

— А в то, что убежденный, стойкий коммунист мог пройти через все испытания,вы тоже не верите?

— Демагогия...

— Вопрос ясен. Контрреволюционеры у вас пользуются полным доверием. Об этом мы еще поговорим где надо.

— Поговорим. И у меня достаточно фактов. Я потребую, чтобы случившееся было проверено самым тщательным образом. Вы знаете, кто такой Абасгулубек? Когда он командовал «Красным табором», сражался за Советскую власть, был награжден орденом, мы еще учились азбуке революции. Вам придется держать ответ за все, что с ними случилось!

Шабанзаде и сам не думал, что будет говорить столь резко. Но, перечисляя заслуги Абасгулубека, чувствовал, как растет в нем убежденность в своей правоте.

— Я же не утверждаю, что они перешли к врагу, — заметно колеблясь, проговорил Талыбов. — Сказал, что они разыграли спектакль. Будто их расстреляли. Подняли страшный шум. Вот тогда-то мне и удалось выскользнуть.

Талыбов не мог признаться, что его проводили люди Кербалай Исмаила. Это было равносильно смерти. Вот и Шабанзаде бьет верно. Если покопаться как следует, многое откроется. Придется сдать партийный билет. Тогда прощай, Талыбов! Тебя снимут с работы, люди позабудут твою фамилию, станут называть по имени.

А Шабанзаде все говорил. Приводил факты, логические, неотразимые. Говорил, что Абасгулубек не артист, он не станет ломать комедию, что наверняка их убили.

Раздался стук в дверь. Талыбов не пошевелился, только посмотрел на Шабанзаде, а тот с уверенностью хозяина прошел и открыл дверь.

— Входите.

Мужчина в белом халате вошел в комнату, неся поднос, накрытый салфеткой.

— Кто прислал тебя? — спросил Талыбов.

— Заведующий, — ответил официант.

— Я не стану есть.

— Поедим. Я тоже голоден, — сказал Шабанзаде.

Талыбов поднялся, прошел мимо официанта, который по знаку секретаря подошел к столу, и выглянул в коридор. «Вдруг там стоит фотограф. Снимает, когда в мой номер несут еду. Потом не выкрутишься. Станут говорить, что мне несли взятку. И без того не знаешь, сумеешь ли отсюда подобру-поздорову унести ноги».

В коридоре никого не было. Он прикрыл дверь. Расстегнул карман гимнастерки. Шабанзаде понял, что он ищет деньги.

Мужчина в белом халате накрыл на стол.

— Я могу идти?

— Да...

Талыбов тотчас глянул на Шабанзаде. «К тому же еще и хапуга», — подумал он. Шабанзаде перехватил этот взгляд.

— Я расплатился с заведующим, — пояснил он.

— Знаю, — ответил официант и вышел.

После обеда Шабанзаде собрался уходить, но Талыбов задержал его:

— Я сообщу о случившемся в центр. На всякий случай надо установить наблюдение за их семьями.

Вытащил из кармана пистолет, заложил запасную обойму. В городе он несколько раз был в тире, но все попытки попасть в макет буржуя в шляпе даже с десяти шагов не увенчались успехом.

— Не глупи, Талыбов, не глупи, — сказал Шабанзаде, махнул рукой и вышел.


***


...Открылась дверь, сквозь неплотно пригнанные доски которой проникали тонкие полосы света. Арестованных вывели во двор. Бейляр покачивался, как пьяный, ноги отказывались повиноваться ему. Иман поддерживал его за руку, не давая упасть.

Морозный утренний воздух слегка взбодрил парня, он открыл глаза. Впереди высились горные вершины.

— Держись, комсомол!

— Мне очень плохо, Иман. Я умираю!

— Наверное, скоро мы все умрем. Смелей, сделай шаг вперед, я держу тебя. Пусть не думают, что мы их боимся.

Голос Имана придавал ему силы. Куда ведут их? Правда ли, что хотят убить? Если так, то пусть убивают здесь, к чему куда-то вести?

Их провели через все село и погнали вниз. Большая серая скала на вершине ближней горы напоминала блин, упавший в золу. Из трех-четырех домов на заснеженном склоне поднимался дым. Если глянуть на вершину — слетит папаха. Там, выше облаков, находится несколько сел. Удивительные названия у них: Ахыс, Ханд, Хейраныс, Ингала, Армик... Сейчас и они погребены под снегом. Жизнь в них замирает до весны. Отряд, бредущий по тропинке, по ассоциации напомнил Иману караван судов, плывущий по белому-белому морю.

«Гамло, каждый раз при допросах избивающий нас до полусмерти, родом из этих мест... Шабанзаде рассказывал, что в Питере есть суда, которые пробивают пятиметровую толщу льда. Ничто не в состоянии преградить им путь. Так где же они? Где задержались? Может, лед оказался чересчур толстым? Сколько раз Шабанзаде говорил: «Не бойтесь! Если что случится, товарищи не оставят в беде, придут на помощь».

Не пришли. Опоздали. Неужели наша власть беспомощна перед кучей головорезов? Отчего они не идут? Успеют ли они хотя бы по-человечески похоронить нас? Хотя о чем это я? Нет, так не может долго длиться! Не случайно они переводят нас куда-то. И людей у них будто здесь поубавилось. Значит, они нужней где-то в другом месте. А нас уводят с собой. Чтобы мы были рядом, под рукой. Когда потеряют последнюю надежду, приставят к стенке».

Он посмотрел на Бейляра. Юноша ступал, как слепой, осторожно передвигая одеревеневшие ноги. Не будь Имана, он давно бы упал.

— Не смей засыпать, Бейляр.

— Я не сплю. Мать вспоминаю.

— Уж ей-то сейчас лучше, чем нам. Греет сейчас какому-нибудь вдовцу кости.

Юноша вскинул глаза, горестно улыбнувшись его способности шутить даже в таких обстоятельствах.

— Эх, Бейляр, когда человек теряет надежду, у него не остается за душой ничего, кроме шутки. Не плакать же нам! Разве у меня нет горя? Не знаю, куда делась Новраста, что с ней приключилось...

Зульфугар, подобно охотнику, ищущему зайца, нес ружье дулом вниз, держа палец на курке. Он шел, осторожно ступая, время от времени поглядывая на пленников и грязно матерясь. Никто не отвечал ему. Посмевший ответить остался бы лежать на снегу.


***


Было слышно поминальное баяты. Пела какая-то женщина с пронзительной болью в голосе, четко произнося фразы.

Ширали вдруг подумал, что умер Гамло и плачут по нем. Но как-то не верилось, что кто-то может причитать над Гамло. Кто же тогда пел?

Женщины плакали, прижавшись к бортам повозки. Ширали подошел ближе, распряг быков, животные привычно побрели к хлеву.

Ширали, положив руку на плечо бьющейся в рыданиях жены, осторожно увел ее в сторону.

— Дайте внести в дом.

Женщины расступились. Ширали схватился за один конец циновки, соседка и Новраста — за другой, и они внесли Халила в дом, положили его на ковер. Выходя, Ширали прошептал Новрасте:

— Что я тебе говорил?! Иди, спрячься!

— Эх, Ширали, переплывшему реку дождь не страшен! Теперь я ничего не боюсь...


***


Гамло вошел в темную конюшню. Гнедой Абасгулубека мотнул головой, ударил копытом о землю, разворошив навоз. Гамло опустил тяжелую, как молот, руку на гриву коня.

Конь запрядал ушами, поднял Ногу, готовясь его ударить. Гамло глянул на корыто: гнедой не трогал ячменя. «Тоскует по хозяину. Если так пойдет, подохнет...»

Все мысли Гамло были заняты конем. Что придумать? Если во время боя он появится на Коне Абасгулубека, это на многих произведет впечатление. Проклятые большевики многое поймут, увидев его в седле.

Отчего-то Гамло вспомнилась жена. Он не видел ее с того времени, как повалил первый снег и дорога в их село Ханд закрылась. Ушел, оставив несколько мешков муки. Гамло и представления не имел, как жена растит пятерых его сыновей. Даже бывая в родных местах, он не очень входил в подробности. Хотелось — приходил домой; нет — ночевал где придется. Гамло даже толком не знал, сколько у него коров и овец. Жена вела все хозяйство, запасалась на зиму дровами и сеном, доила коров, в неделю раз взбивала масло. Ни разу не жаловалась на судьбу. Любила говорить:

— Мужчина — горный поток, женщина — озеро. Какое мне дело, куда и зачем он ушел! Любит детей— и слава богу.

Гамло был доволен ею. Только раз он поднял на нее руку. Однажды, сейчас уже не вспомнит, по какому поводу, он задал ей вопрос и, услышав в ответ «не знаю», так поколотил ее, что пришлось зарезать теленка и закутать ее в еще горячую шкуру. Деревенский лекарь всю ночь колдовал над ней. Пришла в себя дней через десять — пятнадцать. Больше она не пыталась перечить ему, а Гамло не пришлось брать в руки дубинку.

«Шут с ней, женой. Дети, наверное, скучают, — думал он. — Жена подобна коню: увидит издали папаху, почувствует по запаху, — никогда не забудет».

Неожиданная мысль молнией пронзила его: он вытащил из хурджина папаху Абасгулубека. Гнедой понюхал ее, заржал. Гамло поводил папахой над ячменем, конь опустил голову, понюхал ячмень, стал есть.

Гамло сунул свою папаху в хурджин, водрузил на голову папаху Абасгулубека. Он не думал отступаться от своего желания: ездить на коне Абасгулубека, носить его папаху и орден.

Гамло вышел из конюшни. Сегодня он решил устроить небольшое празднество, повеселиться. А если в компании найдется и певец, будет совсем славно. Дом ашуга Худагулу был по пути, поэтому, никого не послав, он отправился сам. По дороге ему встретился мальчик, весь в лохмотьях. Увидев Гамло, он в ужасе вбежал в дом. Гамло направился за ним и, толкнув калитку, увидел, как тот на веранде говорил своему младшему брату:

— Станешь плакать, придет Гамло и съест тебя.

Услышав слово «Гамло», ребенок бросился вон с веранды.

Гамло засмеялся: ему понравилось, что его имя наводит на детей страх.

— Эй, Худагулу! — крикнул он.

Хозяин дома, кашляя, вышел на веранду.

— Кто там, проходи.

— Это я, Худагулу.

Ашуг узнал Гамло по голосу. Растерялся, засуетился на веранде, заспешил по скрипучей лестнице навстречу гостю. «Чем я прогневил аллаха?» — в смятении подумал он.

— Проходи, Гамло. Не каждый день нас посещают такие именитые гости.

Ашуг Худагулу был долговязым, тощим, вечно больным человеком. Иногда во время пения на него находил приступ кашля, и слушатели, безнадежно махнув рукой, торопились вывести его на свежий воздух. Сам он стихов не сочинял, за ним водился грешок: иногда он выдавал малоизвестные песни Алескера и Курбана за свои.

Гамло быстро выпростал свою руку из его худых, длинных пальцев.

— Оказывается, твои дети знают меня.

— Ну конечно же! Тебя знает весь мир.

— Не заливай! При чем тут мир? Младший твой плакал. Стоило его брату назвать мое имя, он тотчас бросился бежать. Верно, ты пугал их мной?

— Не приведи господь.

Удивительная мысль пришла в голову Гамло, она захватила все его существо, и он даже подобрел от предстоящего наслаждения.

— Знаешь, Худагулу, хорошо, если бы ты сложил в мою честь песню. На какую мелодию поют дастан «Кёроглу»?

— «Мисри».

— Вот-вот. На эту мелодию и будешь петь. Помнишь, когда-то пели песню в честь Абасгулубека? Вот такую же и споешь...

Только сейчас Худагулу заметил папаху Абасгулубека на голове Гамло. Он приглушенно кашлянул и, вытирая набежавшие слезы, попытался как следует рассмотреть папаху, желая убедиться: не ошибся ли? А Гамло продолжал:

— Смотри не забудь. Приходи через час. Я уже позвал гостей. Споешь в мою честь песню.

У Худагулу начался очередной приступ кашля, и Гамло, не ожидая, когда это кончится, махнул рукой и ушел.

«Господи, что он говорит? — стоя посреди двора, думал Худагулу. — Почему он надел папаху Абасгулубека? Может, его убили? Не верю! Гамло не справится с Абасгулубеком! Но что же случилось?..»

Худагулу никак не мог прийти в себя. Ни Кербалай Исмаил, ни Гамло ни разу не переступали порог его дома. Всегда посылали Расула. Теперь, видимо, многое изменилось. Папаха Абасгулубека на голове Гамло! Было отчего растеряться и разводить руками.

Он возвратился в дом, снял со стены саз.

— Приготовь сапоги, папаху...

Жена радостно улыбнулась и стала скидывать из ниши на пол тюфяки и одеяла. В глубине ниши лежал заветный узел, в котором хранились сапоги, брюки, рубаха и каракулевая папаха ашуга. Коль муж взял в руки саз, он приглашен играть, и какое-то время семья будет жить в достатке.

Худагулу стал одеваться. Отвернувшись к стене, повязал широкий ремень. Ашугский костюм был гордостью всей семьи, прекрасной, единственной и дорогой реликвией. Однажды, обнаружив, что рубашку в двух местах поела моль, Худагулу несколько дней не мог прийти в себя от огорченья.

Одевшись, Худагулу, казалось, стал выше ростом, стройней, моложе. Перекинул через плечо саз.

— Далеко собрался? — спросила жена.

— Нет.

— Отец, возьми и меня, — попросил старший сын, поглаживая складки на рубашке отца.

— Гамло сегодня гуляет. Сам приходил приглашать.

Радость сошла с лица женщины, даже сын опустил руку.

Худагулу вышел на улицу. Навстречу ему ехал всадник. Магеррам, — это был он, — увидев Худагулу, остановил коня.

— Куда собрался? — спросил он, поздоровавшись.

— Пригласили петь.

— Ты хоть знаешь, Худагулу, куда тебя позвали? — зло спросил он.

— Ашуга зовут на праздники и свадьбы. С сазом на похороны не идут.

— Дело как раз в том, что ты приглашен на похороны. И что ты за человек, Худагулу? И к друзьям идешь, и на приглашения врагов откликаешься.

— Что делать? Не ходить? А кто станет кормить моих детей?

Магеррам понимал его, но согласиться с тем, чтобы ашуг пел в компании убийц, не мог. Как можно праздновать убийство? Как согласился на это дядя? Разве недостаточно той низости, что они совершили?

— Ашуг, знаешь, что случилось?

— Нет.

— Убили Абасгулубека и Халила.

— Как?! Не может быть! — голос Худагулу задрожал. — И у кого рука поднялась, Магеррам?

— Они совершили убийство. И теперь зовут тебя, чтобы ты пел в честь их «победы».

Ашуг стоял, опустив голову, носком сапога разрывая снег.

Магеррам сплюнул, махнул рукой и тронул коня.

«Как мне поступить? — думал Худагулу, растерянно стоя посреди улицы. — Идти или нет? Пойду —придут люди с Веди и притянут к ответу. Магеррам продаст меня за здорово живешь, еще наплетет лишнего. Правда, до сих пор я не слышал, чтобы он наговаривал на кого-нибудь, но жизнь — сладкая штука. Чтобы обелить себя, он расскажет обо мне. Разве сложно расправиться с Худагулу: ни родственников, ни друзей? А если не пойду — не избежать гнева Гамло. Подлец сам приходил за мной. Проклятье дьяволу! Пока те придут сюда, пока продаст Магеррам, пока призовет к ответу Шабанзаде. Сейчас главное — Гамло».

С этими мыслями он снова тронулся в путь, достиг одноэтажной пристройки позади дома Кербалай Исмаила. Толкнув калитку, прошел мимо навеса над тендиром, остановился перед домом. На пне синела шкура разделанного барана.

Гамло появился неожиданно, будто вырос из-под земли.

— Ну что, пришел? Подумал над тем, что я говорил?

Худагулу промолчал.

— Знаешь, как надо сделать? — не замечая его смущения, сказал Гамло. — Ну, как в настоящих дастанах... Не бойся, тебя заставят повторять это на каждом празднике, и ты заработаешь кучу денег. Начинай с детства. Будто я рос вместе с Абасгулубеком. С ранних лет не ладили. Приплети историю с какой-нибудь девушкой, женщиной. И о том, как я убил его...

— А как ты убил? — холодея от ужаса, спросил Худагулу.

— Я поднял винтовку, — все еще не замечая страха и омерзения на лице Худагулу, сказал Гамло. — Он крикнул, чтобы мы не стреляли, что он хочет сказать пару слов. Я услышал позади себя голос Кербалай Исмаила и понял, что, если Абасгулубек станет говорить, убить его мы уже не сможем. Нажал на курок...

Худагулу и представить не мог, как можно рассказывать обо всем этом.

— Да ты не бойся, соберись с мыслями...


***


...Арестованные шли, растянувшись в цепочку. Зульфугар взобрался на скалу на краю обрыва. Отсюда он видел всех. Он знал, что никто из арестованных даже не попытается убёжать. Длительное голодание, побои лишили их сил. Единственно, за кем он следил зорко, был идущий впереди большеносый, большеглазый человек, подпоясанный белым кушаком. Его схватили совсем недавно, когда он пытался пробраться в Карабаглар.

В хурджине у него нашли небольшой, с ладонь, молитвенник, пару яиц, лист лаваша да головку лука. На вопрос, куда он держит путь, он отвечал:

— Я — молла, приехал подзаработать.

Его отвели в Келаны, бросили к арестованным. Молитвенник, правда, оставили при нем. Теперь он шел впереди небольшого отряда, часто проваливаясь в снег под тяжестью грузного тела.

— Молла, ты даже не спрашиваешь, куда делся твой осел? — решив поиздеваться над пленником, спросил Зульфугар.

— Быть бы живу, не до жиру.

— Не прибедняйся, выглядишь ты отлично. Если наполнить хурджин — понесешь не хуже осла.

— Не смейся. Со мной — священная книга аллаха. Увидишь, я пожалуюсь Кербалаю. Он-то знает, каково смеяться над божьим человеком.

— Конечно, пожалуешься. Если доберешься до него, а не споешь здесь себе заупокойную.

Молла остановился. Идущие за ним тоже стали.

— Ну что, нет сил идти? Что и говорить, остановился ты где надо. Эй, скажи им, чтобы все смотрели в мою сторону. Вот так — порядок. Послушай, — что ты отводишь глаза? Может, я тебе не нравлюсь? — захохотал Зульфугар.

Мужчина лет сорока, один из активистов Имана, глядел в сторону ущелья. Конвоир схватил его за руку:

— Он же к тебе обращается!

— Ну и что?

— Повернись!

— Не повернусь!

— Смотри, пожалеешь! — Конвоир поднял ружье.

— Стреляй, хотя бы перед смертью не видеть вас. Дайте в последний раз посмотреть в сторону своего села. Там у меня старик отец, он ждет меня.

Последние слова он произнес шепотом, но стоящие рядом услышали.

— Что ж, я не стану уговаривать, — сказал Зульфугар. — Ваш час пробил. Сейчас отправитесь на дно ущелья.

Смотревший в сторону ущелья подался вперед.

— Ведь ты — мусульманин. У нас дома не густо, но пять аршин бязи на саван найдется. Сообщите нашим близким. Хоть будут знать, где находятся наши могилы.

Зульфугар не собирался, да и не имел приказа убивать арестованных, поэтому оставил без внимания эти слова и снова обратился к молле:

— А что скажешь ты?

Молла, стоя на коленях, совершал намаз. Под солнцем снег блестел, как серебряная пыль.

Услышав голос Зульфугара, он приподнялся, стал нашептывать молитву. На лбу его выступили капли пота,

— Ну что, не кончился твой предсмертный намаз? — обратился к молле Зульфугар.

Молла застыл в прежнем положении. Шептал, что придет на ум, лишь бы шевелились губы. Если они мусульмане — не посмеют тронуть человека, читающего молитву.

Он вновь припал лбом к земле. Услышал, как щелкнул затвор. Чуть подался вперед. Он даже определил, куда попадет пуля: она пробьет ему спину и пригвоздит к земле.

Раздался выстрел. Вскрикнул кто-то из арестованных. Но никто не упал и не сорвался в ущелье.

Зульфугар, почувствовав какое-то движение наверху, в кустах можжевельника, поднял голову, увидел горных коз. Одна из них взобралась на скалу. Он не удержался о-т соблазна, выстрелил.

Послышался шум убегающего стада, и все увидели упавшую на край скалы козу. Роскошные рога перетянули, коза сползла по оледеневшей скале и, пролетев над головой арестованных, упала в ущелье. Зульфугар глянул в пропасть. Коза, катясь вниз, ударялась о кусты, поднимая снежную пыль.

— Я стреляю без промаха. Точно так расправлюсь с каждым из вас, — Зульфугар уже ощутил себя в роли вершителя судеб. — Кто из вас спустится и поднимет козу? Кто это сделает — сохранит себе жизнь. Отпущу на все четыре стороны.

Никто не принял это обещание всерьез.

«Заливает, собака, — думал Иман, — кто он такой, чтобы решать нашу судьбу? Петушится перед нами, а стоит увидеть Кербалая...»

— Ну, что молчите? Есть среди вас хоть один мужчина?

— Где уж нам быть мужчинами? Да и кто после стольких дней голода сможет спуститься в ущелье? Надо быть безумцем, чтобы решиться на такое.

Зульфугар подошел к молле:

— Кажется, ты кончил намаз. Спустишься в ущелье?

— Будь лето, я бы спустился.

— Ты еще осмеливаешься шутить? — накинулся на него Зульфугар. — Захочу — окажешься на дне ущелья. Я-то знаю, что ты за птица. Прислан из Веди шпионить.

Молла пригладил бороду, помрачнел, опустил глаза:

— Я пришел, чтобы нести людям божье слово. Ты напрасно думаешь обо мне плохо. Отведи к Кербалаю, он расспросит и. поймет, кто я такой.

— Отведу, — сказал Зульфугар, отходя от него. — А ты пойдешь? — спросил он еще одного пленника.

Тот с усилием кивнул, что-то прошептал сквозь запекшиеся губы.

— Да ты уже почти мертв!

Арестованный глотнул слюну, но ответить не хватило сил.

Дуло ружья Зульфугара почти касалось Имана и Бейляра. Пленники отступили уже к самому краю площадки. Позади зияла пропасть. Стоит Зульфугару легонько толкнуть их прикладом, они свалятся в ущелье.

Перед глазами Бейляра качнулись скалы, он собрал пальцы Имана в своей ладони, почувствовал холод его руки. Увидел тополиную рощу рядом с родным домом. Весной в крупных почках тополей собирается горький сок. Подходит группа юношей. Они наклоняют ветки, хватают губами почки, жуют их, высасывают сок. Бейляр почувствовал горечь во рту. Один из юношей остановился перед Бейляром, широко раскрыл рот, и, открыто насмехаясь над ним сказал что-то...

...Зульфугар стоял и смотрел прямо в глаза Бейляра.

— А ты сможешь пойти и поднять козу?

Бейляр молчал. «Уйди, оставь меня в покое», — хотел сказать Бейляр, но не смог.

— Молчишь? Когда делил землю Кербалая — соловьем заливался. Что с тобой случилось? Забыл, что ты комсомолец?

— Болен он. Не видишь, еле стоит на ногах? — сказал Иман.

— А ты заткнись, пастух. Это тебе не пастбище, чтобы скликать коров. Пойдешь за козой, если пошлю?

Иман промолчал.

«...Зульфугар уже столько времени грозит, но ничего не предпринимает. Пустозвон, вряд ли решится на серьезное».

Зульфугар не стал настаивать. Понимал, что с Йманом лучше не связываться. Снова обратился к Бейляру:

— Ну что, пойдешь?

Бейляр качнулся, белая пыль потекла в ущелье.

Иман успел удержать друга.

Приклад ружья Зульфугара был на уровне его груди. И почему-то Бейляр вспомнил Атлас. Ему всегда казалось, что отец Атлас будет бить его прикладом. Будет бить его до тех пор, пока он не окажется у самого края обрыва, пока не сорвется и не упадет в ущелье. Ведь, большинство смертей в их селе связано с горами: когда шли по дрова, на прогулке, во время охоты...

«Если Зульфугар ударит прикладом, надо изловчиться, успеть схватить его, потянуть за собой».

Атлас — бывшая невеста Ядуллы, несчастного сына Кербалая, — была последним реальным образом в замутившемся сознании Бейляра; яркая вспышка будто осветила девушку, она стала еще красивей, желанней.

Зульфугар замахнулся на него ружьем, но он подался в сторону, приклад прошел рядом, и Бейляр успел в последний момент схватить дуло. Зульфугар рваиул ружье к себе, но Бейляр не мог уступить в последней схватке...

То ли ружье выскользнуло из рук, Зульфугара, то ли он сознательно отпустил его, но Бейляр качнулся, и на том месте, где он стоял мгновенье назад, взметнулось лишь облачко снежной пыли.

—Атлас!!! — донесся его прощальный крик.

Оказавшись без оружия, Зульфугар отбежал к своему товарищу, сидящему чуть поодаль, на камне, выхватил у пего ружье и вернулся назад.

—Этот сукин сын...

Он подошел к краю пропасти, глянул вниз, но Бейляра не было видно. Арестованные стояли не. шелохнувшись, опустив глаза.

— Добился, чего хотел, — не удержался Иман. Голос его был тверд, только в уголках глаз блестели слезы. — Подлец, кровопийца!..

Зульфугар не ответил, отвернулся, поискал глазами своих дружков. Когда он обернулся, то не увидел Имана. Над пропастью поднималась снежная пыль.

— И этот покончил с собой...


***


Арестованные сбились в кучу. Молла, закончив молитву, подошел, что-то сказал им.

— Перестань болтать! — крикнул Зульфугар.

— Отстань! Погибли мусульмане, надо совершить над ними намаз.

— Они не мусульмане. Они большевики, нечестивцы, сторонники колхоза.

— У них даже нет могил. Они были молоды, и вряд ли у них было много грехов.

— Убирайся! — Зульфугар поднял винтовку. — Не отойдешь, пристрелю. Пошевеливайся, или я пополню тобой их компанию.

Все расступились. Молла остался один. Дуло было нацелено ему в грудь, и он почувствовал бесконечную пустоту за спиной. Но ноги твердо упирались в землю, — он знал, устоит на них. В голову ему пришла спасительная мысль, он сунул руку в карман, вытащил молитвенник. Вытянул вперед руку с книгой в черном переплете:

— Стреляй!

Дуло ружья медленно опустилось к земле.

— Что, рука не поднимается?

— Убирайся к дьяволу, не вводи меня в грех.

Молла повернулся к пропасти. Голос его уже звучал властно и уверенно:

— Станьте все на колени.

Он начал молиться. Арестованные повторяли за ним:

— Аллаху акпер!.. Аллаху акпер!..


***


...Сусени взяла в руки орден и в первый раз внимательно рассмотрела его: какой-то мастер старательно выбил на металле знамя и непонятные буквы. Ей и в голову не могло прийти, что орден отчеканен на заводе. Ей казалось, что каждому человеку дают особый орден и каждый раз их чеканят особо, по заказу. Приехав из города, Халил снял орден с гимнастерки и положил в шкатулку, где хранились кольца, бусы — нехитрое богатство Сусени. И носить его он стал после замечания Шабанзаде, что орден вручен не для того, чтобы хранить в шкатулке. А уходя с Абасгулубеком в горы, он прикрепил орден к одеяльцу сына... Сусени запеленала ребенка в одеяло, взяла его на руки и вышла из дому...

Только-только занимался день. В Веди уже все знали, что начальник, отправившийся в Карабаглар с Абасгулубеком и Халилом, вернулся один...

Не добившись ни от кого путного слова, она направилась к Али, давнему другу их семьи, которого все на селе звали гянджинцем.

Когда Али с семьей переехал в Веди из Гянджи, Сусени была еще маленькой девочкой. Первое время семья Али жила у них, через год пришлым удалось построить дом.

Когда Сусени появилась на пороге, Али лежал у стены, закутавшись в одеяло.

— Мерзну, доченька. Старость — не радость.

— Не время лежать, дядя Али. Что-то приключилось с Халилом и Абасгулубеком. Или... да отсохнет мой язык... их убили, или... Нет, этого не может быть!..

Али приподнялся и сел, подложив за спину подушку.

— Расскажи все по порядку. Скажи, что случилось?

— Что случилось... Халила и Абасгулубека отправили в горы, к Кербалай Исмаилу. С ними поехал какой-то приезжий, — видать, большой начальник. Так вот, он вернулся и говорит, что Халил и Абасгулубек перешли на сторону Кербалая.

Али посмотрел на Сусени так, словно это она организовала их переход к врагу.

— У него голова не в порядке. Пусть отправят этого начальника к молле, чтобы тот прочел ему молитву.

— Словами делу не поможешь. Надо попытаться узнать, что случилось.

— Куда делся Сулейман?

— На что он тебе? Я могу позвать его.

Сусени прижала к груди Наримана и направилась к выходу.

— Наберись терпения, — сказал вслед ей Али. — Я отправлю Сулеймана в Карабаглар, через день принесет вам весточку.

— Не посылай сына. Мало у нас горя, еще с ним что-нибудь случится!

— Ради Халила я готов пожертвовать сыном!..

Сусени шла узкой улицей, по обеим сторонам которой стояли невысокие глиняные дома. Две глубокие колеи, проложенные колесами арб в непролазной грязи, были заполнены водой. Сусени пошла по правой стороне к высокому двухэтажному дому, где располагался уездный, комитет.

Шабанзаде глядел в окно на людей, понемногу заполняющих площадь перед зданием уездкома. На лицах людей, он это видел, была тревога и озабоченность.

«Секретный курьер», как называл себя курд Ибрагим, с огромной кобурой на животе стоял у лестницы, не пуская никого на второй этаж.

— Видите, даже горы, которыми вы гордились, порой засыпает снегом, — поджигал он толпу.

— Эй, Ибрагим, ты сам вырос на хлебе и воде тех гор. Не будь таким забывчивым, — сказал Дедебала.

— Кто, я? Да скорее я застрелюсь...

Талыбов хотел вызвать миллиционеров, чтобы никого не пускать в здание, но Шабанзаде, поняв, что это может вызвать ненужные кривотолки, предпочел поручить это дело «секретному курьеру».

— Даже во сне не могло присниться, что Абасгулубек может бросить нас и уйти.

— Да брось болтать лишнее, это еще не доказано.

Вдруг толпа расступилась. Женщина в коричневом шерстяном платке, прижав к груди ребенка, прошла строй мужчин, направилась к лестнице.

Она шла, глядя прямо перед собой, боясь разрыдаться. Хотела обойти курда Ибрагима, широко расставившего ноги.

— Куда? — преградил он ей путь.

— К начальнику.

— Он занят, нельзя! Да и не примет он тебя.

— Ибрагим, разве ты не узнаешь меня? Сколько раз ты приходил к Халилу? Делили хлеб-соль. Я только...

Ибрагим огляделся. Дедебала, недавно подтрунивавший над ним, подошел ближе:

— Кажется, ты будешь вынужден застрелиться!

— Проходите, гражданка, я вас не знаю.

Курд Ибрагим был знаменитым человеком в уезде. Разнося письма, он одинаково уверенно входил в любой кабинет, стараясь остаться там подольше. Увидев при выходе знакомого человека, отводил его в сторону и говорил:

— Очень важное письмо. Начальник сказал, подожди, почитаем вместе. Поэтому задержался. Да, письмо — что надо. Многим не поздоровится.

— Кому именно?

— Ну, этого говорить нельзя, государственная тайна.

Иным и вправду казалось, что ключи от многих тайн находятся у него в кармане. На самом деле Ибрагиму доверили разносить секретную корреспонденцию потому, что он был неграмотен и ни на что другое не годился.

Дедебала, увидев, что Ибрагим не хочет пускать Сусени, решил отвлечь его:

— Ибрагим, люди болтают, что у тебя в кобуре игрушечный пистолет.

— Покажи мне этого храбреца, я дам ему пощупать кобуру.

— Ей-богу, сам слышал. Еще говорят, что ты набиваешь кобуру ватой.

Ибрагим разозлился. Отстегнул желтую пуговицу кобуры, вытащил пистолет.

— Видишь?

— Дай-ка подержать.

Ибрагим протянул пистолет, но из руки не выпустил.

— Нет, дай подержать в руке. Тогда поверю, что пистолет настоящий.

— Бери.

Дедебала взял пистолет и тотчас повернулся к нему спиной, словно собираясь уходить.

— Ты что, сошел с ума?! — вскрикнул Ибрагим.

— Не бойся, я только смотрю.

Увидев, что Ибрагиму не до нее, Сусени прошмыгнула мимо, взбежала по лестнице. Вошла в коридор и растерянно остановилась: она не знала, в какую дверь стучаться.

Услышав чьи-то шаги в коридоре, Шабанзаде открыл дверь. Увидел женщину с ребенком, обрадовался: «Наконец-то и женщины стали находить дорогу в уком. И они начинают осознавать значение партии».

— Проходите, сестра.

— Кто вы? Я не знаю вас.

— Я — Шабанзаде.

— Нет, лучше я постою здесь.

В конце коридора показался запыхавшийся Ибрагим.

— Я только на минуту отвлекся, а эта женщина — жена врага — успела пролезть и сюда.

Шабанзаде уже с большим интересом посмотрел на Сусени и спросил у Ибрагима:

— Кто враг?

— Халил! Халил, сын Мехти!

— Кто это сказал тебе? Что ты болтаешь?

— Все говорят.

— Убирайся отсюда, бездельник! Ты и ногтя Халила не стоишь. А мы-то ищем врагов... Входите, сестра, — сказал он, широко распахивая перед ней дверь.

На пороге Сусени хотела снять обувь.

— Что вы делаете?! — воспротивился Шабанзаде.

Талыбов поднял голову, удивленно глянул на женнцшу, затем снова уткнулся в бумаги. Но Шабанзаде не желал, чтобы он оставался сторонним наблюдателем.

— Это жена Халила. Пришла что-то сообщить нам.

— Что сказал вам Халил, когда уходил? — спросил Талыбов, вновь подняв голову. — Вы знали, что он не вернется?

— Сердце мое чуяло...

— Видите? — сказал Талыбов, стукнув по столу двухцветным карандашом. По губам его скользнула улыбка.

— Вы знали что-нибудь? — спросил Шабанзаде.

— Да так, сама не пойму... Он пришел и сказал, что уходит с Абасгулубеком к Кербалай Исмаилу. У меня словно сердце оборвалось... Испугалась, что их убьют. Разве можно отправляться к врагу, словно в гости? Раньше, куда бы ни шел, всегда брал оружие. Даже когда идут пасти овец, и то берут с собой палку. А вы разоружили их и отправили с голыми руками в волчье логово.

Шабанзаде торжествующе посмотрел на Талыбова. «Видишь? А что я говорил?!»

— Кто подучил тебя? — спросил Талыбов.

— Отняли у меня мужа, а теперь и меня хотите сделать виноватой?

Шабанзаде не ожидал такого ответа. Он окинул ее долгим взглядом. «Да, она достойна своего мужа. Иметь такую спутницу жизни — счастье для мужчины».

— На войне есть такой закон, — с расстановкой начал Талыбов, будто боялся, что его не поймут, — выигрывающая, то есть побеждающая, сторона перед решительной атакой, чтобы избежать лишнего кровопролития, посылает к врагу парламентеров, с белым флагом в руке, без оружия, с предложением сдаться. И никто не имеет права тронуть их.

— Кого туда посылают? Любого человека? — спросила Сусени.

— Нет, самых проверенных, испытанных, смелых бойцов.

—Тогда к чему эти разговоры? Я могу за Халила поклясться на Коране. Он не способен на измену. Халил, если дал слово, или выполнит обещание, или сложит голову. Уходя, он даже прикрепил сюда свой орден.

Она приоткрыла одеяльце ребенка и показала орден Талыбову.

Талыбов переглянулся с Шабанзаде.

— Сестра, по закону он должен был оставить орден здесь, у нас, а не дома!

Сусени чуть не задохнулась от гнева.

— Почему не оставил у вас? А вот почему... Стоило ему уехать на пару дней, все стали думать и говорить о нем бог знает что! Разве кто оградил его от клеветы?

Талыбов несколько смягчил тон:

— Я уезжал вместе с ними.

— Ах вот как?! Ведь он говорил, что с ними будет какой-то человек из города. Значит, это был ты. Как же случилось, что ты вернулся, а они — нет?

— Все дело как раз в этом. Видишь, я здесь, они — там.

— Что-то здесь не так, — наверное, ты вернулся с полдороги.

— С полдороги!.. Я побывал даже в Келаны.

— Вы были в селе Азиз? У кого останавливались?

— В доме Ширали.

— Как они? Как поживает Ветен? Это моя сестра. Как они приняли вас?

— Хорошо. Ширали зарезал барана. Отлично принял нас.

Шабанзаде, чтобы скрыть улыбку, потирал пальцем кончик носа. Он радовался, что разговор вступил в спокойное русло. Но еще больше он радовался тому, что Сусени припирает Талы-лова своими точными вопросами к стене.

— Когда вы покинули их?

— Вчера.

— Утром, вечером, днем?

— Вечером.

— Что же случилось дальше?

Никогда не поверила бы Сусени, что она сможет так разговаривать с незнакомыми мужчинами. Она сама дивилась своей смелости. Откуда в ней это? Может, потому, что речь шла о Халиле? Если сейчас отворится дверь и войдет Халил, что он скажет, увидев ее? Конечно же вспылит: «Как ты смеешь с ребенком на руках обивать пороги кабинетов!» А вернувшись домой, надает еще тумаков.

Но что-то подсказывало ей: «Халил не вернется! Ты никогда больше не увидишь его!»

— Только на миг я закрыл глаза, как их и след простыл. Они перешли на сторону врага.

Сусени засмеялась. Зло, с издевкой. Словно хотела сказать: «Раз перед тобой женщина, то можно говорить любую глупость?! Или считаешь, что вокруг одни дураки?»

Ее смех вывел Талыбова из себя. Он швырнул карандаш на стол: «Откуда взялась эта женщина? Знает ли она, над кем смеется?!»

Сусени переложила ребенка на правую руку, поцеловала его и, подняв голову, спросила:

— Так ты говоришь они перешли к Кербалаю?

— Да, и я не обманываю тебя. Там, где я работаю, — снисходительно объяснил он, — лгунов не держат.

— Что ты делаешь у себя на работе — не мое дело, — не унималась Сусени. — Но тому, что ты говоришь, не поверит даже младенец. Как же так, Абасгулубек и Халил столько лет были храбрыми людьми, вели за собой народ, но стоило появиться тебе — сразу же продались и перешли к врагу?! Даже Кербалай, чтоб светлого дня ему не видать, добивался их заступничества и защиты. Подумай сам, кто в это поверит? Да кто такой Кербалай, чтобы они перешли на его сторону? И потом, кто поверит, что они сдались врагу, а ты, такой храбрый, сумел уйти?!

Сусени направилась к двери. Шабанзаде, в глубине души благодарный этой женщине за то, что свято берегла доброе имя мужа и приперла Талыбова к стене, решил поддержать ее.

— Сестра, наберись терпения, скоро все прояснится. Скажи, как зовут ребенка?

— В день отъезда Халил сам назвал его — Нариман! Сказал, что был такой человек, учился вместе с Абасгулубеком. А я ему говорю: зачем же ты называешь его именем, услышит, может обидеться? А Халил отвечает; нет, не обидится, он умер, а до того работал на большой должности и похоронен в Москве.

Она толкнула дверь, вышла в коридор. Дверь на пружине с шумом захлопнулась за ней, с косяка посыпалась штукатурка, но Сусени не обратила на это внимания. В конце лестницы она увидела курда Ибрагима.

— А ты, если мужчина, найди себе другое ремесло. Мужчина не должен вилять хвостом и зарабатывать этим себе на хлеб.

Люди перед домом засмеялись, а Ибрагим не нашелся что ответить, только прикусил губу и угрожающе положил руку на кобуру. Но женщина уже отошла от него.

— Сусени, как там дела?

— Эх, Дедебала, — ответила Сусени, узнав спрашивающего, — прибывший из города говорит, что Халил и Абасгулубек сговорились и перешли на сторону Кербалая. Кто в это поверит?

— Этого не может быть! — отозвался Дедебала. — Подлая ложь!

Сусени пожала плечами и двинулась вперед. Люди замолкали, расступались, давая ей дорогу.

...Голос Талыбова все еще дрожал:

— Во всем виноваты вы: такого человека, как Халил, выдвинуть в председатели колхоза. Погляди, какая у него бесстыжая жена! Скажешь слово, а она в ответ — десять. Ничего, я укорочу ей язык.

— За что?

— А за то... Муж ее предал нас, а она болтает бог знает что! По-вашему, мы должны гладить ее по головке?! Знаете, что случится завтра? Люди перестанут нас слушаться. Вы думаете, уступками добьешься уважения? Только силой и твердостью. В вашем: уезде не хватает именно этого. Вы оказались чересчур мягким, хотели быть хорошим для всех. Это опасная политика. Наша линия должна быть сейчас как никогда ясной. Идет серьезная борьба, и стоять в стороне от нее никому не удастся.

Что-то вспомнив, Талыбов сунул руку в нагрудный карман, вынул смятый листок бумаги.

— Вот, прочтите!

На листке неровными буквами было написано:

«Перестань трепать имя Абасгулубека. Если решишь объявить его врагом народа — прощайся с жизнью. Даже трупа твоего не сыщут!»

— Видите! Подкинули в форточку. Угрожают, думают, что испугают. А я бывал в таких переделках, что теперь даже черт мне не страшен.


***


Кербалай Исмаил встал, прошел на середину комнаты. Как всегда, в руках четки: янтарные камешки словно излучают внутренний свет. Гамло казалось, что Кербалай всегда советуется с четками, о чем-то рассказывает им, а четки неслышно отвечают ему. Даже угли, которые он по обыкновению ворошит в печи, — его собеседники. Иногда Гамло так злился на четки и угли, словно они были живые.

Гамло интересовало окончательное решение Кербалая, который все это время молча и даже будто рассеянно слушал его рассказ о гибели Бейляра и исчезновении Имана.

Наконец Кербалай подошел к Зульфугару, что стоял у дверей, опустив глаза.

— Подними голову, подлец!

Зульфугар медленно поднял голову, но посмотреть в глаза Кербалая не осмелился.

Он ожидал, что Кербалай ударит его, но тот решил не марать рук. Кербалая охватило чувство брезгливости, и он плюнул в отупевшее от страха лицо.

— Бейляр сорвался в ущелье, Иман удрал, прихватив твое ружье. Ты бы и жену свою отдал... — сказал Гамло.

— Жена тут ни при чем, — посуровел Кербалай. — Он виноват и сам понесет кару. Накажи его как знаешь. Я не стану мешать.

Зульфугар упал в ноги Кербалаю:

—Да стану я твоей жертвой, хозяин, накажи меня сам. Хоть убей! Я не виноват перед тобой, каждое твое слово было для меня изречением из корана. Я совершил ошибку, — если можешь, прости!

Гамло схватил его за ногу и потащил по ковру к выходу. Зульфугар ударился лицом о полено, на щеке выступила кровь.

А Гамло уже выволок его во двор, на снег, и тянул за собой легко, как тянут санки.

Зульфугар даже не пытался вырваться, знал, что это невозможно.

Его проволокли до самого конца двора. Дверь в сарай была на замке. Одним ударом Гамло сбил замок, отворил дверь, прошел в сарай и швырнул Зульфугара на сено. Меж широко расставленных, сильных ног Гамло он увидел двор, кучу пепла на талом снегу, воробьев, копошащихся в этой куче. Зульфугар хотел проползти меж ног Гамло, выйти на свет. Гамло закрыл дверь, задвинув ее откуда-то взявшимся поленом.

— Не убивай меня! — в ужасе крикнул Зульфугар.

— Разве можно убивать человека, имеющего такую красивую жену?

— Не убивай, я отдам тебе все, что захочешь...

— И жену тоже?

Гамло приподнял его и ударил кулаком по темени...

...В дверь стучали, но Гамло не слышал ничего, кроме криков Зульфугара. Только когда в дверь забарабанили изо всех сил, Гамло напоследок пнул Зульфугара ногой, прошел к двери и выдернул полено.

Кербалай Исмаил вошел в сарай и вскрикнул:

— Что ты с ним сделал?

— Так наказывают подлецов!

— Надо же придумать такое...

— А это просто: упираешься ногой в поясницу, сгибаешь ноги и привязываешь их к шее. До конца жизни не забудет.

Зульфугар слабо застонал, и Кербалай снова увидел огромные, налитые кровью глаза, в которых было написано нечеловеческое страдание.

— Он умрет, Гамло.

— Ничего, выдюжит, здоров как бык.

— Где ты научился этой пытке?

— В тюрьме.

Гамло показал на потолок, где висели связки груш:

— Кто их здесь припрятал?

— Не все ли равно?

Гамло ударил поленом по связке. Груши посыпались вниз. Одна из груш упала на голову Зульфугара, и он снова застонал.

Гамло подобрал упавшие на сено груши.

— Совсем спелые.

— Развяжи, еще умрет.

— Не умрет, — сказал Гамло, но перечить Кербалаю не стал. Подошел, потянул за конец узла. Ноги Зульфугара шлепнулись о землю, издав звук, напоминающий стук захлопнувшейся мышеловки. Окровавленное, в подтеках и грязи тело распласталось на земле. Какое-то время оно лежало неподвижно, как мертвое. Гамло за руку поволок его во двор, бросил на снег.

— Гамло, во что ты его превратил!

— А как ты думал, хозяин? Я его сложил буквально вдвое.

Кербалай Исмаил ушел. Его уже не интересовало начатое им дело. С той минуты, как он увидел лежащего на снегу Абасгулубека, казалось, что-то оборвалось в нем.

В последнее время он часто сердился и раздражался без видимого повода. Мучительно искал выхода и находил его лишь в близкой смерти. «Человек — бескрылая птица; исчезнет, успев лишь открыть и закрыть глаза. И ни на кого нельзя опереться: ни на сына, ни на друга. Плевать на все!

Боже, доведется ли мне лежать на кладбище? Умереть бы спокойно, чтобы родные и близкие подняли тебя на плечи и понесли на кладбище. Чтобы на этом свете остался от тебя надгробный камень и несколько слов на нем. Чтобы знали: жил когда-то такой человек!..

Они пришли к нам с добрыми намерениями. Мы совершили кощунство. Убили их. Те, кто послал их, в долгу не останутся. Как говорит Иман, у них есть пушки, пулеметы, войска...

Мы тоже будем стоять насмерть, но разве они оставят нас в покое? Когда и как все это кончится? Бог знает... В мои-то годы шнырять по горам и скалам... А с другой стороны, чем жить под началом такого голодранца, как Иман, лучше умереть в горах, среди скал...»

...Сознание медленно возвращалось к Зульфугару. Он не мог вспомнить, что приключилось с ним. Опираясь на колени и локти, он чуть приподнялся, пополз к сараю. Толкнул головой дверь. Распластался, как попавшая под колесо арбы лягушка: на него глядел Гамло.

Перешагнув через Зульфугара, Гамло вышел во двор, окруженный невысокой каменной стеной. Как только Гамло появился во дворе, головы людей, глядевших из-за забора, исчезли. Они собрались за стеной, заслышав крик и вопли Зульфугара, и, честно говоря, никто из них не желал встречи с Гамло. Кто знает, что придет в его сумасбродную голову в следующую минуту и не захочет ли он отделать еще кого подобно Зульфугару.. Кому охота попадаться под горячую руку?

Гамло повернулся и посмотрел вправо, поверх стены, на крышу одноэтажного дома, где столпились женщины, дети, мужчины, наблюдая за происходящим. Он понял, что наказывать Зульфугара надо было у всех на глазах.

— Эй, люди! — крикнул Гамло.

Какая-то старуха, видно страдающая глухотой, взобралась на камень, приложила руку козырьком к глазам и крякнула из-за стены:

— Кого ты зовешь? Джамала дома нет.

Гамло повернулся в ее сторону. Увидел людей, выглядывающих из-за стены. Это зрелище напомнило ему отрубленные головы из слышанных в детстве сказок. «Значит, вот так строят башни из черепов». Гамло не ответил старухе. Кто-то сказал:

— Джамал там, за скирдой. Боится высунуть нос.

— А чего он меня боится?

— Скорее стесняется!

Гамло не стал останавливаться на незнакомом ему Джамале и крикнул:

— Вы знаете Медвежонка?

Люди за стеной зашептались:

— Кто такой Медвеженок?

— Он имеет в виду Зульфугара...

— Да, знаем, — ответил кто-то. — Отлично знаем! А что случилось?

— Он совершил такое... Упустил Имана! Тому, кто поможет поймать Имана, Кербалай Исмаил подарит бычка.

— Да разве Иман стоит бычка? — спросил тот же голос за стеной.

— Тогда подарим телку...

— Нет, уж лучше бычка...

Гамло поискал глазами мужчину, пытавшегося торговаться с ним. Голова исчезла за стеной.

— Мы дарим бычка потому, что у Зульфугара есть только бычок.

— А кому достанутся его овцы?

— Зарежем и поедим. Дом оставим жене. А с ним я рассчитался как следует. Не станет хлопать ушами! Эй, люди, слушайте!.. Кто отступится от Кербалай Исмаила, кто продастся большевикам, будет иметь дело со мной! Убью и похоронить не разрешу. А труп брошу собакам....


***


...Кербалай осторожно сунул руку в карман. Нащупал мягкие плоды. Недаром он набрал в карман груш. Хотел навестить Магеррама. Еще вчера он услышал, что Магеррам тяжело заболел, слег, а главное, не хочет показываться на глаза дяде.

Поднявшись по каменным ступеням, он прошел в дом брата. Мать Магеррама сидела к нему спиной, взбивала шерсть, Увидев деверя, она подобрала вытянутые ноги, поправила платок на голове.

Мираса была женой его младшего брата, умершего от простуды. Она стойко перенесла потерю мужа, подняла сына, а теперь растила внуков. Несмотря на годы, она вела себя при девере как в молодости: не разговаривала с ним, закрывала платком лицо.

— Мираса, говорят, Магеррам заболел?

Женщина молча кивнула в сторону смежной комнаты.

Кербалай не раз говорил своим домочадцам, что недоволен таким поведением Мирасы. Не первый год они знают друг друга, тридцать лет назад вошла она в этот дом невесткой, потеряла мужа, поседела, стала бабушкой. Но в душе он гордился тем, что она придерживается обычаев; значит, считается с ним, знает свое место, хранит к нему уважение. Лет десять назад кто-то предложил выдать ее замуж. Она ведь сравнительно молода. Жаль ее, что она видела в жизни? Кербалая убедили эти доводы. Но потом ему пришло на ум, что эти разговоры исходят от самой Мирасы. Он попытался уточнить это, и ему передали ее ответ: «Я не брошу сына и никуда не уйду. В мои годы стыдно думать о замужестве!» После этого все разговоры прекратились. Магеррам вырос, женился, стал отцом. Жену Магеррама Кербалай не видел давно. Всякий раз, когда он переступал порог дома покойного брата, — а приходил сюда Кербалай не часто, — невестка пряталась в одной из дальних комнат.

Магеррам лежал на тахте. Рядом с тахтой резвился кот, теребил лапкой бахрому старого паласа. У двери лежали связки дров. В углу стояла деревянная кадка для хлеба, накрытая залатанной скатертью. Рядом с. кадкой, у стены, возвышался большой глиняный кувшин, прикрытый куском кожи. В нем хранилось поджаренное мясо. Всю зиму Мираса готовила из этих кусочков мяса вкусный бозбаш.

Когда Кербалай приходил к ним, Мираса подогревала мясо, вместе с лавашом подавала на стол...

Кербалай остановился посреди комнаты. Кот испугался и, мяукнув, прыгнул на тахту, к ногам Магеррама.

— Магеррам!

Магеррам лежал, уткнувшись головой в одеяло, и оттого не услышал голоса дяди. Ему и в голову не могло прийти, что в такой тревожный час Кербалай придет навестить прихворнувшего племянника. Горшки, поставленные на его лопатки, напоминали огромных и ненасытных пауков. После нелепой смерти мужа Мираса как огня боялась болезней и даже при легком недомогании ставила горшки. Вчера сын вернулся домой сам не свой, с почерневшим за несколько часов отсутствия лицом. Он лег прямо на ковер, попросив помассировать ему спину и поясницу, но даже после этого ему не стало лучше. Ему приготовили постель, он разделся, лег и, пока мать ставила ему на спину горшки, говорил о бренности жизни, жестокости и двуличии людей. Почему-то ругал на чем свет стоит ашуга Худагулу. Мать подносила уголок платка к глазам, но слез не вытирала, и они падали на одеяло. Ей казалось, что сын тяжело заболел и бредит...

Мираса вошла в комнату, подошла к тахте, растолкала сына.

— Что случилось? — недовольно спросил он.

Кербалай придвинул табуретку, сел. Приложил руку ко лбу Магеррама. Жар был небольшой.

— Что лежишь, герой?

— Дядя, это ты?

Мираса откинула край одеяла, сняла с плеч сына один горшок. Горшок поддался с трудом. На спине Магеррама отчетливо выписался кровавый круг. Когда она сняла все горшки, в комнате запахло бараньим салом. Магеррам расправил собранную у шеи нательную рубашку, закутался в одеяло, сел.

— Вставай, одевайся. Может, уже сегодня они пойдут на нас. Что ты решил? Сейчас не время прятать голову под одеяло.

Магеррам не ответил.

— А мне не нравится твое молчание! — повысил голос Кербалай.

Мираса доставала из кувшина мясо, внимательно прислушиваясь к словам Кербалай Исмаила.

«Играет жизнью моего сына. На старости лет мечтает стать шахом. Сидел бы себе спокойно, Жил бы не хуже шаха. Да и что случилось? Ну, отняли у тебя землю. У всех отняли. С голоду не помер бы...» — думала она.

— Что сказать, дядя? После случившегося никак не могу прийти в себя. Недавно забылся, заснул, вижу — стою с ружьем в руках и целюсь в тебя.

Кербалай сидел, подперев кулаком челюсть и глядя на кота, который терся о ноги Мирасы. Он очень любил Магеррама, пожалуй больше, чем в свое время его отца.

— Я — старший в семье, даже твой отец считался со мной. Напрасно ты даешь таким мыслям волю, сынок.

— Это верно, дядя, но Абасгулубек тоже был не маленьким человеком, а вы подбили его, как птицу. Он был совестью, честью всего уезда. Жил для других... Что-то сломалось во мне, дядя.

Кербалай не ожидал этих слов. Он встал, посмотрел в упор на племянника.

— Ты неправ, сынок. Даже кошку гладят, когда хотят ужиться с ней. А начнешь мучить — станет царапаться, кусаться. А разве я хуже кошки? Ты согласился бы, чтобы меня расстреляли вместе с другими в старой крепости? Нет, я знаю! А почему они приходили? Именно для этого. Но я решил дорого продать им свою жизнь!

— Абасгулубек когда-нибудь желал тебе плохого?

— Нет.

— А почему вы так обошлись с ним? В чем виноват Халил?

У Кербалая иссякло терпение.

— Магеррам, ты, кажется, начинаешь требовать у меня отчета. Молод еще, молчи и делай, что прикажут.

Он повернулся и направился к выходу. Мираса готовилась подать на стол разогретое на сковороде мясо. Разговор мужчин потряс ее. На селе уже шли разговоры об убийстве Абасгулубека, но поверить в это она не смела.

— Дядя, я похоронил Абасгулубека в одежде, надо перехоронить его, как принято, с моллой и в саване.

— А... к черту, — огрызнулся Кербалай, хлопнул дверью и вышел.

Но последнее замечание Магеррама запало ему в душу. Что ж, Магеррам прав. Ведь он сам дал слово похоронить Абасгулубека со всеми почестями, рядом с сыном, и тем самым отплатить ему за то добро и участие, которое тот проявил к Кербалаю в самые страшные дни его жизни — во время гибели Ядуллы.

Он вернулся домой, вытащил из кармана ключ, открыл сундук. На дне лежала сложенная вчетверо белая материя. Он подошел к окну, пощупал ткань. Это был тонкий батист, белый как снег. Кербалай купил его давно, хранил для себя. В сундуке лежало также несколько головок сахара и другая мелочь, которую дарят мойщику трупов. Несколько лет назад^он услышал, что человек, хранящий в доме материю на саван, живет долго. «Никогда нельзя, знать заранее, я. уже стар, — говорил он, — вдруг случится что со мной, а они не найдуттого, что нужно. Запасливость еще никому не вредила».

«Имею ли я право хоронить его? Он не успел сделать завещания, не сказал последних слов. Тяжкий грех я принял на душу. Когда его будут хоронить, у гроба должны стоять сыновья, близкие. А это невозможно. Но мы, мусульмане, должны соблюдать обычай. Похороню его рядом с Ядуллой. Надо позвать моллу, которого задержали».

Вечерело. Синева, опускающаяся на село, сгущалась.

Глядя в окно, Кербалай Исмаил почувствовал, как он одинок. Расстегнул воротник, провел рукой по поседевшим волосам на груди, положил руку на сердце. Повернулся, посмотрел вокруг себя. Комната была пуста. Вдоль стен были разложены подушечки и мутаки. Где теперь те люди, что когда-то сидели на них? Умерли или, может, забыли его. Два уголька в чернеющей печи мерцали, как далекие звезды. Дверь была закрыта.

Наступающий вечер, сгущающаяся темень, тревожная тишина и в особенности закрытая дверь показались ему зловещими приметами чего-то ужасного и страшного.

«Я закрыл за собой двери, сжег все мосты... А как счастливо жилось раньше. Дня не проходило без гостей. А сейчас?.. Сколько мы еще продержимся?

Завтра мы похороним Абасгулубека. Лицом к Каабе — могиле пророка. Гамло рассказывал об одиночной камере в тюрьме. Там как в могиле. Я не умер. Но я тоже не смею шелохнуться, так сжало меня со всех сторон. Обложили, как медведя».

Дверь отворилась. Кто-то просунул голову и сказал:

— Привели, хозяин.

— Пусть войдет.

В комнату вошел высокий большеглазый человек в черной чохе и неновой бухарской папахе. Церемонно поздоровался. Кербалай не сразу ответил на приветствие.

— Проходи, садись.

Молла прошел в конец комнаты, но остался стоять, ожидая, когда сядет хозяин. Кербалай оценил это, опустился рядом с печью.

— Как тебя зовут? — спросил он, когда молла сел.

— Сулейман, — ответил молла.

— Откуда родом?

— Из Гянджи.

— А как ты здесь очутился?

— Мы давно переехали в Веди. У нас здесь родственники с материнской стороны.

Сулейман был сыном Али. После визита Сусени отец сразу же отправил его в Карабаглар.

«Не возвращайся, пока не узнаешь, что случилось с Халилом и Абасгулубеком», — напутствовал его отец.

«Моллой» Сулейман тоже стал по совету Али. Так было легче и безопасней пробраться в Карабаглар.

— Где ты кончил медресе?

— В Гяндже, в мечети Шах-Аббаса, у ахунда Мирзы Мухаммедали...

— С какой целью ты прибыл сюда?

— Дай аллах вам здоровья. Скоро начинается махаррам, и я подумал, что могу быть полезным здесь.

— А ты не знал, что дороги закрыты?

— Я нес сюда божье слово, Кербалай.

Кербалай задал ему еще несколько вопросов. Остался доволен. Затем подступил к главному, ради чего позвал его:

— Ты принес с собой молитвенник?

Сулейман сунул руку во внутренний карман, вытащил книгу, глянул в упор на Кербалая, который все еще недоверчиво смотрел на него.

Скрипнула дверь, на пороге показался Гамло. Их мирные позы, вся атмосфера добра и прощения в комнате поразили его, и он остолбенело стоял у входа, пока Кербалай не сказал:

— Гамло, ты пока не нужен, иди займись чем-нибудь.

— Иду, — с обидой проговорил он. — Увидел, у тебя гость, хотел сказать, что, если понадоблюсь, я на месте.

— Хорошо, — досадливо махнул рукой Кербалай.

Дверь закрылась, но шагов Гамло они не услышали, — наверное, остановился подслушать разговор. Но потом, видимо, раздумал и затопал сапогами в прихожей.

— Кому читать заупокойную, Кербалай? Вашему отцу, матери?

— Нет.

— Вашему сыну Ядулле?

Кербалай опустил голову на сложенные на коленях руки.

Сулейман пытался разузнать об Абасгулубеке и Халиле у арестованных. Но они ничего не знали. Когда его уводили к Кербалаю, все искренне посочувствовали ему:

— Убьют. Подлец Зульфугар продал его.

— Настоящий мужчина. Не ожидал я от моллы такого...

Сулейман не слышал этих разговоров. Он не знал, куда его ведут, что его ожидает. Молчание Кербалая отдалось в его сердце тяжелой, гремящей болью, и ему все стало ясно.

— Читай Абасгулубеку...

— Абасгулубеку? Неужели? А как Халил?

— Обоим...

Сулейман принялся за молитву. Слезы застилали ему глаза, он еле различал буквы. Чтение не понравилось Кербалаю:

— Разве так читают коран?

Сулейман умолк; горестная весть о гибели Халила и Абасгулубека, с которой он не мог смириться, и все напряжение последних суток вдруг выплеснулись наружу, он всхлипнул, и плечи его затряслись от долго сдерживаемых рыданий. Кербалай тоже поднес руку к глазам.

— Да смилостивится над ними аллах. Продолжай...

Сулейман даже забыл вынуть платок. Стал читать. Его голос, напоминающий голоса певцов мугама, заполнил комнату, словно дом захлестнуло желтой морской волной. Кербалай плыл в этой воде; порой он глотал воду, захлебывался, но выплыть из этого моря не желал.


***


...Из комнаты вынесли ковер, — Худагулу будет петь, прохаживаясь по комнате.

Ашуг закатал рукава, снял папаху, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, прижал к груди саз, стал настраивать его. Вдруг струны словно ожили, отрывистые звуки сложились в мелодию. Он приблизился к Гамло, сидевшему в верхнем конце комнаты, величественному, как будда. Но когда он запел, его голос оказался ниже той ноты, которую он взял на сазе.


Нет печалей у Кёр-оглу,

Отовсюду несут ему дань...


Худагулу резким движением опустил саз, поклонился и, выпрямившись, оказался спиной к Гамло.

Гамло потемнел от злобы: «Сукин сын, я ему покажу Кёр-оглу. Я сказал одно, а он поет другое...»

Папаха Абасгулубека покоилась на его колене. Свет лампы, висевшей на стене, падал на звездочку на папахе и отражался от нее пучком красного цвета. Худагулу, пританцовывая, дошел до двери, повернулся, поднял руку и, глядя на Гамло, вновь запел: «Нет печалей у Гамло...» На лице Гамло появилась довольная, умиротворенная улыбка. Худагулу повторил еще более громким, высоким голосом:


Нет печалей у Гамло...

Отовсюду несут ему дань...


От непривычно громкого пения у него запершило в горле. Ашуг сел, положил, рядом саз, прикрыл рукой рот, стараясь задержать начавшийся приступ кашля.

— Выведите его во двор! А то умрет! Поглядите на нашего соловья! Только раскрыл рот...

Двое подхватили его под руки. Выволокли во двор. Саз остался лежать на полу. Его задели ногой, и струны издали жалобный стон.

И тут произошло неожиданное. Кто-то ворвался в комнату, поднял саз и бросился к Гамло. Не сознавая происходящего, Гамло выхватил пистолет и в ту же минуту узнал Кербалая. Кербалай размахнулся, но не попал, — его ближайший сообщник успел увернуться, конус саза разлетелся на равные, как дольки дыни, куски.

Кербалай стоял, держа в руке то, что осталось от саза, и, казалось, готов был перебить всех сидящих в комнате.

— Что случилось, хозяин? — растерянно спросил Гамло.

— Негодяй, разве ты не знаешь, что сейчас траур?

«Да что он, с ума сошел?» — подумал Гамло. Махаррам был летом. Гамло, поминая убитых имамов, рассек кинжалом себе лоб. Рана оказалась глубокой и иногда, когда мороз крепчал, напоминала о себе.

— Так ты держишь траур по нашим святым?!

— Ты имеешь в виду имама Гусейна и имама Гасана?

Кербалай не удостоил Гамло ответа, махнул рукой и так же стремительно, как появился, покинул комнату...

Мираса вошла во двор. В большой черной шали она совершенно сливалась с ночью. Она спросила одного из тех, кто вывел Худагулу во двор:

— Кербалай здесь?

— Нет, только Гамло.

Она хотела уйти, но любопытство взяло верх, и Мираса толкнула дверь. Внутри все пропахло дымом и копотью. Слышались разгоряченные голоса.

«Нет его здесь, — подумала она. В сердцах выругала Кербалай Исмаила. — Было время, не ел из одной тарелки с беками, боясь запачкать усы. А теперь водится с бандитами. Будто сборище чертей! И моего сына впутали в это. Чем все это кончится, боже?!»

Мираса повернула к дому Кербалай Исмаила. Здесь тоже горела лампа, но копоти не было. В тихой и теплой комнате сидел Кербалай, бессмысленно уставившись в одну точку.

— Послушай, Магеррам уехал.

— Куда? — встрепенувшись, спросил Кербалай.

— Я не знаю. Только сказал: «Я ухожу, не ждите меня». Что делать, Кербалай?

— Ты хоть видела, куда он направился?

— Насколько я поняла, в Котуз.

— Иди домой, Мираса. Я разыщу его.

— Умоляю тебя, Кербалай, только не посылай за ним Гамло. Они давно не ладят. Может случиться беда.

— Не беспокойся, я пошлю Вели...


***


Талыбов стремительно поднялся по лестнице. Когда он оказался в знакомом кабинете Шабанзаде, снежинки на нем уже растаяли. Он снял папаху, и Шабанзаде увидел седину на его гладко зачесанных назад волосах. Когда он только появился здесь, седины у него, насколько помнилось секретарю, не было.

«Результат пережитого страха. Оттого и поседел внезапно, как приговоренный к казни».

— Вы вызывали? Что-нибудь новое? — отрывисто спросил он.

Шабанзаде не ответил, лишь показал взглядом на смежную с кабинетом комнату, где он жил. Талыбов понял, что там кто-то есть. Может, даже прибыл из города. Ведь он говорил по телефону с центром. Доложил обстановку, мол, парламентеры ничего не добились. Его выслушали, сказали, чтобы он ждал дальнейших указаний. А вслед за этим пришла телеграмма:

«Мобилизуйте местных коммунистов. Назначьте командиром отряда начальника управления милиции. На подготовку дается два дня. В течение недели кулацкий бунт должен быть подавлен».

Талыбов подумал, что за стеной находится человек, направленный для руководства операцией. Отдыхает с дороги в комнате Шабанзаде. Но, пройдя в комнату, он понял, что ошибся. На кровати лежал, натянув по горло одеяло, желтобородый человек с черными кругами под глазами. Весь его облик выдавал бесконечную усталость.

— Кто это?

— Попробуйте догадаться!

— Не обессудьте, похож на грабителя с большой дороги. В Карабагларе я их навидался.

— Это Иман! Председатель Карабагларского сельсовета, — шепотом, боясь разбудить спящего, сказал Шабанзаде.

Талыбов удивленно посмотрел на Имана, затем перевел взгляд на ружье, прислоненное к углу.

— Как ему удалось бежать? Где он достал ружье?

Иман добрался до укома поздней ночью, часовой не хотел пускать его. Шабанзаде проснулся и, узнав голос Имана, спустился вниз.

— Ему очень повезло. Двое суток был в пути: Днем прятался, шел по ночам. Говорит, что Абасгулубек и Халил убиты.

Талыбов присел у печки, стал греть над огнем руки.

— Может быть. Я слышал выстрелы. — Он помолчал, затем спросил: — Можно ли считать это официальной, версией? Иман — человек проверенный?

— Если и в нем сомневаться... Не станет он врать!..

— Я спрашиваю потому, что если то, что говорит Иман, правда... — Он покосился на спящего и, взяв Шабанзаде под руку, перешел в кабинет. — Прошу меня верно понять, товарищ секретарь. Мы всюду заявляем: «Мы ликвидировали кулачество как класс». А я вижу, что здесь ничего не ликвидировано. Там, где проявляется мягкость, слабеет классовая борьба, притупляется классовое чутье. Борьбу следует вести невзирая на лица. Надо бороться с каждым, кто изменил нашим идеалам,

Шабанзаде промолчал.

«Удивительный все же человек этот Талыбов. Вот если он узнает о моем родстве с Гамло... И главное, им движет не личная выгода...»

— Следует ускорить операцию. Мы и правда проявляем медлительность.

— Где те списки? Мы же говорили о мобилизации...

Шабанзаде открыл сейф, выложил на стол бумаги.

Талыбов надел очки.

— Все верные люди? — спросил он, просматривая списки.

— Это наши коммунисты.

— Кто будет командовать ими?

— Начальник милиции, как сказано в телеграмме. Бывший красногвардеец Исмаил Керимов. Здесь у нас его все зовут Шихалиоглу...

— Вы всех хвалите. Всем поете дифирамбы...

— И все достойны похвал, — ответил Шабанзаде.

Дверь осторожно отворилась, и в комнату вошел милиционер с перекинутым через руку костюмом. Шабанзаде дал ему знак пройти в соседнюю комнату. Час назад он звонил в милицию и просил подыскать для Имана какую-нибудь одежду.

— Пригласите Исмаила Керимова, надо поговорить с ним.

Чуть выше села Дейнез до сих пор стоят развалины старой мельницы. За мельницей, в зарослях ежевики, проглядываются стены разрушенного дома. Здесь, у подножия скал, жили в свое время сыновья знаменитого беглеца — гачага-Керима и его смелой жены Шахпери.

Керим был жителем села Веди. Гачагом он стал, освободив двоюродного брата, заточенного в Эриванскую крепость, и собрав отряд из тех, кто обрел вместе с его братом свободу. О его храбрости, бесстрашии и силе ходили легенды. Это о нем говорили, что стоит Кериму махнуть рукой — поднимется ветер, топнуть ногой — прогремит гром.

Рождения на свет сыновей Керима тоже напоминали легенду. Шахпери родила шестерых, но детей в отряде растить конечно же не было возможности, и она оставляла их у верных людей. Сыновья выросли, встали на ноги, но жилось им трудно, люди боялись брать в работники сыновей гачага. Вот тогда-то они и построили рядом с селом Дейнез мельницу и дом, расширили тропинки, ведущие к селу, проложили мост через речку. В последние годы на мельнице оставался лишь Шихали — младший сын Шахпери. Когда скончался и он, его дети перебрались в Веди, к своей бабушке. Из ребят наиболее смышленным и трудолюбивым оказался Исмаил; он батрачил у богатеев, растил хлеб, пас скот. Старший брат, Мамедали, был ашугом. Все лето и осень он вместе с женой обходил села, играя на свадьбах, а зимой возвращался домой, как правило, без единой копейки за душой. Все заботы по содержанию семьи целиком падали на плечи Исмаила.

«Только Исмаил пошел в отца», — говорили односельчане. Может, оттого, когда он стал старше, его начали называть Шихалиоглу.

В смутные дни восемнадцатого года он одним из первых вступил в отряд Абасгулубека и прошел вместе с ним весь трудный и сложный поход «Красного табора».

В отряде его ценили за смелость и исполнительность, за то, что любое порученное дело он исполнял без суеты и надежно.

Позже в отношениях между ним и Абасгулубеком словно пробежала кошка, и еще долго потом он таил обиду, стремясь, чтобы их дороги не пересекались.

Каждый раз, когда при нем заводили разговор об Абасгулубеке, под начальством которого он сражался в рядах «Красного табора», Шихалиоглу принимал отсутствующий вид.

Друзья пытались узнать о причине размолвки, но всякий раз наталкивались на молчание Шихалиоглу.

— Видишь те скалы? Жители называют это место «гумлаг» — песчаник. Отряды дашнаков находились вот там, на склоне Агдага. Дети до сих пор находят гильзы. Здесь держал оборону Абасгулубек, — рассказывал Шихалиоглу, пропуская вперед Шабанзаде, который тоже вел коня на поводу. За скалами начиналась равнина, лежащая под толстым слоем снега. Только у холмов снег редел, над почерневшей землей поднимался пар. В ущелье били подземные ключи, над ними тоже поднимался пар.

Миновав скалы, Шабанзаде и Шихалиоглу вскочили в седла. Они пустили коней по кем-то проложенной тропинке.

— Жаль, потеряли такого человека, — вздохнул Шихалиоглу.

— Да, очень жаль. Надо отомстить за Абасгулубека и Халила. Но дело в том, что мы не имеем права поддаваться чувству мести. Растолкуй это как следует своим людям. С бедняками пусть обращаются помягче. Хоть и попали под влияние кулаков, их можно простить. Темные, неграмотные, забитые люди. А вот главарям бунта пощады не будет. Постарайтесь взять их живыми.

Они выехали осмотреть местность перед операцией, определить путь движения отряда. Тропинка бежала рядом с маленькой речкой, над которой поднимался пар, и, свернув у эйлага Сусени, вела в селение Котуз. Пройти Кара-гая было невозможно, люди Кербалая могли зайти в тыл и ударить сзади. Здесь же опасность внезапной атаки была исключена.

— Я остерегаюсь только ущелья Джаханнам. Это ущелье — готовая ловушка. Если Кербалай расставит на каждой вершине по человеку, ловушка захлопнется, и нас перебьют словно зайцев, А Кербалай знает эти места как свои пять пальцев.

— Название-то какое: Джаханнам — Адское ущелье, — покачал головой Шабанзаде. И ему в самом деле привиделось зловещее ущелье, где языки пламени рвались к небу, — Я ни разу там не был.

— Не торопись, покажу.

Дорога привела к расщелине между двух скал. Шихалиоглу подвел коня к одной из них. Ударил кулаком по камню.

— Что ты делаешь, поранишь руку!

Скала издавала удивительные звуки. .Словно внутри нее кто-то играл на бубне.

— Эту скалу называют Домбра. Ударишь по ней — и раздаются вот эти звуки.

Шабанзаде бывал здесь, не раз проезжал между этими скалами, но и представить не мог, что одна из них издает такой звук.

Кони шли вверх по воде, едва покрывающей их копыта. При каждом их шаге брызги взлетали тонким прозрачным веером. Чем дальше, тем выше становились скалы. Некоторые из них напоминали засохшие, с наростами, пни. На более гладких, казалось, чья-то искусная рука вывела причудливые узоры. Белел снег на тяжело свисавших со скал кустах.

Тоненькая красноватая струйка воды стекала в реку. Можно было проследить, откуда она брала начало. Только причудливая фантазия природы могла прорубить отверстие в такой ровной, без единой шероховатости скале.

Шабанзаде пригляделся, к роднику. Камень вокруг него был серым. Как шинель Абасгулубека. Будто и грудь этой скалы пронзила пуля...

— Шихалиоглу, какова эта вода на вкус?

— Кисловатая, соленая, отдает лекарством. Приезжали прошлой, весною сюда какие-то люди, наполняли бутылки, увозили в город.

— Минеральная вода, — сказал Шабанзаде, спрыгнул с коня, намотал уздечку на руку и, сложив ладони, подставил их под струю. — Ох!.. Какая вода! Настоящий бальзам! Почему никто не говорил мне о ней? Здесь надо построить санаторий. Знаешь, сколько народу можно вылечить!..

Шихалиоглу недоверчиво пожал плечами:

— Если вода может лечить, то почему вокруг столько кладбищ?

Шабанзаде помрачнел.

«Не читает, ничем не интересуется. А ведь ему поручен ответственный пост. С такими знаниями далеко не уедешь. Но, представим, его сняли, кем заменить? — Он не сумел вспомнить ни одного человека, кто мог бы руководить в уезде милицией. — А с другой стороны, такие, как Шихалиоглу, завоевали и отстояли эту власть. И эти же люди станут выражать недовольство, когда их будут, снимать с работы и назначать на их место молодых. Скажут: «Я с оружием в руках устанавливал Советскую власть, проливал кровь. А теперь оказался ненужным? Тогда почему вы вручали мне ордена и награды? Награждали бы маменькиных сынков, которыми вы заменяете нас! Где они были, когда я боролся?!»

Да, будет нелегко. Снять такого человека — значит поколебать в нем веру в правоту нашего дела. Смогут ли они понять диалектику жизни? Сумеют ли перестроиться?»

— Шихалиоглу, что ты делал в юности?

Вопрос застал того врасплох.

— А что, на меня поступила анонимка?

Шабанзаде расхохотался:

— При чем тут анонимка?

— Что скрывать, очень изменились люди в последнее время. Только и знают, что пишут друг на друга. Эти курсы ликбеза, к добру не привели. Пока не знали азбуки — сидели спокойно. А теперь, если телка Мамеда прошла во двор к Гусейну, Гусейн садится писать жалобу. А ты, Шихалиоглу, начинай проверять. Хорошо, многих знаем. Но и ошибки не исключены.

В душе Шабанзаде признал, что все это правда. Надо принимать меры против анонимщиков. А порядок такой, что приходится проверять любое письмо. И пока определишь, где правда, а где ложь, скольким людям наносится травма...

— Никакой анонимки нет, спросил просто...

— Батрачил.

Шихалиоглу растревожили слова секретаря. «Что-то про меня, видимо, шепнули ему. Вот он и не доверяет. И, кажется, уже подобрал на мое место человека. Ну и пусть: должность, кабинет — штуки не вечные; сегодня принадлежат мне, а завтра — другому...»

— Я не стану убиваться ради должности, товарищ Шабанзаде. И когда перевозил оружие, и когда вступал в «Красный табор», я не думал, что в будущем меня назначат на ответственный пост.

—Ты неверно меня понял.

— Отчего же, ты сказал, а я принял к сведению. Что тут сложного? Если не гожусь, как только вернемся, сдам дела.

— Ну и недотрога ты, Шихалиоглу! — снова засмеялся Шабанзаде. — Куда я отпущу тебя?! Сначала подави кулацкий бунт!

Шихалиоглу промолчал. «Еще решит, что я испугался и пытаюсь уйти в кусты», — подумал он, а вслух сказал:

— Бог с ней, с этой должностью, боюсь, как бы не запятнали.

— К чистому грязь не пристанет.

— Еще как пристает! Когда недоброжелателей больше, чем друзей, — все возможно. Как замша собирает пыль, так моя должность — врагов.

...Однажды, проходя мимо тутовника в своем дворе, он почувствовал какой-то запах. Подойдя ближе, увидел под деревом большой сверток. В нем оказался сыр-мотал. Видимо, сыр долго пролежал под солнцем: от него исходил смрадный дух.

— Что это, кто принес? — спросил Шихалиоглу, позвав жену.

— Какой-то мужчина, он не из наших мест, — ответила она. — Сказал, что ты послал. Я не брала, но он и слушать не стал, оставил и убежал, а я положила сыр под дерево. Думала, вернется за ним.

Ругая жену, Шихалиоглу вырыл яму и закопал сыр. Он не раз выгонял из дому родственников, которые привозили гостинцы. «Бог знает, — думал он, — что решат люди. Попробуй докажи, что это родственник. Когда ты живешь лучше других, когда все едят овсяную кашу, а ты — плов, они имеют право думать о тебе плохо. Ведь всего несколько лет назад ты был таким же, как они. Что изменилось? Можно ли думать о личном благе, когда строишь социализм? Я одет, обут, сыт, имею крышу над головой, — чего же еще! Будешь богат, — возомнишь о себе бог знает что, не станешь видеть дальше своего носа, начнешь топтать других. Ради чего же тогда было пролито столько крови и принесено столько жертв!»

Когда он еще работал в комитете бедноты, его направили в одну деревню. В центре села стояла лавка местного богатея. В лавке толпился народ, и он тоже забрел туда. Но никто ничего не покупал здесь. Время было голодное, и люди просто глазели на продукты, лежащие на полках. В стороне, не обращая ни на кого внимания, сидел хозяин лавки. Немного погодя пришел хозяйский сын, принес отцу поесть. Белые, тонкие, как бумага, листы лаваша, горячий, еще на шомполе шашлык... Хозяин сложил лаваш и стал сдирать с шомпола куски мяса. Никого не пригласив к столу, не предложив разделить с ним обед, с аппетитом начал уплетать шашлык. Шихалиоглу, видя, как глотают слюну, собравшиеся в лавке, как недобро глядят они на богатея, недолго думая, сказал:

— Вот вам и кулак. Чего далеко ходить, с него и начнем!

Став начальником милиции уезда, занимаясь несчетным количеством поступавших к нему больших и малых дел, он всегда держал сторону бедняков, как мог защищал их. Эту пристрастность часто ставили ему в укор. «Ты решил это дело не по закону. Должен понести наказание тот, кого ты оправдал». — «Я представляю рабоче-крестьянскую милицию и буду защищать рабочих и крестьян. До конца своей жизни. Я считаю, что бедняк всегда прав».

На Шихалиоглу поступали анонимки. Организовывались комиссии, велась проверка, но ничего порочащего не находили. Разговор с Шабанзаде навел его на мысль, что о нем снова писали...

Всадники добрались до небольшой ровной площадки, остановили коней.

Внизу виднелась петляющая тропинка. Проследить ее направление было невозможно. Синело село на склоне горы. Дальше идти было опасно. На подходе к селу могли поджидать люди Кербалая. Оставив коней внизу, там, где рос густой кустарник, Шабанзаде и Шихалиоглу стали взбираться по склону горы.

Шихалиоглу поднес к глазам бинокль и тотчас увидел, где устроена засада. На вершине горы виднелась каменная кладка — видимо, стена какого-то недостроенного здания. Над ней поднимался дым. Наверное, решили, что опасности нет, и разожгли костер.

Шихалиоглу передал бинокль Шабанзаде:

— Смотри... Видишь ту каменную кладку? Нет, чуть в сторону... правей.

— Теперь вижу. Погляди, кто-то спускается вниз, — сказал Шабанзаде, передавая бинокль.

Шихалиоглу посмотрел и увидел часового, спускавшегося в ущелье.

— Товарищ Шабанзаде, кажется, к нам кто-то идет, часовой направился навстречу.

Шихалиоглу снял с плеча винтовку, положил рядом. Расстегнул кобуру. Казалось, он готовится к бою.

— Что ты задумал? Выдавать свое присутствие нам ни к чему!

— Поглядим, что произойдет, — ответил Шихалиоглу, глядя в бинокль.

В конце тропы показался человек на осле, часовой остановил путника, они поговорили недолго и разошлись.

Темную точку в ущелье увидел и Шабанзаде. Он тронул Шихалиоглу за плечо:

— Тот человек направляется сюда, что мы стоим?

— Пускай идет, мне только это и надо: сами высылают нам проводника.

— Ты будешь ждать его? — спросил Шабанзаде.

— А как же!

— Не стоит рисковать, они могут схватить нас.

В объективе бинокля Шихалиоглу вновь увидел человека, появившегося из ущелья. Передавая бинокль Шабанзаде, почувствовал дрожь его руки.

— Спустимся к коням. Неужели мы, два всадника, не справимся с одним человеком на осле?!

Шихалиоглу не хотел упускать такого случая.

— О моей бабушке Шахпери ты, наверное, слышал. Она вместе с дедом была в гачагах. Однажды, после трудного перехода, устроили привал; Шахпери поставила котел на огонь. Только собралась кормить товарищей, прозвучали выстрелы — появились стражники. Но разве легко схватить гачага? Сел на коня — и след простыл. Уйдя от преследования, они снова устроились на отдых. И тут ребята стали сожалеть, что поесть не успели. Но Шахпери расстелила на траве скатерть, принесла простреленный в двух местах котел. «Не оставлю же я вас голодными», — сказала она. Когда началась стрельба, она, оказывается, успела прихватить с собой котел.

— К чему ты это рассказал? — спросил после некоторой паузы Шабанзаде.

— Сам не знаю. Просто вспомнилось.

Только сейчас Шабанзаде почувствовал близость опасности. Когда он посылал Абасгулубека и Халила, ему казалось, что Кербалай Исмаил засел где-то далеко за горами и никогда не столкнется с ним. Даже отправившись с Шихалиоглу осматривать местность, он не мог представить, что может встретиться с бандитами.

«А что, если нас поймают и отведут к Кербалай Исмаилу? Из-за собственной неосторожности секретарю у кома придется держать ответ перед главарем мятежников! Позор! Что подумает Талыбов? Даже об Абасгулубеке и Халиле он говорит с подозрением...»

Человек на ослике приближался. Оружия при нем не было. Издали он показался Шихалиоглу знакомым.

— Товарищ Шабанзаде, они засылают к нам лазутчика.

— Пусть идет!

Они спрятали коней за скалой. Внизу метнулось какое-то животное. Шихалиоглу наклонился и увидел волка. Почувствовав недоброе, волк остановился, подобрал под себя хвост, завыл. Шихалиоглу поднял большой камень и метнул в волка. Промахнулся. Волк отскочил в сторону и вновь завыл. Указав на ущелье, откуда появился хищник, Шихалиоглу сказал:

— Вот это место и называют Адским ущельем. Видимо, тот человек едет не из Котуза, а из Карабаглара. Волк выслеживал осла, только страх перед седоком не давал ему броситься на осла.

На тропинке вскоре, выехав из-за скалы, появился мужчина. Начальник милиции вышел ему навстречу:

— Здравствуй, Сулейман!

— Здравствуй.

Сулейман сошел с осла. Виновато понурив голову, остановился перед Шихалиоглу.

— Как ты тут оказался? Ведь Кербалай клялся, что даже птица здесь не пролетит.

— Откуда он? Ты его знаешь? — спросил подошедший Шабанзаде.

— Родом из Гянджи, а живет в Веди. Друг Халила.

При слове «Халил» Сулейман еще ниже опустил голову.

— Нет больше Халила. Мы потеряли его, Шихалиоглу.

— Как это случилось?

— Когда в Веди пошли слухи о гибели Абасгулубека и Халила, отец послал меня в Карабаглар. Абасгулубека хоронили на моих глазах. Я сам обернул его в саван, совершил над ним намаз. Поминки Кербалай устроил.

— А это еще зачем?

— Не знаю. Говорил о своей вине перед Абасгулубеком, что находится в неоплатном долгу перед ним.

— Удивительная, сделка с совестью, — сказал Шабанзаде.

Шихалиоглу и Шабанзаде сели на коней, и они втроем отправились назад, в Веди.

— Где стоят их люди?

— Трудно сказать. Но мне показалось, что основной отряд находится в Котузе. Уж очень часто туда наведывается Гамло.

Они достигли Веди, когда солнце спряталось за вершинами гор. Шихалиоглу привел Сулеймана к зданию милиции. Во дворе, на оголенных ветках тутовника, чернели птичьи гнезда. Шихалиоглу слез с коня, передал поводья милиционеру. В дежурке, спиной к двери, сидел какой-то человек с огненно-рыжей головой и пил чай. Дежурный вскочил и попытался поправить складки гимнастерки на спине. Но он был горбат, и это ему не удалось. Рыжеволосый человек встал и бросился к вошедшему вместе с начальником уездной милиции; Сулейману.

— Как ты здесь очутился? — спросил он, обнимая Сулеймана.

Сулейман никак не узнавал этого человека. Где-то встречался с ним, а где не мог вспомнить.

— Я — Иман, как же ты забыл меня? Помнишь, как измывался над нами Зульфугар?

Сулейман тоже обнял его.

— Ты знаешь, какое мужество он проявил? — сказал Иман, обращаясь к Шихалиоглу, — Не будь этого моллы, нас всех перестреляли бы.

— А мы его арестовали, — улыбнулся тот.

Он прошел в соседнюю комнату, послал одного из милиционеров позвать Али, отца Сулеймана, и, отведя в сторону дежурного, прошептал:

— Пусть он побудет здесь, с Иманом. Пока еще многое не ясно.

Горбатый, со, следами оспы на лице, милиционер приложил руку не к фуражке, а к глазам.


***


Женщина поставила чемодан на пол. За столом сидел незнакомый ей человек в кожанке. Прижав к себе сумку, она некоторое время стояла на пороге. Сидевший за столом, казалось, не замечал ее. Тогда она стянула с руки перчатку и, поднеся пальцы к губам, осторожно кашлянула. Талыбов поднял голову, поправил воротник кожанки, спросил.:

— Вам кого?

— Шабанзаде. Где он?

— Я не могу сообщить этого. Зачем он вам?

— Я — его жена.

— Тогда проходите, садитесь. Через час вернется.

Женщина прошла в соседнюю комнату. Постояла посреди комнаты, глядя на царящий в ней беспорядок, вздохнула. Открыла чемодан, стала раскладывать одежду.

Талыбов не знал, как себя вести дальше. Может, встать и уйти? Он не знает эту женщину, и нехорошо оставаться с ней в одном помещении. «Какой я отсталый человек! Какое мне до нее дело? Похоже, она культурная женщина. Приехала из города. И моя семья там. Интересно, знает ли она их? Нет, спрашивать не стоит. Конечно, им неплохо. Теплая квартира, еды вдоволь...

И все же что делать? Конечно, надо уйти...»

Он встал, отодвигая стул, больно ударился локтем о сейф. Постоял в задумчивости, потирая локоть.

«В сейфе ценные, важные документы. Партийные билеты, личные дела коммунистов. Разве можно доверять ей? Что с того, что она жена Шабанзаде? Сейчас классовый враг рядится в любые одежды. Прибыла из города... Кто знает, чем она занимается, что это за птица? А может, даже и не жена ему. Просто так... Кстати, почему она живет в городе? Нет, этим стоит заняться серьезно. Шабанзаде — секретарь партийного комитета большого уезда. Наш долг — быть в курсе его семейных дел. Занимаемый им пост обязывает его быть безупречно чистым...»

Талыбов направился к смежной комнате. Постучал в дверь, но в комнату не вошел.

— Товарищ, вы правда жена Шабанзаде? — спросил он с порога.

— Да.

Женщина прошла в кабинет, села.

— Вы живете в городе?

— Да.

— Извините за нескромный вопрос, почему?

Талыбов старался не глядеть ей в глаза. Женщина не была красивой. Глаза мелкие, невыразительные.

Вопросы Талыбова испугали ее. Назакет даже подумала, что мужа арестовали, а этот человек — следователь, желающий собрать побольше сведений о подсудимом.

— В городе живет несколько сот тысяч человек. Никого из них не спрашивают, почему они живут в городе.

«Эта женщина такой же крепкий орешек, как жена Халила», — подумалось Талыбову.

— Я просто так спрашиваю, — уже мягче сказал он.

— Спросите об этом моего мужа.

— Вы меня неверно поняли.

— Причин много. Во-первых, у меня там дом. Во-вторых, дети учатся в школе, а младший ходит в садик. В-третьих, я сама преподаю.

— Дети могут учиться и здесь.

— Я хочу, чтобы они получили хорошее образование. Условия в городе лучше.

— Вы супруга секретаря и должны содействовать укреплению его авторитета. Надо уметь идти на жертвы. Наша партия считает конечной целью сближение села с городом.

— Это произойдет не скоро.

— Мы должны работать ради достижения этой цели. Если все отстранятся, будут стоять в стороне, кто решит эту задачу? Никто! Откуда вы родом?

— Из этих мест. Тут есть село Ханд, я выросла там.

— Из Ханда? У вас там остались родственники?

Назакет уже не удивлялась его вопросам. «Обыкновенный бабник, — думала она. — Любит поболтать с женщинами».

— Там у меня дядя. Его зовут Гамло.

Талыбов стоял лицом к окну. Глядя на «этажи» склона горы Агры и задавая вопросы, он думал: «Наверное, придет время, когда люди научатся строить здания такой же высоты, как эта гора. Но их увидят уже наши внуки». Когда Назакет произнесла имя «Гамло», гора будто опрокинулась, растаяла...

— Кто? Гамло?! — спросил он, резко обернувшись.

— Что с вами, товарищ?

Талыбов вернулся к столу и саркастически усмехнулся:

— Секретарь укома оказывается родственником бандита, возглавляющего кулацкий бунт! Теперь мне многое ясно.

Лицо женщины стало желтым, как ее келагай.

«Ведь он звонил мне, почему же не предупредил? А ведь чуяло мое сердце... И голос у него был встревоженный. Сказал, случилось серьезное, только это не телефонный разговор. Да и как передать такое по телефону? Откуда знать, что дядя пойдет на это! Правда, за ним всегда водились грехи, но чтобы выступить против власти!..»

— Гамло — мой дядя, это верно. Но он не станет бунтовать. Ведь у него не отнимали землю, богатств. Чего же ему встревать в такое дело?

Назакет встала, прижала платок к глазам, прошла в соседнюю комнату. Талыбов, услышав ее плач, вышел...

Застучали сапоги в коридоре, и она бросилась навстречу мужу. Глаза ее были печальны и опухли от слез, но Шабанзаде не заметил этого.

— Вот неожиданность! Как ты добралась? — обрадовался он, обнимая ее за плечи.

— Ты по телефону чего-то недоговаривал, я забеспокоилась, приехала.

— Да, это был не телефонный разговор, сейчас расскажу.

Взяв жену под руку, он провел ее через кабинет в свою комнату.

Они поженились десять лет назад. За эти годы тоненькая, хрупкая Назакет стала решительной, уверенной в себе женщиной. Такой она ему даже больше нравилась. Но незаметно Назакет прибрала к рукам весь дом, не оставляя поля деятельности мужу, и в последнее время ее самостоятельность стала беспокоить Шабанзаде: «Такое ощущение, что она могла бы прекрасно обходиться и без меня».

— В твоем кабинете сидел человек в кожанке. Он уже знает, что я — племянница Гамло. — Назакет обессиленно опустилась на стул и вновь прижала платок к глазам.

— Не плачь, что-нибудь придумаем.

«Все кончено. Талыбов поднимет такой шум, что сбежится весь уезд. Он опозорит меня. Начнет загибать пальцы: «Во-первых, ты породнился с бандитом, во-вторых, не смог повлиять на своего родственника... А раз так, можешь ли ты воспитывать и влиять на массы? Поэтому тебя следует снять». Снимут. Хорошо, если этим кончится. Ведь кулацкий бунт начался в руководимом мной уезде. Снова начнут загибать пальцы... Гамло твой родственник? Бунт он поднял в твоем уезде? Наверное, и дома у тебя бывал? Вот видишь?! Какие еще нужны факты?»

— Помнишь, когда я убежала с тобой, он об этом узнал не сразу. А потом передал, что, если попадемся ему, изрубит на куски.

— Помню, Назакет. Да и какой он тебе дядя! Ты была прислугой в его доме.

Шабанзаде говорил дрожащим, ломающимся, как у ребенка, голосом. На работе, при решении повседневных вопросов он умел быть суровым и порой даже грубым. А дома он был мягким, податливым, легко ранимым. Его уступчивость удивляла жену, и она, смеясь, спрашивала: «Как ты руководишь? С таким характером недолго распустить людей».

Шабанзаде и сам не понимал, как происходила в нем эта трансформация, но стоило ему сесть за рабочий стол, он снова обретал властность, способность принимать подчас даже самые суровые решения. А может, это происходит оттого, что даже когда он работал в городе, он мало бывал в кругу семьи — уходил рано утром, задерживался на работе допоздна, и, возвращаясь домой-, ои хотел скинуть с себя яростную напряженность той жизни, в которую он окунулся со страстностью борца, и обрести среди самых близких ему на свете людей умиротворенность, покой, ласку.

— Что ж, Назакет, мы жили счастливо. Верно, бывали и трудные дни, такие, когда мы ложились спать голодными. Но, открывая глаза, мы видели друг друга. Что может быть на свете прекраснее этого?! А сейчас, слава богу, у нас чудесные дети...

Назакет плакала... Слова мужа наполняли ее сердце тоской и предчувствием невосполнимой утраты.


***


Наклонившись, Шихалиоглу прошел в дом. Свет из маленького окна падал на нишу, где хранились матрасы и одеяла.

Женщины встали, и их лица, попав в полосу света, озарились. Одна из них была его жена, другая — Гюльсум, жена его двоюродного брата Габиба.

Гюльсум ткала прекрасные ковры, а ее муж, Габиб, увозил их в Нахичевань, Карабах, Гянджу и продавал по сходной цене. В восемнадцатом, после одной из таких поездок, Габиб не вернулся, и с тех пор о нем не было никаких вестей.

Некоторые из односельчан посылали к Гюльсум сватов, но получали отказ: «С одним я уже так натерпелась, что желать второго — безрассудство».

Положение Гюльсум беспокоило Шихалиоглу. Он старался показать всем, что Гюльсум не одна, что у нее есть родственники и защитники.

Раз до него дошли слухи, что Абасгулубек добивается благосклонности Гюльсум.

О слышанном он рассказал другим двоюродным братьям. Кровь ударила им в головы: «Если то, что говорят, — правда, надо их обоих...»

С тех пор прошло несколько лет. Сплетни улеглись, но Шихалиоглу не мог забыть ядовитой горечи тех слов.

И вдруг недавно нежданно-негаданно пришла весточка о Габибе, Шихалиоглу в тот же день сел в поезд и отправился в Исмаиллы, но в Веди вернулся один. И его нынешний визит к Гюльсум был следствием этой поездки...

Он прошел, сел на тахту, перекинув ногу на ногу, и с тоской подумал, как начать этот тягостный разговор.

— Гюльсум, когда в восемнадцатом все перемешалось, оказывается, он был в Исмаиллинских лесах. Думал, что мы все погибли. В Исмаиллах есть село Миджан. Меня повели туда через лес. Добрались до его дома. Во дворе чинара — человек десять не обхватят. Жена у него — армянка, Варя. Она накрыла на стол, принесла соленья — помидоры, огурцы, яблоки. Я говорю: «Габиб, нас-то ты забыл, бог с тобой, а чем виновата Гюльсум?»

Гюльсум, опустив голову, поглаживала пальцами край ковра.

— Ради бога, скажи, как он живет?

— Неплохо.

— Сколько у него детей?

— Два сына и дочь...

Наступило молчание. Было трудно и тяжело распутывать узел, запутанный черствой рукой Габиба.

— Мы много говорили о тебе. Как я его ругал! Сказал, что вот уже сколько лет ты ждешь его. Не приезжал, бог с тобой, хоть бы черкнул пару строк. Это в крови нашего рода — разбегаться в стороны. Дед у нас был гачагом. В каждом уезде — по сыну. Даже бабушка была гачагом. Ну, те хоть знали, почему уходили в горы. А эти... Я говорю: «Габиб, как ты мог оставить свой дом, родственников, друзей, жену? Что ты нашел в этих лесах?» Что там говорить, не слушал он меня. Тогда я сказал, что пойду к молле, пусть расторгнет твой брак с Гюльсум. Он согласился.

Гюльсум подумала, что Шихалиоглу выгонит ее, продаст дом, а деньги вышлет Габибу. Поэтому и хочет расторгнуть брак. От этой мысли ей стало нехорошо, она бессильно опустила плечи, будто согнувшись от удара, но Шихалиоглу поспешил успокоить несчастную женщину:

— Все, что осталось от него, — твое. У нас теперь новые законы.

— Спасибо, брат. Да продлит аллах твои дни...

— Гюльсум, теперь ты вправе поступать как хочешь. Сколько лет ты одна вела хозяйство. Некому было нарубить дров, поправить ограду.

— Шихалиоглу...

— Он же дело говорит, — вступила в разговор жена Шихалиоглу. — До каких пор ты будешь жить одна?

— Ты был для меня братом, Шихалиоглу. Я никогда не поступлю против твоей воли.

— Гюльсум, раз ты назвала меня так... Я прошу честно ответить на один вопрос. Это для меня очень важно.

— Я слушаю тебя...

— Несколько лет назад до меня доходили разные слухи. Говорили, что Абасгулубек подсылал к тебе людей... Это правда? Мне нужно знать точно...

— Каких людей?

— Ну...

— Он был, говорят, неравнодушен к тебе, — пояснила жена Шихалиоглу.

— Ко мне? Да разве у него не было жены? Слава богу, Гонче...

— Мне нужен правдивый ответ!

Гюльсум встала, взяла из деревянного корыта хлеб и бросила под ноги Шихалиоглу.

— Клянусь самым священным, этим хлебом, если я была нечестна, пусть аллах ослепит меня.

Шихалиоглу встал. Будто с плеч его сняли тяжелый груз. Но отчего-то он не ощутил радости, в душе словно образовалась какая-то пустота.

— Будь- счастлива, Гюльсум!

Он соберет отряд и двинется в Карабаглар. Шихалиоглу хотел, чтобы перед походом у него на сердце не было зла. Ведь он отправлялся на подавление мятежа, собирался мстить за смерть Абасгулубека.


***


— Товарищ Талыбов, нам следует поговорить.

— Знаю, — спокойно кивнул Талыбов.

Шабанзаде взял его под руку. Они вышли из села. Тропинка, схваченная льдом, вела к скалистой местности, называемой «Крепость нечестивца». Здесь свидетелями их разговора, в котором они нуждались оба, будут лишь скалы.

Шабанзаде остановился перед большой, заросшей мхом скалой. На минуту ему подумалось, что_ скалы, подобно металлу, стареют, изнашиваются, покрываются ржавчиной.

Он приходил к этой скале не в первый раз. Ясно различал рисунок быка, бодавшего рогами какой-то предмет, копья, стрелы, следы пуль. Глядя на эти рисунки и отметины, Шабанзаде всегда думал о том, что скала — летопись жизни народа, каждое поколение оставляет на ней свой неповторимый след. Может, оттого, ее считают святой? За скалой — небольшая площадка, а ниже ее — вход в подземную пещеру под названием «Обитель дивов». Спичка, зажженная, в ней, тотчас гаснет. Говорят, что дыхание дивов тушит огонь. Площадка кончалась стеной, сложенной из камней, каждый из которых весил полторы-две тонны. Ее сложили древние стрелки из лука, чтобы преградить путь врагам. Судьба даровала жителям этой земли нелегкую долю — бороться, отбиваться от врагов, наступать. И эта небольшая площадка была своеобразным «музеем» Веди, люди берегли его.

Шабанзаде не думал, о чем будет говорить: знал только, что в таком месте невозможно кривить душой, что-то недоговаривать. Тут никого не обманешь, тем более самого себя.

— Я хочу быть абсолютно искренним с вами. Вот уже несколько дней я приглядываюсь к вам. И никак не могу понять, откуда в вас это неверие в людей, как же жить, не веря? Тем более партийцу, большевику. Я понимаю, теперь, когда вы знаете о моем родстве с Гамло — жена мне все рассказала, — мои слова звучат не очень убедительно. Я также понимаю, насколько двусмысленно в нынешней ситуации такое родство. Но когда мы поженились, Советская власть только устанавливалась...

На мгновение Шабанзаде закрыл глаза, и пред ним предстало лицо Абасгулубека. «Не оправдывайся, Шабанзаде, оправдываясь, ты предаешь нас», — говорил его взгляд:

Шабанзаде резко качнул головой, чтобы избавиться от этого наваждения.

— Вы должны развестись с женой. Она из вражеского стана. И детям привьет враждебную нам идеологию.

— Нет, Талыбов, — с расстановкой сказал Шабанзаде, — я не разведусь с ней. Кровь — это еще не идеология. В наше время сын идет против отца, брат — против брата. Убеждения у моей жены верные. Я сам могу у нее многому научиться.

— Так мы ни к чему не придем.

Шабанзаде увидел на скале рисунок охотника, готовящегося метнуть копье. Острие копья было нацелено на Талыбова. Недавний порыв искренности уступил место в его душе страстному желанию отплатить Талыбову за его клевету на Абасгулубека и Халила, за свой недавний испуг и минутное малодушие...

— Я доложу об этом в Центральный Комитет, — резко проговорил он. — Пусть наказывают, как сочтут нужным. Я готов отвечать не только перед Центральным Комитетом, но и перед каждым членом партии в отдельности.

«Он говорил правду, искренне... Все поверит ему, а мне?..»

— Честно говоря, товарищ Шабанзаде, я виноват не меньше, чем вы. Теперь ясно, что я ошибался. Но я не лгал: я не видел, как их убили. Если бы видел трупы — другое дело. Я был слишком потрясен, потерял голову. — Талыбов говорил и с удивлением сознавал, что его неожиданное признание не принесло страха перед будущим иль опустошенности, а наоборот, удовлетворение и необъяснимое спокойствие.

— Талыбов, ты виноват перед памятью наших двух погибших товарищей-коммунистов. По заданию партии они пошли на смерть, а ты... — Шабанзаде не почувствовал перемены, происшедшей внезапно в душе Талыбова, и продолжал говорить резко, в такт своим словам рассекая рукой воздух.

— Когда я могу уехать?

— Это решим позже. Завтра отряд выступает.

— Я хотел бы, если бы мне позволили, отправиться с ними.

Они помолчали.

«Я тоже пойду, — подумал Шабанзаде. — Сойдусь лицом к лицу с Гамло...»

Вечером Шабанзаде сидел с женой в той же самой маленькой комнате, примыкающей к кабинету, и думал, как сказать о своем решении жене. Он курил папиросу за папиросой, пока дым не застлал всю комнату, затем встал, открыл форточку.

— Назакет, я пойду вместе со всеми.

— Да, ты должен идти!

Они хорошо понимали друг друга. Незадолго до этого он звонил в Центральный Комитет, просил разрешения лично участвовать в подавлении мятежа. Сначала там не согласились, но затем сказали, что в Веди выехал Али Тагизаде, ответственный работник Центрального Комитета, часа через три будет в уезде. Он возьмет на себя все руководство, временно к нему перейдут и полномочия Шабанзаде.

Следовало действовать быстро и решительно. Несколько дней ожидания только осложнили положение. Затянувшийся бунт рождал определенные надежды у затаившихся кулаков.


***


Шихалиоглу заранее оповестил всех мобилизованных, чтобы с наступлением вечера они собрались в здании милиции.

Посреди большой комнаты стояла железная печь. Шихалиоглу бросил на пол рядом с печкой полушубок, расстегнул пояс, повесил папаху на гвоздь. Набил трубку, лег на полушубок, подложив под голову руку. В последние годы вошло в моду отпускать широкие усы и курить трубку, он тоже пристрастился к ней, но старался не затягиваться глубоко.

Дым медленно поднимался, вверх, а он лежал, задумчиво уставившись в одну точку. Ему грезилось, что он спешит куда-то на коне, а мимо проплывают дома, окутанные туманом. Почему-то обжигала рукоятка маузера, который он держал в руке... Трубка все еще была зажата в кулаке.

Открывая глаза, он затягивался, и его снова окутывал дым, и он видел села, в которые они войдут, их горемычных жителей. Печка так согрела бок, что уже обжигала. Он приподнялся, сел, стал выбивать трубку о край печки.

Обычно, когда он набивал трубку, табак рассыпался на его одежду, и от него всегда пахло табаком и дымом. Поэтому, выезжая в горы или в поле, он не боялся змей.

— Этот запах отгоняет змей, — смеялся он.

В юности от него всегда пахло порохом. Об этом ему говорили все, кто стоял рядом с ним хоть пять минут. Он отвечал тихим, едва слышным голосом: «От мужчины должно пахнуть порохом». А теперь от него несло только табаком.

В дверях показались два человека. На одном было старое пальто и чарыки.

— Здравствуй, Шихалиоглу, — зашумел этот человек, едва войдя в комнату. — Зачем мы тебе понадобились?

— Здравствуй, Дедебала! Будешь много знать — скоро состаришься.

Шумливый человек прошел к печке, вытянул вперед руки.

— Разденься, а то выйдешь — простудишься.

Комната понемногу наполнялась людьми. Никто не знал определенно, зачем их вызвали.

Дедебала наклонился и прошептал на ухо Шихалиоглу:

— Курд Ибрагим говорил, что мы выступаем.

— Куда? — делая вид, что не понимает, спросил Шихалиоглу. — Я ничего не знаю.

— Не знаешь, чего же тогда ты собрал нас здесь?

— Ибрагим говорил? А сам он где?

— Не знаешь разве, сидит дома, на улицу не выглядывает. Редкий трус.

Снова отворилась дверь, вошел Талыбов, остановился на пороге, широко расставив ноги и прищурив глаза.

— И это все, Шихалиоглу?

— Еще подойдут, — ответил тот, вставая, и все, сидевшие на корточках перед печкой, тоже поднялись.

— Они все — члены партии?

— А как ты думал, товарищ, — подался вперед Дедебала, — что здесь делать беспартийному?! Мы члены партии с рождения!

Его нарочито бодрый тон не понравился Талыбову.

— А ты сам-то хоть член партии? Покажи билет!

Дедебала судорожно стал шарить по карманам; не найдя билета, огорченно развел руками:

— Оставил дома.

— Значит, ты не член партии.

— Господи! Да что ты говоришь! Шихалиоглу, хоть ты заступись...

— Дедебала, товарищ Талыбов прав. Надо билет всегда носить с собой.

Талыбов снял шинель, выданную ему час назад. Центр, не имеющий полных и достоверных сведений о событиях последних дней, приказал Талыбову выступить вместе со всеми, быть одним из руководителей операции. Неожиданное для него решение руководства вдохнуло в Талыбова, у которого опустились было руки, новую энергию, и он решил проверить готовность людей, узнать, о чем они думают, разъяснить ситуацию. Он так крепко держал в руках шинель, будто кто-то собирался отнять ее. Искоса глянул на Шихалиоглу. Прочел в его глазах, что тот понимает, в чем дело, только не подает виду. «Хорошо, я покажу тебе, кто я такой!» — погрозил он ему мысленно.

Отнес шинель и бросил ее на лежанку в углу комнаты, просунул пальцы под ремень, подпоясавший кожанку. Ему показалось, что этим движением он скинул с себя добрый десяток лет, стал выше, предстал перед собравшимися совсем другим человеком.

— Еще у кого нет билетов? Поднимите руки.

Подняли руки все.

— Ни у кого нет билетов?

— Есть.

— Чего же поднимаете руки?

— Откуда нам знать? Сказал поднимать, мы и...

— Пусть поднимут руки те, кто имеет при себе билет.

Руки опустились. С билетами оказались лишь три человека.

— У кого нет билетов — пусть пойдут принесут. Да что это такое? Если еще раз при проверке у вас не окажется билетов, я поставлю вопрос о вашем пребывании в партии!

— Этого в Уставе нет.

Талыбов не видел того, кто подал эту реплику... Вгляделся в людей, но никто не смотрел ему в глаза.

— Тоже мне знатоки Устава! — иронически усмехнулся он. — Двух слов не могут связать, а туда же, хотят учить уму-разуму.

Все промолчали. Он повернулся к Шихалиоглу и сказал:

— Пусть эти люди пока чем-нибудь займутся. Время у нас еще есть...

Шихалиоглу спокойно курил трубку. Но оставаться безучастным к спору он не хотел. , .

— Товарищ Талыбов говорит, что надо повышать свой культурный уровень. Что верно — то верно! Ученье — свет. Образованный человек вдвое сильнее неграмотного. Но, товарищ Талыбов, среди нас не найдешь человека, не знающего Устава. Товарищ Шабанзаде часто проверяет знание Устава...

— Да что стоит выучить ее? — вновь вставил слово Дедебала. — Тоненькая, как молитвенник, книжка. В детстве нас колотили, заставляли учить коран. На непонятном языке, написанный старым алфавитом... А эта хоть на нашем языке.

— Хорошо, помолчи, твои знания нам уже ясны.

— Хочешь, задавай вопросы. Тогда решишь: знаю я или нет, — не унимался Дедебала.

Талыбов махнул рукой, — спорить с ним пустое дело, он взял Шихалиоглу под руку и вывел его во двор:

— Не обижайся, но народ у нас — не приведи господь. Хлебом не корми, дай только поспорить. Ни с кем не считаются, даже выслушать до конца не могут.

Талыбов не понравился Шихалиоглу уже с первой встречи, а это высокомерное отношение к землякам вывело его из терпения. Он крепко сжал в руке теплую трубку.

— Я тебе не советую таким тоном говорить с людьми, — сказал Шихалиоглу. — Здесь многие пообломали себе рога. Как бы и тебе не споткнуться.

— Что ты говоришь? Да ты знаешь, кто я такой?

— Будь ты племянником самого аллаха, какая мне разница?! Я говорю, что думаю. И вот мой тебе совет: старайся получше узнать людей.

Талыбов чуть не задохнулся от возмущения.

— «Пообломали рога»! Вот кулаки и творят у вас под рукой что хотят! Чего же вы не ломаете им рога? Умеете лишь скалить зубы над представителем Советской власти.

— С кулаками мы справимся. И Советскую власть установим мы сами. Вот эти люди, с которыми ты так презрительно говорил, оставили свои семьи в Иранском Азербайджане и защищали Нахичевань, ожидая прихода Красной Армии. Мы сражались с генералами, и нас не испугать неизвестно откуда взявшемуся десятнику! Поэтому запомни, что я тебе говорю: насколько ты добр к людям — настолько они дружелюбны к тебе! А дальше — поступай как знаешь!

Талыбов решил не продолжать не сулящий ему ничего хорошего разговор. Надо было отдохнуть перед выступлением, да и не хотелось наживать еще одного врага. Еще неизвестно, в каком свете выставит его Шабанзаде, когда придет срок отчитываться перед Центральным Комитетом.

— Ладно, — сказал он примирительно. — Я иду в гостевой дом. Когда все соберутся, пошлите за мной.

— Хорошо, — ответил Шихалиоглу и вернулся к своим людям.

Талыбов пошел в гостиницу и заперся в своей комнате. Не зажигая огня, как был, в одежде, лег на койку, только расстегнул туго затянутый ремень. Вытащил из внутреннего кармана пистолет. «Сколько времени уже не проверял его. А вдруг загрязнился и в нужный момент подведет? Тот, кто имеет врагов, должен следить за оружием».

Он нажал на курок. Раздался выстрел.

В коридоре тотчас послышались шаги. Кто-то подошел к окну. Провел рукой по стеклам.

Талыбов слышал голоса, но не издавал ни звука. Вот случай узнать, что о нем говорят люди.

Несколько раз с силой толкнули дверь, но она не поддавалась. Талыбов узнал гнусавый голос человека в старой шинели.

— Не пойму, что происходит с ними? Уже который стреляет в себя...

— Наверное, испугался, что призовут к ответу. Ведь говорят, это он подставил Абасгулубека под пулю, — сказал еще кто-то.

— Да, такое не прощается. Разве он не знал, что придется отвечать за гибель таких людей?! — подал голос третий.

Талыбов боролся с желанием выскочить в коридор и разрядить пистолет в собравшихся.

— А еще говорят, что он подкапывается под Шабанзаде. Хороший человек, дай бог, чтобы его не тронули.

— Что вы распустили языки? Да станет ли Советская власть держать на таком посту человека, пригревшего племянницу врага?!

Наступило недолгое молчание, которое нарушил чей-то густой бас:

— Идемте сообщим в милицию. Пусть придет Шихалиоглу, составит акт. Если мы сами взломаем дверь — неприятностей не оберешься.

Талыбов вскочил и быстро открыл дверь. Увидев его целым и невредимым, люди остолбенели.

— Хотел почистить пистолет, он и выстрелил...

— Славу богу...


***


Держа на весу огромный мешок, Шихалиоглу вошел в комнату, где стояла печь. Люди примостились кто где мог.

Увидев его с мешком, заулыбались.

— Ты что, принес поесть?

— Подходите ближе, увидите. — Сунув в мешок руку, вытащил горсть семян хлопка. — Надо почистить эти семена, весной понадобятся.

— Ты что, для этого нас здесь собрал? — засмеялся кто-то. — Это же женское дело.

— Видно, доля наша такая: очищать семена от шелухи, а горные села — от врагов.

Все уже догадывались, зачем их собрали здесь, и никто не удивился словам Шихалиоглу.

Вернулся Дедебала.

— Мороз что надо, — сказал он, согревая дыханием пальцы. — Знать бы, Шихалиоглу, чем ты отплатишь нам за то, что эту ночь мы не сомкнем глаз.

—Ты лучше помоги почистить семена. Куда делся Ибрагим?

— Недавно мои ребятки показали мне рисунок удивительного животного. Мордой похож на осла, задние ноги длиннее передних, а на животе — сумка. В ней он таскает детенышей. Вот такая сумка нужна Ибрагиму, чтобы прятаться в ней.

— Ты же нарисовал портрет его жены, — захохотал кто-то.

Шихалиоглу тоже не удержался, засмеялся. Когда он смеялся, на глазах у него выступали слезы. Он вынул платок, вытер глаза.

— Вставай, пойдем за Ибрагимом, — сказал он, поднимаясь.

Дедебала накрыл голову накинутым на плечи пальто, как это делают обычно женщины. Сказал нараспев, нарочито топким голосом:

— «Ах, брат, Ибрагим ушел к тете». — Откинул пальто, добавил шепотом: — «Чтоб ты сдохла, жена, моя тетя уже семнадцатый год в аду. Скажи, что я ушел к двоюродным братьям». — И опять накрыв голову: — «Ах, брат, его тетя отправилась в ад, а двоюродные братья...» Так она мне заливала. Но я же не дурак, как ее муж. Я же видел, как он прошмыгнул в дом.

Шихалиоглу надел шинель и, пропустив вперед Дедебалу, сказал:

— Кончите дело, постарайтесь немного заснуть. Завтра нам придется нелегко. Вернусь, расскажу.

В комнате сидело человек двадцать. Выйдя во двор, он заглянул в дежурку: там было чуть больше.

С этими силами трудно подавить мятеж. Они вызвали только коммунистов. Но мало кто знал, что глубокой ночью поднятые по тревоге конные отряды пограничников пройдут Веди, сделают небольшой привал у села Дашлы и снова отправятся в путь. Наступление на Карабаглар будет вестись с двух сторон.

Шихалиоглу хотел рассказать обо всем этом своему спутнику, но воздержался: через несколько часов он все узнает сам. С Дедебалой их связывало многое — вместе воевали в «Красном таборе», вызывались на самые опасные операции.

Они подошли к дому Ибрагима, остановились у невысокой кирпичной стены. Шихалиоглу стал на цыпочки, заглянул во двор, позвал хозяина. Послышался скрип двери, и появившаяся на пороге жена Ибрагима сказала:

— Ах, брат, его все еще нет дома.

— Куда он спрятался? — крикнул Дедебала.

Казалось, женщина задумалась, а затем по чьей-то подсказке ответила:

— Ибрагим — мужчина, он не станет прятаться.

— Если мужчина, пусть отвечает сам.

— Он ушел по служебным делам. Секретным... — неуверенно добавила она.

Последняя фраза вызвала улыбку Шихалиоглу. Он положил руку на плечо Дедебалы, прошептал:

— Идем.

— Куда?

— Ловить привидение.

Они тихо засмеялись, поочередно схватились за ветку тутовника, свесившуюся через стену, подтянулись на руках и спрыгнули во двор. Пес, лежащий у ворот, поднял голову и лениво залаял. Но он не глядел в их сторону, и они поняли, что собака стара и слепа.

Друзья остановились у дома с покосившейся крышей.

— Ибрагим, Ибрагим! — позвал Дедебала.

Женщина вновь приоткрыла дверь и, высунув голову, сказала:

— Ах, брат, клянусь прахом отца, его нет дома. Хотите — проверьте.

По спокойному голосу женщины можно было понять, что Ибрагим успел выскочить из дому.

— Идем, Дедебала, я найду его, — сказал Шихалиоглу, уверенно направляясь к тендиру. Жена Ибрагима хотела закрыть дверь, но, увидев, куда они направляются, застыла на пороге.

Тендир был накрыт паласом. Шихалиоглу усмехнулся, откинул палас и, взяв обгорелое полено, сунул его в тендир. Полено уперлось во что-то мягкое.

— Ибрагим, я не поранил тебя?

Подняв руки, словно сдаваясь в плен, Ибрагим вылез из тендира.

— Это ты, Шихалиоглу? Что-то продрог, решил вот залезть в тендир согреться. Наверное, вы звали, я не слышал.

— Зато мы слышали, что ты шептал жене.

— Меня пригласили в гости. Я не хотел идти, думал, это они зовут.

— Мой голос знает любая собака на селе, а ты не узнал? — засмеялся Дедебала. — Так я тебе и поверил. Чего ты боишься, глупец?! Разве не ты сказал, что мы идем в Карабаглар? А сам убежал и спрятался в тендире. И не совестно тебе?

— Да что я такого сделал?

Ибрагим заковылял к дому. Было слышно, как он ругает жену. Это длилось достаточно долго, и Дедебала, не выдержав, подошел к двери и ударил по ней ногой. Наконец Ибрагим вышел: на поясе у него болтался пистолет.

— Не было печали... — пробормотал он, отправляясь вместе с Шихалиоглу и Дедебалой.


***


У ворот уездного комитета партии стояла черная машина. Шофер накачивал шину. Сторож Мамедджафар сидел рядом с ним, курил самокрутку, вложенную в мундштук. Шофер-армянин страшно коверкал азербайджанский, каждой репликой удивляя Мамедджафара. Но больше всего сторожу нравилось то, что армянин возит азербайджанца.

— Дай бог долгой жизни новой власти, — говорил он, поднимая глаза к небу, — такое доверие стало между людьми.

Шофер привез Али Таги-заде, ответственного работника Центрального Комитета.

Али Таги-заде, худощавый, невысокого роста мужчина средних лет, с острым и живым взглядом, уже сидел у Шабанзаде, в окружении Шихалиоглу, Талыбова и хозяина кабинета. Шабанзаде подробно рассказывал ему о создавшемся положении. Когда он дошел до гибели Абасгулубека и Халила, Таги-заде встал и прошел к окну.

— Каждый день — новые жертвы, — с горечью сказал он. — Погибли бы в открытом бою — не так было б больно. Я уезжал в Москву, не знал о случившемся. И какому мудрецу пришла в голову мысль послать именно их? Мы собирались направить Абасгулубека в военную академию: он был прирожденным военным. Вы знаете, как «Красный табор» взял Нахичевань? За полчаса, не дав врагам опомниться!.. Впереди Абасгулубек, за ним — двести сабель. А вы... послали его к каким-то недобитым бандитам!..

Голос его дрогнул, и он замолчал, пытаясь взять себя в руки.

— Вы выразили соболезнование его семье? Оказали им помощь?

— Я был у них, — проговорил Шихалиоглу. — Они просят дать им оружие.

— Вы тоже зайдите к ним, Шабанзаде, Талыбов... Я пойду с вами. Талыбов, позвони в Центральный Комитет, пусть товарищ Захарян пришлет военный оркестр, венки. Мы похороним их со всеми почестями.

Он умолк. Чувствовалось, что горечь утраты душит его, не дает говорить. Яснее всех ощущал он невосполнимость потери.

— Талыбов, как это случилось, что ты смог улизнуть, а Абасгулубека убили?..

Талыбов пожал плечами.

— Не знаешь? Наверное, оказали уважение прибывшему издалека гостю. А может, им понравились твои лекции?

В свое время Али Таги-заде категорически противился выдвижению Талыбова на работу в Центральный Комитет. Он считал его всего лишь посредственным лектором, не умеющим работать с людьми. Но когда случились, эти злополучные события в Карабагларе, кто-то решил послать сюда именно Талыбова.

— Ты хочешь снова пойти туда?

— Да!

— Ведь могут убить...

Талыбов опустил голову:

— Я не боюсь!

— Что ж, мы дадим тебе возможность, искупить вину. Командиром, как договорились, будет Шихалиоглу.

Представитель ЦК повернулся к Шабанзаде:

— О просьбе твоей мне передали. Ты назначаешься комиссаром отряда. Я слышал, что там, среди бандитов, — твой родственник? Тебя я знаю давно. И у меня нет сомнений, что ты чист как стеклышко. Хочешь, чтобы не оставалось кривотолков, — что же, я приветствую этот шаг! Иногда и это бывает необходимо. Я верю тебе и спокоен за тебя.

Али Таги-заде налил себе из графина воды, поднес стакан к губам и, сделав глоток, сказал:

— У вас что, принято гостей морить голодом? Найдется что-нибудь поесть?

— Жена приехала из города, — наверное, что-нибудь приготовила, — сказал, вставая, Шабанзаде.

Когда они поднялись из-за стйла, шел двенадцатый час ночи. Напоследок Таги-заде разрешил Талыбову командовать отделением. «Хочет испытать себя... Посмотрим. Это — последняя проверка!»


***


Когда Талыбов вернулся в здание милиции и увидел, что люди сидят и чистят семена хлопка, его разобрал смех. Ему понравилась выдумка Шихалиоглу. Немного погодя появился и сам командир. Талыбов прошел на середину комнаты, глянул на часы и, увидев, что взгляды всех в комнате обращены к нему, сказал:

— Пора, товарищи. Мы отправляемся на подавление мятежа Кербалай Исмаила. Классовый враг, теряя почву под ногами, пускается на самые рискованные и опасные авантюры. Но все равно мы победим. Чувствуете ли вы в себе силу для выполнения этой задачи?

Как всегда, раньше всех откликнулся Дедебала:

— Значит, мы идем мстить за кровь Абасгулубека и Халила?

Талыбов поднял руку, призывая всех к вниманию:

— Товарищи, мы — коммунисты. Мы не собираемся мстить за кого-то. Наша борьба — борьба классовая. Поняли? Что такое два человека в сравнении с вами, то есть коллективом?

Затем он шагнул вперед и, потрясая пальцем, как дулом пистолета, начал говорить:

— Какова наша цель? Мы отняли землю у помещиков и господ и отдали крестьянам. Как нас учила партия, мы стали создавать колхозы, объединять силы...

Шихалиоглу повернулся, посмотрел на Талыбова, но ничего не сказал. Вышел, взяв с собой нескольких человек. Через пару минут они внесли в комнату длинные, тяжелые ящики. Сбили топором верхние доски. Шихалиоглу стал раздавать новенькие, хорошо смазанные винтовки. Талыбов составил список, отмечая, сколько патронов выдано каждому, затем попросил подойти и расписаться.


***


Вблизи села Котуз, там, где ущелье раздваивалось, отряд остановился. Несколько бойцов должны были снять человека, охранявшего вход в ущелье, а отделение из пятнадцати человек под командованием Талыбова должно было обойти ущелье и выйти на западную окраину села. Основные силы, руководимые Шихалиоглу и Шабанзаде. готовы были нанести главный удар.

— Будьте осторожней, не напоритесь на засаду, — напутствовал Шихалиоглу уходившего Талыбова.

— О нас не беспокойся. Встретимся там, в селе.

Но Шихалиоглу все-таки успел отвести в сторону уездного прокурора Алы Алиева и предупредить, чтобы он не особенно надеялся на Талыбова, смотрел в оба.

Когда последний человек скрылся в горловине ущелья, Шихалиоглу поднял бинокль. Посмотрел на давешний каменный завал. Там не чувствовалось никакого движения...

— Дедебала, Джамиль и Алескер... видите тот завал?.. — Он передал бинокль Дедебале. — Пойдете туда, соблюдая осторожность. Снимете часового и дайте мне знак.

Алескер тоже поглядел в бинокль и, вернув его Шихалиоглу, сказал:

— Что ж, тронемся.

— Надо удержать высоту до нашего подхода.

Другие бойцы отряда расположились за скалой, ожидая приказа. Чуть поодаль от всех сидел Ибрагим. Расчистив снег, он расстелил платок, выложил ячменную лепешку и головку лука. Шихалиоглу ясно видел мякину на лепешке. «Ну и жена, чтоб ей света белого не видеть! Позорит мужа при честном народе».

Ибрагим ударил кулаком по головке лука, и горький запах разнесся вокруг. На глазах Ибрагима выступили слезы.

— Что ты плачешь, Ибрагим, кто-нибудь умер?

— Жена у него умерла.

Послышался приглушенный смех.

— Мою жену не трогайте. Она хозяйственней ваших.

На самом деле — и это знали все — его жена была страшной неряхой: не подметала неделями пол, стирала, как говорится, только по большим праздникам.

С противоположной стороны ущелья взлетела куропатка, неистово махая крыльями. Видимо, долго копошилась в мягком, рассыпчатом снегу и теперь взметнула вокруг себя снежную пыль. Наверное, гнездо рядом. Шихалиоглу наклонился и заглянул в ущелье. Подумалось, что, как и в прошлый раз, он увидит сейчас волка, — так все напоминало ему последнюю прогулку с Шабанзаде.

Такое случалось с ним часто. Иногда он ощущал себя в ситуации, в которой был когда-то, будто возвращался в прошлое Порой видел одни и те же сны... Он обернулся и поискал глазами Шабанзаде. Не нашел...

Когда расформировали «Красный табор» и Шихалиоглу вернулся в село, ему казалось, что все страшное, опасное осталось позади и ему никогда не придется больше браться за оружие. Но вот с тех скал снова могут сбросить на них камни, и нет Халила, который расчистит завал и спасет их...

Все ли вернутся живыми после сегодняшнего боя? Нет, кого-то недосчитаются, и завтра снова будут рыдать матери и жены в Веди. Потом все успокоится... Очистятся дороги, наступит мир.

«А я снова не смогу сдать спокойно. В жаркие, душные ночи не буду, как другие, спать на открытой веранде. Ибо у меня будут враги. Родственники, братья тех, кого мы сегодня убьем. Они постараются отомстить мне. И никто не подумает, что не чувство мести двигало мной. Что шел я на это по велению долга...»

Эти мысли одолевали и остальных бойцов. Но вслух никто не говорил об этом.

Шабанзаде тоже молчал. Присев на камень рядом с Шихалиоглу, он смотрел вперед, в сторону холма. Как бы он разрядил свой маузер в тех, кто сейчас затаился за холмом!..

А ведь однажды он имел такую возможность. Когда Гамло приехал в город продавать сыр и остался ночевать у них. Гамло так храпел, что всю ночь ни он, ни Назакет не сомкнули глаз. В это время он ничего не знал о Гамло. А теперь он ищет его... Столкнутся ли они лицом к лицу?..

Раздался выстрел. Где и кто стрелял? Неизвестно. В горах определить нелегко. Каждый камень, скала отражают звук, дробят его, превращая в сплошной гул.

Шихалиоглу навел бинокль на каменный завал. Там все еще не чувствовалось движения. Видимо, стреляли не там; Дедебала еще не мог дойти.

Затем он навел бинокль на ущелье. И там никого не увидел. Обернулся, посмотрел на своих людей, еще раз проверяющих оружие, приказал:

— Трое пусть поднимутся на скалы с той стороны ущелья. Ибрагим и Рза, быстро туда, куда ушел Дедебала!

Все бросились выполнять приказание.

Шихалиоглу видел, как ползут его бойцы, и чувствовал, что сердце наполняется гордостью. Они торопятся выполнить приказ, — значит, верят ему, своему командиру.

Шихалиоглу прислушался. Со стороны ущелья доносились выстрелы. Кажется, Талыбов вступил в бой. Если его обнаружили так скоро — плохи дела.

...Впереди всех с винтовкой в руке шел уездный прокурор Алы Алиев, внимательно глядя по сторонам. На дне ущелья Талыбов приказал построиться и идти цепочкой, но Алы возразила

— По обе стороны ущелья — скалы. Нас могли заметить. Лучше идти врассыпную, стараясь не особенно отдаляться друг от друга.

Под одной скалой он остановился: впереди чернели ноги, обутые в чарыки. Кто-то из людей Гамло лежал на краю пропасти, вглядываясь в ущелье. Алы, недолго думая, приставил дуло винтовки к спине врага, но тот, решив, что это кто-то из его товарищей, даже не обернувшись, вполголоса спросил:

— Кто выиграл? Гамло? Ему всегда везет.

«Значит, его друзья близко. Надо тихо снять его». Алы поднял винтовку и обрушил приклад на голову бандита. Огромный детина от удара перевернулся на бок и свалился в ущелье. Раздался выстрел, — видимо, палец у него был на курке. В тот же миг из-за скалы выскочил еще один бандит. Алы ударил прикладом и его... Второй, третий... Все смешалось в кучу, и Алы уже ничего не разбирал. Как бил, с кем схватился врукопашную, что кричал...

Кто-то ударил его сзади. Винтовка выпала из рук, он свалился...

Товарищи Алы отстреливались, прижавшись к скале. Талыбов был с ними. Неудача вывела его из себя. В руки Гамло, вероятно, попала половина его отделения, шедшая вслед за Алы.

Кто-то толкнул Талыбова в бок:

— Прокурор бился, как настоящий мужчина. Жаль, не смогли помочь ему. Надо выбираться из ущелья, не то и нам не поздоровится.

В ответ Талыбов только махнул рукой.

...Разоружив пленных, Гамло приказал вести их в село. Его отряд залег в скалах, ожидая, как дальше развернутся события...

Рядом с Шихалиоглу, зашипев, как раскаленное железо, брошенное в воду, шлепнулась пуля. Попади в него — беды не было бы: она уже потеряла силу. Зато теперь Шихалиоглу знал в точности, на каком расстоянии от них завязалась перестрелка. Он отправил пять человек на подмогу. А еще двое направились к кустарникам, растущим там, где дорога входила в ущелье.

Стреляли уже совсем близко. Видимо, ушедшие на подмогу тоже подключились к товарищам. Немного погодя, привели Талыбова.

— А где остальные? — встревоженно спросил Шихалиоглу.

Талыбов опустил голову, как провинившийся ребенок.

— Я тебя спрашиваю.

— Сдались. Сами...

— Что?!!

Шихалиоглу вскинул маузер. Но пуля прошла мимо, — кто-то успел ударить его по руке. Двое бойцов — Талыбов не мог разобрать кто — оттаскивали Шихалиоглу.

— Пустите меня, я размозжу ему череп! А ты сам где был, подлец? Теперь мне ясно: ты виноват в смерти Абасгулубека и Халила!

Человек державший Шихалиоглу, сказал:

— Возьми себя в руки. В бою всякое случается. Мы освободим их.

— Жаль на него пулю тратить, — сказал Шихалиоглу, успокаиваясь. — Подведите его, узнаем, как это случилось. Может, удастся освободить их... Как это произошло? — спросил он у неуверенно приближающегося Талыбова.

— Не знаю, — ответил тот.

Шихалиоглу уже вложил маузер в кобуру. В одной руке у него был бинокль, в другой — снежок. Всем казалось, что он швырнет снежок в лицо Талыбова.

— Я отправлю тебя к Таги-заде. Пусть он решает, как поступить с тобой. Сдай оружие.

Талыбов вытащил из кармана пистолет, протянул его Шихалиоглу.

— Я виноват. Мне надо было самому идти впереди. Буду просить, чтобы меня судили. Я совсем не имею опыта в таких делах.

Но Шихалиоглу уже потерял к нему интерес. Надо было приступать к делу. Он отправил Талыбова с одним из своих людей в Веди. Вновь вытащил маузер и повел за собой бойцов.


***


Дедебала медленно взбирался вверх. Летом на этих скалах бывает много ящериц. Их называют «гаягыран» — «разрывающие скалы». Увидев людей, они сразу же прячутся в крапиве. Перескакивая с камня на камень, Дедебала мечтал обрести ловкость ящериц, — тогда он уже был бы наверху.

Они прошли полпути, когда вдали, в ущелье, раздался выстрел. Дедебала остановился, прижался к камню, готовый стрелять в каждого, кто появится в поле зрения.

«Отчего их не видно? Может, хотят схватить живьем? Нет уж, так легко нас не возьмешь!»

Он сделал короткую перебежку и спрятался за кустом можжевельника, Если наверху кто-нибудь есть — уже засекли. Но сердце его было спокойно. Удивительно, в самые тревожные, опасные минуты он обретал спокойную решимость. И еще отчего-то он был твердо уверен, что сегодня ничего с ним не случится. Он потянул за куст можжевельника так, словно собирался вырвать его с корнем. И тут увидел устремленные на него глаза. Он поднял винтовку, понимая, что выстрелить не успеет, его убьют раньше. Оттянул затвор, но тут же опустил винтовку. Ибо глаза были угасшими, потерявшими блеск.

Он шагнул вперед. На снегу расплылось красное пятно, чуть подальше лежал наган. Ружье было прислонено к камню.

Подошли Алескер и Джамиль.

— Не знаю, что случилось с беднягой: то ли убили, то ли застрелился.

Все трое посмотрели на труп. Алескер заметил гильзу. Вокруг нее образовалась ямка, — упав, она растопила снег.

— Кажется, застрелился.

Дедебала с сомнением покачал головой.

— Эти карабагларцы — удивительный народ. Только и ждут момента, чтобы вонзить друг другу в спину нож. Привели, будто поставили часовым , а сами застрелили и ушли.

— Как знать!

— А ведь скажут, что виноваты ребята из Веди. Будут склонять наши имена, осыпать проклятиями.

Дедебала посмотрел на дорогу в село. Там никого не было видно. Вдали, над крышами домов, рассыпанных у подножья горы, поднимался голубой дым.


***


— Дедебала подает знак. За завалом никого нет. Теперь следует начинать нам. Если выбьем их из скал и загоним в село, дело пойдет легче: они не устоят.

Шихалиоглу слушал Шабанзаде, потягивая трубку. Тот продолжал:

— Лучше разбиться на группы. И пулемет мы еще не вводили в дело. Надо поднять его туда, где укрепился Дедебала. Тогда мы будем держать под огнем дорогу в село.

Предложение было дельным, оно понравилось Шихалиоглу.

— Мешади Паша! — позвал он.

Неловко переваливаясь с ноги на ногу, подошел Мешади Паша. Лицо его напоминало здоровенную лепешку, выпеченную в тендире.

— Слушаю, Шихалиоглу.

— Здесь нет никого здоровей тебя. Надо отнести пулемет к тому завалу. Дедебале скажи, пусть стоит крепко. Да не забудь патроны.


***


...Большой дом в центре села Котуз в течение долгого времени был предметом шуток и пересудов сельчан и приезжих. Внешне дом ничем не отличался от других, точно так же лепившихся к склону горы. Оригинальность же этого строения заключалась в его месторасположении: прямо над ним проходила дорога, и, заглянув в отверстие для дымохода, можно было увидеть, что делается в доме. Часто ослы, в поисках травы, забредали на крышу и даже заглядывали внутрь, и тогда хозяин дома выходил во двор и ругал замешкавшегося владельца осла на чем свет стоит. Естественно, тот не оставался в долгу.

— А ты, голубчик, — отвечал он, посмеиваясь, — не строил бы дом у дороги. Тогда не только ослы, но и люди не заглядывали бы к тебе.

По ночам разбитная сельская молодежь собиралась у этого дымохода, а наутро обо всех ночных разговорах супругов становилось известно всему селу. Хозяин не вынес этого, построил в верхней части села небольшой домик, переехал туда, но прежнего дома не разрушил:

— Пусть приходят и слушают по ночам чертей. Погляжу, о чем они теперь станут говорить.

На днях приходил к нему Гамло и взял у него ключ, от этого дома.

...По селу вели группу пленных. Гамло сам сопровождал их. Он раскручивал над головой черный длинный кнут и изо всей силы опускал его на кого-нибудь из пленников.

—А... вашу мать... Вы пришли схватить меня? Да я раздавлю вас, как муравьев! Недосуг мне было, а то взял бы пяток ребят, спустился в Веди и свалил вашу власть!

Пленные не отвечали, шли опустив головы. Замыкал отряд один из людей Гамло, несущий на каждом плече по четыре винтовки. А Гамло все размахивал кнутом и кричал людям, робко выглядывавшим из своих домов:

— Что вы прячетесь, болваны? Выходите, глядите на них! И это еще не все. Доведу их, куда надо, а потом направлюсь в Веди. Тогда они узнают, кто я такой!

Люди стали выходить на улицу. Многие хорошо знали пленных, некоторых даже связывало родство.

Один из местных жителей бросился на середину улицы, обнял идущего впереди пленного.

— Кум, лучше бы я ослеп, чем видеть тебя в таком положении!..

На глазах пленного, мужчины средних лет, появились слезы. Связанные руки не позволили ответить на объятие.

Гамло двинул коня вперед и, выпростав ногу из стремени, что было силы ударил ею сельчанина, бросившегося к своему родственнику. Тот упал на обочину.

— Шагайте, сволочи! Можно подумать, в гости пришли! Я вам покажу, родственнички!..

Группа пленных подошла к центру села. У обочины стоял Вели в белой чохе с газырями. Он был недвижим, словно принимал парад. И Гамло был вынужден пройти мимо него, поднять руку в приветствии.

— Привет, Вели! Неужто пришел на помощь?

— Нет, — покачав головой, скорбно ответил Вели.

— Какими же судьбами? Может, Кербалай что поручил?

— Нет, — с той же интонацией ответил Вели.

— Тогда что случилось?

— Ничего особенного. — Он пожал плечами. — Гляжу на твою удаль, не сглазить бы, снова везет тебе.

— А что ты думаешь, — этот конь, папаха...

— Молодец...

Это было сказано настолько презрительно, что и глухой понял бы. Но Гамло не воспринимал тонкостей, он и представить не мог, что кто-то может презирать его. Значит, его хвалит и Вели, брат Кербалая! А почему бы и нет? Не он ли, Гамло, захватил целый отряд? Кто еще способен на такое? В такой момент Кербалай Исмаил не высунул бы и носа из дому. Только и умеет, что читать заупокойные и болтать о потустороннем мире.

Пленных уже увели, на дороге стояли лишь они вдвоем.

— Вели, ты не берешься за оружие? Большевики уже рядом. Главный их отряд внизу, в ущелье Сусени. Знаешь, кто идет на нас?..

— Нет, — рассеянно ответил Вели: все его мысли были заняты Магеррамом.

...Мираса и он нашли Магеррама здесь, в Котузе, в доме их дальней родственницы. Магеррам лежал, уткнувшись лицом в подушку. Даже на вопросы не хотел отвечать. Вели присел рядом с ним, положил руку на его широкую спину и, будто успокаивая ребенка, сказал:

— Ты не маленький, все понимаешь не хуже меня. Поступай, как велит сердце. Ведь ты ни в чем не виноват! Никто не посмеет притянуть тебя к ответу. И не стоит убегать из дома... Лучше пошел бы к дяде, поговорил с ним, растолковал, что к чему. Ведь он необразованный человек, многого просто не знает. Думает, раз наши горы высокие — никто сюда не доберется.

Мираса сидела, сложив руки на груди, затуманенными от слез глазами глядела на сына. Дрожащим голосом сказала:

— Сынок, у твоей жены сердце кровью обливается. Детишки то и дело спрашивают: где отец? Что ей ответить? Ты и объяснить ничего не хочешь. Скажи, что случилось?

Магеррам медленно приподнялся, сел:

— Что случилось! Я думал, что даже под дулом пистолета не поступлюсь своей честью. А дядя опозорил нас. Я никогда не смогу ходить по земле с высоко поднятой головой, не посмею глянуть людям в глаза. Абасгулубек не жалел своей жизни ради людей. Наш род вечно будет носить на себе проклятье.

Вели, чтобы успокоить его, проговорил:

— Ты прав, Магеррам. Но ведь не ты стрелял в него. Это сделал Гамло, и ему отвечать.

Магеррам горестно покачал головой:

— Это произошло почти на моих глазах...

...Однажды мы остановились в Довлетабаде, это в Иране. Пришли в лагерь женщина и несколько мужчин. Женщина так рыдала, будто потеряла сына. Вдруг она бросилась к стаду и стала ловить какую-то тощую овцу. Поднялся шум. Абасгулубек отдыхал в шатре. Он вышел, спросил, что случилось. Ему объяснили, что кто-то из наших украл ее овцу. Он собрал всех, спросил, кто сделал. Вышел из строя один из ребят, совсем молоденький парень. Ведь от командира никто не мог ничего утаить. К тому же этот парень был дальним родственником Абасгулубека. Так вот, Абасгулубек отнял у него оружие и прогнал из отряда. Поступи он иначе, нас считали бы грабителями и разбойниками... Ну скажите, разве можно было убивать такого человека?! Он всем желал добра. А почему приезжал сюда? Хотел, чтобы мы положили перед собой папахи и подумали, что творим, куда идем. А мы... мы и надумали...

— Возьми себя в руки, Магеррам, — сказал Вели, положив ему руку на плечо.

Мираса отвела его в сторону, сказала:

— Эх, не будь дороги закрыты, повезли бы мы его в Чиремли.

— А что там?

— Святой храм. Стоит ступить туда ногой, все болезни как рукой снимает.

— Ты думаешь, он не в себе?

— А ты когда-нибудь видел Магеррама таким?

— Нет. Гибель Абасгулубека потрясла его.

— Кербалай Исмаил решил на старости лет стать падишахом. Связался с бандитами и ворами. И сына моего погубил, — зло проговорила Мираса...


***


— ...Помнишь вдову по имени Яхши? — продолжал Гамло, глядя на Вели. — Ее сын, Шихалиоглу, идет на нас. И не думает бедняга, что скоро с него слетит вся спесь. Даже имени своего не вспомнит. Эй, Вели, что с тобой? О чем задумался?

Вели попытался собраться с мыслями: .

— Где ты захватил этих людей, Гамло?

— Тут, совсем рядом, — показал он в сторону ущелья. — Я наговорил тебе с целый коран, а ты, оказывается, даже не слушал меня.

— Значит, началось?

— Да... пусть идут, посмотрим, кто кого!

Вели не сказал ни слова, повернулся и пошел к развилке дороги, к тому дому, где остановился Магеррам. А Гамло тронул коня и ускакал прочь.

Мираса вышла к воротам. Напротив один из людей Гамло привязывал к дереву коня. Он поздоровался с Мирасой, затем вытащил из кармана ключ и открыл ворота заброшенного дома, хозяин которого, устав от насмешек односельчан, счел за лучшее построить себе новое жилище вдали от дороги. Здесь решили запереть взятых в плен людей. В нос ударил застоялый запах плесени и мышей. В давно не топленном помещении было холодней, чем во дворе.

— Сукины дети, за ночь превратитесь здесь в сосульки, а утром мы уж вздернем вас на виселице, — говорил сопровождавший пленных человек, вталкивая их в дом.

Мираса с состраданием глядела на них.

«Как вы, бедняжки, попались в руки этим бандитам? Убьют они вас».

В этот момент она услышала голос Вели.

— Магеррам, ты куда? — встревоженно спрашивал он.

— Так просто, решил прогуляться.

— Подожди, я с тобой.

— Не надо.

Мираса увидела сына уже на коне. Неизвестно, когда он успел оседлать его. Магеррам погнал коня по узким улицам села и исчез за холмом.

— Кто это был? — послышался крик Гамло.

— Магеррам проветриться решил, — ответил кто-то не без ехидства.

Гамло вскочил на коня.

— Разве сейчас время для прогулок! Большевики совсем рядом, за холмом. Пристрелят, как зайца.

Вели успел схватить за уздечку его коня.

— Не беспокойся. Ничего не случится. Магеррам никому не делал зла. Вряд ли кто захочет убить его.

— Эй, ребята, кто знает, что с нашим человеком на той вершине?

Никто не ответил.

— Кто там стоит?

— Зульфугар.

— Зульфугар? Какой дурак послал его туда? Подлец, или перейдет на ту сторону, или его прихлопнут.

Едва Зульфугар оправился после страшного избиения, Гамло послал его с частью своего отряда в Котуз. Понимал, что здесь придется выдержать первый удар. Но, конечно, он не думал поручать Зульфугару такой важный пост, — знал, что тот может перебежать к врагам.

Когда Зульфугару поручили охранять подступы к вершине, он случайно подслушал разговор двух людей.

— Куда отправился Гамло?

— В Келаны.

— А почему прислал сюда Зульфугара?

— Так он отправился к этой шлюхе, жене Зульфугара! А бедняга будет охранять жену и ее любовника.

— Этого не может быть!

— Ну что ты, об этом все знают...

— А что Зульфугар?

— Нашел о ком спрашивать. Подлец и сводник. Говорят, несколько раз заставал их вместе, но от страха даже не пикнул.

Зульфугар шагнул вперед, хотел выпустить всю обойму в говоривших, но раздумал. Он ушел на свой пост и там разрядил в себя пистолет...

— Отпусти, Вели. Я догоню Магеррама.

Гамло пришпорил коня. Гнедой пустился вскачь. На этом коне он чувствовал себя прекрасно, — будто сидел не в седле, а у себя дома, на подушечке. Только мутаки не хватало, чтобы опереться.

Он проехал русло высохшей реки, одолел холм. Вдали увидел черную точку.

— Магеррам, э... гей! — крикнул Гамло.

Магеррам услышал, узнал голос Гамло. Пришпорил коня.

Дедебала и товарищи встревоженно наблюдали за этой скачкой. Тот, что был впереди, приближался. Алескер, не оборачиваясь, спросил:

— Стрелять?

— Повремени. Кажется, у него нет оружия.

На другой вершине стоял Шихалиоглу, он тоже заметил странных всадников, передал бинокль Шабанзаде:

— Погляди, второй — на коне Абасгулубека.

Шабанзаде внимательно всмотрелся.

— Шихалиоглу, надо стрелять.

— Подожди, ведь только конь остался от Абасгулубека.

— Конь же не дороже Абасгулубека. А может, даже и не его конь, а просто похож.

— Сейчас узнаем. Если это конь Абасгулубека...

Шихалиоглу выстрелил выше головы всадника. Конь тотчас остановился, затем поскакал к ним.

— Это его конь, покойный так приучил коня, что он бросается туда, откуда раздавался выстрел.

Шабанзаде снова поднес бинокль к глазам. Узнал Гамло.

Гамло, что было силы тянул к себе поводья. Конь на полном скаку поднялся на дыбы.

Шабанзаде выскочил из-за скалы и бросился вперед.

— Ты куда? — растерялся Шихалиоглу.

— Не беспокойся, — не оборачиваясь бросил Шабанзаде и пошел навстречу Гамло, который все еще не мог повернуть коня: — Подожди, Гамло!

Гамло удивленно признал в приближающемся человеке Шабанзаде и счел за позор ускакать прочь. Прилег на коня, опасаясь, что из-за скалы выстрелят в него.

— И ты здесь, родственничек?

Бойцы, залегшие за скалой, встали во весь рост, держа наготове винтовки. Гамло видел все это, понимал, что надо уходить.

— Родственник не должен поднимать руку на родственника. Чего ты собрал всякий сброд? Прийти одному не хватило духу?!

— Я пришел один. Пришел, чтобы убить или быть убитым.

Гамло засмеялся:

— Убивать — не твое дело. Вернись домой к своим книжкам и благодари бога, что остался жив.

Шабанзаде вскинул маузер, выстрелил, но и сам упал.

Когда Шихалиоглу помог ему подняться, Гамло уже был далеко.

— Ты ранен?

— В плечо. Я, кажется, промазал.

— Не спеши, возьмем живьем. За все отомстим! За Абасгулубека, Халила...

Шихалиоглу снял с него кожанку, разорвал рубашку, перевязал рану.

— Шихалиоглу, — сказал Шабанзаде, поднимая упавший на землю маузер, — пора начинать, до утра мы должны занять село.

А тем временем Магеррам скакал в сторону Веди. В него не стреляли, — один он ничего не мог сделать. Оружия у него не было, да и на врага он не походил...


***


Гамло подъехал прямо к дому, где остановилась Мираса. Злым, грозно насупившим брови увидела его Мираса.

— Куда направился твой сын?

— Тебе лучше знать!..

— Я знаю одно: он оказался предателем и перебежал к большевикам.

Лицо Мирасы засветилось, она не смогла скрыть своей радости:

— Доброго пути ему! Послушался-таки моих советов.

— Его поймают! Станут забивать под ногти иглы. Околеет, как собака.

Мираса, накинув на плечи шаль, спокойно сказала:

— Если он отправился к святилищу Мирали-ага, с ним ничего не случится. Святой оградит его от всех бед.

Гамло, услышав имя святого, безнадежно махнул рукой и тронул коня.


***


...Была морозная ночь. В непостижимой глубине неба медленно плыла луна. Казалось, в эту ночь луна была дальше от земли, чем когда-либо, — оттого так холодно и слабо ее сияние.

Мирасе не спалось. Она стояла у окна и, сложив руки на груди, глядела в сторону дома, куда поместили пленных. В темноте виднелась съежившаяся от мороза фигура часового. Мираса думала о Магерраме, о несчастных вединцах, которых завтра ожидает смерть, и шептала слова молитвы, моля бога проявить сострадание ко всем, кому тревожно и неуютно в эту ночь. Дальняя родственница, приютившая у себя Магеррама, а теперь и ее, была глуховата и уже в который раз спрашивала, о чем она говорит.

— Я говорю, жаль тех ребят.

— Лучше ложись, спи. С Гамло свяжешься — беды не оберешься! На что это тебе?

— Я все думаю о Магерраме. Где он? Что с ним случилось? В Веди у нас немало родственников. Если заедет к кому-нибудь из них, все будет хорошо. — Она еще раз глянула в окно. — Часовой, наверное, окоченел от холода.

— Что ж делать? Позовем, пусть согреется. И хлеба дадим — отнесет тем, что взаперти.

Эта мысль понравилась Мирасе. Она. встала, накинула шаль.

— Кто идет? — раздался встревоженный голос часового.

— Я живу в доме напротив. Идем к нам, выпьешь чаю, согреешься.

— Нет, мне нельзя. Узнает Гамло — убьет.

— Ничего не сделает. Кербалай Исмаил — мой деверь, никто не посмеет сказать тебе слова. Да и дверь ведь на замке.

Часовой и сам был не прочь согреться, а слова Мирасы о том, что она — родственница Кербалая, успокоили его.

Он прошел вслед за Мирасой в дом, увидев здесь старуху, нерешительно поздоровался и, нагнувшись, стал развязывать чарыки. Старуха бросила рядом с ним подушку, пододвинула мутаку. С ловкостью молодой женщины вытащила из печки чайник.

Тепло расслабило часового, и он расстегнул воротник рубашки.

— Я вздремну немного. Разбудите через часок.

— Спи, сынок. Кто в такое время забредет сюда? Спи спокойно.

— Спасибо. Которую ночь не смыкаю глаз.

Он положил голову на мутаку и тотчас заснул.


***


Оторвавшись, Магеррам проехал эйлаг Сусени и погнал коня дальше — вниз, по ущелью. Далеко за полночь он доехал до родника Готур. Слез с коня, выпил воду, окрасившую в красный цвет ближние камни, и вновь вскочил в седло. До Веди оставалось совсем немного. Дорога здесь взбиралась вверх, к выстроившимся в ряд скалам. Это место называлось «Крепостью нечестивца». Надо проехать мимо этих скал, перевалить невысокий холм, и окажешься в Веди.

Магеррам проезжал кладбище. Гнедой навострил уши. Под его копытами потрескивал лед. Тут и там чернели покосившиеся надгробья.

Он проехал деревянный мост над рекой. До дома Абасгулубека было рукой подать. Он не раз бывал у него.

«Пойду, будь что будет. Если спросят, скажу: пришел выразить соболезнование. Я должен был сделать это. Ведь он старший в нашей семье, он вырастил меня».

Магеррам слез с коня. Сунул кнут за голенище сапога, толкнул калитку. Во дворе был разведен костер. Рядом стояли самовары. Из боковой комнаты доносился плач, и сквозь узорчатую решетку окна виднелись женщины.

Он решительно поднялся по лестнице, прошел по коридору и оказался в ярко освещенной комнате, лицом к лицу с рассевшимися вдоль стен людьми. Даже молла, читающий коран запнулся и поднял голову.

— Магеррам, к добру ли?

«К добру? Будто не знают... Началось».

Он заметил у стены свободную подушечку, прошел туда, сел.

— Мы послали к вам Абасгулубека и Халила — сказал тот же голос.

— Знаю. Я пришел вместо них.

— Это они тебя просили или ты пришел сам?

— Сам. Я пришел выразить соболезнование...

Ему показалось, что с плеч его сняли тяжелый, непосильный груз и теперь он все стерпит...

— Ведь они ехали не для соболезнования. Они желали вам добра. Вы совершили подлость и еще пожалеете об этом.

Это были тяжелые, как молот, слова. Если ответить, он окажется в еще худшем положении. И потому он только опустил голову.

— А где ты сам был?

— Опоздал... Не успел...

Невысокий человек, сидевший рядом с моллой, встал и, подойдя к двери, обратился к кому-то, тоже сидевшему в верхнем углу комнаты:

— Дядя, не считайте меня дураком. Сейчас я принесу винтовку и на ваших глазах пристрелю его. Кровь смывается кровью.

Магеррам поднялся, приблизился к говорившему:

— Кровью меня не испугать. Никто не посылал меня, я пришел сам. Абасгулубек сделал мне много добра, я обязан ему жизнью. Именно поэтому я здесь. Если моей смертью смоется его кровь, что ж, я готов.

— А что тебе еще остается?

В этот момент в комнату вошел старик. Белые волосы оттеняли его смуглое, опаленное солнцем лицо, и казалось, старик весь излучал сияние. Он подошел к Магерраму.

— Не обижайся на них, — проговорил он. — Уходи. Я искренне верю, что ты не виноват. Жена Абасгулубека благодарит за то, что ты пришел, но просит уйти. Вражда есть вражда. Пусть в этом доме больше не будет ненависти. Хватит. Гибель Абасгулубека подкосила нас.

Старик, не удержавшись, заплакал. И у Магеррама опустились плечи. И, только поняв, что плачет на виду у всех, он стремительно выскочил из комнаты. Старик вышел за ним, проводил до калитки. Магеррам хотел вскочить в седло, но старик удержал его за руку.

— Не садись, пройдемся немного.

Магеррам намотал поводья на кулак. Старик положил руку ему на плечо. Иногда он оглядывался по сторонам, и Магеррам понял, что старик боится выстрела в спину.

— Я повторяю, гибель Абасгулубека потрясла меня больше, чем смерть отца. Пусть не думают, что я пришел сюда, боясь мести. Нет! Я никогда никого не боялся!

— Я верю тебе. Но, знаешь, садись и уезжай поскорей. О твоем приезде уже сообщили властям. Уезжай, пока, не схватили. Все равно тебе вряд ли поверят.

— Я был согласен, чтобы меня пристрелили родственники Абасгулубека. Но они не должны были сообщать властям, я хотел сам сдаться... Но,раз так, прощай... Это сделали не близкие Абасгулубека, в его роду не может быть коварных людей.

— Огонь не всегда остается огнем, он гаснет, превращается в пепел.

Магеррам пожал ему руку и вскочил на коня.

Старик вернулся к калитке. В это время прозвучал выстрел. Но пуля, видимо, прошла над головой Магеррама. Ибо стук копыт, не прерываясь, удалялся.


***


Гамло остановил коня рядом с часовым. С горы Агра дул обжигающий морозный ветер. Понемногу светлело небо.

— Эй, ты еще не умер?

— Нет, слава богу, жив.

— Ну, давай сюда пленников, сейчас мы их расстреляем.

Часовой замялся. Старуха разбудила его под утро. Когда он вышел из теплого дома, ему стало жаль узников.

— Вряд ли ты сможешь расстрелять их. Наверное, давно околели от холода.

— Не околеют. Большевики живучий народ, — захохотал Гамло.

В это время на дороге появился Вели. Он увидел из окна Гамло и вышел посмотреть, что тот надумал делать с узниками, Гамло подъехал к нему и, ответив на короткое приветствие, вполголоса спросил:

— От Магеррама нет вестей?

— Нет.

— Тогда собирайся, едем. Наши дела плохи. Мы поднимаемся на гору Кешиш, там нас будет ждать Кербалай.

— Что случилось? К чему эта спешка?

— С этими, что наступают со стороны ущелья, мы бы справились. Но на Карабаглар движется отряд пограничников. Их очень много. Поторапливайся, я приехал за тобой. Возьми и Мирасу. Пока ты соберешься, я с этими закончу.

Он хотел, чтобы его путь был усеян трупами, чтобы говорили: «Здесь побывал Гамло». Хотел оставить свою «памятку» и в селе Котуз. Гамло проехал по улице и, подражая древним глашатаям, сложив руки рупором, закричал:

— Эй, люди, выходите смотреть представление! Увидите, какая будет потеха! Развлечетесь на славу!..

Некоторые едва выглядывали из-за калиток, более смелые выходили на улицу. Когда у дома, где содержались пленные, 150 собралось достаточно народу, Вели подошел к Гамло и, пригладив мягкие, шелковистые усы, сказал:

— Гамло, не стоит проливать кровь. Мы еще не опомнились после гибели тех двух, новые жертвы не принесут нам победы.

Гамло отъехал от него и сказал громко, чтобы слышали все:

— Я выполняю приказы только Кербалая. Я не слуга двух господ.

Губы Вели дрогнули, он почувствовал, как запульсировали жилки на висках.

— Отопри дверь! — крикнул Гамло часовому.

То ли от спешки, то ли по какой другой причине, часовой долго не мог вложить ключ в скважину.

— Мир праху твоего отца, как тебе удалось заиметь троих сыновей? — захохотал Гамло.

Часовой униженно хихикнул и отомкнул наконец замок. Толкнул ногой дверь. Из темноты на него блеснули глаза, и тут же их обладательница — ослица — выскочила на улицу и бросилась наутек. Вслед за ней выскочил маленький ослик.

Все остолбенели. Часовой съежился. На него просто жалко было смотреть.

— Сукин сын, что это значит? Куда делись большевики?

— Гамло, клянусь хлебом, я не отходил ни на шаг.

Гамло впервые в жизни попал в такую ситуацию. Поэтому не знал, что делать, на ком выместить зло. Решив начать с часового, опустил кнут ему на голову. Тот упал. Гамло же поскакал за ослицей. Ее он пристрелил сразу же, а вот ослик никак не попадал на мушку...


***


Мираса в эту ночь не сомкнула глаз. Когда часовой заснул, она осторожно вытащила из его кармана ключ и открыла дверь дома, где находились узники. Толкнув тяжелую дверь, она прошептала: «Я — мать Магеррама. Мой сын, наверное, сейчас, как и вы, в беде. Да поможет ему аллах...»

Узники торопливо, благодаря ее, скрылись в ночной мгле. Можно было уходить, но Мираса, решив довести дело до конца, загнала в помещение ослицу и ослика. Уж очень ей хотелось досадить Гамло.

Вот и сейчас она бросилась к незадачливому сторожу, помогла ему подняться:

— Брат, уноси ноги, пока цел. Несдобровать тебе, если вернется Гамло.

В этот момент поблизости раздались выстрелы, и тотчас площадь перед домом опустела. Закричали, застонали люди, чей-то конь уволок в ущелье свисающего с седла седока.

Весь этот шум перекрыл зычный голос Гамло:

— Шихалиоглу окружает нас, скачите за мной!..

Гамло изо всей силы ударил кнутом гнедого; на холке коня выступила кровь. Он поскакал к реке.

Шихалиоглу уже с вечера занял все подступы к селу. Когда с ним соединились пленные, спасенные Мирасой, он совсем повеселел. Отряд разместился на скалах, полукольцом окруживших село. Часовых снял Алескер. Он спокойно и легко взобрался на скалы, ловко и бесшумно обезоружил часовых, будто выполнял какую-то приятную, не требующую особенных усилий работу.

Шихалиоглу видел в бинокль приезд Гамло и как он собирал людей. Когда он приказал своим людям открыть огонь, то прежде всего надеялся подстрелить Гамло. Но бандиту и на сей раз удалось унести ноги.

Когда они вошли в село, Гамло и его людей уже не было. На снегу лежал человек в белой чохе. Рядом валялась каракулевая папаха. Ибрагим спрыгнул с коня.

— Эй, чей это труп? Это Гамло? — спросил он боязливо расступившихся людей.

— Нет, — ответил кто-то из толпы. — Это Вели, брат Кербалай Исмаила. Хороший был человек, да-смилостивится над ним аллах.


***


Посреди кладбища высился синий купол,, сложенный из глазурованного кирпича. В безоблачные дни цвет купола сливался с цветом неба. Здесь был похоронен Ядулла. Ключи от купола были всегда в кармане Кербалая, но на сей раз ворота были открыты.

Какой-то человек сидел у входа, курил папиросу.

— Кто тут? — спросил Кербалай.

Куривший обернулся, увидев его, встал, загасил ногой папарису, хотел выйти наружу.

— Постой, Магеррам! Я слышал, ты уезжал в Чиремли, на поклон, к святыне Мирали-ага.

— Нет, я был в Веди. Поехал выразить соболезнование.

— Добрый поступок. Что ты теперь думаешь делать? Поедешь со мной?

— Куда? Сражаться?

— Нет, сражаться уже поздно. Мы переходим Араке. Магеррам покачал головой, не сказал ни слова, прошел мимо. Кербалай присел на камень рядом с могилой. Вытащил из кармана свечи, вложил их в подсвечники. Поискал в карманах, но спичек не нашел.

— Для меня свет погас вместе с Ядуллой, — прошептал он и прослезился. — Сынок, ты погиб невинным. Остался бы жив — руки твои были бы обагрены кровью. Сынок, нас никто не слышит. Только тебе я могу сказать все. Я жил как мужчина. Не склонялся ни перед кем...

Кербалай наклонился, взял с могилы горсть земли.

— Попрошу насыпать на мою могилу...

Из отверстия купола струился какой-то холодный свет, освещая надгробный камень, надпись арабским шрифтом на нем. Кербалай пригнулся, потерся лицом о холодный камень.

Встал. Пошарил за надгробьем, нащупал покрытый ржавчиной медный кувшин. Желтый и голубой блеск драгоценностей ослепил его. Сунул кувшин в небольшой мешок, принесенный с собой. Постоял несколько минут, глядя на могилу, затем вышел и направился к могиле Абасгулубека.

«Абасгулубек, из всего страшного, что я совершил, главное то, что я допустил твое убийство. Бог может простить, но сам я никогда не прощу себе этого. Моя могила будет гореть в огне. Умереть на чужбине — страшное дело... Я принимаю эту муку из-за тебя».

— Дядя, ты уходишь?

Это был голос Магеррама.

— А ты решил остаться?

— Да, я останусь здесь. Кто-то должен ответить за всё то, что вы здесь совершили.

—Тебя могут убить.

— Ничего, — сказал Магеррам и вновь исчез среди могил.

Кербалай Исмаил не сказал больше ни слова. На дороге его ожидали люди. Поднявшись в седло, он в последний раз посмотрел на кладбище, на голубеющий купол. Нащупал в кармане платок с землей и подумал, что на чужбине он будет видеть лишь эту горсть земли. Никогда он не гадал, что придется покинуть родину. Он предполагал, что это кладбище станет его последней обителью. Но дорога к этой обители нескончаемо удлинилась.

Кербалай тронул коня и поскакал по заснеженной дороге.



Редактор Евгений Журавлев.

Художник В. Жабин.

Художественный редактор Ф. Эфендиев.

Технический редактор X. Сафарова.

Корректоры С. Бакиханова, Л. Селиверстова.

Государственный комитет Азербайджанской ССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.

Издательство «Гянджлик». Баку, ул. Гуси Гяпжиева,

Типография им. 20 Бакинских комиссаров, Баку, ул. Али Байрамова, 3,





ЧАСТЬ ПЕРВАЯ | Снежный перевал | Примечания