home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Мороз — ювелир. На сосульках, свисающих с кустов можжевельника, тысячи замысловатых узоров.

Река на дне ущелья затянута льдом. Жмутся друг к другу напоминающие белых медведей горы, холмы.

Дорога поднимается вдоль берега в верх, завязывается узлом у каждого села и затем, словно веревка альпиниста, снова опоясывает скалы, отроги гор.

Всадники, казавшиеся за снежной пеленой, как за стеклом с рябоватой поверхностью, призраками, остановились за скалой. Придержали поводья.

Здесь начиналась «граница». По ту сторону скалы, гребень которой, вылизанный ветрами, напоминал ястребиный клюв, зажав меж колен винтовку, дремал часовой. В таком узком проходе любого, кто решился бы проехать по дороге, можно снять одним выстрелом трехзарядной винтовки. Достаточно приложить палец к курку — и конь и человек скатятся в ущелье. И пока звук выстрела вернется эхом от противоположной горы, можно отправить к праотцам еще несколько человек.

Трое всадников должны были проехать по этой дороге... После наступления сильных морозов, когда лед сковал дороги, всякий переезд или переход через горы стал вдвое опаснее.


***


Кербалай Исмаил, укрывшись в родном Карабагларе, селении дворов на сто, объявил, что не признает Советскую власть. Именно с этого момента Кара-гая — Черная скала — стала границей, разделившей две враждующие стороны. С «той» стороны не приходило никаких вестей; никто ничего не знал о судьбе только что созданных колхозов, об участи их руководителей. Примерно с неделю обе стороны не предпринимали никаких решительных шагов. О кулацком мятеже, захватившем еще несколько ближних сел, сообщили в центр. Секретарь партийного комитета уезда Шабанзаде просил направить для подавления бунта несколько отрядов пограничников, несущих службу на берегу Аракса. Были составлены мобилизационные списки коммунистов.

Почти все мужчины в уезде умели обращаться с оружием. И без помощи пограничников они могли бы справиться с бандой Кербалай Исмаила. Но Шабанзаде выжидал. Как только будет получено «добро», он покажет бандитам, почем фунт лиха. Бунт следует подавить. Ведь только-только начали создавать колхозы. Скажем честно, не все идут в них охотно... Богатеи не желают отдавать свои арбы, плуги, быков беднякам, которые записались в колхозы. Распространяют провокационные слухи, занимаются саботажем, стараются перетянуть на свою сторону неустойчивых. Словом, мешают делу огромной важности. Позволить кулакам почувствовать свою силу, уверовать в безнаказанность в такое время нельзя.

Курьер с револьвером на боку привез Шабанзаде пакет. Еще не войдя в кабинет, он вытащил разносную книгу, поправил широкий ремень, постучал и, услышав привычное «Войдите!», бодро направился к секретарю. Указал, где надо расписаться, и только после этого вручил пакет. Шабанзаде разорвал пакет, запечатанный в трех местах сургучом; там было небольшое письмо. Поднявшись со стула, еще раз про себя повторил прочитанное: «Направьте трех-четырех наиболее крепких, идейных товарищей в стан мятежников для переговоров. Ждем ваших сообщений о принятых мерах. Для помощи командируем представителя».

Шабанзаде озадачило решение Центрального Комитета. Скрипя новенькими сапогами, он несколько раз задумчиво прошелся по комнате. Скрип сапог раздражал его. Он остановился у окна, глянул во двор.

Будь на то его воля, он подавил бы мятеж силой оружия. «Милосердие к врагу оправдано лишь в том случае, когда ты уверен, что он больше не сможет вредить тебе. Если не показать силу, кое-кто и в других селах поднимет голову. Кулаки решат, что раз Кербалаю ничего не сделали, то и их не тронут. Непонятно, почему центр принял такое решение? Черт знает что!»

Час спустя Шабанзаде уже все виделось в ином свете. Все, что было предписано в письме, показалось ему естественным и правильным.

«Человек может пойти по неверному пути, надо помочь ему, объяснить ошибку. Не дело сразу браться за оружие...»

Хорошо, кого же послать? Кербалай Исмаил шутить не станет. Надо послать человека, к словам которого Кербалай мог бы прислушаться. Тот, кто пойдет туда, должен быть уважаемым и в то же время волевым и не ведающим страха...

...Это было давно. Вместе со своими родственниками он ходил по селам, нанимаясь на работу во время жатвы. Чаще всего они убирали пшеницу Абасгулубека Шадлинского. У него поденщики получали в два раза больше, чем у любого другого хозяина. Кроме того, в этом селе никто не унижал и не оскорблял сезонников. Крестьяне с уважением говорили об Абасгулубеке.

Занятый этими воспоминаниями, Шабанзаде встал, прошел в боковушку, где жил, налил два стакана чаю. Вернувшись в кабинет, поставил один стакан перед стулом, на который сядет Абасгулубек, другой — перед собой. Еще вчера, озабоченный развитием событий, он поручил вызвать Абасгулубека. Всегда точный, Абасгулубек вот-вот должен быть здесь.

...Когда Шабанзаде избрали секретарем, он перво-наперво ознакомился с личным делом Абасгулубека. Несколько раз перечитал протокол собрания, на котором его принимали в партию. В этом документе часто встречались слова «командир «Красного табора»,[1] «храбрый», «мужественный», «пользуется большим уважением», «орденоносец». Резолюцию собрания он даже прочел вслух. «За — 51 человек, против — ни одного». «Большое дело, — сказал про себя. — Приняли в партию, несмотря на прошлое. И надо сказать, верно решили».

С тех пор Шабанзаде часто встречался с Абасгулубеком. Нередко они обсуждали самые серьезные вопросы. Но предстоящий разговор будет не похож ни на один из прежних.

Дверь открылась, человек в длинной шинели, стряхнув с себя снег, вошел в кабинет. Глаза секретаря сразу же заметили красную ленточку и орден на груди вошедшего. Абасгулубек был высок ростом. Широкие плечи туго натянули складку на спина шинели.

Они поздоровались.

— Холода очень мешают нашей работе, — сказал Абасгулубек.

Быть может, впервые в жизни Шабанзаде слышал от него жалобу. На полдороге между железнодорожной станцией и уездным центром шло большое строительство. Уже поднимались корпуса цементного завода. Абасгулубек — начальник строительства — обеспечивал связь с городом, подвозил стройматериалы, через переводчика вступал в споры с американскими техниками, распределял продовольствие, посещал общежития. В течение дня он умудрялся обойти все участки стройки.

Секретарь не спросил его о положении на строительстве. По этому и еще по каким-то едва уловимым признакам Абасгулубек понял, что он приглашен сюда по какому-то другому вопросу.

— О морозе и не говори, Шадлинский. Выпей чаю, согреешься.

Абасгулубек присел на стул. Жалобно застонали ножки стула. Стакан исчез в его широкой ладони.

— Вероятно, ты знаешь о создавшемся положении, — сказал Шабанзаде, кивнув в сторону гор.

Абасгулубек тяжело вздохнул.

— На старости лет Кербалай решил показать свою удаль. Толкнуть его в грудь, не удержится — упадет. Мне не по себе, когда думаю о нем. Неужели он всерьез собирается бороться с Советской властью?

Зашуршала бумага. Шабанзаде протянул ее Абасгулубеку:

— Пришло из центра. На, погляди.

Абасгулубек пробежал письмо, поднял голову и посмотрел на Шабанзаде. В прищуренных глазах секретаря, в виноватой улыбке, застывшей на губах, он прочел, что вопрос, собственно, уже решен.

— Кербалай прислушается к тебе? — опережая вопрос Абасгулубека, спросил Шабанзаде.

— Раньше прислушивался, сейчас не знаю...

Кербалай Исмаил был не из тех, кто ходит по земле опустив глаза. Он всегда был замкнут и сдержан. Часами сидел в своей комнате, у печки, устремив глаза в какую-нибудь одну точку и задумчиво вороша золу. Домочадцы знали: в это время лучше не входить к нему. Кербалай принимает решение, обдумывает возможные его последствия. Линии, вычерченные им на остывшей золе, были письменами судьбы, горя и слез… То в одном, то в другом доме соседнего села Чимен, вотчины враждебного ему рода Усубоглу, раздавались плач и крики, женщины рвали на себе волосы, мужчины клялись отомстить.

Села были расположены по соседству. Но давняя вражда разделяла их. Никто не осмеливался переходить из одного села в другое.

Однажды условная граница меж селами была нарушена. Телка Кербалай Исмаила перешла на пастбище села Чимен. Кербалай Исмаил позвал к себе сына Ядуллу, которому за месяц до того справили обручение:

— Иди приведи телку.

— Отец, но...

— Подумай, кого я могу послать, кроме тебя?!

— Отец, ведь...

— Если не пойдешь, у меня язык не повернется назвать тебя сыном.

Ядулла взял ружье и отправился за телкой. Прошел пастбище, добрался до зарослей лоха над арыком. Спрятался за деревьями. Наклонив ствол ружья, положил руку на затвор. След животного вел вниз, туда, в заросли гранатника. Пригнувшись, чтобы не быть замеченным, Ядулла шел, думая, куда могло запропаститься проклятое животное. Вдруг крепкие руки сзади схватили его.

Смерть сына Кербалай Исмаила была ужасной — ему отрезали нос и уши, выкололи глаза.

В эти страшные для Кербалай Исмаила дни на помощь ему пришел только Абасгулубек. После долгих переговоров, неоднократных поездок в село Чимен он наконец добился, чтобы ему выдали труп Ядуллы. После случившегося все говорили, что Кербалай Исмаил больше никогда не будет ворошить золу. «Смерть Ядуллы сломила меня. Я сам виноват в случившемся. Это — божья кара за все то, что я совершил».

Да, похоже, несчастье сломило его, согнуло, он стал словно меньше ростом.

— Я так обязан тебе, Абасгулубек, что, если даже сто лет буду твоим слугой, все равно мне не сквитаться, — говорил он в те горестные дни.

Обо всем этом Абасгулубек рассказал Шабанзаде. Папироса, с которой он забыл стряхнуть пепел, все еще была зажата в его пальцах.

— Так, — сказал Шабанзаде, возвращая Абасгулубека из тревожных дней восемнадцатого года в сегодняшний день. — В то время ты сделал для него добро. Сделай и теперь. Ведь он висит над пропастью. Ты не дашь ему упасть и разбиться. Он послушает твоих советов.

— Хорошо, предположим, он прислушается к голосу разума, сложит оружие. Чем все это для него кончится? Его арестуют? Я не стану ему лгать.

— На этот счет указаний нет. Но думаю, что, если он не тронул колхозных активистов, ему ничего не грозит. И потом, многое зависит от того, как он поведет себя в будущем.

— Мне нужно твердое слово.

— Мы гарантируем ему свободу.

— Так.

...Он станет думать, что вышел на прогулку, просто на охоту. Ведь раньше он не раз охотился в горах над Карабагларом. Однажды он сидел в засаде вместе с Кербалаем, поджидая горных козлов. В кустах мелькнула тень, и тотчас грянул выстрел пятизарядного ружья. Наутро в ущелье нашли дикую кошку, убитую точным выстрелом в голову.

— Когда мелькнула тень, я подумал, что в ваших горах появились тигры, Кербалай, — сказал он хозяину дома.

— Наши тигры двуноги, — не преминул прихвастнуть Кербалай Исмаил. — В этих горах есть такие тигры, как Гамло.

— Что же, может быть. Но мне встретилась дикая кошка, — сдержанно ответил Абасгулубек.

...Голос Шабанзаде вновь вывел его из раздумий.

— Значит, согласен. Я считаю — кроме тебя, никто не справится с этим заданием.

Когда Шабанзаде говорил это, Абасгулубек думал о том, что должен спасти людей от беды, нависшей над ними, успокоить разыгравшиеся страсти.

«Удивительный человек Абасгулубек, — думал Шабанзаде. — Как он отказывался, когда его направляли на стройку. Говорил: не справлюсь, опозорю свое доброе имя. С трудом удалось уломать. У Кербалай Исмаила его подстерегает смертельная опасность. А он не колеблется. Удивительный человек».

— У меня есть предложение, — Шабанзаде поднялся над столом. Зажег папиросу, прошелся по комнате. — Я решил послать имеете с тобой Халила, ты не против? Рекомендовать его не надо. Руководитель передового хозяйства, активный работник.

Абасгулубек отставил в сторону стакан.

— Ты еще просишь моего согласия?! Халил мне друг и брат. Через многое мы прошли вместе.

— Подготовьтесь, пойдете в горы, как только приедет товарищ из города.

Долго ли готовиться?.. Заряжу винтовку, возьму маузер — вот и все приготовления.

Шабанзаде как бы невзначай бросил, что придется идти без оружия... Абасгулубек, не зная, что сказать, только пожал плечами...

На другой день в том же кабинете произошел следующий разговор. Шабанзаде вложил в замок сейфа ключ и, нажав кнопку позади сейфа, открыл дверцу. Повернулся лицом к Абасгулубеку. Сейф с открытой дверцей темнел за его спиной, как грот в скале.

— Товарищ Шадлинский, партийный билет...

— Что?

— Таков порядок. Когда коммунист отправляется на опасное задание, свой билет он оставляет в партийном комитете. Мы не можем нарушать Устав.

Абасгулубеку стало не по себе от этих слов. Он растерянно глядел на секретаря. Ему доверили этот билет. Вот уже столько лет он носит его на груди. Никто из близких не видел этого билета. Даже Халилу не показывал.

— Мы потеряли доверие?

Шабанзаде предполагал, что предложение о сдаче билета вызовет недовольство, но что разговор примет такой оборот, он не ожидал.

— Если бы вам не доверяли, партия не поручила бы это задание. Порядок есть порядок. Вы можете попасть в трудное положение, можете потерять билет, как же тогда быть?

— Билеты могут попасть в руки врагов только через наши трупы, — сказал Халил.

— Но ведь могут? Это ты сам подтверждаешь. Поэтому мы будем хранить их здесь.

Шабанзаде протянул руку в темноту сейфа и вытащил оттуда книжицу в ярко-красной обложке.

— Это мой партийный билет. И ваши тоже будут в сохранности.

— С билетами и без билетов мы всегда останемся большевиками. Это хорошо знает и Кербалай Исмаил. Но все же это мне не нравится. Нам вы доверяете и направляете туда, а билеты...

После этих слов Абасгулубек вытащил из нагрудного кармана завернутый в шелковый платок билет и положил на стол Шабанзаде.

Халил поступил точно так же. Оба они проделали это нехотя, с явной обидой...


***


Позади дымили пять тысяч труб домов Большого Веди. На холме справа то тут, то там желтели надгробные камни. Три всадника ехали по дороге, проходившей через кладбище. Впереди Талыбов — прибывший из города, человек в кожанке. Абасгулубек не мог подавить недовольства, вызванного присутствием этого человека. Поведение приезжего, который, боясь снега, надел черные очки, раздражало его. Абасгулубеку вообще не нравилось, когда в дело, за которое он взялся, встревал кто-то другой.

Шабанзаде представил их Талыбову. «Надежные, смелые люди. На них вы можете полностью положиться. Что же касается переговоров, первое слово за вами. Рекомендую прислушаться к их советам, от этого только выиграет дело».

...Дорога спустилась в ущелье. Они переехали реку, скованную льдом; дальше дорога петляла вдоль обрыва и наконец вывела их на широкую равнину.

Всадники ехали молча. Когда человек идет навстречу опасности, он, хочет того или нет, уходит в себя.

Халил продел уздечку через луку седла. Крупный, белый в серых яблоках конь шел иноходью. На лице его хозяина была усталость. В черных пышных усах застряла рисинка — незадолго до этого они ели плов в доме Абасгулубека. К себе он забежал буквально на минуту, чтобы накормить коня и предупредить жену. Домашние приготовились спать. Они лежали полукругом, упираясь пятками в еще не остывший тендир. Когда он вошел, дочка и сын встали. Младенец, лежавший в люльке, потер кулачками глаза, зевнул и заплакал. Лицо его сделалось малиновым. Жена взяла ребенка на руки и дала ему грудь. Халил опустился на коврик рядом с ней.

— Я уезжаю.

Он попытался сказать это как можно более спокойным и бесстрастным голосом, чтобы не волновать и не испугать ее.

— Куда?

— К Кербалай Исмаилу.

— Куда?! А сколько вас едет?

Младенец был неспокоен. Его крик заглушал их голоса, но женщина, казалось, не слышала плача.

— Трое.

Не знай она характера мужа, бросилась бы в ноги, умоляла: «Не уезжай, Халил!» Но она понимала, что это не поможет.

— Кто твои спутники?

— Абасгулубек и еще один товарищ, из города.

«Абасгулубек»... Она услышала только это имя. Оно вселяло в сердце веру и спокойствие, и она не расслышала конца фразы.

Так отчего же ты тревожишься?

Он и сам не мог понять, отчего расстроен. Подобно туче, приплывшей бог весть откуда и накрывшей вершину горы, в его сердце тихо вкралась печаль.

Он отвернул борт пиджака и стал отвинчивать железный винт, на котором держался орден. Несколько раз подкинул орден в руке, словно взвешивая, затем наклонился и прикрепил его к одеяльцу новорожденного.

— Эй, мужчина, это я доверяю тебе, не потеряешь?

Женщина поднялась так резко, что ребёнок заплакал.

— Как же это, Халил?

Чтоб успокоить жену, он провел рукой по усам и громко засмеялся; смех получился неестественным и неуместным.

— Не вставай, простудишься. Я сейчас уйду. Так слушай же меня... Не вставай. Накройся. Не простуди ребенка. Да, чуть не забыл: мы вместе с Абасгулубеком придумали этому мужчине имя. Назовем Нариманом. Был такой школьный товарищ Абасгулубека, большой человек.

Он поднял ребенка, поглядел ему в лицо и отдал матери. Младенец снова заплакал. Еще с минуту Халил глядел на жену и ребенка, затем, не оборачиваясь, прошел к двери...

Халил замыкал группу. Когда-то эти земли, по которым они проезжают, принадлежали Абасгулубеку. Одним из первых в уезде он передал их государству. Теперь это колхозная земля. Халил собирается весной посеять на этих участках пшеницу. Надо будет посоветоваться с Абасгулубеком. Он дает дельный совет.

Талыбов привез с собой кипу газет. Некоторые из них были совсем желтые, подобно бумаге из-под гусениц шелкопряда, на других ясно обозначались складки. Но были и совсем свежие. В кабинете Шабанзаде, потрясая кипой газет, Талыбов говорил:

— Следует оставить оружие.

— Как? Вы разоружаете нас?

— На что нам оружие! Мы уничтожим их прогнившие идеи посредством агитации, газет. Пусть они почувствуют, что вступили на кривую дорожку.

— Так вы и убили Кербалая посредством газет!

— Убьем. Вам неведома сила, заключенная в них.

Этот спор между Талыбовым и Абасгулубеком длился долго. Наконец Абасгулубек махнул рукой, поднялся и скинул с плеча ремень, на котором висела кобура маузера, положил его на стол Шабанзаде.

За день до этого Талыбов знакомился с личными делами Абасгулубека и Халила.

— Не нравится мне этот бек, — сказал он.

— Не вижу причин не доверять ему, — ответил Шабанзаде. — Люди знают его. Абасгулубек — организатор отряда «Красный табор», он сражался с врагами в Нахичевани, Зангезуре, в Дералаизе. Устанавливал в этих местах власть Советов. Передал свою землю государству. А сейчас руководит строительством большого цементного завода. О, если бы у нас был десяток таких коммунистов, как он.

Талыбов подчеркнул аккуратно отточенным карандашом слово «бек».

— Факт или нет?

— Факт-то факт, но я верю не этой приставке, а своему сердцу.

Талыбов повернулся, внимательно вгляделся в глаза секретаря.

— Скажите, отчего вы выбрали для этой цели именно его?

— Он пользуется большим авторитетом. Ни с кем иным Кербалай Исмаил не станет говорить.

— Вы можете поручиться, что он выполнит задание?

— Да.

— Хорошо. Этот разговор, я надеюсь, останется между нами.

Шабанзаде кивнул.

...А Талыбова все еще не оставляли сомнения. «Пусть это будет еще одним испытанием. Его семья и дети здесь. Мы ничего не теряем. Если он выдержит и этот экзамен, в него можно будет верить всегда».

В тот же вечер, перед отъездом, в узком темном коридоре гостевого дома его остановил невысокий человек в старой шинели.

— Вы хоть знаете, кто такой Халил? — в упор спросил этот человек.

Талыбов сначала испугался этой встречи и даже сунул руку в карман, за пистолетом, но, поняв, что опасности нет, решил выслушать незнакомца.

— Кто?

— Террорист. Я член партии. Я могу это сказать при всех. Не думайте, что я боюсь кого-нибудь.

Увидев, что Талыбов внимательно слушает его, он продолжал:

— Был у нас сельский староста. Халил, собрав родственников и друзей, спрятавшись за арыком у мельницы, убил ни за что человека. Разве так надо вести классовую борьбу? Разве совместимы революция и террор? И можем ли мы держать в своих рядах террористов? Я это у вас спрашиваю, товарищ Талыбов.

За подготовкой к отъезду разговор этот как-то постепенно стал забываться. «Убит сельский староста. Ну и черт с ним. Мало у меня забот!» Но сейчас он почему-то снова вспомнил тот вечерний разговор. Чуть придержав коня, он дождался, чтобы Халил приблизился, спросил у него:

— Товарищ председатель, говорят, вы убили старосту?

Халил ответил не сразу. Он посмотрел на ворону, которая было села шагах в двадцати от всадников, но с их приближением снова взлетела и удалилась на такое же примерно расстояние.

— Мне уже задавали этот вопрос.

— Значит, вы занимались террором?

— Наш Халил крупный террорист, — сказал Абасгулубек, громко рассмеявшись. — Об этом спрашивала его и комиссия по чистке. А он ответил, вы, мол, убили царя, а мы — местного царька. Зато быстрее установили Советскую власть.

— Вы прошли комиссию по чистке?

— А как же? Комиссия похожа на тот новый аппарат. Как его название, Абасгулубек?

— Рентген. Верно говоришь, Халил. В этой комиссии — как на рентгене. Просвечивают с одной стороны, а видно с другой. Он вышел чистым. И пятнышка не нашлось. А вопрос о старосте был вымышленный.

«Если он прошел комиссию, значит, не опасен», — подумал Талыбов.

Сильные кони легко несли своих всадников. Все вокруг было окрашено в белый цвет: и горы, и леса, и равнина. И посреди этой широкой белой равнины чернели только фигуры трех всадников.

Когда они подъехали к Карагая, Талыбов придержал коня.

Время было посоветоваться, но Абасгулубек, не сказав ни слова, пустил коня вперед. Длинная серая шинель прикрывала его колени. Одна пола шинели примерзла к уздечке, блестевшей словно серебряная.

Халил пришпорил своего коня, обогнал Талыбова. Они переглянулись. Лицо Талыбова неприятно поразило Халила. Теперь это было лицо бесконечно усталого и загнанного человека. Он не стремился ехать впереди всех, а, наоборот, старался придержать коня. Халил не раз сталкивался с проявлением трусости, и, как всегда, оно вызывало в нем чувство брезгливости и неприязни.

В душе Талыбов не верил Абасгулубеку. «В опасную минуту, перед лицом смерти, он сможет перейти на сторону Кербалай Исмаила. Глупо умирать здесь, среди этих угрюмых Скал. И могилы никто не сыщет... Надеяться можно все-таки на Халила. Как-никак из бедняков. Советская власть сделала его человеком. И наверно, крепкий человек, раз прошел комиссию по чистке. Эта мысль принесла Талыбову некоторое спокойствие.

Сейчас он нашел в своей душе оправдание тому, что тайно от спутников захватил оружие. Ощущая холодное прикосновение пистолета к телу, он чувствовал, что обретает потерянное равновесие. Талыбов сунул руку в карман, погладил отполированную гладь металла и только после этого тронул коня.


***


Мелкие камни, сорвавшись со скалы, с шумом скатились вниз. В ущелье раздался гром. Часовой открыл глаза. «Началось», — подумал он. Тревожно забилось сердце. Он поднял винтовку, взялся за затвор. Пальцы, казалось, одеревенели. Он услышал близкое ржание коня, и шагах в тридцати от скалы показался всадник.

— Стой, буду стрелять!

Ему никто не ответил. Часовой, прижав приклад к животу, что есть силы тянул затвор, но ничего не получалось.

«Пропал я», — подумал часовой, готовый заплакать от страха и сознания своей беспомощности. «Кербалай убьет меня», молнией пронеслось в его голове.

— Эй, Расул!

Человек, которого он звал, грелся у костра, разведенного в гроте. Он держал руки над костром так, что издали они напоминали крылья птицы. Расул стоял, подняв воротник шубы, оттого не слышал крика товарища. Если бы в этот миг сорвалась скала и завалила вход в грот, он бы ничего не знал.

— Ой, это же Абасгулубек!

Ужас охватил часового. Словно боясь потерять равновесие и упасть, он прислонился к скале.

«Разве можно выстрелить в Абасгулубека! Говорят, что пуля не берет его».

— Стойте!

Абасгулубек дернул уздечку, остановил коня.

Абасгулубек не раз глядел в лицо смерти, терял друзей и товарищей, но смириться с этим никогда не мог. Смерть казалась ему трагической нелепостью, чем-то противоречащим человеческому естеству и сознанию. Он дорожил своим именем, никогда не поступался честью, но этот окрик заставил его осознать, что сейчас может прогреметь выстрел и все понятия чести и доброго имени развеются вместе с дымом выстрела. Если часовой и промахнется, ои вспугнет коня, и тогда конь и всадник скатятся в ущелье. Но возврата нет.

Абасгулубек дал знак Халилу остановиться. Часового за скалой не было видно, и ему стало не по себе от ощущения, что обращается не к человеку, а к безжизненному камню.

— Мы — гости Кербалай Исмаила. Мы едем к нему! — крикнул он, сложив руки рупором.

Казалось, он говорил со сцены огромного театрального зала, а стоустый хор за его спиной повторял: «Мы едем к нему... Едем к нему... к нему...» Словно стоявшие в отдалении друг от друга глашатаи повторяли слова Абасгулубека, и, таким образом, голос его катился до самого Кербалай Исмаила.

— Кербалай — гостеприимный человек, но сейчас он болен. Никого не принимает, — крикнул часовой.

Абасгулубек двинул коня вперед.

— Гостю говорят: «Добро пожаловать».

— Гость — посланец аллаха, но сейчас вы пожаловали не вовремя.

— Сообщите Кербалаю, что к нему едет Абасгулубек Шадлинский.

Все это время часовой боялся признаться даже себе, что узнал всадника, но эта фраза свела на нет его решимость. Он помнил те дни, когда Абасгулубек привез в Карабаглар останки убитого сына Кербалая. И каждый раз, когда заходил разговор о гибели Ядуллы, все с благодарностью вспоминали Абасгулубека. Он видел, с каким уважением, чуть ли не с шахскими почестями, встречали Абасгулубека в Карабагларе, и теперь боялся, что вызовет гнев Кербалая, если не окажет должного уважения гостю. Он подумал: «Кто я такой, чтоб ссориться с Абасгулубеком?»

— Вы один, бек?

— Нас трое. Кстати, кто ты такой? Никак не разгляжу.

— Вряд ли вы меня помните, бек. Меня зовут Самандар.

— Самандар?

— Я прислуживал вам в доме Кербалая в день похорон Ядуллы.

От этих поминок в памяти Абасгулубека остались лишь огромные блюда, на которых возвышались горы плова. Он не помнил лиц — печальных, изборожденных морщинами, почерневших от горя. Он зримо представлял лишь лицо Кербалая, нервно перебирающего четки. Все остальные сливались в одно — ядовитое, мстительное лицо. Как тут помнить Самандара?

— Раз ты знаешь меня, окажи небольшую услугу.

— Вас правда только трое?

— Неужели я стану обманывать?

— Хорошо, подождите немного.

Самандар надел папаху на винтовку так, чтобы она чуть виднелась из-за скалы — пусть думают, что он тут, — а сам побежал в пещеру.

Стало тихо. Ожиданье тревожило и угнетало Абасгулубека.

Он тронул поводья. Конь сделал несколько шагов. Абасгулубек увидел винтовку с насаженной на дуло папахой. Конь, подняв голову, потянулся к колючке, растущей на скале. На холке, на шее коня лежал снег. И каждый раз, когда конь закрывал глаза, с ресниц сыпался иней.

В один миг Абасгулубек, протянув руку, схватил винтовку.

...Человек в гроте стоял спиной к входу. Самандар потянул его за ворот полушубка. Расул испуганно рванулся в сторону.

— Что случилось? Ты же только что сменил меня?

Пока Расул понял, о чем ему толковал товарищ, Абасгулубек, Халил и Талыбов были у входа в грот.

Халил, глядя на Расула — высокого, огромного и неповоротливого человека, некстати подумал: «Вот бы его в колхоз! Дать в руки лопату — работай, не ленись!»

Расула отправили в село Карабаглар. А сами расселись вокруг костра в гроте. Кони стояли, опустив вниз морды. А снег все шел и шел.


***


В углу двора, под абрикосовым деревом, только что зарезали корову. Мясник жаловался, что корова была стельная. Два крестьянина свежевали тушу. Кони, привязанные к столбу у боковой стены, лениво жевали сено. Стройный жеребец с белыми чулками на ногах старался укусить соседей, дико бил копытами. Расул узнал коня Гамло. «Словно хозяин — норовит укусить всех», — подумал он. Поздоровавшись с односельчанами, он направился к дому. Стоящий у порога часовой опустил ружье, так как знал, что Расул сегодня охраняет дорогу у Карагая. Видимо, какое-то срочное дело, раз вернулся.

Кербалай Исмаил полулежал на мутаках — продолговатых подушках, лениво перебирая четки. В печи трещал огонь. Гамло, сидевший спиной к двери, подкладывал в огонь щепки. Его спина вздымалась буграми мускулов. Расул только сейчас понял, насколько силен Гамло.

— Да...

Это было приглашением к разговору.

— К вам друг приехал, хозяин, — сказал Расул.

— Кто это мой друг? — спросил Кербалай.

— Абасгулубек.

Гамло, словно рысь, вскочил с места, легко, будто щепку, подхватил прислоненную к стене винтовку.

— Привел отряд?

Кербалай тоже приподнялся.

— Нет, трое их.

— Где они?

— Греются в гроте.

Кербалай Исмаил, успокоившись, прошелся по комнате. Узоры его шерстяных носков слились с узорами ковра, которым был устлан пол.

«Так обычно бывает: впереди потока плывут щепки, куски дерева. Только сильный поток может принести огромное дерево. Теперь все наоборот: они бросили вперед огромное дерево. Видимо, хотят сказать, что приезд Абасгулубека — только цветочки. А ягодки будут потом. Что заставило их пойти на этот шаг? Может, решили уважить меня и оттого послали Абасгулубека? Пока я сидел тихо, никто не вспоминал об уважении. Унижали, подкапывались под меня и, только поняв, что я не раздавлен, что я сознаю происходящее вокруг, решили оказать внимание».

Внезапно налетевший ветер распахнул окна и дверь. В мгновенье мороз выдул из комнаты тепло.

— Закройте, — приказал Кербалай, поеживаясь от холода.

Он поднял глаза и, увидев, что его приказание исполнено, присел у печи. Накинул на плечи хорасанский полушубок, стал медленно ворошить щипцами в печке. Сквозь угли пробился зеленоватый язычок пламени. Печь затрещала так, словно на огонь кинули соль. Борода Кербалая озарилась оранжевым светом, брови его сомкнулись в угрожающую дугу, лоб избороздили морщины.

«Прибыл Абасгулубек. Кто-то очень хитрый направил его сюда. Понимает, что когда-то Абасгулубек оказал мне услугу, и я не смогу отплатить ему злом. Быть может, этот шаг подсказан самим Абасгулубеком? Напрасно он пришел сюда. Не должен был соглашаться. Не должен приходить. Видать, хочет играть роль старейшины. Но не желает понять, что то время прошло, теперь уже нет старших и младших. Слово аксакала ценится ниже, чем слово плешивого слуги».

...Гамло вернулся в комнату, волоча за собой винтовку так, словно это был пастушеский посох. Он был угрюм и мрачен, как первобытный человек, возвращающийся в пещеру после неудачной охоты. Чем-то дремучим веяло от его мохнатой папахи, кустистых бровей, окладистой бороды. Вены, проступающие под колеей лица, напоминали многолетний, разросшийся во все стороны пырей.

— Я отрезал ухо этому щенку, хозяин, — сказал Гамло.

Кербалай удивленно посмотрел на него, словно хотел сказать:

«Мне бы твои заботы! До щенка ли сейчас?» Незадолго до прихода Расула он попросил Гамло принести к нему щенка, мать которого была знаменита тем, что могла свалить всадника. И сейчас он подумал, что Гамло говорит об этом.

— Ты совсем растерялся, хозяин. То, что на свете есть Абасгулубек, еще не означает, что мы должны сидеть сложа руки!

— Ты позволяешь себе лишнее!

— Я говорю правду. Приезд Абасгулубека застал тебя врасплох, это заметил даже Расул. Именно поэтому я завел его в конюшню и отрезал ему ухо. Пусть другим неповадно будет. Мы поставили его сторожить дорогу, а он прибежал к нам, бросив пост. Может, они убили Самандара и уже ведут сюда солдат?

Гамло выглядел сейчас еще более суровым и безжалостным.

— В конце концов ты добьешься, что люди отвернутся от нас. Сто раз повторял тебе: не предпринимай ничего, не получив моего согласия!

Гамло нагнулся и завязал распутавшиеся тесемки чарыков с изогнутыми вверх носками.

— Если не держать их в узде, они перестанут слушать нас.

Кербалай осыпал его упреками, но затем, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче, спросил:

— Как бы там ни было, сам Абасгулубек прибыл к нам. Вероятно, у него есть какие-то предложения. Что предпримем?

Ни единый мускул не дрогнул на лице Гамло; он слушал молча, почти бесстрастно. То, что Кербалай говорил тихо, даже вкрадчиво, красноречиво свидетельствовало о том, что он лишился прежней силы, нуждается в опоре, в человеке, с которым мог бы посоветоваться.

— Хозяин, если ты разрешишь, я разделаюсь с незваными гостями.

— Ты думаешь, что говоришь? — зло блеснули глаза Кербалая. — Голова у тебя работает?

— Работает! Мы что, хуже Абасгулубека? Конечно, мы без роду и племени...

— Помолчи, помолчи... Абасгулубек — это не Иман.

В его голосе уже звучали примирительные нотки. Это значит, он настроен не очень решительно, снова готов почти на уступки.

Каждый раз, когда Кербалай ворошил золу в печи и проводил на ней линии, отдаленно напоминающие клинопись, Гамло чистил свою винтовку, надвигал папаху на глаза и ожидал приказа. Именно Гамло отправил на тот свет одного за другим многих врагов Кербалая, каждого, кто когда-либо вызывал его гнев. Однажды он убил человека, которого не видел ни разу, прямо в постели. Другого его пуля сразила на гумне, когда бедняга молотил хлеб. Его пятизарядная винтовка не знала промаха. Если бы не Гамло, Кербалай ни за что не решился бы разогнать колхозы и перекрыть дороги. Поэтому он позволял Гамло многое. Гамло сколачивал отряды, учил обращаться с оружием молодежь. День и ночь, не сходя с коня, он кружил по округе: если утром его видели в селе Келаны, то днем он уже был в Дейнезе. Часто он приезжал раньше своего же гонца.

Кербалай никогда не сможет отказаться от его услуг. Хотя он и не признается в этом, но полностью зависит от Гамло. Именно поэтому Гамло позволяет себе порой переходить все границы.

Узнав о приезде Абасгулубека, Кербалай Исмаил снова ворошил золу, оставляя на ней замысловатые узоры. Огонь давно уже погас. Но он по-прежнему сидел около очага, — видимо, никак не мог прийти к какому-то решению.

— Ну что, долго будем ждать? — спросил Гамло. — Сейчас они прихлопнут Самандара и приведут сюда солдат.

— Абасгулубек не сделает этого.

Гамло, конечно, предпринял кое какие меры. Неподалеку от Карагая уже стоит отряд, который перекрыл дорогу и ждет его дальнейших приказаний.

— Не очень-то верь Абасгулубеку. Он — большевик и пришел к нам не с добром. Это не прежний Абасгулубек, и от него можно ожидать все, что угодно.

Кербалай Исмаил отложил в сторону щипцы, которыми ворошил золу.

— Главное, чтоб мы достойно встретили его. Кто бы он ни был сейчас — друг или враг, мы должны проявить свое уважение к нему. Если стрелять в каждого, кто придет к нам, у нас скоро не станет патронов.

Гамло подумал о том, что впервые в жизни хозяин ворошил волу, не приняв при этом решения убить кого-то.

— Мне не хочется встречаться с ним, — сказал Кербалай. — Скажи, чтобы привели коней, я еду в Келаны. Абасгулубека встретит Вели. Он примет его как почетного гостя, а затем отправит назад.

— А что же делать мне?

— Поедем вместе. Если останешься здесь, можешь наворочать столько, что потом год не расхлебаешь. Вели лучше нас справится с этим делом. Он умный, обходительный парень.

Двадцать минут спустя из Карабаглара выехали четыре всадника. Двое направились в горы, в Келаны, а двое других — вниз, в сторону Карагая.


***


Около подвала, где складывали на зиму дрова, всегда было привязано несколько овец. Кербалай Исмаил издавна славился хлебосольством. Ни один уважаемый человек раньше не обходил его дом стороной.

Когда Абасгулубек спрыгнул с коня, в тот же миг голова зарезанного в его честь барана скатилась к пылающему тендиру. Он и в мыслях не мог допустить, что его встретят так торжественно. Хотя в последние годы он отвык от внешних проявлений почестей, сейчас это ему понравилось. То был добрый знак: дело, за которое он взялся, кончится хорошо. Он огляделся, но ни среди людей, встречавших их, ни среди тех, кто ждал на веранде, не увидел Кербалая. Это удивило Абасгулубека. Кербалай всегда сам встречал его. Почему его нет сегодня?

К ним подошел Вели — младший брат Кербалай Исмаила. Вели приветливо поздоровался с ними и сошел на край ведущей к дому тропинки, указывая гостям дорогу.

Затем Абасгулубек сидел в доме Кербалая, поджав под себя ноги. Халил и Талыбов устроились слева от него. Непривыкший сидеть на ковре, Талыбов никак не мог принять удобную позу, то сгибал, то снова вытягивал ноги. На сердце у него было неспокойно. Он пришел к врагу и ради мира сидит у него дома. То, что их встретили со всеми почестями, как дорогих гостей, удивило и озадачило его.

Халил глянул в окно. За окном виднелась часть двора, до странности напоминающая колхозный двор: сваленные на землю колеса, плуги, конюшня в глубине, а рядом — стог сена. Около — пара бычков, они особенно понравились Халилу. Вот иметь бы в колхозе с десяток таких! Разве остались бы незасеянными поля?..

В комнате стояла напряженная тишина. Напротив гостей Сидели люди в черных каракулевых папахах, еще более оттенявших их сумрачные лица. Никто не осмеливался первым начать разговор.

Талыбов забыл те слова, которые он обдумывал по дороге, чтобы сказать Кербалаю. «Как втолковать этим людям, суровым и беспощадным, что они ошибаются? Как объяснить, что они про играли?» Не выдержав этой гнетущей тишины, он незаметно нажал на ногу Абасгулубека. Длинные волосатые пальцы Абасгулубека прошлись по его запястью. И медленно сползли вниз. Так делают, когда хотят успокоить детей. Словно говорят: «Не волнуйся, возьми себя в руки, я здесь».

Дверь открылась. В комнату вошел Расул, на лице которого была белая повязка. Он подозвал к себе Халила. Тот вопросительно взглянул на Абасгулубека. Абасгулубек еле заметно кивнул головой: «Иди, не бойся». Халил поднялся. Вместе с Расулом вышел во двор. Напряженность в комнате росла: меж людьми, сидевшими в темном углу, прошел шепоток.

Талыбов кусал губы, но совсем не ощущал боли. «Вот так по одному нас выведут во двор и прикончат. Интересно, кто следующий? Я или Абасгулубек? Я успею выпустить в них четыре пули. Последнюю — в себя».

Через пару минут Халил вернулся. Наклонившись, что-то шепнул Абасгулубеку.

— Это дело хозяев, — сказал Абасгулубек, нарочно повысив голос, чтобы сбить напряженность в комнате.

Когда позвал Расул, Халил был уверен, что у двери его ждут, и оттого приготовился к самому худшему. Но, выйдя на веранду, он успокоился. Расул провел его к дымящимся мангалам. Громко, почти переходя на крик, спросил:

— Какой вы предпочитаете шашлык: с кровью или без?

— Делай как знаешь.

— Я спрашиваю, чтоб знать, как пожарить.

Халил ответил, но Расул не расслышал. Наконец Халил нагнулся и крикнул ему прямо в ухо:

— Лучше с кровью. И чтоб не очень много соли.

Расул кивнул. Спросил, какой шашлык любит Абасгулубек, Халил, мог ответить за друга, но счел нужным вернуться, чтоб успокоить своих товарищей. А потом, когда шашлыки, нанизанные на шампуры, уже были уложены на мангалах, он вернулся в комнату и сел рядом с Талыбовым.

Гамло отрезал ножом ухо Расулу и, избив, бросил незадачливого часового в подвал. Вели, послав людей встретить гостей, освободил Расула, проследил, чтобы ему перевязали ухо, и поручил зарезать барана в тот момент, когда Абасгулубек въедет во двор.

Расул был мясником. Кербалай Исмаил уже давно держал его при себе, так как гости, посещавшие его дом, хвалили Расула за умение и расторопность.

Расул внес в комнату шампуры. Разложил на скатерти белый лаваш. Шашлыки шипели, будто пчелы жужжали вокруг ульев. Закончив свое дело, Расул вышел. Кто-то сказал: «Бисмиллах!» Это было традиционное приглашение к еде. Но Абасгулубек не протянул руку к скатерти.

— Послушайте, куда вышел Вели?

Один из людей поднялся и вскоре вернулся вместе с Вели. Брат Кербалая был высок, строен, красив. Газыри его новой белой чохи были вышиты золотом. Оружие и тонкий пояс отливали серебром.

Вели сел рядом с Абасгулубеком.

— Отведайте угощенья, бек.

— Мы пришли сюда встретиться с Кербалаем.

— Кербалай был бы рад видеть вас, но незадолго до вашего приезда уехал в Келаны. Дороги опасны, чуть выше села Азиз — снежный обвал. Видимо, поэтому он не смог вернуться.

Абасгулубек понимал людей с полуслова. Этот парень еще не научился лгать. «Значит, Кербалай спрятался».

— Кушайте, бек.

Талыбов подумал, что Абасгулубек не прикоснется к еде. Он был очень голоден, а запах шашлыка был дразнящ и ароматен. Абасгулубек подал знак товарищам и первый протянул руку за лавашем. По обычаю, при каких-нибудь переговорах за еду не брались, пока не добьются согласия. Но здесь было не до церемоний. Только доброжелательность и приветливость могли помочь в выполнении их сложной задачи.

— Если говорить по правде, мы никогда с вами не враждовали. Вы сами все это начали, — сказал Абасгулубек, обратившись к Вели. — Правда?

Вели пожал плечами.

— И если я, даже будучи врагом, переступаю через ваш порог, ем ваш хлеб, значит, я хочу дружить с вами.

Ответить на эти слова Абасгулубека мог только Кербалай Исмаил. Никто не хотел говорить лишнего. Вели, прожевав мясо, вытер усы, повернулся лицом к Абасгулубеку:

— Бек, нынешняя вражда отличается от вражды между двумя людьми или двумя родами. Такую вражду нелегко погасить.

— Мы сражаемся за свою честь, — сказал старик, сидевший по ту сторону скатерти. После ответа Вели все заметно осмелели. — Говорят, что вы загоняете женщин в колхоз, и они у вас принадлежат всем. Это правда, бек?

— Выходит, что вы одни во всем крае печетесь о чести и совести, а мы — не мужчины и не люди с честью?

Абасгулубек мог ответить и более резко, но вынужден был сдерживаться. Миссия, которая была на него возложена, совершенно изменила его. Он должен быть сдержанным и бесстрастным, как скала.

— Не гневайся, бек, правда иногда горька.

— Никогда наша честь и наша совесть не брались под сомнение.

— Жители Карабаглара тоже вам известны. Мы не хотим жить колхозом. Мы жили как мужчины и, если придется, умрем мужчинами.

Вели попытался успокоить старика, но это ему не удалось.

Абасгулубек поднялся. Халил уже стоял рядом с ним. Спокойствие и уверенность в своей правоте были написаны на их лицах. Лишь лицо Талыбова выражало беспокойство и затаенный страх.

Вели остановился подле Абасгулубека и мягко сказал ему:

— Садитесь, бек, не годится обижать хозяев. Отведайте нашего хлеба-соли.

— Мы уже сыты, Вели.

Лицо Вели исказилось от сознания своей невольной вины.

— Не принимайте все близко к сердцу. Когда Кербалай вернется, он накажет его.

— Слуга повторяет слова хозяина. Скажите, чтобы привели наших коней.

— Если Кербалай узнает, что вы уехали, обидевшись на нас, он набьет наши шкуры сеном!

Абасгулубек взял его под руку и отвел в сторону.

— Если ты и вправду хочешь оказать нам уважение, скажи, где находится Кербалай. Я не вернусь назад, пока не увижу его.

Вели был в высшей степени мягким и покладистым человеком. Он клялся, что Кербалай находится в Келаны, что дорогу завалило снегом и очень трудно проехать через горы. Абасгулубек почувствовал симпатию к этому парню.

Вели наконец нашел возможным спросить то, что уже давно вертелось у него на языке.

— Вы приехали бёз оружия?

— Вели, мы приехали как друзья, не как враги.

Тот, извинившись, прошел в соседнюю комнату и тотчас вернулся назад. В его руке была винтовка. Он протянул ее Абасгулубеку:

— Моя — пятизарядная. Возьмите, понадобится. Сейчас зима, дорога лежит через горы, леса; вокруг шныряет много всякого зверья.

Никогда Абасгулубек не чувствовал себя таким беспомощным. Он положил руку на плечо Вели, стараясь скрыть горечь.

Старик, который за едой спорил с Абасгулубеком, и тут не преминул поддеть его:

— Ну и время! Кто бы мог представить Абасгулубека без оружия? И у него выбили из рук винтовку.

— Вы все скоро будете ходить без оружия, — эти слова произнес молчавший все время Талыбов. — Какая польза вам от него? Па что оно вам? Если ты крестьянин, то держи в руках серп, а если рабочий — молот.

— Как же, сынок, надейся! Скорее верблюд пройдет через игольное ушко, чем мы сложим оружие.

Абасгулубек погладил ствол принесенной Вели винтовки. Словно этим движением он хотел выразить Вели свою признательность и симпатию. Казалось, он гладил не винтовку, а голову парня. Но через мгновенье он взял Себя в руки и, осторожно отодвинув от себя оружие, повернулся и вышел из комнаты. На веранде Расул уже держал в руках его шинель. Он оделся, застегнувшись на все пуговицы, и, спустившись вниз, вскочил на коня. В тот же миг он принял удобную позу, приосанился, взял в руки поводья — и снова превратился в знакомого всем храброго и непоколебимого Абасгулубека. Конь под ним пританцовывал, казалось — спешил унести своего седока подальше из этих опасных мест.

— До свиданья, Вели. Мы едем в Келаны.

— Счастливого пути.

Они проехали по заснеженной улице меж глинобитных домов и выехали за село. Гнедой Абасгулубека шел впереди.


***


Кербалай Исмаил и Гамло поехали в село Келаны не по окольной, удобной дороге, а напрямик, через дремучий лес Хосрова, и, перевалив гору, когда неяркое солнце уже в последний раз показалось над горой и спряталось наконец в облаках, достигли села. В пути они договорились, приехав в село, допросить арестованных и решить их судьбу.

До сих пор Кербалай откладывал это со дня на день. Гамло не понимал, почему Кербалай медлит, и оттого зло выговаривал:

— Для нас назад пути нет. Мы враги нового правительства. И что бы ни случилось, останемся врагами. Заверяю тебя: если мы попадемся им в руки, они сотрут нас в порошок. А почему мы медлим? Сколько можно ждать? Теперь ничего не изменить.

В душе Кербалай соглашался с этими доводами. Главное — не падать духом и делать свое дело.

В центре села, рядом с мельницей, стояло высокое здание, сложенное из речных камней. Во дворе этого дома толпились вооруженные люди. Это были его люди, и Кербалай увидел, что, прежде чем выбежать встречать их, они побросали игральные карты.

— Ну, как держитесь? — спросил он встречающих.

— А что держаться, хозяин, едят, пьют, спят, — ответил за них Гамло. — И дула ружей у них скоро заржавеют.

Зульфугар, невысокий, плотно сбитый парень, прозванный Медвежонком, смело вступив в разговор, спросил:

— Хозяин, извините, но я не понимаю, как это большевики смогли свалить Николая, который правил триста лет?

Вопрос не понравился Кербалаю. Он поднял глаза, внимательно посмотрел на Зульфугара. Под его взглядом Зульфугар словно стал еще ниже. Но все равно надо было отвечать парню.

— Николай своими руками разрушил свой трон. Еще никто не стрелял из пушек по святыне ислама — Кербале, а Николай это сделал! Я видел своими глазами. Но пушки, которые могут разрушить села, города, смогли выбить из священного дома имама лишь три кирпича... Правда, теперь, сколько ни стараются, никак не могут вставить их обратно...

Простоватый Зульфугар не мог скрыть своей радости и воскликнул:

— Дай бог долгой жизни Советам! Хорошо отомстили этому сукину сыну Николаю. Больше никто не осмелится и близко подступиться к Кербале.

— А ну, подойди-ка ближе!

Хотя Зульфугар не понял своей вины, но все же испугался тона Кербалая и невольно отступил назад.

— Ты слышал о том, что крестьянина Худавера из села Азиз прирезали и бросили в колодец?

— Да.

Кербалай хотел сказать, что это приказал он, но промолчал.

— Стой ровно! — прикрикнул он на Зульфугара.

Зульфугар, подобно турачу выставил вперед грудь.

— Знай, что и тебя я могу изрезать на куски.

— Ваша воля, хозяин, — запинаясь, сказал Зульфугар.

— Николая свалила не новая власть, а всемогущий аллах! Теперь убирайся отсюда, щенок, и приведи ко мне этих большевиков.

Поднимаясь по лестнице на веранду, Кербалай оступился, едва не упал, но вовремя схватился за перила, чертыхнулся, прошел в отведенную ему комнату.

Первым Зульфугар привел полураздетого юношу, дрожавшего от холода. У него были жгучие черные глаза.

Рядом с Медвежонком Бейляр напоминал молодую стройную чинару, поднявшуюся по соседству со старым пнем.

— Подойди ближе, сынок. Еще немного. Вот так. Глаза мои стали слабы...

Зульфугар подтолкнул Бейляра:

— Пошевеливайся, сукин сын!

Тот подошел ближе. Подняв глаза, он взглянул на Кербалая. Угрюмый и ненавидящий взгляд старика потряс его. «Убьет... Знает, все знает. Он не простит, не забудет. Ни за что не простит».

...У нависших над селом скал стоял дом. Говорили, что от него имеется подземный ход в горы. И родник красоты, из сказок, которые рассказывает долгими зимними вечерами старик Шах-пеленг, тоже берет начало там. Именно в нем омыла лицо девушка из этого дома. И стала с тех пор несравненной красавицей.

Эту нехитрую легенду сочинил сам Бейляр. Ведь не было для него во всем селе девушки краше. Но никто не осмелился бы свататься к ней: она была обручена. Страшная судьба выпала на ее долю. Не увидев свадьбы, она уже оделась во все черное. Ее жених Ядулла был убит, обручальное кольцо горестным подарком осталось на ее пальце. Будущий свекор, когда еще был жив сын, посылал ей подарки на Новруз-байрам, в дни других праздников. После смерти сына Кербалай вспоминал о ней лишь в траурные дни. И подарки в этих случаях накрывались черным келагаем.

Раньше Бейляр спускался из своего дома прямо в село. Но с тех пор как подрос и у него стали пробиваться усы, он изменил свой маршрут. Он открыл свою тропинку. Она брала начало у их лачуги, перерезала поле, красное весной от цветущих маков, проходила мимо, дома девушки и спускалась к другому концу села,к зданию сельсовета.

Бейляр хотел собрать нескольких аксакалов, пойти к Кербалаю, испросить, согласно обычаю, разрешения посвататься к этой девушке.

Но когда стали создавать колхозы и раскулачивать богачей, Бейляр отказался от прежнего решения. Он с радостью отмерял земли Кербалая и передавал их колхозу. Он больше не думал о Кербалае. Тропинка, проходящая через маковое поле, все больше белела. Ширилась. И он смело шагал по ней. Не будет же он, комсомолец, просить разрешения у классового врага. Это не достойно его имени. Наверное, Кербалай уже прослышал об этом. Хотя чего он боится — ведь даже та девушка ни о чем не подозревает? Откуда же знать о его любви Кербалаю?

— Значит, ты комсомолец, да? Отвечай!

Бейляр молчал.

— Ты что, глухонемой?

Гамло стоял, прислонившись к стене. Бейляр увидел его горящие зеленым пламенем, словно тигриные, глаза. Невидимые руки крепко обхватили его. Удар Гамло разбил ему нос и губы.

— Твоя мать хвалилась, что ее сын, комсомолец Бейляр, ничего не боится. Осмеливается отнимать землю у самого Кербалая. Ну что, где твоя смелость?

Голос Кербалая доносился откуда-то издали. Бейляр слизнул кровь, сжал губы.

Длинная, с черными ногтями, словно медвежья лапа, рука Гамло закрыла глаза Бейляру. Казалось, на лицо положили горячие угли, глаза закрыло черное небо и в этом небе засверкали звезды. А другая рука Гамло ребром ладони, как тупым топором, опустилась на его шею. Бейляр, качнувшись, свалился на землю. Гамло вытащил револьвер, указательный палец привычно лег на курок.

— Стой! — тихо приказал Кербалай Исмаил. Гамло грязно выругался, но, так и не облегчив сердца, направил дуло револьвера на дымоход и нажал на курок.


В подвале, где держали арестованных активистов, было темно, пахло конским потом и мочой. В щели еле пробивался свет.

Арестованные слышали выстрел.

— Убили парня, — сказал кто-то.

Голос, напоминающий девичий, ответил ему:

— Нет, видимо, стреляли не в него. Попади пуля в тело, такого грохота не было бы.

— Какое у него тело? Кожа да кости.

Кто-то другой, с хрипотцой в голосе, сказал:

—Интересно, нашлась ли его мать?

— Говорили, это дело рук Гамло.

— Не может этого быть!


А той порой Кербалай приказал Зульфугару увести парня. «От этой скотины пахнет навозом», — брезгливо добавил он.

Вечер наступил внезапно. Снег заблестел в лунном свете. Казалось, землю осыпали голубой серебряной пылью. Рядом темнело здание мельницы, вдали едва проглядывались заснеженные горы.

Лежа на снегу, Бейляр понемногу приходил в себя.

— Ну, вот ты и воскрес, — сказал Зульфугар.

Бейляр с трудом поднялся и сел. Протер кулаками глаза.

— Где я?

— У дверей рая, — захохотал Зульфугар.

Через десять минут Зульфугар снова втащил его в комнату. На сей раз Кербалай постарался придать своему голосу мягкость.

— Сынок, ты еще совсем ребенок. Тебя сбили с пути, — говорил он, перебирая четки. — Я гожусь тебе в отцы. Тебя подучили, вот ты и решил пойти против меня. Что делать? Я прощаю тебя. И даже предлагаю перейти на мою сторону. Ну, что скажешь?

— Я не могу стать предателем, Кербалай. И ты сам не должен предлагать этого.

— Почему предателем? Вначале ты ошибался, теперь все осознал, а я простил тебя.

Сейчас каждый человек на счету. В ближних селах едва набралось пятьдесят — шестьдесят мужчин, способных держать оружие. А если половина из них отвернется, с кем они останутся? Именно поэтому Кербалай до поры до времени никого не казнил. Все еще надеялся перетянуть на свою сторону.

— Нет, Кербалай, я не смогу пойти на это.

Гамло на этот раз стоял за спиной Бейляра. Он поднял руку и опустил кулак на голову парня. Перед глазами Бейляра пронеслись вытканные узором шерстяные носки, чарыки с загнутыми вверх носами.

— Уберите этого ублюдка, со временем он поймет, с кем имеет дело, и перейдет на нашу сторону.

Бейляра увели. В комнату ввели крепко сбитого, среднего роста мужчину, чьи усы и борода были цвета соломы.

— Неужто это ты, Иман?

— Да, это я, Кербалай.

— Скажи мне правду, куда ты дел штамп и печать?

— Если бы дело было только в них, я сказал бы, куда их спрятал. Но ведь Советы имеют не только штамп и печать, у них есть столица, есть войска, артиллерия.

Иман был председателем сельсовета. Кербалай знал о его ораторских способностях.

— Иман, поверь мне, я на твоих глазах разрушу Советы. И над домом, где ты повесил красное знамя, вывешу свой флаг.

— Но ведь пока не разрушил, Кербалай? Когда разрушишь, я поверю.

Кербалай встал и приблизился к нему.

— Ты оказался неблагодарным, Иман. Я и на этот раз не трону тебя, и это будет продолжаться до тех пор, пока ты не поймешь свою вину и не раскаешься. Хорошо, иди. В свободное время я еще поговорю с тобой.

— Я буду ждать этого разговора. Что же касается раскаяний, то от меня их не жди.

Кербалай сделал вид, будто не расслышал последних слов.

У самой двери Иман вдруг остановился и, оттолкнув конвоиров, подошел к Кербалаю:

— У меня к тебе одна просьба.

— Говори.

— Мы — враги. Ты можешь убить меня, закопать живым в землю. Поступай как знаешь — твоя воля. Но одна просьба: не трогай мою семью. Если хочешь рассчитаться со мной, убей, изрежь на куски, повесь, лишь чести не лишай...

— Я не воюю с женщинами, Иман. Иди с богом, я не трону твоей семьи.

— Только это я хотел услышать от тебя, Кербалай.


***


Всадники стояли в глубоком молчании, глядя на возвышающийся на вершине склеп с синим куполом, сложенным из глазурованного кирпича. Там была могила Ядуллы, сына Кербалай Исмаила. Каждый раз, в день его гибели, здесь ставили огромный котел и резали семь баранов. Крики и плач женщин разносились по всей округе.

Сейчас могила была завалена снегом. У подножья склепа виднелись волчьи следы, они, попетляв, спускались в ущелье и исчезали. В какой-то миг Абасгулубеку почудилось, что эти следы оставлены не волком, а Кербалаем. Он оставил сына и пошел искать черную стаю, к которой можно было бы пристать.

Абасгулубеку захотелось быстрее уехать отсюда. Предчувствие надвигающейся беды охватило его. «Кербалай забыл сына», — подумал он.

Он молча тронул поводья. На снегу виднелись конские следы: кто-то проезжал по дороге. Мороз шел на убыль. Временами даже показывалось солнце, затем облака, похожие на кучи хлопка, снова закрывали небо.

Халил, глядя на снег, рассыпающийся под копытами Араба, подумал, что, если днем подтает, ночью дорогу затянет льдом. И в жизни так: вначале сердце бывает мягким, а потом...

Дорога ушла от реки. У самого края ущелья что-то трепыхалось и билось в снегу. Халил соскочил с коня.

— Эй, что случилось? — крикнул Талыбов.

— Куропатка, — ответил Халил и приложил палец к губам. Проваливаясь по колени в снег, он дошел до большого камня, бросился на землю, но птицу поймать не смог. Он приподнялся на коленях и во второй раз бросился на землю. С минуту неподвижно лежал на снегу. Затем, вытянув вперед руки, поймал прижавшуюся к скале куропатку.

Все трое стали внимательно разглядывать птицу, будто видели впервые в жизни. Халил подумал, что если бы Нариману, его сыну, было год-полтора, он отвез бы птицу ему.

— Хорошее мясо у этой птицы, наверное, — не сумев скрыть своих мыслей, проговорил Талыбов.

«Птицы — несчастные существа, в особенности красивые. Все хотят иметь на столе куропаток и фазанов. Их красота — источник их бед и горестей», — думал Абасгулубек, но не сказал Халилу ни слова, хотя очень желал, чтобы тот отпустил птицу.

Халил положил куропатку за пазуху. Немного погодя птица отогрелась, наградив и его своим теплом.

Дорога пошла вниз, исчезла из виду и, снова вырвавшись из ущелья и покружив, врезалась в село. Уже виднелись невысокие плоскокрышие дома. Синий дым, ровно поднимавшийся над крышами, вонзался в небо. По столбам дыма можно было сосчитать число дворов. Из села тоже, наверное, были видны фигурки трех всадников на перевале.

Солнце садилось. Наступал синий, пронизывающе-морозный вечер.

Коротко посовещавшись, они решили провести ночь в Дейнезе. Халил имел в этом селе друга. Они переночуют здесь, поговорят с людьми, узнают новости.

Всадники проехали мимо нескольких домов. Наконец Халил подвел коня к колючей ограде.

— Самед, эй, Самед! — крикнул он.

Мужчина, держа на руках корзину с кизяком, вышел из конюшни. Над корзиной поднимался пар.

— Ты еще принимаешь гостей?

Хозяин дома, не говоря ни слова, положил па землю корзину. Толкнул сплетенную из веток ивы калитку. Халил сжался под укоризненным взглядом Абасгулубека: его друг принимал их более чем холодно. Сойдя с коня, он приблизился к хозяину:

— Так ты принимаешь гостей, Самед?

Самед пожал плечами, прошел вперед и взял у Абасгулубека поводья.

Абасгулубек привык, чтобы его всюду принимали радушно, с открытым сердцем. А этот Халилов «друг» явно не был в восторге от того, что они посетили его дом. Абасгулубек слез с коня, кивком головы предложил Талыбову последовать за ним.

— Кони голодны, Самед.

Самед нехотя посмотрел на сено, сваленное на крыше конюшни.

— Что-нибудь найду, дам.

Ответ хозяина окончательно озадачил гостей. Какая-то женщина вынесла самовар и стала разжигать его. Лицо ее было закрыто чадрой. Когда из трубы стал выбиваться огонь, она ушла.

— Кажется, твой друг не очень рад нашему приезду, — вполголоса сказал Абасгулубек, теребя пуговицу на пиджаке Халила.

Но не первый день знал Халил Самеда. Друзьями были и их отцы. Раньше они часто гостили друг у друга. И тем обидней был для Халила нынешний прием.

Когда они вошли в дом, Самед превратился в совершенно иного человека. Он подбегал то к Халилу, то к Абасгулубеку, говорил и говорил и никак не мог остановиться.

— Ради аллаха, не обижайтесь на меня. По соседству живет человек, обо всем доносит Гамло, не к ночи будь помянут! Когда вы приехали, он стоял за оградой, подслушивал.

В комнате было холодно. Самед засуетился, затопил стенную печь. Принес поднос с горящими углями и поставил его посредине комнаты, чтобы гости согрели руки. Затем разложил на ковре подушечки и мутаки.

— Брось ты эти хлопоты, Самед, лучше расскажи, что нового в селе?

— Дело дрянь, Халил. Каждый день все село сгоняют на площадь и требуют, чтоб и мы взялись за оружие. Но мало кто слушает их.

— А где Иман? — спросил Абасгулубек.

Самед рассказал им об аресте Пмана, о таинственном исчезновении матери Бейляра, сообщил, что подручные Кербалая пригнали юношей из окрестных сел в Келаны, где их учат владеть оружием.

— Дело дрянь, — повторил он. — Во всем чувствуем нужду. Что такое спички — и их нет. Отдать соседу коробок — все равно что подарить коня.

— Пусть Кербалай Исмаил откроет фабрику спичек.

Самед повернулся к Талыбову, сказавшему это, и улыбнулся.

— А что думают твои соседи? — вмешался в разговор Халил, сняв с головы шапку с красной звездочкой и положив ее в огромную нишу, куда складывали постельные принадлежности.

— Кто знает! Одно ясно: добром это не кончится.

Чтобы высушить шерстяные носки, Халил прошел к печи. Когда он ловил куропатку, в сапоги набилось снегу.

Талыбов устал от долгой езды на коне. Все тело ныло от боли. Он полулежал, вытянув ноги и положив под голову ладонь.

Абасгулубек сказал Самеду:

— Погляди, можно ли будет позвать сюда соседей?

— Это нетрудно. По вечерам мы обычно собираемся у кого-нибудь. Зимняя ночь длинна, а у нас есть сосед — прекрасный сказочник. Иногда мы слушаем его до самого рассвета. Приглашу их к себе. Только боюсь, и тот негодяй приползет сюда.

За окном стало совсем темно. Село затихло. Только то в одном, то в другом конце лаяли собаки.

Послышался неясный шум, затем скрипнула калитка. Самед вышел. Гости поднялись, привели в порядок одежду. Талыбов сунул руку в карман: если что, он сумеет быстро выхватить револьвер. В коридоре застучали шаги, послышались голоса. «Проходите, проходите», — сказал Самед. В комнату вошли человек пять крестьян. Впереди был белобородый невысокий старик; приложив обе руки к груди, он поклонился гостям. Абасгулубек тепло поздоровался с ним, спросил о здоровье.

Чувствовалось, что старик очень доволен таким приемом: сам Абасгулубек оказал ему честь.

Всем своим обликом сказочник напоминал пророка Хызыра из древних легенд — доброго, мудрого, по первому зову несущегося на помощь людям, попавшим в беду.

— Мы услышали, что приехал Абасгулубек, и решили навестить тебя. Ты приехал вовремя, ты всегда приносил мир и спокойствие.

Абасгулубек улыбнулся и, предложив сесть, вернулся на прежнее место.

Когда крестьяне расселись, старик снова заговорил.

— Абасгулубек, мы всегда слышали добрые вести о тебе. В народе говорят, что у тебя есть верный друг, храбрый и мужественный, — Халил, сын Мехти. Что он всюду сопровождает тебя на своем белом коне. Который это из них?

— Найди сам.

Старик сперва посмотрел на Талыбова. Тонкие усики, бегающие, тревожные глаза. Нет, это не Халил.

Абасгулубек опустил руку на плечо Халила.

— Не он сопровождает меня, а я — его. Уже год, как Халил председатель колхоза. Народ доволен им, умеет он найти язык с людьми...

— Что слышно о Кербалае? — вопрос Абасгулубека был обращен ко всем, но и на этот раз заговорил старик:

— Карабагларцы хвастают, что умрут, но не сложат оружия.

Самед стоял у двери, по его спокойствию можно было понять, что собрались близкие, верные люди.

— Не случайно их село называется Карабаглар — Черные сады. Они привыкли одеваться в траур. Мы не присоединимся к ним.

Самед предупреждающе кашлянул. В комнату вошел человек, которого он остерегался. Пришедший поздоровался с гостями, удрученно сообщил о болезни коровы и сел.

Некоторое время разговор шел о падеже скота, о недостатке сена, об особенно суровой в этом году зиме.

Ближе к полуночи крестьяне ушли. А приезжие вышли во двор, чтобы подышать свежим воздухом и дать возможность жене Самеда проветрить комнату, приготовить постель.

Морозило. Снег хрустел под ногами. Халил направился к конюшне. Он приоткрыл дверь, в темноте не было видно коней. Халил тихо позвал коня: «Араб». Звякнула уздечка, конь, узнав голос хозяина, качнул головой. Халил подошел, вынул из кармана кусочек сахара, прижал ладонь к мокрым мягким губам коня.

Араб родился от жеребца, который еще при жизни стал почти легендарным. К его чести, он ни в чем не уступал ни отцу, ни матери...

Халил почему-то вспомнил сына. «Дай бог, чтобы он вырос сильным, смелым, верным», — прошептал он.

Абасгулубек зашел в конюшню следом за Халилом, и они вместе вернулись назад. Абасгулубек прошел в комнату, и Халил остановился поговорить с Самедом. Дело в том, что он приметил в доме незнакомую женщину.

— Кто это, Самед? Может, ты привел вторую жену?

— Типун тебе на язык, это же жена Имана!

— Жена Имана? Разве у нее нет родственников?

— Ее ищут люди Кербалая. Никто не должен знать, что она прячется у меня.

Когда Халил вернулся в комнату, постели уже были разостланы. Талыбов стоял, расстегнув пуговицы косоворотки, нещадно дымил папиросой. Халил снял под одеялом брюки. Вытащив из кармана гимнастерки платок, обвязал им голову. Абасгулубек лежал, сложив руки на груди, задумчиво глядя на потолок.

Талыбов не хотел раздеваться и ложиться, пока не придет Самед. Ждал, когда запрут ворота. И только когда хозяин дома вошел в комнату, он разделся, накрылся одеялом, воровато оглянувшись, вытащил из кармана брюк револьвер и незаметно сунул его под подушку. Самед задул лампу и тоже лег. Немного погодя послышался храп Абасгулубека. Халил переворачивался то на один, то на другой бок и время от времени сонно бормотал:

— Когда я не дома, никак не усну...

Талыбов тоже долго не мог уснуть. Его удивляло спокойствие товарищей. Они попали в самое логово врага. Каждую минуту их могут приставить к стенке. Но они ведут себя как ни в чем не бывало, вроде ничего и не боятся. И на что они надеются?

Село погрузилось в тишину. Даже собаки перестали лаять. Только время от времени в курятиике хлопали крыльями куры, и снова все затихало. Последним заснул Талыбов. Он долго боролся со сном, но усталость одолела и его.

Абасгулубек проснулся от резкого удара прикладом в дверь. Он разбудил Самеда:

— Вставай. Гости пришли недобрые.

Самед подошел к окну, спросил:

— Кто?

— Открой дверь!

— Это Гамло, — тихо шепнул Самед и стал одеваться. Когда он пошел открывать дверь, все уже проснулись. Абасгулубек, стоя посреди комнаты, торопливо повязывал ремень. Только сейчас он пожалел, что не взял с собой оружии.

Когда Самед откидывал засов, Гамло, резко оттолкнув его, ворвался в дом. Он споткнулся о казан, выругался, ударом ноги отбросил его в сторону.

— Отвечай, где жена Имана?

Самед думал, что Гамло пришел, узнав о приезде Абасгулубека. И в душе был готов к самому худшему. Пропустив Гамло вперед, он уже искал топор, еще с вечера на всякий случай прислоненный к углу. Вопрос Гамло застал его врасплох. Что ему теперь делать? А Гамло уже рвался в комнату, где спали дети и жена.

— Я знаю, жена Имана прячется у тебя! Я отдам ее ребятам из Келаны, пусть они...

— Куда лезешь? Там же дети!

Гамло скрипнул зубами.

— Ты не проведешь меня, Самед. Я разделаюсь с тобой. Эту шлюху видели в твоем доме.

— Тебя направили по ложному следу.

Открылась дверь соседней комнаты, и на пороге, подобно изваянию, возник Абасгулубек. Чуть позади него виднелся Халил. Увидь Гамло самого господа бога, и то растерялся бы меньше. Он оторопело заморгал глазами и даже чуть отступил назад. «Да, так и есть — Абасгулубек».

— Мы и не подозревали, Гамло, что ты воюешь с женщинами. Женщинам не мстят за мужей, Гамло, это бесчестно.

Гамло был не в силах ответить, даже забыл о винтовке, которую держал в руке. Он без колебаний пускал пулю в каждого, кто осмеливался хоть раз косо взглянуть на него. А сейчас, казалось, его околдовали. И единственно осознанным было желание уйти, бежать из этого дома. Гамло шагнул к двери, вновь задев чугунный казан, и, больно ударившись о притолоку, вышел.


***


В конце села хлопнула калитка, скользнули чьи-то тени. Затем все успокоилось. Только в конюшне время от времени били копытами и фыркали кони.

Абасгулубек сидел на ковре. Худыми, костлявыми пальцами он свернул цигарку, облизал ее, зажег. Халил почувствовал, что Абасгулубек раздражен. Он тоже оделся, повязал широкий ремень, расправил складки гимнастерки.

Талыбов не мог надивиться выдержке Абасгулубека.

«Двух его фраз оказалось достаточно, чтобы бандит спасовал. Откуда у него эта уверенность и решимость? Такому не нужно оружие. Видно, Шабанзаде не случайно рекомендовал его».

— Люди пришли и ушли, а мы даже не почитали им газет, — неожиданно для самого себя произнес Талыбов.

— Оставь ты свои газеты!

— Из ваших слов можно понять, что я напрасно привез газеты?

Этот разговор показался Абасгулубеку бессмысленным, он не стал отвечать и только махнул рукой.

Абасгулубек не был близок с Иманом. Встречал иногда на собраниях, слышал его выступления. Иман, казалось, был прирожденным оратором. Шабанзаде часто предоставлял ему слово, искренне гордясь этим, как он говорил, «сельским вожаком».

Сейчас Гамло ищет его жену. Хочет обесчестить ее. Тот самый бандит Гамло, кто больше всех болтает о чести и мужском достоинстве.

Абасгулубек подозвал Самеда.

— Жена Имана здесь?

— Да.

— Халил, надо забрать ее и спрятать у верных людей в селе Азиз.

Никто не протестовал против этого предложения. Тяжелый груз, казалось, свалился с плеч Самеда. Гамло уже знает, что Новраста прячется у него, обмануть его трудно. Притом он видел Абасгулубека. Обязательно вернется сюда. Поэтому безопасней перевезти жену Имана в другое место. Только так можно спасти ее.

Самед отправился предупредить Новрасту.

Жена сидела в комнате одна. Она прикрыла лицо платком так, что виднелся лишь нос. Он всегда шутя говорил, что ей надо прятать именно нос, а она выставляет его наружу. Но сейчас ему было не до шуток. Он спросил: «Где Новраста?» Жена показала на нишу, куда складывали одеяла и матрасы. У Самеда сжалось сердце. Его задело то, что Новраста, посчитав, что он не сможет защитить ее, спряталась в нише. И тут он снова подумал о Абасгулубеке. «Не будь его, Новрасту ничто не спасло бы».

— Побойся бога, пожалей детей, — шепнула жена Самеду.

— Перестань болтать лишнее! — прикрикнул он на нее.

— Не в добрый час пришли к нам гости.

Раньше жена гордилась бы тем, что их дом посетил Абасгулубек, хвасталась бы соседкам, что Абасгулубек очень уважает их. А теперь и она боится.

— Лучше встань и готовь Новрасту в дорогу, они увозят ее.

Самед вышел из комнаты. Жена скинула из, ниши на пол стеганое одеяло, несколько мутак и подушек. Новраста вышла из ниши, поправила растрепанные волосы, лицо ее было красно. Конечно, она слышала весь разговор.

— Вы подвергаетесь огромной опасности. Лучше я вернусь в свое село. — Новраста готова была заплакать.

— Не расстраивайся, Новраста, Абасгулубек отвезет тебя в безопасное место. А там, глядишь, и Иман выберется из беды.

Говоря это, жена Самеда вытащила из сундука узелок, развязала его, достала бархатный архалук, шерстяное платье, сафьяновые башмачки.

— Что ты делаешь, разве я собираюсь на свадьбу?

Самед вывел коней, оседлал их, Абасгулубек, подобрав полы шинели, вскочил в седло.

— Что случилось, Самед? — спросил Абасгулубек.

Самед заглядывал за скирду сена, осматривал двор.

— Вдруг Гамло оставил кого-нибудь подглядывать за нами,— шепотом ответил Самед. — От него можно ожидать чего угодно.

Из дома вышел невысокий человек в бухарской папахе, в шинели, сапогах. За плечом его чернело дуло винтовки.

— Кто это, Самед? — тихо спросил Халил.

— Это Новраста, жена Имана. Одели в мое платье. Так ее никто не узнает.

Халил подвел Араба к Новрасте, помог ей сесть в седло и подошел к Самеду, предложившему, ему своего коня. Простившись с хозяином, они тронулись в путь.


***


...Иман совершил ошибку, поручая жену Кербалай Исмаилу. Когда его увели, Гамло, вкрадчиво улыбнувшись, сказал:

— Нельзя упускать такой случай, Кербалай. Я говорю о жена Имана.

Кербалай поднял голову и рассеянно взглянул на Гамло.

Мстительная улыбка застыла на губах сообщника.

— Хозяин, это прекрасная возможность отомстить Иману.

— Какая возможность?

— Жену Имана...

— Замолчи, подлец! Я жесток, но не бесчестен! Понял? Протри глаза и внимательно оглядись вокруг себя.

Гамло промолчал, повернулся и вышел из комнаты. Но он не отказался от мысли отомстить Иману. Теперь Иман в его руках. В любую минуту он может стереть его в порошок. Но надо придумать такую месть, чтобы Иман сломался, приполз на коленях просить о милости. «Друг есть друг, а враг — это враг, — думал он. — Почему я должен придерживаться законов чести с врагом?»

Взяв с собой нескольких человек, он отправился в Дейнез. Меньше всего в ту ночь он ожидал встречи с Абасгулубеком. Как это случилось, что он не смог даже поднять винтовку? Никогда раньше с ним такого не бывало. Ведь он умел без жалости смотреть на бьющуюся в агонии жертву и, посвистывая, уходить восвояси. А сейчас? Может, его подавила воля Абасгулубека?..

Выбежав из дома Самеда на улицу, он упал на снег, в гневе и досаде кусая руки, но вернуться назад не решился. Он никогда не простит себе этой слабости. Но он не забудет и тех, кто был свидетелем его падения. Какие оскорбления бросал ему в лицо Абасгулубек!

С тех пор как Гамло помнил себя, он был хозяином этих гор и лесов. И никогда не ведал страха. Не раз ночью он натыкался на медведя, а однажды даже пришлось схватиться с тигром. Бывало, конь, почуяв опасность, остановится, навострит уши, а он спрыгнет с седла и, неистово, до исступления избив его и бросив на дороге, пойдет навстречу мраку и неизвестности. Он мог играючи разогнуть подкову и одним ударом свалить быка. Что же случилось с ним теперь? Может, стареет?

«Я убью Абасгулубека, убью Халила. Чем больше я уничтожу людей, тем больше прославлюсь, тем сильнее будут люди бояться меня. Я стану известней самого Абасгулубека. Только убив его, я обрету спокойствие. Все равно я не из тех, кто умирает в постели под гнусавый шепот моллы».

Он хотел вычеркнуть из памяти свой позор, беспомощность и страх, испытанные в доме Самеда...


***


На этот раз впереди отряда ехал Абасгулубек. Ночное происшествие и присутствие женщины сделали его еще более осторожным. Он старался выбрать наиболее безопасную и удобную дорогу. Что бы ни случилось, он должен привести своих спутников назад живыми и здоровыми.

Хвост его коня плясал перед мордой коня Талыбова.

Они ехали долго. Наконец Талыбов, обессиленный ездой и холодом, сказал:

— Товарищ Шадлинский, давайте сделаем привал.

Впереди возвышались черные скалы. Абасгулубек повернул коня к ним. Здесь могли укрыться и люди и лошади.

Талыбов с трудом сполз с седла.

«Сейчас дети сладко спят, — думал он. — Сын, наверное, как всегда, разметал руки и скинул с себя одеяло. А мать его так намаялась за день, что не проснется, чтоб накрыть ребенка. Хорошо, что сложили новую печь, до утра не остынет. А угля в подвале хватит на всю зиму».

Мысль о доме согрела Талыбова.

Новраста все еще сидела на коне. Хотя она была одета в мужское платье и никто не глядел в ее сторону, она не осмеливалась спрыгнуть на землю. Абасгулубек направился к лесу. Халил глядел вслед ему, пока тот не скрылся за деревьями. Халил повернулся и снова увидел в седле Нозрасту.

— Почему не слезаешь, сестра?

— Слезаю, — послышался шепот.

Халил отвернулся, снова посмотрел в ту сторону, куда ушел Абасгулубек. Тот уже возвращался, неся охапку хвороста.

— Брат, я не могу слезть.

Халил подошел к коню. Новраста оперлась рукой о его плечо и Неумело спрыгнула на землю.

— Да продлит аллах твою жизнь, — сказала она.

Халил отвел Араба к другим лошадям, расслабил подпругу, вернувшись, взял из рук Абасгулубека хворост, разложил костер.

— А чем мы разведем огонь? У кого есть бумага? — спросил Абасгулубек.

— У Талыбова, — ответил Халил. — Теперь газеты нам долго не пригодятся.

Талыбов, колеблясь, поднялся.

Через четверть часа они уже сидели вокруг весело разгоревшегося костра. Новраста устроилась между Халилом и Талыбовым. В огромной папахе, сползшей на глаза, в непривычной мужской одежде она выглядела очень смешно. Чувствовалось, что она подавлена и печальна. Абасгулубек подумал о том, что надо как-то поднять ей настроение.

— Утром мы будем в Келаны, — проговорил он. — Я слышал, Иман еще там. Первым делом я попрошу Кербалая отпустить его. Мне кажется, он послушается меня. Иман хороший товарищ. Кто-нибудь из вас знает его?

Халил понял, куда клонит Абасгулубек, и тотчас поддержал его:

— А как же, хорошо знаем. Советская власть не оставит его в беде. Мы вырвем Имана из рук Кербалая.

Костер понемногу угасал, покрывался белой пленкой золы.

— Подложить еще хворосту? — спросил Халил.

— Скоро рассветет, надо двигаться в путь.

Вдали послышался топот и ржанье коня. Араб хотел ответить ему, поскреб землю копытом, потряс гривой, но, почувствовав на себе руку хозяина, ограничился фырканьем. Халил погладил коня и, переглянувшись с Абасгулубеком, затоптал костер.

Уже рассвело, когда они свернули в село Азиз.


***


Ширали, свояк Халила, жил в этом селе. До сих пор им не часто удавалось посидеть вместе, погостить друг у друга. Халил редко заезжал в Азиз. И когда, случалось, забредал, то останавливался в доме Ширали часа на два, не больше. Выпивал пару стаканов чаю, облокачивался на мутаки, чтобы прогнать усталость. Свояк, не теряя времени, резал барана, жарил шашлык. И только когда садились за еду, перекидывались несколькими фразами:

— Как дети?

— Хорошо.

— Что нового в селе?

— Все в порядке.

— Абасгулубек жив-здоров?

— Здоров.

Затем Халил торопился в путь.

— И поговорить не успели.

— Да, нас не назовешь болтунами.

Оба смеялись шутке, затем расставались. А после того, как стали создаваться колхозы, даже этих коротких встреч не стало.

Жена Ширали только что подоила корову и внесла кувшин с молоком в дом. Ширали, приоткрыв дверь, произнес:

— У нас гости.

Не сказал — кто, откуда. Женщина глянула в окно. В глубине двора виднелись кони, слышались мужские голоса.

— Кто же приехал, Ширали?

Ответа она не дождалась. Чья-то рука мягко опустилась на ее плечо. Движением плеча она скинула руку.

—Ты что, сдурел, Ширали? Сам говоришь — гости. Иди, встречай их, а я приготовлю что-нибудь.

Она все еще глядела во двор.

Эти же руки обняли ее и привлекли к себе. Она сделала движение, чтобы вырваться, и тут, увидев, кто обнимает ее, громко вскрикнула.

Перед ней стоял незнакомый мужчина, одного с ней роста.

В страхе она отшатнулась и прикрыла рукой рот. «Кто это? Откуда он появился? Как это случилось, что он проскочил мимо Ширали? Где Ширали?»

— Да стану я твоей жертвой, брат, не трогай меня. Заклинаю именем аллаха!

Руки снова потянулись к ней.

— Я сейчас позову Ширали. Если он увидит это, он изрежет на куски и тебя и меня!

Мужчина снова попытался обнять ее. Страх и ужас придали женщине силы. Она резко оттолкнула незнакомца и попыталась выскочить из комнаты. Руки ее уткнулись в мягкие и высоко поднятые карманы гимнастерки. Словно обжегшись, она отняла руки и отошла на середину комнаты. Начиная что-то понимать, она подняла глаза и внимательно посмотрела на незнакомца.

Снова открылась дверь, и в комнату, давясь от смеха, вошли Халил и Ширали.

— Свояченица, что это такое? Я застаю тебя с мужчиной?!

— Конечно, это твои проделки, Халил. Только ты мог одеть женщину в мужское платье. — Она уже узнала в этом испугавшем ее незнакомце Новрасту.

Халил пошутил о женской неверности и коварстве, затем взял Ширали под руку и вышел из комнаты.

— Скажи, пожалуйста, — спросил он, когда они оказались на веранде. — Что нового? Не обижают вас?

— Пока меня не трогали. Пропала мать комсомольца Бейляра. Ищут, ищут, нигде не могут найти.

Небо светлело, выхватывая из мрака вершины заснеженных гор. В домах гасли желтые огоньки, и сразу же темнели окна. Крестьяне выгоняли скот. В соседнем дворе рубили дрова.

— Мне надо сделать распоряжение по дому, — сказал Ширали. Халил понял, что тот хочет зарезать в их честь барана, и задержал его:

— Ты никуда не пойдешь. Мы сейчас едем.

— Халил, в мой дом приехал такой человек, как Абасгулубек. Разве я могу отпустить его, пока он не отведает хлеба-соли.

— Подожди. Выслушай сначала. Мы едем к Кербалай Исмаилу. На обратном пути снова заедем к тебе.

— Почему вы туда едете? Вам что — смерти захотелось?

Халил, как мог, успокоил свояка.

— Мы оставляем у тебя жену Имана, — сказал он на прощанье. — Главное, чтобы ни одна душа не знала о том, что она прячется здесь. Учти, Гамло всюду ищет ее.


***


Кербалай Исмаил съел чихиртму, вытер об усы жир с пальцев. У юной служанки, которая наклонилась, убирая тарелки, в вырезе платья виднелись белые груди. Кербалай Исмаил несколько раз махнул четками и сказал про себя: «Проклятье тебе, шайтан». Но глаз от выреза отвести не мог, несмотря на то, что позвал на помощь всю свою благочестивость. Не сдержавшись, он протянул руку к ней. Женщина была склонна к близости. Кербалай обнял ее, привлек к себе. Но в тот момент, когда она подняла глаза, что-то в ее лице неприятно поразило его, и он оттолкнул женщину.

— Я изрежу тебя на куски и брошу собакам, шлюха. Веди себя прилично. Если еще раз ступишь сюда ногой, считай себя мертвой.

Женщина застегнула ворот платья, закрыла платком красное от стыда и испуга лицо и, собрав со стола, вышла.

«Когда у человека власть, его силой хотят направить по дурному пути», — думал Кербалай, когда служанка ушла. Он стал перебирать четки. Отшлифованные камешки выскальзывали из-под пальцев, словно рыбы.

Удача, рассуждал Кербалай, подобна этим камням. Трудно удержать ее в руках. Но пока ему везет, он постарается сохранить свободу и власть.

Вошел Гамло. Глаза его были налиты кровью. Кербалай спросил о причине его гнева.

— Ты еще спрашиваешь! Мы, словно турачи, спрятали головы в кустах и считаем, что нас никто не видит. Абасгулубек свободно, словно у себя дома, разъезжает по селам. Он не остановился в Карабагларе и едет сюда. В Дейнезе я повстречал их. Они ночевали в доме Самеда. Хотел свести счеты, опоздал! Сам не понимаю, как это случилось, что они выскользнули из моих рук.

Кербалай оперся рукой о ковер, поднялся. Стал прохаживаться по комнате.

— Разве я не приказал Вели, чтобы он вернул их?

— Родственники не считаются с тобой, хозяин! Не считаются, не считаются, не считаются! Надеешься на родного брата, а он делает так, что все оборачивается во вред тебе. Выставляет тебя круглым дураком, а сам обретает славу доброго и хорошего человека.

Слова Гамло были точны, как пули. Он бил наверняка.

— А ты что предлагаешь? Что ты советуешь?

— Мы сверх всякой меры нянчимся с Абасгулубеком.

— Он один протянул мне руку в дни беды. Пойми, я не могу бороться, враждовать с ним.

— А он? Разве он не борется с тобой? Еще как борется! Для чего же он едет? Нашелся благодетель! Когда он принесет врагам твою голову, они нацепят ему на грудь еще одну железку. Времена изменились, Кербалай. Я не знаю, кем он был раньше, но сейчас Абасгулубек — враг. Враг, который, не колеблясь, сотрет тебя в порошок.

Из окна виднелась площадь, замыкавшаяся мельницей. В центре площади появились три всадника. Их лица были обращены в сторону Кербалая и Гамло. Конечно, они не видели их, а только смотрели в сторону дома.

— Я никак не разгляжу, Гамло. Посмотри, кто это?

— Кто, кто, конечно, Абасгулубек!

Гамло поднял винтовку и положил руку на затвор.

— Разве не о них я битый час толкую тебе? Видишь, куда они заявились? Нечего говорить о былой дружбе. Если ты взял винтовку и помогаешь мне, ты — друг. А если предлагаешь мне сдаться, какой же ты, к дьяволу, друг? Я убью всех троих. И всем скажу, что это сделал я. Чтоб никто, упаси бог, не винил Кербалая.

Кербалай отвел в сторону дуло его винтовки.

— Будь они трижды врагами, мы должны остаться верны обычаям нашего народа. Веди себя с достоинством, сначала поглядим, что они задумали, чего хотят, с какой целью пустились в путь в снег и бездорожье. Выйди на балкон, встреть их.

— А может, пригласить в дом?

Кербалай понял сарказм Гамло. «Такой он человек, только дай ему волю, а он уже сразу закусит удила, начнет лягаться в собственном святилище. Я привел и сделал этого медведя человеком, а он норовит подмять и меня».

В последнее время Кербалаю было все трудней и трудней сдерживать сообщника. Гамло стал чрезмерно самоуверенным и упрямым. Если бы Кербалай хотел, он мог быстро избавиться от него. Правда, Гамло дьявольски силен, с ним не справятся два-три человека. Но на то он и Кербалай — придумает что-нибудь. Найдет и на него управу. Но пока он не мог отказаться от услуг Гамло. Без его жестокости, умения быстро убрать неугодного человека все побросали бы ружья и разошлись по домам. И остался бы Кербалай один-одинёшенек. Через день-два с ним было бы покончено.

Да, Гамло с каждым днем становится все опасней. В один прекрасный день он выйдет из подчинения, а то, чего доброго, рано или поздно захочет отправить и его к праотцам. Вошел во вкус, привык убивать людей. Скольких уже отправил на тот свет, а все мало.

Кербалай выжидал. Как бы ни спешил путник, дорога не становится от этого ни короче, ни длинней. Рано или поздно на куче золы появится линия, которая решит судьбу Гамло.

— Выйди на веранду. В разговоре со мной ты в карман за словом не лезешь, попробуй ответить Им.

Всадники стояли на прежнем месте. Они напоминали конников, выстроившихся на старт перед скачками.

«Какая удобная мишень,— с досадой подумал Гамло. — Выстрелить бы под ноги лошадям... Взовьются на дыбы, опрокинут всадников. А затем сделать пару выстрелов поверх голов — и тогда они насмерть растопчут этих подлецов! Кербалай не дает разрешения. Плевал бы я на разрешение, не будь его рядом!»

— Кого вам надо? — спросил он приехавших.

— Спрашивают всегда хозяина.

Гамло скрипнул зубами. Абасгулубек знал, как уколоть его.

— Он не хочет вас видеть.

Эта фраза тоже нашла свою цель. Абасгулубек отпустил поводья, конь двинулся вперед. Честно говоря, он хотел повернуть и уехать, но, увидев, что конь идет к дому, изменил свое решение. «Скажут, что я испугался, что было достаточно одного слова, и Абасгулубек повернулся и уехал». Он подъехал прямо к балкону.

— С хозяином всегда договоришься, не будь рядом слуг, — сказал он.

Кербалай вслушивался в эту перебранку. Поняв, что все это добром не кончится, он показался на веранде.

— Проходи в дом, бек, — сказал он.

Абасгулубек быстро поднялся по ступенькам. Гамло прошел в другую комнату, чтобы не встречаться с ним. «С какой целью Кербалай Исмаил пригласил его в дом? Что он скажет ему? Ведь он даже тени его боится. Для чего он это делает? И Абасгулубек так взбежал по лестнице, точно к себе домой».

Кербалай стоял посреди комнаты, чуть прищурив глаза. Чтобы не показаться старым и усталым, он подбоченился, старался держаться прямей.

На всех свадьбах, празднествах раньше он сидел ниже Абасгулубека. И всегда считал себя менее влиятельным и даже в какой-то степени зависимым от него. Но сейчас во что бы то ни стало он должен держаться гордо, ничем не выдать слабости. Поначалу он даже решил не подавать руки. Но как только Абасгулубек приблизился, Кербалай поспешно протянул ему руку.

Помолчали. Абасгулубек считал, что первым должен заговорить хозяин. Но он приехал не по приглашению, и ясно, что Кербалай не очень-то рад его приезду. В конце концов пришлось начинать Абасгулубеку.

— Кербалай, что это ты решил податься в горы? Еле нашли тебя, — улыбаясь, сказал он. Уверенность его тона, как ни странно, успокаивающе подействовала на Кербалай Исмаила.

— Вы разожгли такой пожар, что самое время податься подальше.

Не дожидаясь приглашения, Абасгулубек сел. Кербалай тоже опустился на ковер, потупив глаза и задумчиво теребя бороду. Можно было подумать, что он рассматривает узоры ковра. Все его поведение, молчание говорили о том, что он не расположен слушать гостя. Абасгулубек, в свою очередь, не желал сразу же выкладывать цель своего приезда. Он был из тех, кто, прежде чем рубить дерево, подумает о том, в какую сторону оно упадет. Поэтому он начал издалека:

— Слава богу, хороший снег лежит. Видать, урожайный будет год.

Гость заговорил об урожае, и Кербалай воспринял это как намек, что они могут оставить его без хлеба, обрекут на голодную смерть.

Продолжая внутренний диалог, Кербалай сказал вслух:

— Бойтесь за поля, что лежат ниже Кара-гая. Вы их поливаете водой с наших гор. А за нас не беспокойтесь: наши неполивные земли всегда дадут урожай.

— В следующем году снег может и не выпасть.

— Муравей заранее готовит свои запасы, — ответил Кербалай. — Ты не должен был, Абасгулубек, встревать в это дело. Мы всегда оказывали помощь друг другу. Делили с тобой хлеб-соль. Трудно забыть, перешагнуть через все это.

— Что тебе сделали Советы?

— Что сделали?!

О, он мог бы рассказать многое. Но ведь всего не перескажешь! Ему было из-за чего ненавидеть новую власть. Эта ненависть по капле собралась в его сердце. Пришел день, и ненависть выплеснулась из берегов, снесла, смыла все плотины.

В Карабагларе был избран комитет бедноты. Те, кто раньше толклись в его дворе в надежде, что и нм что-нибудь перепадет с хозяйского стола, теперь смело стучались в ворота. Посылали за ним человека, приглашали к себе.

Он не ходил на собрания.

Над домом с покосившейся крышей и единственным окном висело знамя. Говорили, что это знамя сшито из ткани, которую Иман — председатель комбеда — купил для матраса. Злые языки судачили, что Новраста, жена Имана, устроила ему за это головомойку.

Знамя Имана пользовалось большим уважением. О, если бы это знамя принесли издалека! И никто бы не знал, кем оно сшито, — тогда еще куда ни шло...

Когда глядишь на Араке, темнеет в глазах, но стоит посмотреть на маленький ручеек, с которого начинается река, — и она теряет свое величие. Верить и поклоняться можно лишь тому, что далеко, недоступно, непостижимо. Он никогда не преклонял головы, чтобы перешагнуть через порог хибарки Имана. Разве он склонит голову и пройдет под знаменем, которое повесил Иман?

Иман несколько раз навещал его. «Кербалай, ты должен сдать зерно, — говорил он. — Этого требует правительство».

Он приходил и прикладывал свою огромную, вырезанную из дерева, в форме звезды, печать на куче зерна. На папахе председателя тоже была пятиконечная звезда. После того как ставилась печать, Кербалаю казалось, что из кучи пшеницы выглядывает голова Имана. Печать прикладывали на случай, если Кербалай решит растаскать зерно.

Однажды он сказал Иману:

— Разве мои предки, отец и дед, задолжали горожанам? Разве вы когда-нибудь дарили мне хлеб? Вот ты пришел и требуешь, чтобы я сдал зерно. Но ведь я сам сеял и растил эту пшеницу.

— Ты говоришь, что не должен рабочим? Еще как должен! Именно они совершили революцию.

Однажды ночью Иман вместе с членами комбеда вошел в его двор. Облазил все углы конюшни, заглянул туда, где хранилось сено. И, только проверив все своими руками, вышел во двор.

Кербалай все это время стоял на веранде в нижнем белье, накинув на плечи чоху. Он старался унять свой гнев и ненависть, но это ему плохо удавалось.

Эти голодранцы посреди ночи ворвались к нему. Шарят по всем: углам, всюду суют свой нос; И даже не скажут, что ищут. Слева от веранды работники Кербалая вырыли ямы и закопали в них большие глиняные кувшины. Один из членов комбеда открыл крышку сосуда. Закатав рукав, сунул в него руку и сразу же отошел.

— Что вы ищете? — не выдержав, крикнул Кербалай. — Если ищете вора, то он в кувшин не влезет.

Иман тогда все же попытался успокоить его:

— Не принимай это близко к сердцу, Кербалай. Таково требование времени. Ведь мы не говорим тебе ничего плохого.

Они вошли в дом. Голодранцы конечно же знали ходы и выходы, все щели в его доме. Едва войдя, Бейляр схватился за край ковра и поднял его. Кербалай сразу же встал на другой край. Медленно ступая, он надвигался на Бейляра, и с его приближением Бейляр наклонялся, — наконец рука коснулась земли, и он опустил край ковра.

— Что ты себе позволяешь? Может, этот ковер соткала твоя мать? Быть может, я его унес из вашего дома?

— Отойдите!

Иман взял Кербалая под руку и отвел в сторону. Завел с ним какой-то разговор. Видимо, хотел отвлечь его внимание.

Бейляр скрутил и сложил в угол ковер. Затем обвел взглядом комнату.

— Ты что, золото ищешь?

— Сам знаю, что ищу.

Бейляр взял из рук одного товарища шомпол и с силой воткнул в пол. Шомпол до половины вошел в земляной пол. С трудом выдернул его обратно. Отступил на два шага, снова воткнул в землю. Земля оказалась твердой.

— Зря тычешь, ямы тут нет, — сказал Иман.

Бейляр передал шомпол товарищу и снова постлал ковер. Закончив свое дело, подошел к Кербалаю. Чуть наклонив голову, сказал:

— Простите.

Искренне ли он говорил? Нет! Если бы они нашли то, что искали, он разговаривал бы иначе.

Кербалай, поняв тогда, что они проиграли, перестал сдерживаться.

— Молокососы! — кричал он. — Боже, кто нами правит! Прощелыги, голодранцы!

— Где спрятано зерно? — строго спросил Иман.

— О каком зерне говоришь?

— Как будто не знаешь. Ты занимаешься явным саботажем.

— Что такое саботаж, Иман?

— Саботировать — значит подкапываться под здание Советов. В городе голод, Кербалай, а ты прячешь зерно!

Они ушли, ничего не найдя.

Менялся весь уклад жизни. В былые времена офицеры в эполетах, начальник уезда, приезжая в Карабаглар, останавливались в его доме, советовались с ним, дорожили его мнением. И уезжали довольные, нагруженные подарками.

Его дом был лучшим в селе. Самые уважаемые гости направляли своих коней к этому дому. И, уезжая, рассказывали всюду, что Кербалай богатый, гостеприимный, влиятельный человек. И никто не спрашивал, откуда у него богатство. А теперь из-под ног тащат ковер, ищут в его доме зерно.

Кто такой Иман? Еще вчера он. выгонял в поле скот. В его хибарке даже не было тендира. Его жена, Новраста, заменила циновку ковром только после прихода новой власти.

Кербалай вспомнил и день, когда в село вступили большевики. Все мужчины, как один, собрались на площади. Женщины, забравшись на крыши невысоких, сложенных из речных камней домов, глядели на площадь. Село было взбудоражено. Кербалай думал, что люди, свалившие трехсотлетний трон, должны напоминать драконов. У идущего впереди человека, который, видимо, был большим начальником, на шапке ало горела звезда. Ремни, перекинутые через оба плеча, соединялись на спине. Китель был застегнут на все пуговицы. Мысленно Кербалай сравнил этого человека с уездным начальником, который много раз останавливался у него в доме. Разве сравнишь нарядный мундир начальника с запыленным кителем этого человека? Его бритое лицо напоминало кору старого тополя. На боку в деревянной кобуре болтался маузер. Вооруженные люди рядом с ним шли, так плотно окружив его, что можно было подумать — ведут арестованного.

Они дошли до площади. Откуда-то приволокли доски, соорудили стол, накрыли его белым полотном. Но тот человек приказал, чтобы белое полотно сняли и нашли красную материю. Все переглянулись. Начальник остановил свой взгляд на Имане, который стоял, опершись на пастуший посох.

— Наше правительство на стороне бедноты. Ты тоже наш человек. Найди кусок красной материи.

Иман бросился к себе и через минуту вернулся обратно с перекинутой через руку красной материей, подошел к столу, накрыл его.

До этого он стоял неподалеку от того места, где толпились Кербалай и сельские аксакалы. Теперь он перешел на сторону тех, кто представлял новую власть. В течение одного часа прибывшие, можно сказать, разворошили все село. Карабаглар разделился на два если не враждующих, то уже противостоящих друг другу лагеря.

Именно тогда Кербалай смутно почувствовал, что остается в одиночестве. Раньше он даже не вспоминал о тех, кто работал на его поле, пас его скот. Батраками занимался младший брат Вели, а иногда Гамло. И теперь рядом с ним остались только они.

Перепоясанный ремнями человек начал разговор именно с того куска красной материи. Он сказал Иману, что это — его кровь, кровь рабочих, скинувших царя с престола. Родная, священная кровь. И этой крови прольется еще много.

«Они станут топить людей в их собственной крови, — подумал тогда Кербалай. — Пришлый, не успев войти в село, уже толкует о крови. Да, кажется, настают трудные времена...»

Этот человек еще сказал, что они хотят, чтобы все люди на свете были равны.

Кербалай тогда бросил реплику, что пять пальцев руки и то разные, а как же быть равными людям?

— Будут, — ответил тот человек. — Земля будет разделена меж всеми поровну. Бедняки станут хозяевами земли. Революция означает, что все пальцы будут одинаковы, что мы опустим топор на длинный палец и укоротим его.

— Значит, все на селе станут голытьбой? — снова подал голос Кербалай.

— После того как земля будет роздана крестьянам, голытьбы не будет вовсе.

Позже красную материю прикрепили к древку, на которое опирался Иман. Знамя бедняков повесили над низеньким домом с потрескавшейся штукатуркой. И самый высокий дом в селе — дом Кербалай Исмаила — словно уменьшился в размерах, потерял свою значимость и вес.

Впервые прибывшие из города люди не посетили дом Кербалая, не отведали его угощений. После собрания Гамло сказал:

— Если разрешишь...

«Если разрешишь» — на языке Гамло означало, что он хочет убить человека.

— Повремени, Гамло. Жизнь длинна. Только что прибывшему на базар человеку никогда не угодишь. Он всегда считает свой товар лучшим. Немного погодя начнет приноравливаться. Чиновники царя Николая приезжали в село раз-два в год. Все поручали нам. В конце концов и этот примет нашу сторону.

— Не верится что-то. Бедняку дай только власть, потом наплачешься!

Начальник, остановившийся в доме Имана, вечером собрал у, него самых бедных крестьян села. Там же избрали новую власть. Наутро по селу, бродил не угнанный на пастбище скот, Иман надел старую гимнастерку, подпоясался ремнем, побрился, напялил на голову шапку с красной звездочкой. Взяв в помощники Бейляра, он обходил дворы, составлял списки бедняков. Самандар, которого он тоже внес в свой список, говорил ему:

— Зачем ты меня туда пишешь? Ты дашь мне хлеб?

— Разбежался! Сразу хочешь хлеб. Дадим поначалу землю.

— Ради бога, не верь каждому слову. Лучше всего, как прежде, иди пасти скот, а то потом беды не оберешься.

— Не записывай его, Бейляр. От такого бедняка мало пользы.

В селе почти неделю искали нового пастуха.

...В один из этих полных тревоги дней Кербалай вышел в поле. Поле было совершенно зеленое, местами алели маки. Перебирая четки, он думал о будущем. То выпадал чет, то — нечет. Что случилось с этими четками? И камешки его как будто то увеличиваются, то уменьшаются...

На склоне холма дети пасли овец. Старушка, с вязаньем в руках, сидела на краю поля, охраняя его от скота.

Тут росла его, Кербалая, пшеница. «Всемогущий наградил нас в этом году хорошим урожаем. Слов нет, урожай прекрасный. Но если все пойдет, как сейчас, кто будет убирать пшеницу, кто станет ее жать?»

С холма, где он стоял, все вокруг было как на ладони. На площади села толпился народ. Над одним из домов колыхалось красное знамя. Кербалай направился в село; знакомая тропинка привела его прямо к площади. Он двинулся туда, где стоял Иман.

— Чего будоражишь народ? Жили ведь раньше, и никто не умирал. Если не станете работать, кто вам даст хлеб? Наступит зима, и вы снова приползете ко мне. Но тогда я выгоню вас за ворота!

Хотя при последних словах он почти сорвался на крик, почему-то все сказанное им прозвучало неуверенно.

Иман просунул пальцы за ремень.

— Напрасно ты считаешь нас бездельниками.

Впоследствии, когда Кербалай вспомнил этот разговор, он понял что ошибался. Это люди, собравшиеся на площади, были заняты делом, и притом каким!..

А теперь Абасгулубек еще спрашивает, что ему сделала Советская власть!


— Даже врагу не пожелаю того, что сделала со мной новая власть, бек!

Абасгулубек поднял голову. Его большие черные глаза печально глядели на хозяина.

— За свою жизнь мы видели многое, Кербалай. Я не говорю о том, что ты, меняя коней, за три месяца доехал до Мекки. Или о том, скольких стран коснулась твоя нога. Нет. Время наградило нас не только знанием жизни, людей, но и мудростью. Поэтому мы должны многое пересмотреть, переоценить. Должны выбрать дорогу, по которой будем идти дальше. Иначе нам придется худо...

Нелегкая шла меж ними беседа. И дело было не в словах, которые они говорили, — пред их глазами вставал весь жизненный путь. Их дороги сходились, расходились, перерезали одна другую, петляли, бежали рядышком. Но сейчас они проходили по склонам противоположных гор. И каждый ехал, погоняя своего коня. Казалось, они заново переживали свою жизнь. Как будто жизнь только что началась, и нет еще ни добра, ни зла. Это потом они появятся, добро и зло. И еще горечь. Все забывается, но горечь остается, она оседает на сердце, иссушает и ожесточает его.


...В далеком Петербурге, который жители окрестных мест называли Фитилберк, свергли царя. Наступила вольная жизнь. После этого уже не стало ни законов, ни судов. Каждый делал все, что хотел.

Находившиеся в Иране русские войска эшелонами возвращались на родину. Крестьяне, бог весть откуда достававшие оружие, направлялись на станцию, чтобы останавливать поезда, разоружать солдат, отнимать у них продовольствие и одежду.

Кто-то прострелил резервуар, стоявший на станции. Горела нефть, черный дым поднимался в небо и, гонимый ветром, стлался над долиной.

— Вот что значит не бояться закона, Халил — говорил Абасгулубек, целый день не слезавший с коня. Он пытался предотвратить беду.

На железнодорожных путях стоял вагон, груженный хлопком. Крестьяне сорвали с вагона замок и теперь растаскивали тюки. То тут, то там вспыхивал спор, дело едва не доходило до драки.

Этот хлопок был выращен и собран теми же крестьянами, которые сейчас грабили вагон. Хлопок был продан перекупщику, но сейчас, воспользовавшись тем, что хозяин удрал и царила анархия, они считали возможным забрать это добро.

Абасгулубек направил коня к вагону.

— Остановитесь! — крикнул он.

Упали на землю тяжелые тюки, крестьяне повернулись к нему.

— Постеснялись бы! Позор! Для чего вы сюда пришли? Грабить?

— Николая свергнут, бек!

— Знаю. Он свергнут, но мы еще живы. Мы должны беречь свое достоинство. Вон, поглядите, там едет целый эшелон солдат, — сказал он, показывая туда, откуда должен был появиться паровоз. — Что они расскажут о нас, приехав на родину?

Абасгулубек, нагнувшись, что-то прошептал на ухо Халилу. Тот кивнул, снял с плеча винтовку и, подкидывая ее в руке, погнал коня вдоль железнодорожной колеи. Тюки снова погрузили в вагон. Абасгулубек закрыл дверь вагона, завязал проволокой, а затем, обратившись к людям, сказал:

— Я хорошо знаю, что вы задумали. Никто из вас не поднимет руки на солдат. Уходите подальше от железной дороги, я не позволю, чтобы пролилась кровь!

На другом конце станции уговаривал крестьян вернуться в село Халил.

В те дни было несколько случаев нападений на эшелон с солдатами, были десятки убитых, крестьяне захватили много оружия.

Абасгулубек носился на своем коне вдоль железнодорожной станции, заставляя людей отходить. Эшелон уже был близко. Абасгулубек успокоился, только когда его односельчане спустились в русло высохшей реки. Железнодорожное полотно осталось наверху. Снизу станции с горящей цистерной напоминала кратер пробудившегося вулкана.

Когда поезд прибыл на станцию, раздался выстрел. В ответ затарахтел пулемет в поезде. Пули свистели над головой, падали в реку, били тонкий лед, ударялись о камни. Поезд быстро прошел станцию и скрылся за поворотом. И николаевский строй точно так же пролетел перед их глазами — только рельсы еще протяжно гудели.

Говорили о свободе. А о какой? Каждый понимал ее, как ему заблагорассудится. Мог, скажем, убить человека, который ему не нравился или просто слабее его. Законов не было. Не было пока ни судов, ни полиции. Вместо всего этого в Большом Веди оставался один человек: Абасгулубек.

В окрестностях появились банды, которые врывались в уездные села, грабили крестьян, угоняли скот. Несколько раз бандиты заскакивали и в Веди, но, наткнувшись на дозоры, выставленные предусмотрительным Абасгулубеком, поворачивали назад.

По ночам на скале, нависшей над селом, тарахтел пулемет Халила, слышались одиночные выстрелы. Чем все это кончится? Кто придет им на помощь? Никто, думал Абасгулубек. И он принял решение.

В ту же ночь все они тронулись в путь. Натужно скрипели тяжело груженные арбы. Абасгулубек и Халил стояли на обочине, пропуская их вперед. Когда подъехала последняя подвода, на которой сидела жена Абасгулубека, он наклонился, о чем-то спросил ее, затем повернулся к Халилу, сказал:

— Вернемся назад. Мы кое-что забыли.

Они погнали коней в Веди. Двери, окна домов были забиты, всюду царила тишина.

— Что вы забыли? Драгоценности, золото? — спросил Халил.

— Нет. Разве жена забудет драгоценности?

Когда они доехали, Абасгулубек сошел с коня и побежал в дом. Возвратился он, неся небольшой узелок.

— Это первый номер журнала Мирзы Джалила «Молла Насреддин». Я положил в него свой диплом. Ведь я окончил ту же семинарию, что и Мирза Джалил. Когда он работал в Улуханлы, часто встречались, — сказал Абасгулубек, садясь на коня.

До Улуханлы было верст тридцать. Халил сам раз видел Мирзу Джалила, когда тот приезжал к Абасгулубеку. Абасгулубек читал односельчанам новые номера журнала, показывал рисунки. На одном, Халил помнил, черт науськивает армянина на мусульманина, заставляет их драться, а сам стоит в стороне, смеется и довольно потирает руки. Затем армянин и мусульманин, обнимаются и целуются — на этот раз черт огорчен.

— Хорошо было нарисовано в этом журнале. Я говорю о тех рисунках, помнишь, Абасгулубек, где мусульманин с армянином...

— Семинарию окончили толковые ребята. Только из меня вот ничего не вышло. Думал, открою школу, стану учить детей. Не получилось...


***


Они все еще стояли перед домом Кербалай Исмаила, не слезая с коней, стараясь не оглядываться назад, где собиралась — они это чувствовали — возбужденная и враждебная толпа.

Конь Абасгулубека поднял голову и громко заржал. Ржанье эхом отразилось в ущелье. Араб тоже не стоял на месте, и Халилу, зажавшему в руке,поводья коня Абасгулубека, приходилось нелегко.

Халил чувствовал себя так, будто находился в лодке, которую волны гонят на подводные скалы, лишь кое-где возвышающиеся над водой. А Абасгулубек? Он сидит в доме врага, и в любую минуту может случиться все, что угодно. Отчего так беспокойны кони? Тоже чуют опасность?..

Халил глянул на Талыбова, на его посиневшее от холода лицо, Талыбов смотрел мрачно, отчужденно. «Интересно, услышал ли ржанье своего коня? И о чем Абасгулубек подумал? Вспомнил о нас? Стоим, не смея шелохнуться. Нет ничего страшней неопределенности. Сердце словно повисло в воздухе. Не знаешь, что предпринять... Господи, чем приходится заниматься... Кто-то сеет пшеницу, а кто-то — хлопок. И за всем нужен глаз да глаз». Третьего дня Халил; обошел сады Оджага. В некоторых местах виноградные лозы выбились из-под снега. Может, уже подморожены и в будущем году не дадут урожая. Он сказал об этом Абасгулубеку, тот засмеялся. А ты что думал, руководить легко? Председатель должен знать каждого колхозника. Знать, к примеру, что Худаяр все делает наполовину, не хватает у него терпения довести работу до конца... «Вот, оказывается, Абасгулубек успевал проверить работу Худаяра, а я — нет... Выходит, он прав. Стать руководителем легко, труднее руководить... Абасгулубеку проще, он во всем разбирается. И с Кербалай Исмаилом говорит...»

Халил думал об Абасгулубеке. А Талыбов не без зависти глядел на Халила: удивительный человек, ничего на свете не боится!

«Не так уж трудно призвать к ответу разбойников и бандитов, — думал Халил. — Перекрыть дороги, и через месяц-другой, глядишь, придут, положат на стол прошение о помиловании и просьбу принять в колхоз...»

Когда они решили создать колхоз, на собрание пришел Шабанзаде и выступил перед будущими колхозниками.

— Не думайте, — говорил он, — что колхоз, который вы сейчас строите, это что-то такое, чему нет примера в природе. Нечто похожее создали тысячи лет назад, пчелы и муравьи. Смотрите, как они работают. Среди них нет ни старших, ни младших. Труд у них отлично организован, распределен. Почему они так трудолюбивы, так деловиты? Никто их не вынуждает, не подгоняет. Они работают для себя, чувствуют: это необходимо.

Помнится, едва Шабанзаде привел этот пример, как из толпы, вышел крестьянин лет пятидесяти.

— Товарищ, — сказал он, — объясни мне, почему вы нарушаете слова Ленина?

— Что ты имеешь в виду?

— Он говорил, что земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает?

— Да, говорил.

— Так почему же вы загоняете меня в колхоз? Если земля моя, я ею распоряжусь сам. Если же мы будем вместе, один будет настаивать, что надо сеять горох, а другой — фасоль. И ничего из этого не выйдет.

— Земля принадлежит тебе. Это факт. И никто ее не отбирает. Мы создаем колхозы, объединяем землю, чтобы вы работали сообща. Если вы объединитесь, сможете купить трактор, машины, облегчите свой труд, больше будете выращивать хлеба, хлопка...

— Нет, брат, это — не про нас. Мы не муравьи. Мы — люди. А люди тянут каждый в свою сторону. Лучше будем жить, как жили раньше.

— Это твоя мысль? — спросил Шабанзаде.

— Что я, мальчик?

— Видно, все-таки тебя подучили. Ты говоришь с чужого голоса...

«Шабанзаде, видимо, что-то знал. Вот он и появился, враг. Сначала Кербалай Исмаил и подобные ему не могли выступать сами, действовали через подставных лиц, подзуживали других. Сейчас они не скрывают своих целей... Сумеет ли Абасгулубек убедить этого бандита сложить оружие?»

Талыбову было не по себе. «Как живут в этих местах? Горы, скалы... Забытая богом земля! В век поездов, радио, газет жить здесь?! Да тут можно оглохнуть от тишины. Как он живет здесь, этот Кербалай? Впрочем, что ему надо? Что он видел в жизни? О чем с ним сейчас толкует Абасгулубек? Отчего он не взял меня с собой? Ведь отчитываться в центре буду я. А он даже не предложил мне пойти с ним. Два бека, два помещика. Станут они думать об интересах пролетариата? Непохоже, что меж ними вспыхнет спор. Поладят тихо-мирно. Выйдет Абасгулубек и скажет, что Кербалай не согласился сложить оружие. Что сказал Кербалай, как сказал, почему не согласился — я знать не буду. Когда же возвратимся назад, у меня потребуют отчет. Спросят, каков из себя Кербалай Исмаил? Что же я отвечу? Солгать нельзя. А если признаюсь, что я его и видел-то две секунды на веранде, спросят, зачем ездил, на прогулку? Нет, я должен что-то предпринять».

— Халил, я пойду к ним.

— Испортите все дело.

— Но мне надо быть там, — настойчиво повторил Талыбов.

— Не обижайтесь, но Кербалай Исмаил не из тех людей, кто станет слушать газетные фразы.

— Должен я хотя бы разглядеть, как он выглядит? Толстый? Худой?

— Толстый, большой живот, красное лицо, борода — как петушиный хвост.

— Вот спасибо. Так я его и представлял. Такими изображают в газетах кулаков. Все же как вы его проморгали? Ведь глянешь на такого и сразу определишь — это классовый враг. Арестовали бы вовремя, и делу конец. А теперь ездим к нему на поклон, уговариваем...


***


— ...Как это случилось, что ты перешел на их сторону? — спросил Кербалай Абасгулубека. — Ведь тот, кто богат, их враг. Бек, ты всегда был дальновидным, мыслящим человеком. Как ты мог связаться с этими проходимцами?

— Скажу, не хвастаясь: я — один из тех, кто помогал строить это государство. Мои люди создали отряд «Красный табор». Мы освободили Нахичевань и Шериль. Когда мы вернулись в Веди, то увидели, что дома наши разрушены, наши сады и леса вырублены. Но нам было легче это пережить, мы были вместе, и горе у нас было одно. Ты же оставался один, Кербалай, оторвался от народа, и тебе трудно понять, что делается вокруг.

— Народ... Складно говоришь. Но разве не народ заставил меня поднять оружие?..

...После того памятного обыска в доме Кербалай не находил себе места. Наконец он решил вызвать Гамло. «Как быть?» — спросил он.— Видимо, мы не сговоримся с ними. Давай-ка...»

Он не сказал больше ни слова. Но Гамло, уже решивший, что Кербалай конченый человек и ни на что не способен, воспрянул духом. Он еще докажет, что не все пальцы на руке — одной длины.

Через день Гамло, войдя во двор, увидел Кербалая сидящим у крыльца. Опустив папаху на лоб, тот грелся на солнышке. Еще издали Гамло заметил сеть замысловатых линий на затвердевшей земле.

— К добру ли, Кербалай? — Гамло буквально расцвел в улыбке.

— Имана... — и Кербалай провел по земле энергичную черту.

Гамло приложил руку к глазам. Ночью они подкрались к дому, где помещался комитет бедноты. В окне горел свет, на стене дрожала тень человека. Гамло прицелился. Грянул выстрел, зазвенело стекло, лампа погасла.

А на утро Иман, взяв с собой Бейляра, снова гордо вышагивал по селу. За ними шли три человека. За плечом у каждого — 53 винтовка. Несколько раз они прошли мимо дома Кербалая, видимо чтобы досадить ему. А Иман даже постучался к нему.

— Кербалай, будьте осторожны, ночью в селе был чужой человек. Мы слышали выстрел.

«Слышали... Молчит о том, что пуля лизнула ухо. Еще немного, отправился бы в ад».

— Я не слышал. Спал.

— Кербалай, вы ведь спите чутко. Не может быть, чтобы вы не слышали выстрела.

— Я уже стар и слышу плохо.

Иман не ожидал, что Кербалай признается в своей старости. «Прибедняется, лиса, хитрит!»

— В селе, видимо, объявились враги. Нашлись люди, которые стреляют в должностных лиц.

— Зачем говорите это мне? Идите ищите этих людей! — сказал он и направился к дому. У крыльца он заметил проведенные им вчера линии. На миг придержал шаг, затем снова продолжил путь. На этих линиях остался след его туфель. Нарочно он затоптал их или случайно? Он сам этого не знал.

На следующий день Кербалаю сообщили, что люди Имана меряют его земли. «Как, значит, даже не спрашивая меня, будут делить мою землю? Кто им дал право?»

Сев на коня, он помчался в поле. У одного конца рулетки стоял Бейляр, у другого — Иман. Они мерили землю, и множество народа заинтересованно наблюдало за этим. Издали он увидел, что Иман смеется, говорит и люди неравнодушны к его словам. Что ж, посмотрим, кто будет смеяться последним!

Подъехав ближе, он спрыгнул с коня. Быстрыми шагами направился к Иману, но зацепился за рулетку, чуть не упал. Послышался смех. Кербалай в гневе повернулся лицом к народу,

— Эй, люди, совесть у вас есть? Ведь вы все кормились моим хлебом. Что вы надумали? Отправить меня на тот свет? Ведь я никому из вас не делал плохого! Что это, Иман? — указал он на веревку. — Разве я умер? Ты что, вымеряешь мне могилу? Я тебя спрашиваю!

Иман уже давно получил указание о разделе земли, но никак не мог осмелиться пойти к Кербалай Исмаилу. Бейляр сказал ему, что советоваться тут незачем. Земля теперь принадлежит крестьянам, пора распределить ее.

— Советская власть считает, что земля принадлежит крестьянам, — ответил Иман.

— Разве твоя власть наследовала эту землю от моего отца?

Бейляр подошел к нему, перед глазами Кербалая заблестел красный значок на груди парня — Бейляр недавно вступил в комсомол.

— Думай, что говоришь, Кербалай.

— А ты откуда появился? Голодранец! Ты что, тоже считаешь себя хозяином земли?

Бейляр потянул к себе веревку. Но Кербалай успел схватиться за другой ее конец и что есть силы потянул к себе. Потом вдруг бросил конец в сторону Имана.

— Уходите и займитесь другим делом! Вот когда поднимется трава над моей могилой, придете и поделите мою землю.

Он повернулся и, не садясь на коня, направился через все поле в село, оставляя за собой примятые колосья.

«Пусть они делят мою землю, — думал Кербалай, шагая по полю. — Колесо судьбы не всегда движется вперед. Еще не все потеряно. Мы еще сумеем постоять за себя».

Тут же Кербалай послал человека за Гамло. Но вечером ему сообщили, что Гамло арестован: в его доме нашли оружие.

«Что ж, посмотрим, кто кого, — решил Кербалай. — Так не может продолжаться. Иман должен умереть!»

Ночью он вытащил спрятанную под стогом сена винтовку. Крадучись, прошел через все село к дому Имана. Вот и крыша его хибарки. Он разглядел стоящую на ней тахту. Пахло жженой рутой и еще не высохшим табаком. Новраста жгла руту, отгоняя от мужа злых духов.

В темноте он разглядел силуэт Новрасты. Она повязывала голову платком. До него донеслись голоса:

— Напрасно ты обидел Кербалая.

— Э-э-э...

Это голос Имана. Он лежит на тахте. Кербалай положил винтовку на стену забора. Подождал. Кажется, Новраста ушла. Поднял голову, желая убедиться, что ее на крыше уже нет. Прицелился, нажал на курок. Звук выстрела смешался с воплем Новрасты.

Кружным путем, никого не встретив по дороге, он вернулся домой. Спрятал винтовку, закрыл дверь и, раздевшись, лег в постель. Еще долго в селе слышались встревоженные голоса и надрывно лаяли собаки.

Он проснулся, когда над селом занималось утро. Одевшись, вышел во двор. Над забором показалась чья-то голова.

Кербалай ясно увидел желтые волосы, папаху с красной звездочкой.

— Бог в помощь, кажется, готовишься к жатве? Сам будешь жать или наймешь кого?

«Это же Иман! Разве пуля снова не попала в него?!»

Кербалай, не в силах сдержать ненависти, спросил грубо:

— Чего тебе надо?

— Ничего особенного, пришел узнать о вашем здоровье.

— Ты грабишь мою землю, а потом приходишь узнавать о моем здоровье? Решил еще и поиздеваться надо мной?

— Не дай бог, Кербалай. Ты ведь наш аксакал. Ты всегда учил поклоняться аллаху в небе и правительству — на земле. Что бы ни было, мы все равно считаем тебя аксакалом... Я пришел, посоветоваться с тобой. Ночью снова стреляли в меня. Хорошо, что я спал не на тахте, а прямо на крыше. Ты не знаешь, Кербалай, кто бы это мог быть?

— Откуда мне знать? — ответил он.


***


...Кербалай вертел в руках четки, и все пережитое им за последнее время проходило перед его глазами.

— Клянусь тебе, Абасгулубек, случись все это с тобой, ты еще раньше взялся бы за оружие. Разве можно отнимать у человека землю, раздавать ее другим? Но дело даже не в этом, можно, в конце концов, свыкнуться с потерей богатства. Но как смириться с тем, что твое имя втаптывают в грязь, что тот, кто еще вчера пас твой скот, сегодня стал господином? Как перешагнуть через это?

— Пастух тоже человек, Кербалай.

— Бек, я прожил долгую жизнь. И было много всякого — и добра, и зла. Я потерял своего единственного сына. Привык переносить невзгоды. Пришла новая власть. Организовали комбеды. Конфисковали у меня половину земель. Теперь создают колхоз и хотят отнять у меня все, даже коней, волов, арбу.

Говоря, он вспоминал недавнее прошлое. Гамло вернулся из заключения. Однажды ночью он постучался к нему. Кербалай открыл засов, он протиснулся в комнату.

«Что-то происходит, Кербалай. По дороге в Карабаглар я слышал выстрелы. А потом чьи-то крики и стон...»

Они наскоро оседлали коней и поскакали к старой разрушенной крепости, где раздваивалась река. Скоро должно было светать. На дороге послышался скрип арбы, запряженной волами. Они отвели коней в кустарники, затаились. Когда арба подъехала, увидели свисающие с арбы ноги, накрытые кое-как старым паласом, и пятерых всадников. Кербалаю почудилось, что один из голосов принадлежал Иману. Но о чем говорили, Кербалай не расслышал. Арба скрылась за поворотом, и они погнали коней к крепости. Гамло сломал какую-то ветку, зажег ее и поднял, как факел. Прошел меж сваленных, в беспорядке камней, осветил стены. На стене белели следы пуль. Гамло нагнулся, почему-то шепотом сказал: «Кровь».

На следующий день пронесся слух, что, возвращаясь ночью из Веди, Иман с товарищами попали у крепости в засаду, устроенную кулаками, и в завязавшейся перестрелке убили троих.

«Пора готовиться, Кербалай», — сказал Гамло.

«Нашла коса на камень. Но теперь их очередь».

Прошло две недели, пока они достали оружие, перетянули к себе десятка три людей. И Кербалай Исмаил поднял бунт...

Абасгулубек видел, что невозможно переубедить Кербалай Исмаила.

— Кербалай, положи свою папаху перед собой и еще раз крепко продумай все. Ты хорошо знаешь, чем кончится то, что ты заварил. Людей у тебя нет, оружия тоже...

— Зато у меня есть честь и мужество. Как-нибудь перебьемся, бек.

— Ты много говоришь о чести. Не мешает подумать, что ты будешь делать дальше.

— Хуже, чем сейчас, не будет. А смерть, как жизнь, дается человеку лишь раз. — Хотя последние слова были сказаны твердо, Абасгулубек почувствовал в них одиночество и тоску. А может, ему просто показалось.

Он поднялся. Встал и Кербалай Исмаил.

— Я постараюсь, чтобы пока не присылали солдат. Подумай, взвесь все, приди к какому-нибудь решению. Черёз неделю я снова приеду к тебе.

— Не беспокойся и не вздумай жалеть меня! Я не так слаб и беспомощен, как тебе показалось. Можешь поехать и направить сюда солдат! — зло прокричал Кербалай.

— Если надо будет... пошлю. Это нетрудно, — спокойно произнес Абасгулубек.

Минутой раньше он хотел подать на прощанье руку, но после этих слов повернулся и вышел.

Халил, увидев Абасгулубека, наконец успокоился. Жив-здоров. Птицей взлетел на коня. Неужели вернулся с доброй вестью?

Абасгулубек дал знак трогать. На молчаливый вопрос Халила резко махнул рукой: приезжать к такому человеку было напрасной затеей. Тем более — говорить с ним.

Трое всадников выехали из села. Когда они проезжали ущелье, послышался отдаленный гул. Будь это весной, они подумали бы, что ударил гром. Или с гор несется бурный поток. Только доехав до подножия холма, они поняли, что в горах люди Кербалая упражняются в стрельбе.

Талыбов подъехал к Абасгулубеку. Тихо спросил:

— Каков был ответ?

— Напрасно ездили.

— Что ж, пусть пеняет на себя. Проучить его легко.

— Проучить легко, но сколько будет ненужных жертв!

Они проехали между высохших ив. Перед узким мостиком вытянулись гуськом.

— Мы даже не узнали, что они сделали с председателем колхоза, — сказал замыкавший группу Халил.

Абасгулубек только махнул рукой.

Проехали по узкой тропинке, над которой нависла скала. Абасгулубек поднял голову и посмотрел на вершину; в расщелинах чернели гнезда птиц. На самой вершине, куда никто не осмеливался подняться, он знал, находились ульи диких пчел. Летом, с наступлением жары, по этой скале сочился мед...

Абасгулубек на мгновенье прикрыл глаза, и ему почудилось, что Кербалай ради меда взобрался на эту скалу. Пчелы еще не знают о его приходе. Но пройдет время, они облепят его. Отбиваясь, он отступит к краю скалы, сорвется вниз, в ущелье, упадет на острые, как лезвие ножа, камни.

И настолько зримой была эта картина, что Абасгулубек, перегнувшись в седле, посмотрел на блестевшую белой змейкой реку, на громоздившиеся друг на друга скалы, словно следил, как падает Кербалай.

Впервые за много часов на сердце Талыбова было легко и спокойно: они возвращались обратно. Он думал о рапорте, который представит начальству. Как он будет рекомендовать Абасгулубека? Стоит ли отмечать, что с Кербалаем говорил Абасгулубек и в общем-то потрудился больше всех? Не останется ли тогда в тени он, Талыбов? Не скажут ли ему: а чем занимался ты? Ведь они послали его старшим над ними. Быть может, поговори он сам с Кербалай Исмаилом, смог бы переубедить его? К тому надо было идти не с предложением мира, а с ультиматумом. А как же Халил? Его надо отметить обязательно. Как руководителя одного из первых колхозов. Правда, он ничего особенного не сделал...

— Халил, они ослеплены ненавистью, — сказал Абасгулубек. — И мы не смогли помочь им прозреть. Они говорят, что взялись за оружие, защищая свою честь. Поверь мне, из-за своей глупости они потеряют не только честь. Кербалай Исмаил прожил свою жизнь, не сегодня-завтра уйдет на тот свет. У меня создалось впечатление, что, уходя, он хочет многих потянуть с собой в могилу.

Халил даже не откликнулся на его слова. Его задумчивость и неразговорчивость удивили Абасгулубека.

— Ты чего задумался, Халил? — спросил он.

— Эх, дел у нас — непочатый край!.. На станцию должны были привезти семена. Я поручил, правда, но не знаю, перевезли или нет. Обещали дать колхозу трактор, готовился всем селом выйти на станцию — встречать. Но где найдешь водителя?! Словом, все идет не так, как хотелось бы.

Председательство совсем изменило Халила. Двух дней не прошло, как уехал из колхоза, а тоскует по работе. И вообще Халил всегда был таким: за что ни возьмется, делает на совесть. А работа в колхозе увлекла его.

Так думал Абасгулубек, время от времени поглядывая на Халила.

Вдали виднелось прилепившееся к подножию горы село Азиз.

Они сидели в той самой комнате, где были накануне. Талыбов поблагодарил Ширали, который нес в каждой руке по стакану чая.

— Очень обременили мы вас, столько хлопот доставили. Когда приедете в город, обязательно приходите ко мне. Вы знаете, где находится мой дом? Бывали в городе, на базаре? Очень хорошо. Через два дома от базара.

— Ну что вы, какие хлопоты! Лишь бы почаще приезжали. В то время как Ширали нагнулся, чтобы поставить стаканы на

скатерть, в соседней комнате послышалось чье-то всхлипывание.

Стакан упал из рук, кипяток обжег руку Ширали; зажав обожженные пальцы под мышкой, он выбежал в другую комнату.

Немного погодя он просунул голову в дверь и позвал Халила. Всхлипывание стало, слышно еще яснее. Похоже, жена Ширали что-то говорила, о чем-то умоляла Халила. Талыбов испуганно взглянул на Абасгулубека. Тот, в свою очередь, недоуменно пожал плечами.

Халил вернулся в комнату.

— Что случилось? Кто там плачет? — спросил Абасгулубек.

— Гамло прискакал за нами, — сказал он, улыбаясь.

И тут случилось неожиданное. Талыбов подпрыгнул, словно брошенная на землю резиновая кукла. Сунул дрожащую руку в карман и с усилием вытащил пистолет.

— Я не дамся им, — сказал он.

Абасгулубек поднялся.

— Талыбов, оказывается, ты взял с собой оружие? Так ты выполняешь уговор?!

Талыбов медленно направил пистолет в сторону Абасгулубека: Глаза его бегали, рука дрожала, — казалось, он боится всего на свете: своего же пистолета, Гамло, Абасгулубека, Халила, а быть может, самого себя.

Халил, увидев, что он делится в Абасгулубека, шатнул было к Талыбову. Дуло пистолета тотчас метнулось к нему.

— Да, я взял оружие, бек, взял! И взял его не из-зa Кербалай Исмаила, из-за тебя. Змея есть змея: что черная, что серая. Я не верю тебе! Ты был помещиком и остался им. Разве ты захочешь, чтобы Кербалай Исмаил сложил оружие? Как же надо потерять бдительность, чтобы позволить тебе и Халилу защищать интересы пролетарской революции! Вы отлично разыграли эту комедию. Вы хотите отдать меня в руки врагов. Ибо среди вас единственный настоящий большевик — я. Но знайте: сдав меня врагу, вы не спасете своих подлых жизней. Я перестреляю, вас. Не подходите!

Абасгулубек и Халил стояли, не зная, что предпринять.

«И этот слизняк называет себя большевиком! Говорит о пролетарской революции! Это опасный человек. Ради своего спасения, ради своей выгоды он может спокойно поступиться жизнью других».

На крик Талыбова в комнату вошел Ширали. В его руке было ружье. На этот раз дуло пистолета вернулось к нему.

— И ты в сговоре с бандитами? Ты пришел увести меня?

— Ой, что ты говоришь? Ты же мой гость. Я убью каждого, кто поднимет на тебя руку.

Лицо Талыбова посерело и стало пепельного цвета. Глаза, казалось, были готовы выскочить из орбит.

— Брось ружье, или я выстрелю.

Он кричал на Ширали, забыв об Абасгулубеке и Халиле, которые уже стояли по обе стороны от него.

Рука Абасгулубека описала в воздухе дугу и схватила его за кисть. Перед глазами Талыбова замелькали-разноцветные узоры недавно вытканного ковра. Абасгулубек скрутил ему руку.

— Встань! — приказал он, отобрав у Талыбова пистолет.

— Убейте меня, убейте! — кричал Талыбов, Стоя на коленях. — Что вы медлите, я жил как коммунист, умру коммунистом! Вам отомстят за мою кровь!

Абасгулубек не глядел на Талыбова. На душе было муторно и гадко. «Быть может, в эту минуту он считает себя героем. Он думает, что все предатели. И все потому, что мы не испугались. А если бы мы задрожали от страха, он поверил нам. Эх, Талыбов, мало читать газеты, чтобы стать революционером».

Он открыл магазин, вынул патроны и бросил разряженный пистолет на мутаку.

Талыбов направился к двери. Он понимал: если это западня, ему не вырваться. И даже если бы не было врагов, все равно ему нужен проводник. Но он решил идти наперекор судьбе. Он не хочет ехать с ними. Чтобы спасти свою жизнь, он готов провести эту ночь, спрятавшись в какой-нибудь пещере. Лишь бы оставили его в покое, дали уйти.

Талыбов выехал со двора. Он даже не попрощался с хозяином. Вскоре выехали и Абасгулубек с Халилом.

Талыбова они увидели, когда миновали село; он сознательно ехал медленно, — видно, понял: одному ему не добраться до Веди.

Они услышали за собой топот, остановились: их догонял Ширали на своем жеребце. Увидев его, Абасгулубек сказал:

— Ты думаешь, что делаешь? Оставил женщин и детей одних и увязался за нами.

— Провожу вас, вернусь.

— Не беспокойся, Гамло не осмелится остановить нас.

Ширали в ответ улыбнулся, но коня не повернул. То, что Ширали примкнул к отряду, придало Талыбову некоторую уверенность. Всадники по одному объехали Талыбова. Теперь он замыкал группу.

О, если бы случилось чудо и он снова оказался бы дома! И на было бы больше этих чудовищных гор, скал, Гамло, узких тропинок, ветра, вздымающего снежную пыль, Абасгулубека и Халила. Он бы прожил до ста лет. Но чуда не бывает. Откроешь глаза — и перед тобой только спины трех всадников.

Как все спокойно вокруг. Белеют высокие горы, деревья на склонах кажутся точками. Как они оказались там, эти деревья? И почему оторвались от леса? А может, кто-то послал их на вершину горы, и они больше не смогли вернуться...

Когда приезжие седлали коней, Новраста вручила Халилу винтовку Имана и патронташ. Но в нем было всего пять патронов. Халил опоясался патронташем, а винтовку закинул за спину. Теперь он, как имеющий оружие, ехал впереди.

Впереди чернели угрюмые скалы и огромные глыбы камней, принесенные горным потоком. Когда подъехали к скалам, Араб навострил уши, остановился. Халил снял с плеча винтовку, дернул поводья. Араб медленно пошел по едва видимой в темноте тропинке.

«Негодяи, они преградили дорогу», — подумал Халил. Он поднял винтовку.

— Эй, кто там?

Звук выстрела заглушил его крик. Араб поднялся на дыбы, дико заржал и свалился на землю. В горах пронеслось эхо.

Халил смог выстрелить только раз. Пуля расплющилась о скалу и отскочила в сторону.

Абасгулубек, услышав выстрел, тотчас спрыгнул с коня. Передав поводья Ширали, он побежал вперед, наклонился, пополз между камнями. Нашел в снегу выпавшую из рук Халила винтовку.

Здесь он был очень удобной мишенью. Он отполз назад и спрятался за камнем. Левой рукой перезарядил винтовку, тщательно прицелился в темное пятно в зарослях. Сделал два выстрела. Бандиты, затаившиеся за скалой, ответили огнем. Совсем рядом просвистели пули. Воспользовавшись минутным затишьем, Абасгулубек подполз к Халилу.

На лицо Халила упала капля. «Может, идет дождь?! — подумал Халил. Столько лет они были друзьями. Он ни разу не видел, чтоб губы Абасгулубека дрожали. Что же случилось с ним теперь? Ведь Абасгулубек остался совсем один. Отовсюду летят пули, а он безоружен. Кербалай оказался негодяем. Растоптал прежнюю дружбу. Устроил им засаду.

Абасгулубек оттащил Халила к скале, на самом краю ущелья. Пули уже свистели со всех сторон, плющились, дробили лед. Абасгулубек потянул затвор. Магазин был пуст. Он швырнул в сторону ставшую ненужной винтовку.

«Эти бандиты хотят посмеяться надо мной. Думают, что я дрожу за свою жизнь. Что ж, все кончено. Какая польза жаться к скале?»

Абасгулубек поднялся во весь рост, почувствовал за собой мрачную пустоту ущелья.

— Стреляйте! — крикнул он. — Бегите обрадовать Кербалай Исмаила, что убили Абасгулубека. Пусть у него успокоится сердце. Это будет его последней радостью.

Но никто не стрелял. Видимо, те, в засаде, слушали его.

— Что вы медлите? Боитесь?

Снова раздался залп. Стреляли по ногам. Когда дым рассеялся, Абасгулубека уже на площадке не было.

Ширали стоял, держа в руках поводья коней. Талыбов даже не слез с седла. Наконец он повернул коня и что есть мочи поскакал назад. Ширали остался один. Он кинулся вперед искать Халила; никто не преграждал ему дорогу, не стрелял в него. Из-за камней показались люди в больших мохнатых папахах. Ширали, не обращая на них внимания, подбежал к Халилу.

— Чтоб глаза мои ослепли, брат, — сказал он, положив голову Халила на колено. Руки Халила повисли, словно плети. Глаза его были полуоткрыты.

— Сними с него патронташ, — приказал Гамло.

— Отдай, Ширали, — прошептал Халил.

Гамло поймал патронташ в воздухе, потряс его. Затем медленно поднял ружье, намереваясь застрелить Ширали.

Щелкнул курок, но выстрел не раздался.

— Гамло, разве не достаточно? Он же наш земляк, — сказал один из его людей, закрывая собой Ширали. — Ты хочешь сделать всех врагами?

Ширали, опустив глаза, смотрел на пляшущую тень Гамло на снегу. Тень медленно отдалилась. Кто-то крикнул Гамло:

— Мы своими глазами видели, как Абасгулубек свалился в ущелье. Оттуда никто не выбирался живым.

— Абасгулубек сможет выбраться.

Халил доживал последние мгновенья. Он собрал все оставшиеся силы, попытался подняться. Казалось, хотел взлететь. А может, мечтал увидеть улыбку на еще пахнущих молоком губах сына. «Что это грохочет? Быть может, трактор, посланный в их село? Куда ушел Абасгулубек? Где Араб?»

Он слегка приподнялся, увидел Араба. При свете луны блестела отделка на сбруе коня. Блеск усилился, стал величиной с солнце, затем погас...

Гамло спустился вниз, в ущелье. Впереди он увидел небольшой холмик, покрытый снегом. «Неужели это Абасгулубек? Нет. Не мог он так скоро замерзнуть и покрыться снегом». Носком чарыка стал разрывать снег. Это была старая женщина. «Мать Бейляра», — сплюнул Гамло и ушел, оставив два глубоких следа на снегу. Наконец он нашел то место, куда свалился Абасгулубек. Снег был примят, и то тут, то там виднелись пятна крови. Следы привели его на другой берег реки, к громадному старому дубу. Дуб этот был известен всей округе. Когда-то давно его ударила молния, начисто срезав верхушку и оставив только огромный, раздавшийся вширь ствол. Со временем в стволе дерева образовалась расщелина: там зимой чабаны прятались от холода, разводили костры. Над дубом и сейчас вился дым.

«Куда же он провалился? Куда бы ни ушел, все равно ему не спастись!»

И вдруг ему почудилось, что перед ним стоит не дерево, а сам Абасгулубек с дымящейся папиросой в губах.

Абасгулубек был подобен могучему дубу. Они срубили его.

И, падая, он должен был найти такое же, как сам, могучее дерево, приникнуть к нему.

Гамло, оторопев, отступил на несколько шагов. Поднял винтовку, прищурил глаз, медленно потянул курок. Но пальцы словно одеревенели. Что это снова случилось с ним? Собрав все силы, резко дернул курок. Пуля сорвала со ствола кусок коры. И вдруг ему показалось, что дерево растет, надвигается на него. Он выстрелил снова, на снег упали куски дерева. Ему казалось, что ствол сейчас повалится, загрохочет, заставит задрожать горы и скалы, подомнет его под себя.

Гамло истратил пять пуль, а над расщелиной все еще поднимался дым. И рядом на льду расплывалось пятно алой крови.


***


Схватив за поводья коня, Талыбова привели к Кербалай Исмаилу. Зульфугар протянул Кербалаю упавший на землю пистолет Талыбова. Кербалай не захотел даже допрашивать его.

Гамло сказал Кербалаю:

— Солдаты не знают дороги в наши села. А этот, — он кивнул на Талыбова, — может привести их.

— Откуда ты пришел? — равнодушно спросил Кербалай.

— Из города.

— Значит, ты большой человек. Хорошо, я не убью тебя. Ты своими глазами увидел случившееся. Иди, и если еще раз я встречу тебя в этих местах, никто и костей твоих не соберет. Ты слышал?

Он немного помолчал, а затем добавил:

— Пойди скажи им, чтобы завтра пришли к Кара-гая и забрали труп Халила. А Абасгулубека они не увидят. Я сам похороню его. Он вышел из нас и должен быть с нами. За кого бы он ни погиб, он все же наш. Я похороню его рядом со своим сыном. Ты слышал?

Талыбов почувствовал, что голос Кербалай Исмаила срывается, что он вот-вот заплачет.

...При свете луны меж надгробных камней, темнеющих на холме, ехал всадник. Это Талыбов возвращался в Веди. Небо было усеяно звездами. Скоро, совсем скоро взойдет солнце, которое растопит снег в горах и уберет завалы с дороги.


Фарман Керимзаде Снежный перевал | Снежный перевал | ЧАСТЬ ВТОРАЯ