home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

Мой друг — режиссёр Филин — заявился ко мне мрачный и злой. Сбросив небрежно плащ и шляпу на холодильник, стоявший рядом с вешалкой в коридоре, он прошёл в гостиную, сел в кресло, вытянув ноги, и тут же погрузился в тяжёлые думы.

Я устроился в другом кресле и, покуривая сигарету, стал ждать, когда он пояснит мне причину своего визита. Но друг сидел неподвижно и, казалось, в ближайшие три дня не собирался произнести ни звука.

Мне же уже через полчаса надоело его молчанье: иметь в квартире гостя и не разговаривать с ним, то есть иметь его, как говорится, для мебели, — было не в моём характере. Если человек пришёл к тебе в гости, он должен или рассказывать о случившемся с ним, или пересказывать прочитанное, просмотренное, услышанное где-нибудь на стороне, или, по крайней мере, поделиться какими-нибудь сплетнями о знакомых. Тем более это касается моего друга. Как я заметил, он режиссёр, и всяких, мягко говоря, сказочек об артистах у него бывает предостаточное количество.

Я же, будучи журналистом, и по природе своей и по долгу службы — человек любознательный, точнее любопытный, поэтому всегда рад обогатиться новыми сведениями из сферы чужой жизни, не важно какими — реальными или вымышленными: и те, и другие забавляют и дают пищу воображению.

Сегодняшнее молчание друга и его мрачный вид не столько были неприятны мне, сколько разжигали любопытство, так как подобный мрак в душе и на лице был не свойственен его натуре. Он относился к типу людей жизнерадостных, энергичных, скорее к холерикам, чем к меланхоликам. Поэтому, наблюдая за ним, я пришёл к выводу, что случилось нечто непредвиденное, и, не выдержав, спросил:

— Феликс, что у тебя стряслось?

Удивительно — он не расслышал, настолько мысли завладели его вниманием.

Я повторил громче, почти прокричал:

— Что случилось?

Мои слова на этот раз дошли до него. Он взглянул на меня каким-то отсутствующим взглядом, затем, видимо, сообразил, что это я, глаза его приняли более осмысленное выражение, и он задумчиво протянул:

— Да, неприятная вещь, — и снова «ушёл в себя».

Я хлопнул его довольно крепко по плечу, по себе зная, что в таком состоянии физические ощущения доходчивее слов, и громко сказал:

— Слушай, не молчать же ты сюда притащился. Выкладывай, что у тебя.

— Мне бы рюмочку, покрепче, — попросил он тихо.

Рюмочка у меня всегда найдётся: на случай гостей я имел прекрасный набор вин. Купил себе винный бар — такую небольшую, но содержательную для каждого мужчины вещицу, полированный с инкрустацией ящик, подвешиваемый на стену. С виду — закрытая полка. Открываешь, а там разнокалиберные бутылочки, каждая в индивидуальной ячейке, и тут же, в углублении крышки — две рюмки. Всё сделано с изумительным вкусом, сразу чувствуется, что изобретатель — мужчина, женщина придумать такое не способна, и не потому, что умом слабовата. Нет, не поэтому. Женский ум мы все знаем прекрасно, а в силу её природной ненависти к алкогольным напиткам.

Давно сказано: истина — в вине; я не знаю, что это за истина, лично мне её выудить оттуда не удалось, но толк в винах я знал, это точно. Поэтому, учитывая состояние друга, достал армянский коньяк, пододвинул журнальный столик, и мы освежились первой рюмкой. Потом второй, приободрились, а после третьей почувствовали, что способны вести долгую и интересную беседу.

Феликс немного ожил и стал наполовину напоминать прежнего Феликса, но печать чего-то затаённого продолжала прятаться в глубине его глаз.

— Виктор, — обратился он ко мне обречённо, — я убийца.

— Ты? — я готов был застыть от изумления, но поперхнулся табачным дымом, перейдя от одной крайности к другой, и еле откашлялся.

— Ты кого-то убил? — спросил я осипшим голосом, когда откашлялся. — Специально или нечаянно?

— Не знаю, — задумчиво ответил он, — И не одного, а троих. При этом известии я сунул сигарету не тем концом в рот, не знаю, как это у меня получилось, и обжёг себе язык. Со злостью выплюнув окурок, я прохрипел не своим голосом:

— Ты в своём уме?

Он мрачно молчал.

— Сразу или по очереди? — снова спросил я, как будто это имело значение.

— По очереди… Два года назад первого. В ноябре прошлого года — второго. А неделю назад — третьего.

— И до сих пор молчал? — изумился я.

— Не знал, что их убил я, — мрачно ответил он.

— Как так? Убил — и не знаешь, что ты? — пришёл я в недоумение.

— Ты что, пристукнул их не до конца, и они скончались позднее?

— Да, почти так, — согласился он.

— Чем же ты их укокошил, что до сих пор на свободе? — поинтересовался я, любопытство начало брать верх над изумлением.

— Ролью, — произнёс Феликс таким тяжёлым тоном, не мрачным, а именно тяжёлым, потому что я почувствовал, что мне самому стало тяжело.

— Дело было так, — начал он, наконец, сам без дальнейших расспросов. — Ты помнишь, я снимал фильм «Огненная земля», — я кивнул.

— На этот фильм был приглашён Урицкий. Прекрасный актёр, я любил его. У него было особое виденье роли, он необыкновенно точно входил в образ и играл так, что я, режиссёр, иногда забывал, что передо мной актёр, и это — при всём моём видении.

Я подтвердил:

— Конечно, ты умеешь видеть человека.

— Вот это виденье и погубило его, — мрачно заявил он, закурил сигарету и после нескольких затяжек продолжил: — В этом фильме по роли актёр погибает: несётся по горной дороге на автомобиле. До этого у него происходит ссора с отцом. И будучи в плену эмоций, он теряет нормальную ориентацию, начинает неправильно оценивать ситуацию, мысли и действия раздваиваются. Между мозгом и двигательной системой нарушается единство. Мозг думает об одном, тело делает другое, подчиняясь безусловным рефлексам; одно неосторожное движение — и машина летит в обрыв.

— Он погиб на съёмках, — сделал я вывод.

— Нет, что ты. Я эти трюки прекрасно обыгрываю. Машина разбивается, а актёр остаётся жив. Актёрами я никогда не рискую.

— Так что же тогда? — не понял я.

— Дело в том, что ровно через две недели после окончания съёмок этот актёр разбивается в автомобильной катастрофе.

— Так это же случайность. Он сам разбился, — возразил я и пошутил: — Надеюсь, ты не раскрутил гайки на его машине?

— Нет, к его машине я не прикасался, — ответил Феликс серьёзно.

— Ну, так это была просто случайность, — обрадовался я. — Сейчас век техники и скоростей, почитай статистические данные: каждый день в автомобильных катастрофах погибают сотни.

— Да, погибают, — согласился он, — но послушай дальше. Потом я снимал фильм «Поиск». Для главной роли я выбрал Варкулова. Очень эмоциональный актёр, пустяк обыграет так, что аудитория слезами заливается. Бесподобный талант, очень яркое дарование. Он украсил мой фильм. И вот по сценарию этот артист умирает от внезапной остановки сердца. Герой фильма — деятель науки, много ищет, работает, сильное нервное и физическое перенапряжение, — сердце не выдерживает и останавливается. Ради поиска, ради открытия он не жалеет себя, и в результате — смерть.

— Так что же? Герой по сценарию умирает, а артист… — я замер.

— А артист умер через месяц и, как показало вскрытие, тоже от внезапной остановки сердца.

Неприятный холодок пробежал у меня по спине, и чтобы согреться, я налил в рюмку коньяк и залпом выпил; потом, ещё ничего не понимая, попытался объяснить ситуацию.

— Но ты же знаешь — в век скоростей и эмоций мы все несёмся неизвестно куда, бежим, спешим, испытываем постоянные нервные перегрузки. Сердечные болезни по статистике занимают в настоящее время одно из первых мест.

— Это так. Но и в этот раз я ещё не сделал для себя никакого вывода. Мало ли, действительно, случайностей. Я искренне погоревал о нём и приступил к новой работе. Это был фильм «Русское поле». Фильм довольно обыденный. В главной роли — Виктория Волохова, тоже яркий, самобытный талант, чуткая, тонкая душа. Сценарий прозаичен: крестьянский быт, борьба за человека, то есть пьяницу-мужа. Сама героиня — передовой человек, старается, чтобы люди жили честно, работали добросовестно. Она добивается высоких показателей в труде, добивается успехов в общественной жизни и мужа-пьяницу вытягивает из болота, однако сама умирает от простой язвы.

— И что же? — я впился в него глазами и так сжал деревянную ручку кресла, что она заскрипела.

— Неделю назад Волохова скончалась от язвы желудка.

Я, ослабев, откинулся на спинку кресла, на лбу у меня выступили капли пота.

Феликс сидел в своём кресле спокойно, но теперь мрак на его лице приобрёл зловещий кроваво-красный оттенок. И мне показалось, что белки глаз его в сумерках стали отливать каким-то мефистофельским, дьявольским кроваво-красным светом. Что-то прорицательское обозначилось в его резком профиле, тяжёлых надбровных дугах, большом прямом носу с хищными ноздрями, мощном, выступающем вперёд подбородке и необычайных глазах. Как это я раньше не замечал, что глаза у него необыкновенные: они словно заглядывают в душу и видят тебя насквозь. Мне вдруг показалось, что для этого человека нет ничего скрытного в другом. Он смотрит и видит чужую душу так же ясно, как мы видим окружающие нас предметы.

— А тебе не хочется снять меня в какой-нибудь роли? — спросил я и похолодел в ожидании чего-то ужасного. Я замер, как замирает приговорённый к смерти, ожидая, когда судья вслух произнесёт приговор.

Феликс посмотрел на меня задумчиво и грустно, я сидел, как пригвождённый, не смея пошевелиться.

— Нет, тебя не хочется, — ответил он спокойно.

Я облегчённо вздохнул и даже повеселел. Мне показалось, что сейчас от меня отодвинулась смерть. Только что она стояла рядом, а вот стоило Феликсу посмотреть на меня, сказать своё веское слово — и я почувствовал, что буду жить долго.

Тут я заметил, что сумерки в комнате сгустились до неприличия, в такой темноте хорошо сидеть с любимой женщиной, но с всевидящим другом как-то не очень приятно. Я почти физически ощутил в себе желание света, встал и зажёг люстру на все пять ламп. Можно было ограничиться двумя, она у меня включается на два положения: интимное освещение и «на всю катушку». В данном случае требовалось последнее. Возвращаясь назад в кресло, по пути, незаметно для друга я нажал за его спиной кнопку и включил дополнительно настольную лампу. Теперь с темнотой было окончательно покончено, но я почувствовал нечто другое неприятное, на этот раз в себе. Это было чувство голода.

— Не поесть ли нам? — спросил я неуверенно.

— Как хочешь, — ответил Феликс и задумчиво склонил голову на грудь.

Я помчался на кухню, сварил кофе, молниеносно изжарил яичницу с колбасой и прямо в сковороде отнёс на журнальный столик, было не до эстетики… Я чувствовал, что рассказанное — лишь предисловие, оставалось сделать вывод, откровенный и безжалостный. Пока я только чувствовал его, как говорится, «нутром», он имел аморфный вид, теперь его нужно было облечь в слова.

Мы молча поели, выпили кофе. Калории ужина приободрили меня, и я вновь приступил к расспросам.

— Так ты думаешь — это случайность, или между твоим выбором и происшедшим есть зависимость?

Феликс посмотрел на меня проницательным острым взглядом:

— Думаю, что есть.

— Это мистика, — засмеялся я. — Уверен, что эти три случайности, возможно нелепые, удивительные, но случайности. Сейчас, при таком темпе жизни и не то бывает. Только мы не видим и не обращаем на это внимания.

— Нет. Это, к сожалению, не простые случайности, — покачал головой Феликс. — Происшедшее стоит рядом с мистикой, потому что пока не находит своего материалистического объяснения.

— Так может, это пророчество? — предположил я.

— Это виденье человека, — твёрдо заявил он. Я согласился:

— Я про то же и говорю — пророчество.

— Нет, — продолжал упрямо возражать Феликс. — Под пророчеством мы подразумеваем несуществующие вещи и явления. Хотя… — он задумался на несколько секунд, — кто знает, может в старину именно такие люди, как я, и легли в основу понятия «пророк». Но я, к сожалению, не пророк и предсказывать судьбы не могу. Дело здесь в другом. Я вижу не судьбу человека, а его талант, мастерство, неповторимое и удивительное. Я вижу талант, нахожу его, а остальное уже дело психологии: я подбираю для артиста такую роль, из которой он в силу эмоциональности, таланта и ещё чего-то, чего я не знаю, не может долгое время выйти. Сцена сыграна и занавес опущен, а артист подсознательно продолжает жить жизнью только что сыгранного героя, его чувствами, его умом. Именно поэтому все трое погибли. Не зря же человек усваивает хорошо и надолго только то, к чему склонна его натура. Я, к примеру, первоначально окончил технический техникум, но в силу того, что склонен к гуманитарным знаниям, уже через десять лет не помнил не только то, что учил, но даже предметы, которые сдавал. А гуманитарные знания, не учась, схватывал на лету и помню до сих пор. Так вот, я сумел увидеть человеческую сущность, то, к чему максимально склонна натура, и настолько слить воедино талант, мастерство актёра с образом, что после съёмок они не смогли выйти из образа и погибли так же, как и их герои. Я чувствую, что нажал какую-то невидимую кнопку и запустил в действие неведомый механизм, который и привёл их к гибели.

— Но сколько артистов снимается в трагических фильмах — и ничего, живут, — заметил я. — Красов умирал десятки раз и прожил благополучно до восьмидесяти лет.

— Не вспоминай о нём. Мне этот актёр несимпатичен и, на мой взгляд, посредственен. Он играет бездушно, играет, никогда не погружаясь в роль с головой. Он только внешне герой, а душа его далека от образа. Я бы такую игру назвал плаваньем по поверхности. Нет, я бы такого актёра никогда не пригласил в свой фильм.

— А что ты скажешь насчёт театра? По-моему, там талантливые актёры «умирают» ежедневно, — попытался я найти новый аргумент.

— Ты сам говоришь — ежедневно, — поймал меня на слове Феликс. — Сегодня одна роль, завтра другая: они не успевают надолго и глубоко погрузиться в роль, а фильм снимается по году и больше. За это время актёр настолько вживается в роль, что требуется длительное время, чтобы выйти из неё. Я бы назвал это явление психологическим магнетизмом. Чем дольше намагничивается предмет, в данном случае человек, тем больше требуется времени для его размагничивания. Кто знает, быть может, я заметил неизвестное явление природы.

— Ничто так плохо не изучено и не таит в себе столько тайн, как человек. Там, где кажется всё ясным, скрываются тысячи, а подчас и миллионы загадок, и в каждой — целый мир взаимосвязей и закономерностей. В конкретном же случае, как я заметил, на полное слияние с ролью способны только единицы, самые-самые. Понял? — я кивнул. — Значит, это явление характерно для определённой категории людей.

Объяснения друга несколько разочаровали меня.

— Значит, в этом нет ничего сверхъестественного?

— Да. Неясно только, как это происходит. Умение видеть талант, способности человека, только и всего, хотя на подобное способен не каждый. Некоторые, имея перед собой гения, остаются настолько слепы, что принимают его в силу собственной бездарности и неспособности постичь его труды за нечто непонятное, а иногда бессмысленное и нелепое, хотя бессмысленность и бездарность кроются в них самих, а не в том, кого они не могут постичь. Ищи отклонения не в другом, а в себе.

— Послушай, — вдруг вспомнил я, — но раньше разве ты не снимал фильмы, в которых твои герои гибли?

— Снимал.

— Те-то актёры остались живы?

— Конечно, — как само собой разумеющееся ответил Феликс.

— Так в чём же дело?

— Тогда у меня не хватало достаточно опыта и знаний. Они пришли со временем. Количество переросло в качество, простой закон философии, и я стал «видеть» человека точнее, глубже, видеть его талант.

— Послушай, — воскликнул я, меня осенила идея. — Давай проведём эксперимент на мне. Пригласи меня сниматься в своём фильме с плохим концом. Допустим, в трёх фильмах артисты погибли по своей вине, смерть заключалась в них самих. Я согласен, что психологический настрой очень много значит. Так давай видоизменим причину смерти. Пусть герой умирает не от болезни и не несясь на автомобиле, чтобы собственной рукой невольно направить машину в пасть смерти; пусть артист по сценарию умрёт от руки убийцы. Я уверен, что актёр не сумеет заставить другого человека, не игравшего в этом фильме, поднять на себя руку или даже убить. Это же абсурд. В то, что первые трое актёров погибли в силу каких-то психологических причин, ещё можно поверить, хотя убеждён — в это мог поверить только я, твой друг, хорошо знающий тебя. Другие не поверят, и не надейся. Но давай проделаем эксперимент. Я готов принести себя в жертву, если ты гарантируешь, что эксперимент закончится благополучно. — Феликс слушал внимательно. — Если эксперимент удастся, можно выставлять тебя, как феномен природы. Ну как?

— Я не могу больше рисковать людьми, — мрачно ответил друг.

— Но если по сценарию героя убивает кто-то другой, то тут уж рассуди сам: выйдет он из роли или не выйдет, а где он в жизни найдёт для себя убийцу? Я живу сорок пять лет, и за это время не встретил ни одного.

— Я живу пятьдесят и тоже ни разу не встретил, — задумчиво произнёс Феликс, лицо его вновь погрузилось в тень собственных мыслей.

Я не мешал ему и закурил сигарету. Когда табак в ней иссяк, и она погасла, лицо его дрогнуло, и я понял, что он возвращается из таинственного мира размышлений в реальность. Мне было интересно, что же он принесёт с собой оттуда.

— Твоё предложение очень заманчиво. Действительно, чтобы поверить окончательно, необходимо проверить. Но эксперимент должен закончиться благополучно. Я не могу рисковать людьми, иначе мне придётся считать себя убийцей.

Я оживился и почувствовал в груди какое-то странное жуткое щекотание, какое бывает перед прыжком в воду, когда стоишь на высокой вышке и знаешь, что не разобьёшься, однако испытываешь непонятный страх, в котором смешиваются решительность, смелость, любопытство и природный инстинкт самосохранения.

— Возьмёшь меня на роль главного героя?

— Нет, — покачал головой Феликс. Неприятное чувство обиды закралось мне в душу.

— Значит, ты считаешь меня бездарным?

— Если откровенно, — он взглянул мне прямо в глаза и усмехнулся, — то не настолько талантливым, чтобы эксперимент удался.

После подобного признания я совершенно оскорбился, и мой страх окончательно прошёл.

— Никогда не думал, что ты обо мне такого мнения, — с явной обидой заметил я, но любопытство брало верх, и я поинтересовался: — Так кого же ты пригласишь?

— Не обижайся, — улыбнулся мне мягко и устало Феликс, — Я не такой уж жестокий человек, чтобы лучших своих друзей ввергать в пучину неизбежности. Я дорожу друзьями.

Эта речь вполне окупила его прежнее высказывание, и я тоже почувствовал, что он мне дорог как мой старый испытанный друг, с которым мы не расстаёмся вот уже двадцать лет.

— Так кого же? — повторил я вопрос.

— Не знаю, — уклончиво ответил Феликс. — Ты мне сделал неожиданное и опасное предложение. Я должен тщательно всё обдумать. К тому же, нужно подобрать сценарий. От него будет зависеть многое. Сначала сценарий, потом всё остальное. — Феликс встал. — Ладно, пожалуй, пойду, засиделся я что-то.

— Оставайся на ночь, — радушно пригласил я, — вместе обмозгуем.

– Нет, спасибо, пойду. Серьёзные размышления требуют полного одиночества.


Людмила Леоновна Стрельникова Феномен режиссера Филина | Феномен режиссера Филина | Глава 2