home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Падение Константинополя

Почему IV Крестовый поход был направлен не против исповедовавших ислам сыновей Гога и Магога, а против братьев-христиан? Историки называют много причин. Во-первых, претензии на трон Византии Алексея, сына императора Исаака II Ангела, свергнутого своим братом императором Алексеем III. Будущий Алексей IV был уверен, что большинство горожан сыты по горло разборками в семействе Ангелов, и достаточно ему будет появиться под стенами города во главе мощной армии, он без особого труда по праву сильного будет провозглашен правителем. Понятное дело, что за предоставление такой армии и демонстрацию силы он обещал западному рыцарству солидное вознаграждение. Во-вторых, нерешительность римского папы Иннокентия III, который, с одной стороны, осуждал войну с братьями во Христе и даже в определенный момент предал анафеме настаивавших на ней венецианцев, с другой – же мечтал объединить христиан и посрамить греческих схизматиков. Таким образом, он был в вопросе нападения на Византию и за, и против. В-третьих, интриги венецианцев, с которыми Византия конкурировала на Адриатическом и Эгейском морях. Ослабление, если не уничтожение Византии, являлось, как во всяком случае считал дож Энрико Дандоло, ключом к господству в Западном Средиземноморье. А за это он готов был заплатить высокую цену. Опять же все историки согласны, что куда важнее обещаний Алексея IV и дожа Дандоло была легенда о сокровищах Константинополя. Когда настало время принять решение, часть рыцарей под командованием Ренальдо из Монтмираля – это имя достойно, чтобы его запомнили, – отказалась «идти с крестом против креста». Однако такие благородные идеалисты составляют среди жаждущих крови и легкой добычи ничтожное меньшинство, как и всегда в истории.

Византия чего только ни делала: прибегала к вооруженному сопротивлению, дипломатическим уловкам, в частности, извлекла из тюрьмы и провозгласила императором престарелого слепого отца Алексея IV. Все было напрасно. 7 апреля 1204 г. римско-католические захватчики ворвались в город. Что началось потом, пронзительно описал Стивен Рансимен («История крестовых походов», Варшава, 1988, т. III): «Варварство захвативших Константинополь было невозможно себе представить. Уже девять столетий этот город являлся столицей христианской цивилизации. В нем сохранилось множество памятников античного греческого искусства, на каждом шагу встречались шедевры замечательных византийских ремесленников. Венецианцы понимали ценность этих произведений и пользовались любой возможностью украсть драгоценные сокровища, чтобы вывезти в Венецию для украшения тамошних дворцов и храмов. Тогда как французы и фламандцы были охвачены жаждой разрушения. Разнузданная толпа затопила улицы, грабя все, что блестит, и уничтожая то, что нельзя было захватить с собой, останавливаясь только ради убийств и изнасилований, да еще для опустошения винных погребов. Не пощадили ни монастырей, ни церквей, ни библиотек. В соборе Премудрости Божией пьяная солдатня сорвала шелковые занавеси, разбила на куски серебряный иконостас, растоптала священные книги и иконы. Когда разгулявшиеся солдаты начали пить вино из литургических сосудов, одна из потаскух уселась на патриарший трон и затянула французскую кабацкую песню. В монастырях насиловали монахинь. Врывались как во дворцы, так и в трущобы, равняя их с землей. На улицах умирали раненые женщины и дети. Зверское кровопролитие и грабежи продолжались трое суток, пока огромный прекрасный город не превратился в руины. “Даже сарацины проявили бы больше милосердия” – восклицал в отчаянии историк Никита Хониат – и был прав».

Почти все европейские провинции Византийской империи достались крестоносцам. Тем не менее это не стало окончательной победой. Краткий период растерянности после поражения сменился сопротивлением. На развалинах Константинополя захватчики основали Латинскую империю, первым правителем которой стал коронованный 16 мая 1204 г. Бодуэн I Фландрский. Но уже в скором времени в Никее (совр. Изник на территории Турции), где собрались жалкие остатки константинопольской аристократии, патриарх Греко-православной церкви возложил корону на голову Федора Ласкариса. Возникло, таким образом, нечто вроде «правительства в изгнании». Вооруженная борьба практически не прекращалась в течение последующих пятидесяти лет. Окончательного успеха грекам удалось добиться, взяв в союзники вечно соперничавшую с Венецией Геную, благодаря чему они получили превосходство на море. 15 августа 1261 г. Михаил Палеолог, сменивший на троне Никейской империи династию Ласкарисов, вступил в Константинополь. Этот триумф расписывают в красках Норман Х. Бейнс и Генри Сент-Лоуренс Б. Мосс («Византия», Варшава, 1964): «Встав на колени пред Золотыми воротами, император и его солдаты выслушали тринадцать благодарственных молитв, сложенных Акроплитом. Затем императорская процессия, впереди которой несли икону Богородицы, пешком направилась к Студийскому монастырю. Здесь Михаил сел на коня и приветствуемый восторженной толпой двинулся к храму Св. Софии, где снова возблагодарил бога, после чего разместился в императорском дворце. Через несколько дней он в “Великой церкви” торжественно снова возвел на престол православного патриарха, выразив в своей взволнованной речи надежду на благополучие и процветание империи. В правление национальной династии Палеологов византийская монархия возродилась и просуществовала без малого два столетия. Народные массы, ошеломленные неожиданным успехом, видели в новом царствовании обещание славного будущего.

В действительности же воскрешенное византийское государство было лишь жалким обломком прежней империи. Выдавленные из Константинополя крестоносцы оставались хозяевами герцогства Афинского и Ахейского княжества. Венецианцы по-прежнему владели Эвбеей, Критом и большинством эгейских островов; Генуя занимала Хиос и распоряжалась важными колониями на побережье Анатолии и Черного моря». Но не одни крестоносцы представляли опасность. Алчно следили за Византией соперничавшие с ней греческие монархии – Трапезундская империя и Эпирская деспотия, набирались сил болгары и сербы. Однако самая черная туча приближалась с востока. Там на границе Анатолии стояли турки-османы. Недаром Майкл Ангольд («Византийская империя», Вроцлав, 1993) заканчивает свое повествование 1204 г. Возрожденная Византия Палеологов для него – уже одна видимость. Страна, где властители и их подданные ведут себя как Чаплин в «Золотой лихорадке», которому кажется, что он живет нормальной жизнью, не отдавая себе отчета, что висит на краю пропасти.

Турки-османы называются так по имени Османа (†1326), который после падения сельджукской династии получил самостоятельность и объявил себя султаном большинства тюркских племен. На границе Анатолии Осман вступил в противоборство с христианами. Его сын Орхан (правил в 1326–1359) покорил почти всю Малую Азию. Бурсой он овладел в 1326 г., Никеей – в 1329 г., Никомедией – в 1337 г. Таким образом, была подготовлена почва для того, чтобы войско Мурада I (1359–1389), сына Орхана и внука Османа, высадилось в Европе. Он быстро завоевал земли современной Болгарии, Восточной Греции и Македонии и погиб от руки сербского воина Милоша Обилича в крупнейшей в истории Средневековья битве на Косовом поле 15 июня 1389 г. С христианской стороны участвовали сербские, болгарские, боснийские, албанские, валашские, польские и венгерские войска. Противостояние завершилось победой турок. Путь в Сербию был открыт. Окончательно закрепил победу наследник Мурада Баязид (1389–1402): в сражении при Никополе 28 сентября 1396 г. он разбил в пух и прах пришедшую на подмогу армию крестоносцев под командованием Сигизмунда I Люксембургского.

Глядя на карту Юго-Восточной Европы 1400 г. видно, что границы турецкого государства простираются за Дунай – в 1396 г. было покорено княжество Валахия – до реки Савы и на берегу Адриатики почти до самой Рагузы. Только на юге Греции еще держались Пелопоннес и Афинское княжество. Сама Византия стала маленьким анклавом с парочкой ничего не значащих ни с экономической, ни со стратегической точки зрения владений в окрестностях Салоников и на островах Эгейского моря. Можно, конечно, полагать, что она контролировала Босфор, но какой от этого прок, если по обоим берегам Дарданелл хозяйничали турки. Если Византия в то время еще существовала, то только благодаря Тимуру, который в 1402 г. напал на турок-османов с востока и 20 июля на голову разгромил их армию под Анкарой. Гордый султан Баязид был взят в плен, его возили в золотой клетке, показывая подданным победителя. Европа вздохнула с облегчением, но ненадолго. Анкара стала лебединой песней Тимура, который умер через два с половиной года, а вскоре прекратило свое существование и его государство (см. главу «Чингисхан и Тимур Хромой»), что позволило сыну Баязида Мехмеду снова объединить турок, восстановить централизованное управление государством и армию. А его сын Мурад II (1421–1451) смог начать новые завоевания. Были захвачены Салоники, Албания, Босния, Валашское княжество признало себя вассалом султана.

После того как турки заняли Голубац – мощную крепость на Дунае, угроза нависла уже над Венгрией. Сигизмунд I Люксембургский попытался достойно отреагировать на сложившуюся ситуацию. Поздней весной 1428 г. войска под его командованием подошли к крепости Голубац, но весть о приближении главных турецких сил заставила его спешно отступить. Именно тогда произошло событие, прочно укоренившееся в мифологической истории поляков. В поход с Сигизмундом отправились в качестве добровольцев, т. е. формально не являясь представителями своего короля Владислава Ягайло, многочисленные польские рыцари. Среди них был Завиша Черный из Гарбова герба Сулима. При отступлении он командовал арьергардом императорских войск, который был отрезан турками на правом берегу Дуная и полностью уничтожен. Сигизмунд Люксембургский так писал о смерти Завиши в послании Витовту Кейстутовичу, датированном 29 июня: «Недавно мы прервали осаду крепости Голубац в связи [тут император несколько расходится с правдой. – Л. С.] с подписанием перемирия между нами и владыкой турок, установленного на три года, и в порту переправились через Дунай. Турки, неверные подписям и соглашениям, когда уже все наше войско в надежде такового перемирия на противоположный берег переправилось, обманом напали на оставшихся наших людей, убили их, а некоторых пойманных увели, средь которых был и доблестный Завиша из Гарбова, наш рыцарь и доверенный, который, по словам надежных людей, был схвачен, а другие говорят, убит, и о котором, однако, посредством послов наших, направленных, дабы узнали правду, мы еще не получили достоверной информации. […] Сей Завиша, несомненно, перед всем миром явится яко рыцарь прославленный и в своем рыцарском мастерстве совершенный […] в отношении же к вашей милости и к нам самый искренний, а как много нам обоим сделал добра и принес пользы, деяния его тому свидетельством» (цитата по Д. Пивоварчик, «Галерея польских рыцарей XIV и XV века», Варшава, 2004). Автор хроники Ян Длугош добавил императорской реляции красок и подробностей, а зная о гибели рыцаря, подвел должным образом итог: «Король Сигизмунд, ведая, что войско турецкое угрожает тем, кто остался, и в заботе о Завише мужества его и редкой стойкости ради, что не оставляла его и в преклонных летах, послал ладью с повелением, дабы севши в нее, Завиша избежал грозящей опасности. Завиша однако же, будучи ревностным блюстителем рыцарской чести и считая оставление товарищей своих, коих уже увидал в лапах смерти, за вещь недостойную, предпочел остаться с ними в опасности. Итак, не заботясь о собственной безопасности, отослав присланную королем Сигизмундом ладью, надел он блестящие доспехи и, сев на малого коня, в сопровождении двух только пеших, грозя копьем, ринулся противу турецкому войску. Окруженный немедля турками, был пленен, поскольку по причине сверкавших доспехов и половины черного орла, что носил он яко герб на рыцарском платье, сочли его королем или князем. А когда схваченного и, сняв шлем, с непокрытой головой вели его, дабы предстал перед турецким султаном, между двумя рыцарями турецкими возник горячий спор, чей он пленник, ибо оба на него претендовали по причине вызывавшего почтение его королевского достоинства, каковым, по их мнению, он обладал. А поелику слабый не может соперничать с сильнейшим, вынувши меч, снес голову Завиши. Почитаю делом недостойным, чтобы по воле Божией ревностный христианский рыцарь пребывал во власти язычников. Так пал достославный рыцарь, не уступавший никому из себе современных. […] Долгое время оплакивала Польша рыцаря Завишу Черного яко свою красу и гордость». Еще лучше классическим стихом описал это событие Адам Свинка («Epigramma in Zawissium Niger», 1428).

Неудивительно, что спустя столетия Завиша стал патроном организации польских скаутов, для которой так важна честь в ее военизированном варианте. Но мы не поэтому посвятили рыцарю из Гарбова столь обширное отступление. Его агиография позволяет нам представить, в какое время все это происходило. Приписываемые ему черты: золотые пластинчатые доспехи, рыцарский кодекс чести – это еще абсолютное Средневековье. Колоритная готика во всей своей красе.

Следующая серьезная кампания против турок, призванная изгнать их из Европы, началась в 1443 г. как официальный Крестовый поход, который 1 января провозгласил в торжественной булле римский папа Евгений IV. С ним связывали большие надежды как минимум по двум причинам. Во-первых, фактическим командующим войсками (номинальным полководцем был юный Владислав, король польский и венгерский, сын Владислава Ягайло и Софии Гольшанской) являлся венгерский рыцарь Янош Хуньяди, прославленный несколькими победами местного значения над мусульманами. Во-вторых, основные силы Мурада II были задействованы в сражениях с эмиром Карамана в Малой Азии, а в придачу Генуя обещала бургундцам помочь вооружить флот, который бы не позволил султану перебросить войска морем назад на континент.

И правда, наступление, хоть запоздавшее и начатое только в конце сентября – начале октября, на первых порах развивалось успешно. 3 октября в окрестностях Ниша на реке Мораве Хуньяди разбил сильные турецкие части, взял в плен 4000 человек, и лишь быстро сгустившиеся осенние сумерки не позволили ему полностью уничтожить противника. Дорога на Софию была открыта. 2 декабря христианская армия заняла город, сожгла его и вырезала жителей. Следующей целью был Адрианополь. Прикрывающие к нему подходы конные отряды, казалось, не представляли серьезной опасности. Куда худшим противником, чего, впрочем, и следовало ожидать, стала суровая балканская зима. Обозы увязали в снегу, снабжение то и дело прерывалось, лошади падали замертво. В конце концов, было принято решение об отступлении. Проходило оно настолько организованно, что удалось нанести несколько существенных поражений турецким преследователям. И все же к Будде армия добралась измотанная и с большими потерями. Цели всего предприятия не были достигнуты. В такой ситуации король Владислав при поддержке большинства полководцев решил заключить с Мурадом II мир на десять лет. Мирный договор был подписан 12 июня 1444 г. в Сегедине. И его условия были очень выгодны для сербов и венгров. Им возвращалась основная часть сербских земель и Северная Албания, 24 замка на венгерской границе, включая крепость Голубац, 100 000 дукатов контрибуции и пр. Да что толку, если, по мнению римского папы, осенне-зимняя кампания выиграна, непобедимые до сих пор турки разбиты, и успех следовало развивать. Посредством своего легата Джулиано Цезарини римский папа Евгений IV – в условиях конкуренции с антипапой Феликсом V остро нуждавшийся для укрепления своего положения в демонстративном успехе – обещал королю Владиславу нереальную помощь. Мол, огромный флот крестоносцев, который вот-вот выступит или уже выступил, отрежет сконцентрированные на юге от Босфора и Дарданелл турецкие войска, а мощное подкрепление присоединится на марше к армии Хуньяди… Честно сказать, неопытный Владислав оказался в незавидном положении.

Как писал С. Квятковский («Последние годы правления Владислава Варненьчика», 1883): «Он сам объявил на весь мир, что отправится в поход, ибо целью его жизни […] является борьба в защиту Креста, что потому и только потому он принял венгерскую корону […] а теперь, когда христианский мир, казалось, живо заинтересовался походом… теперь он – король, которым этот мир восхищался, заключил, вопреки собственным заверениям, перемирие – спрятал меч в ножны». Напрасно влиятельнейший епископ Збигнев Олесницкий, который даже принял кардинальскую шляпу из рук антипапы Феликса V, советовал Владиславу не поддаваться этому моральному шантажу. Напор Цезарини, махавшего перед носом девятнадцатилетнего короля то кнутом осуждения «большинства христианского мира», то морковкой победоносных Крестовых походов и вечной славы, оказался куда эффективнее. Владислав отказался не только от собственного слова, но и от политического реализма, поскольку, как скоро обнаружилось, папские заверения ничего не стоили. Королевская армия двинулась на турок.

В результате затянувшихся споров в поход снова выступили слишком поздно, только с началом сентября. Поэтому пришлось поторапливаться. Между 18 и 22 сентября под Оршовой форсировали Дунай. Расчистив его берега – взяли Видин и Никопол (кроме замка), – 25 октября направились на юго-восток. Армия в абсолютном большинстве состояла из католиков, поэтому по пути жгли как мечети, так и православные церкви. В начале ноября были захвачены Шумен и Провадия, плененных защитников которой сбросили в пропасть. И наконец, войска Владислава форсированным маршем подошли к Варне практически одновременно с движущимся от Адрианополя противником. Сражения было не избежать. По совету Хуньяди король выбрал наступательную тактику. Мощный удар в одну точку должен был вызвать панику в турецких рядах и нивелировать численное превосходство противника. Однако этот план с самого начало провалился из-за преждевременного и несогласованного наступления Варадинского епископа Яна Доминека. Инициатива перешла к султану Мураду. Теперь Владиславу и Хуньяди пришлось метаться с одного фланга на другой, морально поддерживая сражающихся и пытаясь предотвратить бегство слабеющих полков. Оба уже поняли, что битва проиграна, но насколько разные выводы они из этого сделали! Опытный Хуньяди отступил со своими войсками в ближайшие леса, в которых кавалерия практически бесполезна, и турки не смогли использовать превосходство в маневренности. В то же время молодой Владислав собрал оставшихся воинов и бросился в последнюю отчаянную атаку. Удар был настолько силен, что смял первые линии каре янычар, но смешать их ряды все же не удалось. Опытные воины ликвидировали брешь, окружив королевский отряд, и истребили всех до одного. Янычар Ходжа Хидир отрубил голову Владислава, насадил ее на пику и отвез султану. Тот, не имея полной уверенности в том, что это Владислав, приказал привести пленников, чтобы те опознали останки. И только окончательно удостоверившись, султан приказал поднять вверх пику в знак победы. «Боевые колесницы и обозы, – сообщает Эдвард Потковский («Варна 1444», Варшава, 2004), – на следующий день захватили азапы и янычары. Остатки укрывшихся там королевских войск были вырезаны. Разные припасы, оружие, ценности и документы, в том числе и венгерскую королевскую печать, турки разграбили или уничтожили. Султан Мурад II отправил законсервированную в меду голову короля Владислава в Анатолию. В Бурсе – старой столице турок-османов – ее носили по городу, празднуя победу…»

После битвы под Варной Константинополь был потерян окончательно. Константин XI Палеолог не мог рассчитывать на чью-либо помощь. Падение Византии – это был уже только вопрос времени.

29 мая 1453 г. войска султана Мехмеда II, сына Мурада II, готовились к решающему штурму Константинополя. Ни императору Константину, ни его славному полководцу, одному из самых выдающихся военачальников своего времени, генуэзцу Джованни Джустиниани Лонго нельзя было отказать ни в храбрости, ни в решительности. Неисправимый оптимист Роджер Кроули в своей увлекательной книге («1453. Падение Константинополя», Варшава, 2006) пишет, что все еще было возможно. Если бы христиане отразили этот штурм, вероятно, турецкие войска охватили бы неуверенность и уныние, которые в итоге заставили бы их отступить. Писатель ошибся. Византии был не только подписан геополитический приговор, но на тот момент все уже было предрешено. Два месяца непрерывной бомбардировки большими турецкими осадными пушками разбили легендарные «неприступные» стены города. Отчаянное возведение в проломах частоколов не в состоянии было их заменить. Небольшие византийские пушки с близкого расстояния могли нанести урон атакующим янычарам, но не достигали турецких окопов и ни в малейшей степени не вредили вражеской артиллерии. О чем это говорит? Да о том, что стоявшая на низшем цивилизационном и техническом уровне развития по сравнению с Османской империей Византия, брошенная в столь важный для нее момент христианскими союзниками, на поле боя устоять не могла. Достаточно хотя бы вспомнить, что грозные пушки отливал тогда для турок некий Орбан – венгр и католик, нашедший в лице султана Мехмеда мецената, которого напрасно искал у себя на родине.

Последний штурм начался в 1:30 ночи. Загрохотали пушки. Обстрел имел целью заставить посты на стенах уйти со своих мест, а грохот – заглушить топот атакующего со всех сторон турецкого войска. Это удалось лишь отчасти. Первая волна атакующих, правда, подошла на расстояние, с которого уже могла поразить защитников стрелами из луков, камнями из пращ и пулями из аркебуз. Следующие линии нападавших, бежавших к стенам с фашинами для переправки через рвы и приставными лестницами, встретили уже организованный отпор. Сам император показался на стенах. На головы турок лилось кипящее масло, сыпались камни и заостренные жерди. Потери были огромны. Штурмовавшие решили отступить, но султан Мехмед был готов к такому развитию событий и предусмотрительно разместил в тылу у наступавших специальные отборные части, которые, безжалостно убивая побежавших, гнали остальных обратно в бой. Этот нехитрый прием сделал настоящую карьеру в военной тактике следующих столетий, и прежде всего, в обеих мировых войнах XX в. Таким образом, штурм продолжался два часа, пока на поле сражения среди трупов и раненых не остались жалкие единицы, едва державшиеся на ногах. Этим несчастным позволили, наконец, отступить, а в бой были брошены новые силы. Малой их части – примерно 300 анатолийцам – удалось на этот раз ворваться в город через один из проломов в стенах. Византийцы всех их перебили, но психологический эффект оказался весомым. «А все-таки внутрь можно прорваться», – разнесся слух среди солдат султана. «Им удалось прорваться через стены», – в ужасе шептали осажденные. Тем не менее, казалось, что город не пал духом. Критовул («Critobuli Imbriotae Historiae», Берлин, 1982) сообщает: «Не сломили их ни голод, ни бессонница, ни кровавые раны, ни зрелище умирающих братьев и сестер. Ничто не смогло поколебать их решимости и воли к борьбе». Вполне возможно. Однако начинался рассвет, и сражение продолжалось уже свыше четырех часов. У валившихся с ног от усталости защитников не было никаких резервов, тогда как Мехмед бросил в бой свежие силы, в том числе лучших из лучших – своих отборных янычар из султанской гвардии. Он лично подъехал к ним верхом и воодушевлял щедрыми обещаниями. В ответ раздались такие восторженные крики, что, как пишет Роджер Кроули, «их услышали на азиатском берегу в семи километрах от лагеря». И все же защитники, чьи силы таяли как весенний снег, не отступили ни на шаг. Генуэзцы Джованни Джустиниани и братья Боккьяро проявляли чудеса героизма. Вечной славой покрыли себя греческие лучники Теодора из Кариста, защищавшие Харисийские ворота. Казалось, что мусульмане готовы пасть духом, и их напор ослабевает. «Но тут, – дадим еще раз слово Кроули, – два странных события повернули колесо Фортуны […]. Возвращаясь после вылазки, один из итальянских солдат не закрыл за собой калитку, что в предрассветных сумерках заметили турки. Около пятидесяти турецких воинов вбежали по лестнице на стены и застали врасплох защитников Цирковых ворот. Одни были убиты, другие предпочли прыгнуть вниз и разбиться. Точно не известно, что произошло потом; похоже, что чужаков удалось быстро окружить и уничтожить, однако они успели сорвать с нескольких башен хоругвь Святого Марка и императорские штандарты с орлом и заменить их османскими флагами. Константин и Джустиниани, не зная об этом эпизоде, твердо держали оборону, но тут случилось худшее несчастье: ранили Джустиниани. Некоторые сочли это Божьим знаком. Бога христианского или мусульманского, который не услышал молитв или, наоборот, к ним прислушался. Для начитанных греков это стало просто-таки цитатой из Гомера […] в этот момент равнодушная богиня, взиравшая на бой с олимпийским спокойствием, решила судьбу противостояния и повергла героя в прах, а его сердце обратила в сердце зайца. Все это вовсе не значит, что сражение тут же кончилось. Однако византийцы утратили придававшую им сил надежду. Император Константин отступил в свой дворец». Раненого Джустиниани принесли на плаще в город, где были развернуты импровизированные лазареты. К несчастью, генуэзцы не хотели оставлять своего любимого командира и последовали за ним, оставив башни. Напрасно Константин заклинал их вернуться на свои позиции. Это только усугубило общее замешательство и дезориентировало растерявшихся защитников. Заметившие это турки удвоили свои усилия. Мехмед примчался галопом к первой линии наступления и начал криками подбадривать янычар. Столь бешеного приступа осажденные уже не выдержали. Здоровенный янычар Хасан из Укухара, несший султанский штандарт, ворвался на стену и высоко его поднял. Он практически сразу был зарублен греками, но сам вид гиганта, возвещавшего победу с вершины вражеских укреплений, не только навсегда вошел в турецкую национальную легенду, но и вызвал у атакующих многократный прилив сил и ярости. Никто и ничто уже не могло их сдержать. В мгновение ока турки ворвались в город, словно перехлестнувшая через стену волна. Оборонявшиеся со стен бежали к центру города, кое-где в узких улочках пытаясь еще сопротивляться. Ни император, ни его полководцы уже не владели ситуацией. Толпы горожан в панике метались из стороны в сторону в безнадежной попытке спрятаться. В эти первые минуты больше жителей было затоптано согражданами, чем погибло от вражеских мечей. Весьма вероятно, что такая участь постигла и самого императора Константина. Рассказы о том, как он сражался в последние мгновения, не подкрепляются никакими достоверными свидетельствами. Впрочем, так, наверно, лучше, поскольку, исчезнув без следа, император вошел в легенду, появляясь в разных местах и ободряя восточных христиан в течение многих десятилетий после своей гибели. Когда большинство турецких частей стремились ворваться в богатые районы города, дисциплинированные янычары вернулись, чтобы открыть ворота Константинополя. Через одни из них, названные в честь святого Романа, въехал в город султан Мехмед, с ним – приближенный, который нес бунчук с конским хвостом. Говорят, что, поднявшись на возвышение, султан сначала помолился, а затем спокойно, не проявляя ни радости, ни прочих чувств, наблюдал за происходящим. На стенах добивали последних защитников, на улицах без особого труда ликвидировали оставшиеся очаги сопротивления. Затем начался жадный и безобразный грабеж. Мехмед это видел и до определенного момента не препятствовал своим воинам. Будучи опытным властителем, он понимал, что армия должна насытиться победой, чтобы всегда обожать того, кто ее к этой победе привел. В данный момент для султана было важно одно – он взял Константинополь.

Затем началась резня – вещь в ту эпоху привычная и чуть ли не ритуальная… Правда, в данном случае она несколько сдерживалась тем обстоятельством, что турки-победители предпочитали трудоспособных мужчин, женщин и здоровых детей продавать в рабство, нежели убивать почем зря. Да, конечно, цены на невольников мгновенно упали ввиду перенасыщения рынка почти на 70 %, но это уравновешивалось количеством и качеством товара. Христианские хронисты пишут о «нескольких сотнях тысяч» жертв резни, тогда как мусульманские – о примерно таком же количестве невольников, проданных на рынках в Бурсе, Никее и Адрианополе. Вторая цифра, подкрепленная графиками девальвации цен, худо-бедно поддается проверке, а следовательно, куда больше заслуживает доверия и позволяет усомниться в легенде о мучениках, распространившейся в ту пору по Европе. Особенно если учесть, что большинство жителей осталось в Константинополе, и город вовсе не обезлюдел. Ходжа Сад-ад-дин рад был каре, постигшей неверных, и не без удовольствия добавил: «Святыни были освобождены от мерзких божков и очищены от их идолопоклоннической гадости», но это заявление чисто пропагандистское. В действительности же, дело обстояло совсем иначе. Роджер Кроули написал: «Город, восстановленный по приказу Мехмеда, ничуть не соответствовал рассказам христиан об ужасах ислама. Султан считал себя не мусульманским властителем, а преемником Римской империи и намеревался воссоздать мультикультурную столицу, в которой все жители пользовались бы определенными правами. Он принудительно поселил в городе греков-христиан рядом с турками-мусульманами, гарантировал безопасность генуэзскому анклаву в Галате и запретил там жить туркам. Монах Геннадий – ярый противник унии – был выкуплен в Эдирне и доставлен в Стамбул в качестве патриарха православной общины. “Будь патриархом, пусть судьба тебе благоприятствует, и прими заверения в нашей дружбе, сохранив все привилегии, которыми пользовались патриархи до тебя”, – услышал он от Мехмеда. Христиане проживали в своих районах и сохранили отдельные церкви. […] Хотя спустя столетия Константинополь подвергся исламизации, Мехмед заложил основы государства многих культур по модели Леванта. Людей с Запада, не ослепленных стереотипами, ждало много сюрпризов. Когда немец Арнольд фон Харфф прибыл сюда в 1499 г., то с удивлением обнаружил два монастыря францисканцев в Галате, где по-прежнему обитали христиане. “Турки никого не принуждают отречься от своей веры, не пытаются никого переубедить и не слишком хорошего мнения о вероотступниках”, – писал Ян Венгр в XV в.». Более пространно формулирует ту же мысль Алессио Бомбачи («Османская империя», Варшава, 1966): «Мусульманская традиция при внешней агрессивности являлась весьма толерантной, что позволяло султанам удачно разрешать проблему взаимоотношений между победителями и побежденными. Институт zimma (защита) означал для христианского населения спокойную жизнь по канонам своей веры и согласно своим законам, в том числе гарантию неприкосновенности жизни и имущества. […] Мехмед II проводил прямо-таки греколюбивую политику: philhellen – так называл султана его греческий биограф Критовул, приписывая ему героические деяния в духе Туцидида. И призывает греков селиться в стране. […] А среди греков, не имеющих уже своих василевсов и даже надежды на реванш, возникло филотурецкое течение, к которому принадлежали выдающиеся личности». Византия погибла, а восточно-христианская культура сохранилась.

«На Западе, – отмечает Кроули, – падение Константинополя изменило все и ничего. Те, кто наблюдал за его трагедией с близкого расстояния, отлично понимал, что город не мог выстоять. Будучи обособленным анклавом, он не в состоянии был избежать захвата. Даже если бы Константин умудрился на этот раз дать отпор турецким агрессорам, очередное нападение было бы только делом времени. Для тех, кто не боялся смотреть правде в глаза, сдача Константинополя или взятие Стамбула – зависит от точки зрения – стало лишь символическим подтверждением реального положения вещей». Это как раз реально и логично. Вся суть заключается в слове «символический». Падение Константинополя положило конец римскому мифу, и не важно, что закоснелая теократическая Византия как минимум уже лет триста не имела практически никакого отношения к политическому и культурному наследию Рима, а с 1204 г. пребывала в состоянии, возможно, и трагического, но неизбежного умирания. Точно так же, как не имеющие никакого реального значения события 476 г. знаменуют в учебниках конец Античности, так и 1453 г. получил статус рубежа Средневековья. Событие, не сумевшее потрясти мир, потрясло-таки школярскую хронологию. Но, справедливости ради, следует признать, что у этого события нашлось немало конкурентов, что еще больше заморочило несчастные детские головы.


Чингисхан и Тимур Хромой | Переоцененные события истории. Книга исторических заблуждений | * * *