home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



14 Смерть в окопах

Война мистера Бейтса закончилась, но Обри Герберт, несмотря на страшную потерю иллюзий после кампании в Галлиполи, спешил вернуться на Средний Восток. В марте 1916 года он отплыл в Месопотамию в обществе главнокомандующих в Египте и средиземноморском регионе и принца Уэльского. Обри впервые встретился со старшим сыном Георга V и королевы Мэри, который краткое время правил под именем Эдуарда VIII, пока его желание жениться на Уоллис Симпсон не спровоцировало кризис отречения от престола. Обри, естественно, несколько ошеломленный, прокомментировал это так: «У него больше воображения, нежели я ожидал. Он сказал, что не выносит пребывания дома, его беспокоят мысли о людях в окопах».

Британское военное вмешательство в Месопотамии началось как операция для защиты нефтяных месторождений на нынешней территории Ирака; решающей подоплекой было то, что морская кампания чрезвычайно зависима от поставок нефти. Но эта затея стремительно двигалась к унизительной катастрофе, и знания Обри как языка, так и местности вновь сделали его незаменимым.

С военной базы в Бомбее в регион была направлена 6-я индийская дивизия под командованием генерала Таунсенда, но обеспечение ее провизией и транспортными средствами было поставлено из рук вон плохо. Когда военные действия пошли по нарастающей, такая экономия привела к крушению всех планов. Обри питал самые скверные предчувствия относительно всей этой затеи, но надеялся, что они не оправдаются. По прибытии на место он написал своему близкому другу сэру Марку Сайксу, все еще трудившемуся в Министерстве обороны: «Положение здесь совершенно убийственное».

Генерал Таунсенд отступил в Кут-эль-Амара, стараясь защитить этот пункт от превосходящих сил турок. Попытки помочь ему и прорвать осаду провалились. Его войска умирали с голоду; некоторое количество провизии сбросили с аэропланов, но даже с учетом этого к апрелю рацион солдат сократили до четырех унций в день, и среди них свирепствовали болезни. Единственным выходом было сдаться.

Обри написал полковнику Бичу, главе военной разведки в регионе, предлагая свои услуги по сопровождению генерала Таунсенда на переговоры – он был хорошо знаком с несколькими высокопоставленными турками. В ожидании ответа Обри навещал турецких военнопленных в английских лагерях и заметил, насколько высок их моральный дух. Они были убеждены, что после Галлиполи, Салоник и теперь Кута непременно одержат победу. В ответ на это Обри проявил типичное бычье упрямство, царившее в английских вооруженных силах и среди общественности, невзирая на потрясение от разгрома. Он сообщил самоуверенным туркам, что «поражение в начале каждой войны и победа в ее конце являются национальной особенностью» его страны.

Ровно через год после прибытия Обри в Галлиполи он вместе со своим другом Т.Э. Лоуренсом был направлен на переговоры с турецким верховным командованием. Надежды мужчин ограничивались поиском возможности заключить перемирие, чтобы вывезти раненых солдат, но британское правительство, похоже, ставило перед собой более долгосрочную цель. Переговорщиков уполномочили предложить два миллиона фунтов стерлингов и обещание не предпринимать дальнейших атак на Оттоманскую империю. Это предложение было отвергнуто, и, невзирая на заключение перемирия для обмена пленными, 20 апреля 1916 года генерал Таунсенд сдался. Тринадцать тысяч английских и индийских солдат были взяты в плен.

Этот инцидент стал величайшим унижением для английской армии. Даже Обри, должно быть, с трудом сохранял веру в шансы своего народа, глядя на реку Тигр, полную раздувшихся трупов. Их выбрасывало на берег, и они бились о небольшие лодки, сновавшие вверх и вниз по течению. Разразилась эпидемия холеры, свирепствовавшая в ослабленных воинских частях. Из тринадцати тысяч захваченных в плен более половины умерли от голода или побоев надсмотрщиков.

Обри был не единственным из обитателей Хайклира в этом регионе. Сын майора Резерфорда, управляющего поместьем эрла, служил лейтенантом в 14-м Хэмпширском полку. Он в конце концов попал в госпиталь Альмины и выжил. Лорд Карнарвон писал Обри, прося его узнать, что случилось с «моими парнями с конного завода и поместья». Он «лелеял надежду послать денег или какие-то небольшие подарки». Новости просачивались жидкой струйкой мучительно долго. Альберт Янг, Чарли Эднемс и Джордж Дигвид – все они были садовниками и пошли добровольцами вместе, они также служили в 14-м Хэмпширском полку во время провалившейся попытки взять Багдад. Возможно, когда мухи, удушающий воздух и вонь зараженных холерой трупов становились невыносимыми, они вспоминали огороженные стенами мирные сады и говорили о голландских азалиях, цветущих на восточных лужайках замка. Их всех похоронили в Месопотамии. Эднемса и Дигвида взяли в плен в Куте, там они и умерли. Томас Янг пал в бою на перекрестке Шумран-Бенд 21 января 1916 года, то же произошло и с Фредериком Файлфилдом, чье тело так и не нашли. Его младший брат все еще был дома и работал в Хайклире. Только Том Уинкэп, трудившийся под началом своего сводного брата Чарли Уинкэпа на конном заводе, и Чарлз Стиэр, также работавший там, выжили в этой кампании и, по счастью, не попали в плен.

Обри вернулся в Англию в начале июля и отправился в Хайклир. Он хотел повидаться с братом. Всю жизнь, даже зарекомендовав себя дипломатом, которому доверяли переговоры по спасению солдат, Обри ощущал необходимость поддерживать связь с братом. Безусловно, лорд Карнарвон был в восторге от того, что Обри находился в безопасности и мог открыть ему истинное состояние дел. Он также чрезвычайно переживал свое вынужденное положение стороннего наблюдателя. Через связь с Муром-Брабазоном он был привлечен к разработке фотоаппаратов и истолкованию аэрофотосъемок, выполняемых королевскими военно-воздушными силами, но страстно желал, чтобы здоровье позволило ему внести более весомый вклад.

Уже второй раз за год Обри возвращался со Среднего Востока, чувствуя себя беспомощным и отчаявшимся и жаждал комфорта домашнего очага.

Несколькими неделями позже еще семеро мужчин покинули поместье Хайклир. Генри Бери с лесопилки, Чарлз Бриндли, водопроводчик, Чарлз Вулз, лесник, Вили Кивелл, работавший на ферме, Эрнест Бартон, тоже лесник, Гилберт Эттвуд и Уильям Бендл, оба из отдела строений – всех подстегнула новость, принесенная Обри о смерти сотоварищей. Они направлялись во Францию. Они направлялись на Сомму.

Лето 1916 года было отмечено горем всей нации, потрясенной смертью лорда Китченера. Он, возможно, и потерял ореол безупречного героя, но после кончины был вознесен до мифического статуса. Последствия немецкой блокады английских торговых путей ощутимо ударили по снабжению продовольствием, и война на море стала приобретать жестокий оборот. Она сняла свою самую элитную жатву, когда корабль Королевских военно-морских сил «Хэмпшир» подорвался на мине 5 июня. Шестьсот сорок три человека, включая лорда Китченера, лишились жизни.

Потрясение Карнарвонов было глубже, чем у большинства других, ибо погибший являлся другом семьи. Порчи, которому оставалось проучиться еще два месяца в Сандхерсте, был совершенно обескуражен: Китченер содействовал его карьере в армии. В конце лета ему предстояло отправиться на четырехмесячные учения в Ирландию, но он неделями был погружен в нетипичную для него задумчивость и хандру. Смерть Китченера надломила английский боевой дух, уже подорванный тупиковой ситуацией и сдачей в плен, и никто не мог предсказать, насколько еще ухудшится положение.

Битва на Сомме была задумана генералом Хейгом как решающий прорыв в безвыходном положении во Франции. Вместо этого она явилась для англичан и канадцев воплощением катастрофы и бессмысленной потери жизней. 1 июля 1916 года английская армия безвозвратно потеряла шестьдесят тысяч бойцов – по сию пору самое большое число, когда-либо имевшее место за один день битвы. Первый Ньюфаундлендский полк был полностью уничтожен как боевое подразделение, из восьмисот одного человека погибли пятьсот. В ходе битвы, длившейся четыре с половиной месяца, эта история повторялась вновь и вновь. Целые батальоны людей, совместно вступивших в армию и пришедших из тесно сплоченных населенных пунктов, стирались с лица земли, становясь потерянными поколениями на своей родине. Хайклир, как тысячи других мест по всей империи, готовился к испытанию своей способности к самопожертвованию, подобного которому не знал ранее.

Нагрузка на каждый госпиталь в стране была огромной. В июле погибли и были искалечены четыреста докторов, что чрезмерно усилило давление на уже ужасающе перегруженный медицинский корпус. Пациентов отправляли в Англию почти нерегулируемым потоком. В битве на Сомме применили сверхтяжелую артиллерию и новый вид вооружения – танки. Люди страдали как от физических ран, так и от контузий. Человеческое существо не могло выдержать удар этой полностью механизированной бойни огромного масштаба, и случаи умопомешательства росли в геометрической прогрессии.

Леди Альмине пришлось подняться на новый уровень. Персонал на Брейнстон-сквер трудился не покладая рук, проявляя такое же внимание к мельчайшим деталям, как и всегда. Работа была тяжкой, но четко организованной и внушала уверенность, что результаты оправдывают все вложенные усилия. Все устали и были деморализованы войной, однако усердно вносили свой вклад преданные госпиталю. Стабильность внезапно рухнула под напором огромного количества офицеров со сложными ранениями и тяжелыми травмами с боевых полей Соммы.

Одним из них был двадцатиоднолетний Чарлз Клаут, лингвист с кембриджским образованием из скромной семьи среднего класса в Южном Лондоне, призванный в армию Министерством обороны в августе 1914 года на основании его кадетской военной подготовки в Кембриджском университете. Клаут вступил в территориальную армию и был произведен в звание второго лейтенанта 20-го батальона Лондонского полка. Он был серьезным мужчиной и никогда не одобрял обращения друг к другу по имени, за исключением близких друзей одного пола. Эта серьезность сделала его отличным офицером, и он гордился обучением своих подчиненных до отплытия 9 марта 1915 года во Францию. Клаут был ужасно разочарован, когда после высадки его перевели в другой батальон, нуждавшийся в хорошем офицере для наведения порядка.

К августу 1916 года Клаут уже почти полтора года воевал на Западном фронте. Он находился в резерве первой битвы под Невшателем и месяцы сражался при Лоосе. Ему случилось видеть человека, которому немецкий снайпер выстрелом разнес череп, когда тот бежал к нему по окопу. Мозг погибшего был «обнажен, как на операционном столе», упал двумя аккуратными полушариями на землю и лежал, «испуская пар на солнечном свете». Когда подчиненные Клаута отказались дотрагиваться до человеческого мозга, тот взял лопату и выгреб останки из окопа.

В августе 1916 после двухнедельного отпуска, навестив своих родителей в Блэкхите, офицер вернулся на передовую битвы на Сомме. Его первым заданием было сопровождать менее опытного офицера, когда тот вылез из окопа, чтобы собрать разбросанные в грязи вещи погибшего человека для отсылки их в Англию. Клаут изучал карту, пытаясь установить последнее месторасположение батальона, который их послали искать, когда пуля снайпера попала ему в лицо. Она вошла точно между глаз, пробила нёбо и разворотила правую челюсть. Часть кости порвала артерию в горле. Клаут инстинктивно схватился за шею и, найдя место, откуда ручьем лилась кровь, попытался остановить ее и шатаясь побрел к штабному окопу, велев младшему офицеру пригнуться, поскольку снайпер определенно следил на ними.

Он был почти без сознания, когда его подхватили и немедленно отправили в базовый госпиталь в Ле-Туке. Этот госпиталь финансировался герцогиней Вестминстерской и – один из сюрреалистических контрастов Первой мировой войны – размещался в казино элегантного курорта. Клауту не повезло – он получил ранение в первый день службы в своей новой должности (хотя подобная участь не была чем-то из ряда вон выходящим на Сомме), и лишь благодаря везению и крепкому здоровью он добрался живым с подобной раной до Ле-Туке. Научное обоснование переливания крови в 1916 году находилось в зачаточном состоянии, и на подобные процедуры решались чрезвычайно редко, так что пациента с потерей крови держали недвижимым и давали лекарства типа морфина для урежения сердечного ритма.

Клаута прооперировали, чтобы удалить часть пули, застрявшей в челюсти, а двумя днями позже, как только его состояние стабилизировалось, перевели на санитарное судно для возвращения в Англию. Из Дувра поезд доставил его на вокзал Виктория; там Клаута, лежавшего на платформе вместе с сотнями других раненых, определили в госпиталь графини Карнарвон в доме № 48 на Брейнстон-сквер. Клаут настаивал, чтобы его отправили в Общий госпиталь в южной части Лондона. Он, должно быть, хотел оказаться как можно ближе к дому, чтобы члены семьи могли его навещать. Тем не менее Клаута поздно ночью 2 октября 1916 года отвезли на Брейнстон-сквер.

Клаут с удовольствием вспоминал дозволение долго спать в госпитале Альмины. В Ле-Туке старшая медсестра делала обход на заре. В более спокойной обстановке Брейнстон-сквер мужчины спали до завтрака, и только затем их навещал медперсонал. Клаут пробыл там до 13 ноября и достаточно окреп, хотя ему пришлось вернуться в январе для удаления оставшихся кусочков кости и шрапнели. Позже он прибегнул к восстановительной хирургии, чтобы вновь обрести способность есть твердую пищу, но его речь много лет оставалась дефектной. Клауту приходилось бинтовать горло, ибо собственная манера говорить его смущала, да еще беспокоило, что люди не сочтут это результатом военного ранения.

Примерно через пару недель после прибытия, когда Клаут уже садился в постели, а отек и боли лица уменьшились достаточно, чтобы он вновь заинтересовался окружающим миром, Чарлз заметил, что Альмину во время ее обходов сопровождает очаровательная помощница, записывающая указания хозяйки на переносном пюпитре. Мэри Уикс, довольно высокой и аккуратной, обходительной и проворной исполнилось двадцать шесть лет. Она пять лет проработала у Альмины – сначала в качестве секретаря, затем администратора госпиталя, и обе полностью зависели друг от друга. Чарлз писал в своих воспоминаниях, что Альмина относилась к ней скорее как дочери, нежели к служащей, о чем свидетельствовала щедрость патронессы по отношению к молодой женщине.

Мэри обратила внимание на Чарлза. Они немного поболтали, и девушка стала навещать его каждодневно; возникла симпатия, переросшая в течение недель в определенное ухаживание. Чарлз и Мэри частенько выходили на прогулку в сад за оградами Брейнстон-сквер. Альмина считала, что прогулка и посещение театра чрезвычайно целительны. Возможно, она просто молча поощряла Мэри. В начале 1917 года Чарлз сделал Мэри предложение.

Чарлз настоял на этой формальности, хотя определенно был не лишен озорства и, безусловно, хорошо выглядел в военной форме. Клаут вспоминал в мемуарах, что, вернувшись в Королевский колледж Кембриджа после военных учений, чтобы проинформировать начальство о своем отъезде во Францию, он также нанес визит девушке-студентке из Ньюхэма. Молодые люди ранее встречались в университете для чтения пьес на иностранных языках – одна из немногих благоприятных возможностей для студентов последних курсов общаться с представителями противоположного пола, и хотя девушки приходили с сопровождающими, некие искорки явно проскакивали, когда молодые люди совместно исполняли роли. Хозяйка и гость пили чай в ее квартире, и «комплименты моему внешнему виду в военной форме окончательно меня смутили, особенно когда было призвано еще несколько девушек, чтобы поглазеть на гостя. Похоже, я представлял собой нечто вроде военного трофея, подлежащего демонстрации ее друзьям».

Перед ранением и отправкой в лондонский госпиталь Чарлз находил привлекательные ордера на постой. Молодого офицера, говорившего по-французски, часто просили помочь, когда у сослуживца возникали проблемы с расселением. Офицеров разводили на постой по местным жителям, но для хозяйств, где оставались одни женщины, прием расквартированных не был обязательным. Молодая дама, жившая с матерью, отказала английскому офицеру в постое, но из-за незнания языка возникло непонимание. Клаут отправился расследовать дело вместе с коллегой-офицером, вопрос был решен, а для его размещения найдена другая квартира. «Я предложил проводить даму домой. По пути, бросив на меня долгий взгляд, она промолвила: “Если бы эту комнату захотели получить вы, я бы не отказала”». Чарлз не собирался упускать такую возможность. «Поскольку она была чрезвычайно привлекательной, я немедленно принял предложение и приказал денщику доставить мои вещи в ее дом. Мой друг так и не поверил, что я не «облапошил его». В ту же ночь дама посетила мою комнату, и пока мы вели боевые действия на этом отрезке фронта, я навещал ее в периоды затишья, что, возможно, помогло мне остаться в здравом уме».

Мэри и Чарлз поженились в июле 1918 года, когда Чарлз счел, что «война может тянуться еще долгие годы». Они решили ждать его полного выздоровления и завершения лечения челюсти. Лорд и леди Карнарвон были почетными гостями и, собственно говоря, их свидетелями. Альмина устроила, чтобы их обвенчали в модной церкви Святого Джорджа на Ганновер-сквер. Затем поселила их в доме в Пэддингтоне, купив всю мебель. У них родилось трое детей, и Мэри продолжала работать на Альмину пока не заболела на короткое время после рождения третьего ребенка, она.

Для Альмины всегда было характерно удивительно небрежное отношение к деньгам. Она могла скандалить из-за них, но была и безрассудно щедра, иногда неразборчиво. Эта привычка принесла ей позднее множество неприятностей, но на сей раз ее щедрость проистекала из искренней привязанности и признания многих лет тяжкой работы Мэри. Она также предоставила молодой паре Лейк-хаус на территории поместья Хайклир для медового месяца, а на память подарила Мэри специально изготовленный веер с изображением этого здания. Это было красивое строение, изящная низкая вилла у кромки воды и мирная идиллия для людей, годы проработавших среди смертей и разрушения. Альмина, всегда следившая за мельчайшими подробностями, устроила все так, чтобы новобрачным и пальцем не пришлось шевельнуть, заботясь о питании и домашних делах.

После бракосочетания, когда пара прибыла в Лейк-хаус, Чарлз написал Альмине письмо, благодаря ее за подарок и все, что она для них сделала. «Моя дорогая Сказочная Крестная мать! Я хотел бы называть Вас так, ибо именно так всегда буду о Вас думать… Благодарю Вас за прелестные запонки и за подаренное блюдо, столь прекрасное, что, полагаю, я никогда не пожелаю ужинать вне дома…» Человек, беспокоившийся по поводу чрезмерной фамильярности при использовании имен, изливается в любезностях Альмине, которая выходила его, познакомила с будущей женой и дала путевку в жизнь… «Я постараюсь оправдать оказанное Вами доверие. С наилучшими пожеланиями и любовью, искренне Ваш Чарлз Клаут».

На следующий день своей «дражайшей малютке леди» написала Мэри, чтобы также поблагодарить и рассказать о своем совершенном счастье в Лейк-хаусе. «Как мне отблагодарить Вас за все, что Вы для меня сделали? Я жажду рассказать Вам, что ощущаю по поводу Вашей чудесной любви и привязанности, но, увы, никакие слова не могут достойным образом выразить моих действительных чувств… Надеюсь всегда быть достойной добрейшей женщины, которая последние семь лет была истинной матерью для меня и, я это знаю, и далее будет таковой… С любовью от нас обоих, искренне Ваша Мэри» [46] .

Эти голоса из века, считавшегося «застегнутым на все пуговицы», преисполнены истинными чувствами. Нет никакого сомнения, что Альмина могла быть и легкомысленной, и властной, но она также преобразовывала жизни людей своим страстным желанием делать других счастливыми. И многие из них отвечали ей преданностью.


13 Госпиталь переезжает | Леди Альмина и аббатство Даунтон | 15 Мрачные времена