home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



17 От войны к миру

Конечно же, вначале люди не могли поверить самим себе, и эйфория распространилась от полей битвы Фландрии до людской замка Хайклир. Дэвид Ллойд Джордж выпустил официальное сообщение о прекращении огня 11 ноября в десять двадцать утра, и к концу дня Ньюбери расцветился флагами, а местная газета сообщила о фейерверке и «оживлении» на улицах. Обри в Лондоне продирался через толпы, «сходившие с ума от восторга», по выражению «Дейли миррор», и отметил их ликование. Лишь несколькими неделями позже людьми, как гражданскими, так и солдатами, овладела усталость. На Среднем Востоке, в Северной Африке и по всей Европе миллионы людей стремились попасть домой. Флоренс, бывшая горничная из Хайклира, тело мужа которой, Томми, так и не нашли, подобно многим другим женщинам по всему миру, должна была смотреть в будущее без любимого человека. Четыре военных года до предела напрягли нервы, и теперь с началом работы Версальской мирной конференции настало время спросить: ради чего все это?

В воскресенье 17 ноября 1918 года на Зерновой бирже Ньюбери была проведена церковная благодарственная служба. Лорд Карнарвон в качестве главного распорядителя заявил местным высокопоставленным лицам, что, хотя ликование и чрезвычайно уместно, люди, собравшиеся здесь в этот день, никогда не смогут оплатить свой долг сражавшимся. Альмина и Ева стояли рядом с ним, но Порчи не было. Он прислал сообщение, что его полк остается в Месопотамии по меньшей мере еще на пару месяцев перед началом долгого путешествия домой. В конце собрания патриотический настрой выразился в пении нового стиха национального гимна: «Боже, спаси наших отважных мужчин».

Альмина, не теряя времени, после службы возвратилась на Брейнстон-сквер. Госпиталь подлежал ликвидации, как и остальные элементы войны, но все еще был домом для двух десятков человек, а также отряда сестер милосердия.

Вернувшись в Лондон, Альмина, подобно некоторым своим пациентам, слегла с «испанкой». Вести об этом величайшем бедствии доходили с лета, и количество заболевших страшило уже запуганное население. Пандемия гриппа, собирая смертельную жатву по разоренной Европе, унесла больше жизней, нежели недавно завершившаяся война. По всему миру умерло по меньшей мере пятьдесят миллионов человек, от Арктики до островов Тихого океана. Не война стала причиной гриппа, а, возможно, тот факт, что люди с ослабленной иммунной системой оказались чудовищно скученными в течение четырех лет. Наиболее тяжело больные гриппом пациенты были госпитализированы и отправлялись на родину вместе с ранеными, распространяя заболевание по всему континенту, а затем – и по всему миру. Необычность болезни выражалась еще и в том, что оно чаще поражало здоровых молодых людей, нежели обычные, более восприимчивые жертвы, и уход был чрезвычайно тяжелым, ибо больной буквально тонул в выделениях носовой слизи.

Одним из пострадавших стал доктор Снейд, врач на Брейнстон-сквер; для выздоровления Альмина отправила его в Хайклир. Сама она заразилась легкой формой, так что осталась в госпитале и, как только ей стало лучше, продолжила ухаживать за своими больными. Везение сыграло жестокую шутку с одним молодым человеком, которого она не смогла спасти: выжив за три с половиной года на фронте, он скончался от инфлюэнцы через несколько недель после перемирия.

В конце года Альмине предстояло уладить дела по своему наследству. Альфред де Ротшильд оставил ей практически все. Он и в смерти был столь же щедр, как и при жизни. Были завещаны значительные суммы для друзей и семьи: пятьдесят тысяч фунтов на благотворительные цели, двадцать пять тысяч фунтов из которых пошли в Мемориальный фонд лорда Китченера для помощи пострадавшим военнослужащим. Национальная галерея обрела великолепную картину маслом кисти Джошуа Рейнольдса. Любимый Альфредом Хэлтон-хаус отошел его племяннику Лайонелу, поскольку тот оказался «единственным Ротшильдом, не владеющим большим домом», но Симор-плейс был полностью оставлен Альмине. Этот огромный безупречный особняк в Мейфэре был буквально набит красивыми вещами и бесценными картинами, некоторые из которых Альфред просил Альмину признать фамильным достоянием и не продавать. Вдобавок Альмине были завещаны пятьдесят тысяч фунтов, свободных от налога на наследство, а лорд Карнарвон, Порчи и леди Эвелин получили по двадцать пять тысяч фунтов каждый. Это было богатство ошеломляющего размера, если учесть, что садовнику в Хайклире в 1918 году платили двадцать четыре фунта в год, а самое высокое жалованье для шеф-повара составляло сто пятьдесят фунтов.

С этого времени семейным домом Карнарвонов в Лондоне стал Симор-плейс. Альмина, для которой лишь немногое представляло больший интерес, нежели ремонт дома, затеяла его обновление. Эта недвижимость, невзирая на всю ее обстановку, достойную музея, явно оставляла желать лучшего в отношении канализации. В декабре она попросила своих адвокатов, фирму «Фрер и Компания», обратиться к адвокатам Альфреда де Ротшильда с просьбой о значительном подкреплении своих денежных средств. Наследница поясняла, что вынуждена провести крупный ремонт в Симор-плейс, а также обременена весьма существенными обязательствами, связанными с ее госпиталем. Поэтому она намеревалась продать две из оставленных ей картин, свободных от налогообложения, пока они оставались в ее владении, и потребовала от душеприказчика по завещанию Альфреда принять на себя затраты по подлежащим уплате налогам.

Если Альмину и можно было в чем-то обвинить, так это в беспомощности в финансовых вопросах. Графиня была неизменно щедра и получала от этого удовольствие; но она совершенно не задумывалась об источниках приобретения денег. Мысль, что смерть Альфреда означала истощение такого источника, казалось, даже не приходила ей в голову. Она просто просила намного больше, как и поступала всю жизнь.

Душеприказчиком по завещанию Альфреда был выдающийся адвокат сэр Эдвард Маршалл Холл, решивший стоять на своем и не подчиняться властному требованию Альмины. Леди Карнарвон продала все картины, невзирая на просьбу Альфреда не делать этого, и ей пришлось самой уплатить за них налог. Альмина была вынуждена пойти на эту небольшую уловку, дабы приноровиться к новой реальности без любимого благодетеля.

Приспособление к новой реальности было задачей всего народа в январе 1919 года. Элси, вдовствующей графине Карнарвон, в 1919-м исполнилось шестьдесят три года, но она с присущей ей несокрушимой энергией твердо намеревалась внести свой вклад в улучшение жизни воевавших. Она стала вице-председателем «Общества голосовой терапии», разрабатывавшего современное лечение речи. Целью было восстановление способности нормально говорить тысячам бывших солдат, пытавшихся совладать с инвалидностью. Многие из них страдали от контузии, а также амнезии и приступов паники; они либо заикались, либо вообще онемели. Элси раздобыла деньги и организовала рекламную кампанию. Она собиралась также использовать музыку и пение, чтобы помочь пациентам более эффективно дышать, расслабляться и веселиться. Она основала «Королевские хоры», чрезвычайно успешные для улучшения речи пациентов, так что те смогли вернуться к общественной жизни и искать работу. У некоторых прорезалась страсть к пению, и они получали индивидуальные уроки; другие изучали испанский язык. Один человек с заиканием вылечился настолько хорошо, что Элси нашла для него место садовника в имении неподалеку от Хайклира. На концерте в Ланкашире работника с мельницы спросили о его ранении. Он ответил: «Я потерял ногу и голос, но теперь голос вернулся, так что нога не имеет значения!»

Альмина сворачивала госпиталь, но перед его официальным закрытием 15 февраля 1919 года ее, бригаду медиков, сестер милосердия и последних нескольких пациентов вновь почтил своим визитом принц Артур, герцог Коннаутский. Он был настолько потрясен и тронут увиденным во время предыдущего посещения, что лично явился поблагодарить персонал за проделанную работу.

Закрытие госпиталя, безусловно, было поводом для благодарности, но оказалось весьма мучительно покидать это место, так прочно сплотившее стольких людей. Как выразился Кеннет Уитхэм Уигнэлл, один из последних обитателей: «Расставание с домом № 48 было просто душераздирающим. Я уверен, что, если бы не весь этот великолепный уход и мастерство… я бы лишился и единственной оставшейся ноги». Продолжали лавиной идти письма от пациентов и их родственников. Лизи Хупер написала дрожащей рукой послание, чтобы поблагодарить леди Карнарвон за все, что она сделала для ее двух сыновей. «Я в неоплатном долгу перед Вами за весь тот уход и заботу, которые они получили».

Альмина письменно поблагодарила всех хирургов, с которыми работала эти четыре с половиной года. Многим из них она послала подарки – серебряные чайницы с выгравированными на них именами и датами службы – память об их пребывании в Хайклире и на Брейнстон-сквер. Гектор Макензи в ответ выразил признательность леди Карнарвон за ее поддержку и вселенную в его коллег уверенность, что они делают все возможное: «Я смотрел на Вас, как на ангела, радуясь, когда Ваши усилия увенчивались успехом, надеясь, невзирая ни на что, борясь даже в безнадежных случаях и предаваясь горю, когда все Ваши усилия оказывались тщетными».

В течение Первой мировой войны великое множество людей подобно Альмине обеспечивали медицинское обслуживание, в котором ощущалась такая нужда. Она слишком хорошо осознавала, что не смогла бы сделать этого без своих докторов и сестер милосердия. Конечно, признание за эти усилия было приятным, и Альмина, несомненно, ценила его, но бесконечные акты доброты – личное посещение похорон, исключительное внимание к малейшим деталям, создававшим у пациента ощущение, что он является гостем дома, желание сесть рядом и лично наложить повязку на гангренозный обрубок – являлись движениями ее души без ожидания получить что-то взамен.

Сочетание щедрости и энергии Альмины в работе в госпитале, обеспечившее значительные достижения, было замечено самыми высокими властями. Сэр Роберт Джоунс, инспектор военных госпиталей, писал ей 28 января, выражая личную благодарность:

«Я всегда смотрел на Вас, как на одно из открытий войны. Вы с такой необычной живостью посвятили себя помощи нашим раненым солдатам, и я уверен, что народ чрезвычайно благодарен Вам за все это. У меня навсегда останутся самые приятные воспоминания о Хайклире, чудесном пребывании там, выпавшем нашим офицерам, и особенно о том самопожертвовании, с которым Вы бросились за их умственное и физическое благополучие».

Посвятив несколько лет здоровью других, Альмина отчаянно нуждалась в отдыхе. В феврале, когда последний пациент был отправлен на реабилитацию, а последняя сестра милосердия нашла себе другое место работы, Альмина впервые с 1915 года уехала в Египет. Лорд Карнарвон был вне себя от восторга и страстно стремился присоединиться к Говарду Картеру для возобновления их работы. Той зимой в Лондоне было на редкость холодно, шел снег и дули ледяные ветры, что и послужило дополнительным толчком для отъезда.

Карнарвоны прибыли в Булонь и сели на поезд до Парижа. Франция была охвачена горячим стремлением привести страну в порядок. В Версале делегации воевавших государств до мельчайших деталей прорабатывали политические последствия войны. По Северной Франции и Бельгии на военных кладбищах хоронили погибших.

Чета Карнарвонов сделала остановку в Париже, чтобы навестить Обри. Тот срочно примчался туда, получив известие, что его большой друг, полковник сэр Марк Сайкс, являвшийся членом английской делегации на мирных переговорах, умирает от инфлюэнцы. Сэр Марк, навестивший Альмину в первые дни войны с сообщением, что Обри погиб, скончался 16 февраля в возрасте тридцати девяти лет. Именно он являлся создателем Арабского бюро, чья деятельность была направлена «на гармонизацию английской политической деятельности на Ближнем Востоке». Как Обри, так и Т.Э. Лоуренс служили в этом бюро, и все трое проводили уик-энды в Хайклире и Пикстоне, обсуждая будущее политики на Среднем Востоке за портвейном и сигарами. Сэр Марк старательно проталкивал вопросы как арабского национализма, так и сионизма в повестке дня Версальской конференции, когда болезнь подкосила его. Обри привела в ужас смерть друга после окончания боевых действий. Когда он сам свалился с инфлюэнцей, они с женой Мэри решили на зиму уехать в Италию, чтобы Обри смог поправиться.

Супружеская чета провела три месяца в доме, приобретенном отцом Обри, четвертым эрлом, в 1882 году и на итальянском языке названном в честь Хайклира «Альта Кьяра». Вилла располагалась на утесе, возвышавшемся над бухтой Портофино, и из нее открывался великолепный вид на Средиземное море. Она представляла собой, возможно, наиболее романтичное и умиротворяющее место для успокоения духа и восстановления сил.

Карнарвоны отправились в Марсель, а оттуда через Бизерту в Тунисе отплыли в Александрию. Война завершилась лишь четыре месяца назад, что сильно сказывалось на путешествиях, ибо влекло за собой потенциально трагические последствия. Судно Карнарвонов, ранее использовавшееся для транспортировки больных и раненых, не было должным образом продезинфицировано перед возвращением к гражданским перевозкам. Люди, желавшие вернуться к нормальному образу жизни, неизбежно выбирали кратчайший путь. В данном случае условия были настолько антисанитарными, что несколько пассажиров умерли от инфекции, подхваченной на борту. Альмина только что выздоровела от «испанки», а эрл всегда отличался слабым здоровьем, но они сошли на берег в добром здравии. Впервые за четыре года лорд Карнарвон вновь находился на сухом воздухе, и, когда путешественники высадились в Александрии, их с Альминой окружила знакомая какофония звуков и суматоха. Однако и здесь произошли изменения. Конец войны породил новую разновидность национализма и независимости в египетском народе.

Они добрались до Каира, затем сели на поезд до Луксора, где их встретил Говард Картер. Картер и Карнарвон буквально сгорали от желания возобновить свою работу в Долине царей. Прошло пять отчаянно долгих лет с тех пор, как они раздобыли концессию для раскопок в этом месте, как раз перед началом войны. Они не были абсолютно уверены, исчерпаны ли там все возможности, как их частенько уверяли, но друзья не собирались отказываться от давно лелеемой мечты провести здесь по меньшей мере одни раскопки.

Альмина и Ева остановились в «Винтер палас отель», фактически закрытый в военные годы, но стремительно возрождавшийся, чтобы обеспечивать нужды возвращавшихся путешественников. Лорд Карнарвон проживал вместе с Картером в его домике, который был намного удобнее для проведения работ на площадке. Получившее прозвище «Замок Картера» строение было сложено девять лет назад из кирпича, привезенного лордом Карнарвоном из Англии. Его возвели в традиционной египетской манере, а над центральным двориком соорудили купол, чтобы хранить прохладу; жилище было оборудовано современными удобствами.

Исследователи прямо-таки кипели энтузиазмом, вызванным их воссоединением и возможностью вновь приступить к работе. Они не сомневались, что в Долине царей еще можно найти сокровища; площадка, которую они наметили для проверки своего интуитивного предположения, располагалась перед захоронением Тутмоса I. Каждое утро с восходом зари оба верхом на осликах направлялись проследить за продвижением работ. Как правило, Альмина и Ева сопровождали их.

Альмина с удовольствием предавалась этому занятию. Она не привыкла даже к относительной праздности, и хотя обычная роскошь в «Винтер палас отеля» благотворно действовала на ее здоровье, возвращение к былому образу жизни смущало графиню гораздо больше, нежели ее мужа или дочь. В отличие от Карнарвона и Евы Альмина провела последние пять лет, работая над изматывающей, но чрезвычайно благодарной и важной задачей. Теперь эта задача была завершена, и Альмина тосковала по тому ощущению совершения чего-то хорошего в этом мире, которое она ей приносила. В глубине души леди Карнарвон мечтала об открытии следующего госпиталя. Понимая, что наделена даром ухаживать за больными и управлять лечебницей, а потребности в искусном уходе едва ли суждено сойти на нет, Альмина хотела продолжить свою миссию. Она стремилась стать преемницей филантропической деятельности своего отца. Однако пока она собиралась с силами и активно помогала на раскопках. Как оказалось, впереди Альмину ждали серьезные перемены, вызванные событиями, произошедшими с семьей Карнарвонов несколько позднее, а ее планам суждено было осуществиться лишь через восемь лет.

26 февраля был обнаружен тайник с тринадцатью алебастровыми сосудами у входа в захоронение царя Меренптаха, сына Рамзеса II. Леди Карнарвон опустилась на колени, чтобы собственными руками выкопать их из песка. Это ее воодушевило, но не стало прорывным открытием, которого так жаждали мужчины. Им придется ждать этого события еще два года.

Неустойчивая политическая ситуация в Египте ухудшалась, и лорд Карнарвон начал беспокоиться за безопасность жены и дочери. 9 марта 1919 года произошло восстание во главе с египетским националистом Саадом Заглулом. Он давно служил в должности правительственного министра, осторожно лавируя между крайними националистами и английскими правящими властями. Но все изменилось после знаменитой речи президента Вильсона «Четырнадцать пунктов» в январе 1918 года. Во время войны Великобритания объявила Египет английским протекторатом, не уделив должного внимания зарождавшемуся египетскому национализму. Однако египтян воодушевило заявление президента Вудро Вильсона, что «каждый миролюбивый народ, который, как наш собственный, желает вести свою жизнь и определять для себя институты, [должен] быть уверен в справедливости». Конец военных действий и мирная конференция во Франции дали им последний толчок.

Заглул начал кампанию по отправке египетской делегации в Версаль для ведения переговоров о египетской автономии, но его действия вызвали недовольство английских правящих кругов, которые скорехонько арестовали его и отправили в ссылку. Это только обострило ситуацию. Начались студенческие волнения, забастовки и мятежи. В течение последующих месяцев были убиты несколько европейцев и погибли сотни египтян.

В разгар хаоса, последовавшего за арестом Заглула, лорд Карнарвон решил отправить Альмину и Еву домой. Он ухитрился устроить для них отплытие на судне из Порт-Саида и вздохнул с облегчением, получив телеграмму Альмины, сообщающую, что они находятся на борту и направляются в Англию.

Сам лорд Карнарвон остался в Каире. Он был вовлечен в местную политическую жизнь и знаком со многими ключевыми игроками как с египетской, так и с британской стороны. В конце концов, он принимал их в течение многих лет в Хайклире, часто на одних и тех же вечерах. Когда генерала лорда Алленби 25 марта отправили из Лондона с приказом восстановить порядок в Каире, лорд Карнарвон предложил свои услуги в качестве посредника. Он обедал с министрами и египетским султаном Фуадом, – застолье, в котором за полчаса было подано двенадцать блюд, жестоко подорвало здоровье Карнарвона.

Казалось, дипломатия облегчила создавшееся положение. 7 апреля англичане освободили Заглула, а 11 апреля он достиг своей цели, возглавив делегацию на Версальскую мирную конференцию, требовавшую независимости для Египта. По иронии судьбы в день их прибытия США выпустили сообщение о признании протектората Великобритании над Египтом. Никого в Париже не волновало дело Заглула – главным было выбить репарации из Германии. Исходя из долгосрочной стабильности это оказалось равным образом роковым как для Германии, так и для Среднего Востока.


16 Долгожданный конец | Леди Альмина и аббатство Даунтон | 18 Еще один блестящий сезон