home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8

Обед тянулся долго. К приятному удивлению Джоанны, за столом не была затронута ни одна политическая тема: говорили о погоде, о колебаниях цен на кофе, об авиационных катастрофах и «летающих тарелках». Даже падре Филипе рассказывал что-то вполне безобидное из истории иезуитских миссий в Парагвае.

Наконец обед закончился — без происшествий, не в пример вчерашнему ужину. Блеснув пыльным лаком, отъехала от крыльца последняя машина; наступил священный час сиесты. Монсон вместе с полковником Перальта, иезуитом и двумя приятелями уединился в своем кабинете. «Бедные, — с насмешливым сочувствием подумала Джоанна, — наконец-то отведут душу…»

В ее комнате с опущенными шторами было темно и прохладно. Джоанна торопливо, расшвыривая вещи по ковру, разделась и с разбегу кувыркнулась в постель.

Часа через два она проснулась в чудесном настроении. Солнце уже клонилось к западу, из столовой доносилось звякание посуды: накрывали к вечернему чаю. Мягко, едва слышно гудел кондиционер, вливая в комнату охлажденный воздух. Весело насвистывая, Джоанна натянула купальник и в дверях столкнулась с Хосефой.

— Чай подан, нинья, — доложила та.

— Не хочу, я иду купаться, — Джоанна мотнула головой, заправляя волосы под резиновую шапочку. — Почты еще не было?

— Нет еще. Там приехал этот, с лакированной головой…

— Лиценциат? Тем больше оснований удрать в бассейн. Ты убери у меня немного, здесь совершенно дикий беспорядок…

Дорожка была вымощена белыми плитками неправильной формы, между которыми росла декоративная травка. Осторожно ступая босыми ногами, Джоанна не прошла и половины, когда ее окликнул знакомый голос. Она оглянулась: лиценциат в теннисном костюме догонял ее торопливым шагом.

— Добрый день, сеньорита Джоанна, разрешите к вам присоединиться?

Джоанна страдальчески поморщилась и переступила с ноги на ногу.

— Присоединяйтесь, — кивнула она. — Не обращайте внимания, это я не из-за вас…

— В такую жару я не рекомендовал бы вам ходить босиком по камню, вы можете сжечь себе ступни.

— Благодарю за совет, они уже наполовину обуглились. Ну, скорее в бассейн, раздеться можно на ходу.

— С вашего позволения… я не собирался плавать, мне нужно поговорить с вами по делу… если разрешите…

— По делу — в такую жару? Вы неисправимый бизнесмен, дон Энрике. Хорошо, тогда подождите пять минут. Ай, мои пятки!..

Бросившись в воду с невысокого трамплина, Джоанна вместо пяти минут проплавала добрых тридцать, потом поднялась по трапу и села на верхнюю ступеньку, болтая в воде ногами.

— Я вас слушаю, — сказала она, стащив резиновую шапочку и встряхивая волосами. — Что же вы стоите? Вон шезлонг, несите его сюда и садитесь.

Молодой адвокат торопливо повиновался: теперь вечернее солнце било ему прямо в лицо, и, может быть, потому он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Видите ли, сеньорита Джоанна, — начал он сбивчиво, — я буду краток, потому что… Надеюсь, с вами можно обойтись без преамбул… Хотя я отлично в курсе… Вы безусловно ошибаетесь во многом…

— В чем именно, дон Энрике? — спокойно спросила Джоанна.

— В ваших взглядах на сегодняшнюю внутреннюю ситуацию Гватемалы… Это безумное правительство ведет нашу страну к полному краху… В столице я вращался в весьма осведомленных кругах, и… Разумеется, обо всем этом не скажешь так, сразу… Тем более это очень сухая материя для немужского ума…

— Не бойтесь за мой ум, лисенсиадо Гарсиа, я не один год изучала сухие материи. Если можно, более конкретно.

По-видимому, конкретность мышления не являлась свойством мужского ума дона Энрике. Он говорил долго и бессвязно, путаясь в цифрах и фактах. Джоанна слушала его, чуть приподняв брови, следила за причудливой игрой расплывчатых солнечных пятен на дне и стенках бассейна, выложенных бирюзовым кафелем, и от души жалела будущих клиентов молодого адвоката. Наконец ей надоело.

— Простите, — сказала она, оборвав его на полуслове. — Насколько я понимаю, это все еще только преамбула, хотя вы сказали, что обойдетесь без нее. Перейдем же к делу, если это вас не затруднит.

— Слушаюсь, сеньорита Джоанна, — поспешно согласился дон Энрике. — Дело вот в чем. Я не сомневаюсь, что вы, как и вся честная молодежь Гватемалы, не можете оставаться равнодушной к судьбам родины…

— Безусловно нет.

Адвокат замялся. Джоанна подняла на него спокойные глаза.

— Я слушаю вас, дон Энрике.

— Дело вот в чем… Скажу вам по секрету, Гватемала скоро будет свободной. Скорее, чем думают… У нас есть много друзей в лимитрофах… Для того чтобы облегчить, м-м-м… этот процесс, внутри страны создана подпольная организация — главным образом молодежь… студенты… Вы понимаете?.. Я думал предложить вам… Ваш патриотический долг… Пока не поздно…

Замолчав, он облизнул пересохшие губы под тонкими, в ниточку пробритыми усами. Молчала и Джоанна, потрясенная услышанным. Молодежь, студенты — значит, не только дикари-плантаторы, но и молодежь готова помогать «друзьям из лимитрофов»… Впрочем, какая это молодежь, если она вся подобна этому кретину!.. Небо, что все это значит в конце концов? И почему он пришел именно к ней? Как он смел прийти к ней с такой мерзостью? И что ей теперь остается делать? Дать ему пощечину?

— Так, я надеюсь, вы согласны, сеньорита Джоанна?

Небо, какой идиот! Какой беспросветный идиот! Ведь трудно предположить, что он идет на предательство сознательно, что он действительно готов отдать свою собственную страну на растерзание «друзьям из лимитрофов».

Когда Джоанна заговорила, она сама удивилась спокойствию своего голоса: он только едва вздрагивал.

— Слушайте, дон Энрике! Я могла бы сейчас сказать вам «да» и через десять минут позвонить в жандармерию. Я не делаю этого только потому, что вы пришли ко мне сами, и я не могу заплатить предательством за доверие, хотя бы непрошеное. Может быть, я совершаю преступление, но иначе не могу.

Джоанна Аларика

Уезжайте отсюда. Уезжайте отсюда немедленно, сию же минуту! Слышите?

Лиценциат Гарсиа вскочил с шезлонга и несколько секунд стоял в оцепенении; потом круто повернулся и ушел, не попрощавшись. Через минуту Джоанна услышала шум отъехавшего автомобиля.

Она еще долго сидела, болтая в воде ногами, пока постепенно не успокоилась. Очевидно, все дело сводится к таким вот кретинам, вздумавшим поиграть в государственный переворот; конечно, никакой серьезной опасности они не представляют. Просто сыновья плантаторов, обиженных аграрной реформой… Естественно, что и ее приняли за такую же, — ведь отец не скрывает своего отношения к правительству. А что касается ее спора с иезуитом, так мало ли богатых девушек в наши дни кокетничают своими ультралевыми взглядами, хотя бы из желания позлить старших!

Джоанна опять бросилась в бассейн, словно стараясь смыть с себя отвратительный осадок, оставшийся от разговора. Но настроение уже было испорчено, удовольствие от купания исчезло: вода казалась слишком теплой и слишком хлорированной. Недовольно отфыркиваясь, она снова поднялась по алюминиевой лестнице и подозвала проходившего мимо садовника.

— Тонио, здесь невозможно купаться! Один сплошной хлор. Что у вас, дозатор не работает, что ли? И потом воду не меняли уже, наверное, несколько дней. Сейчас же поставьте помпы на перекачку… и проверьте, что там с хлором, иначе вы скоро не только всех микробов перетравите, но и меня в придачу. Что это у вас, ножницы? — обрадовалась вдруг она. — Ой, дайте сюда, я сама буду стричь! Где вы стрижете? А, северную сторону… Ладно, давайте мне, я докончу, а вы включите обе помпы и ступайте отдыхать.

— Зачем вам ножницы? — не сдавался Тонио. — Опять затеряете, а мне завтра ищи по всему саду…

— Давайте, давайте, не затеряю, — засмеялась Джоанна, протянув руку и нетерпеливо шевеля пальцами. Стричь живые изгороди было почему-то ее любимым занятием, оно всегда успокаивало. — Давайте, я положу на место, клянусь, что положу!

Завладев ножницами, она вернулась в дом, переоделась в рабочий костюм — синие ковбойские штаны, клетчатая рубаха и старые кожаные перчатки — и отправилась в самую глушь сада. Работа скоро вернула ей хорошее настроение, разговор с адвокатом вспоминался как нечто анекдотическое. Она громко, по-мальчишески высвистывала «Джизэбел» — модную песенку Фрэнки Лэйна — и, не жалея рук, лязгала большими ножницами в такт мелодии.

Уже почти стемнело, когда от дома послышался голос разыскивающей ее Хосефы.

— Сеньорита-а-а! — кричала горничная. — Куда вы пропали? Вам письмо-о-о!

Письмо могло прийти из столицы: с месяц назад Джоанна написала одной из своих живущих там приятельниц, прося разузнать насчет работы. Обрадовавшись, она швырнула ножницы и побежала к дому.

Ее ждало разочарование: письмо оказалось из Штатов, от Гэйл Норман, некоторое время жившей вместе с ней в одном «сорорити». Сняв перчатки, Джоагана бросила их на стол и медленно вскрыла узкий конверт с пестрой сине-бело-красной каймой авиапочты, улыбаясь воспоминаниям: Гэйл, очень хорошенькая блондинка, отличалась феноменальной глупостью и вечно служила посмешищем всего факультета.

Письмо было вполне в стиле мисс Норман — отстуканное без знаков препинания и намека на орфографию, оно содержало в себе восторженное описание каких-то «мальчиков» и «ужасно весело» проведенного с ними времени. В конце шла просьба «непременно писать».

Ответить на подобное послание было не так просто. Джоанна не хотела обижать бедняжку молчанием и решила ответить тотчас же, чтобы избавиться. Вынув из футляра машинку, она забралась на диван и за десять минут настучала ответ: что была рада получить от своей милой Гэйл письмо, что очень рада тому, что ее милая Гэйл так веселится, и что она сама, Джоанна, час назад тоже ужасно весело провела время с одним мальчиком, который застал ее в бассейне — в соответствующем костюме — и так потерял голову, что тут же предложил вступить в подпольную антиправительственную организацию.

Вложив письмо в конверт, Джоанна отстукала на нем адрес: «Мисс Абигэйл Б. Норман, отель «Мак-Эллистер», Майами — Флорида, США». Потом она задумалась; история с неудавшейся вербовкой приведет Гэйл в восторг и надолго даст ей тему для рассказов «мальчикам», но вообще смешного здесь мало. По существу, об этом нужно было бы поговорить с отцом. Для чего? Ну… Просто так. Врешь, не просто так. Ты боишься, что отец и сам в чем-то замешан. И хочешь получить от него заверение в обратном. Впрочем, глупости, ничего отец об этом не знает. Иначе он поговорил бы с нею сам, не поручая важный разговор такому болвану. Но ты должна, ты должна с ним поговорить! Нельзя оставаться спокойной, не получив ясного ответа на этот вопрос. Но ведь отец все равно тебе уже не доверяет, он все равно ничего не скажет. Все равно ты должна его спросить!

Закусив губы, Джоанна сняла трубку внутреннего телефона и нажала одну из кнопок. Из кабинета не отвечали. Она переключила коммутатор и спросила у тети, не знает ли она, где папа.

— Уехал вместе с падре Фелипе, — ответила донья Констансия, — и сказал, что до утра не вернется. Будешь ужинать?

— А-а-а… — с облегчением протянула Джоанна. Только сейчас она почувствовала, как боялась разговора с отцом и как желала его оттяжки. — Так он уехал… Ну что ж. Что вы сказали, тетя? Ужинать? Нет, не хочется… Впрочем, пусть мне принесут что-нибудь сюда, я поем позже. Что-нибудь легкое, вы знаете… Спокойной ночи, тетя.

Хорошо, что уехал. Хорошо, что не вернется до утра. Утром она поедет к Мигелю и обо всем с ним поговорит. Мигель всегда посоветует самое разумное. Мигель, Мигель, Мигелито…

Потянувшись, Джоанна соскочила с дивана, прошлась по комнате, потом включила радио. Пошарив по диапазонам, она нашла какую-то приятную музыку, прикрутила регулятор громкости и, вернувшись на диван, села с поджатыми ногами, прикрыв глаза и с улыбкой покачиваясь всем телом в такт подмывающей мелодии. Мигель, Мигелито… Удивительно, как одна мысль о любимом сразу стирает с души все неприятное! Без следа, словно ничего не было. Ни этого дурака-лиценциата, ни мыслей об отце, ни пулеметов на парашютах…

Позвонить бы сейчас тете Констансии и сказать небрежным тоном: «А знаете, тетя, я забыла вам сказать: я помолвлена с учителем из Коатльтенанго Мигелем Асеведо…» Ха-ха-ха, бедная тетя, что с ней стало бы!

В дверь постучали: горничная принесла покрытый салфеткой поднос.

— Спасибо, Хосефа, — кивнула Джоанна. — Ты уверена, что цветы на моем столе сегодня менялись?

— Будто уж, нинья, вы и сами не видите!

— Хорошо, хорошо, я ведь только спросила…

— Кушать будете сейчас?

— Нет, оставьте так, я поем позже. И, пожалуйста, не беспокойся, я все унесу на кухню сама. Хосефа, ты знаешь учителя из Коатльтенанго?

— Это дона Мигеля? Ну, слыхала про него.

— Какого ты о нем мнения?

Хосефа, держа руки под передником, пожала плечами.

— А кто ж его знает! Там его хвалят, у кого дети ходят в школу. А что?

— Нет, я просто так. Будь добра, выключи свет, когда будешь выходить. И спокойной ночи!

— Покойной ночи, нинья…

Горничная вышла, бесшумно притворив дверь. Джоанна обхватила руками колени и откинулась на спинку дивана, глядя на мерцающие в проеме окна яркие звезды.

Она просидела так очень долго, слушая музыку и думая о своей будущей жизни: о жизни некой сеньоры Монсон де Асеведо, уважаемой дамы, имеющей мужа, дом и, конечно, детей. Представлять себе все это было интересно, но трудно. Кое-чего в будущем она даже побаивалась, например ответственности за воспитание ребенка. Но ведь Мигель — учитель, вдвоем они справятся. Ведь это было бы просто ужасно, если бы они не справились и их ребенок вырос недостойным человеком. Нет-нет, он, безусловно, будет замечательным, великолепным человеком! Государственным деятелем, или писателем, или ученым. И вообще у него будет замечательная жизнь: ему ведь придется жить в мире, где не будет ни таких иезуитов, ни таких лиценциатов. Когда-нибудь она расскажет ему, как его маме в молодости предложили вступить в подпольную организацию…

Музыка умолкла. Бойкий женский голос с мексиканским акцентом объявил, что передатчик такой-то заканчивает на этом свою работу, желая всем слушателям спокойной ночи. Джоанна удивилась и взглянула на светящиеся в темноте стрелки настольных часов: была полночь.

— Спать, спать, спать… — весело пропела она, соскакивая с дивана. — Завтра с самого утра — к Мигелю! Мигель, Мигелито…

Включив свет, она остановилась посреди комнаты и потянулась, закинув руки за голову. Два предмета на письменном столе привлекли ее внимание — накрытый салфеткой поднос и пара старых перчаток. Первый вызвал чувство голода, второй — чувство вины: ножницы-то ведь она потеряла…

В ванной Джоанна вымыла руки, потом включила трубки дневного света, укрепленные по сторонам большого — во весь простенок — зеркала. Оттуда на нее глянуло странное существо, мальчишески стройное и большеглазое, в ярких цветов ковбойке и коротковатых, выше щиколотки, узких синих штанах.

— А это вам понравилось бы, дон Мигель Асеведо? — вслух спросила Джоанна, сделав гримаску. — Впрочем, я не сказала бы, что костюм мне не к лицу…

Вернувшись в свою комнату, она боком примостилась на край стола и принялась с аппетитом уничтожать давно остывший ужин, искоса поглядывая на перчатки. Теперь Тонио никогда в жизни не доверит ей ножницы. Но где их сейчас искать, в такой глуши? Придется извиняться. Впрочем, так нельзя — обещание есть обещание. Мигель страшно возмутился бы.

Поев, Джоанна бросила на поднос скомканную салфетку и понесла его на кухню. Там уже никого не было — вся прислуга спала. Она сняла с гвоздя электрический фонарь, еще раз обругала себя за рассеянность и вышла в сад, призрачно освещенный крупными мохнатыми звездами.

Найти ножницы оказалось не так просто, и она долго шарила лучом фонарика по зарослям, то и дело натыкаясь на колючки декоративного кустарника; потом сзади послышался хруст веток под торопливыми шагами, и чей-то незнакомый голос грубо окликнул:

— Эй, кто там шляется?

Джоанна уронила фонарик в траву — больше от изумления, чем от испуга. Стоя на коленях, она подняла голову и обернулась, тотчас зажмурившись от ослепительного луча, ударившего ей в лицо.

— Ты что здесь делаешь? — еще грубее крикнул незнакомец, подойдя ближе и осветив ее в упор.

— Я? Ищу ножницы, я здесь стригла, — растерянно отозвалась она.

— Садовница? Какого черта ты здесь таскаешься в это время, а?

Джоанна вдруг осознала всю нелепость сцены: кто-то допрашивает ее в ее же собственном саду. Что за бред?

— Идите вы к дьяволу! — крикнула она, вскочив на ноги и стряхивая с колен сухие листья. — Еще не хватало, чтобы я давала отчет любому бродяге! Вы-то сами что здесь делаете?

— А ну, тише! — прикрикнул невидимый бродяга. — Жить надоело? Иди со мной, быстро!

Джоанна Аларика

Джоанна повиновалась: человек с фонарем мог в любую минуту ее пристрелить, прирезать, наконец, просто придушить, как котенка.

— Куда идти? — спросила она, выйдя из кустов.

— Налево и прямо, пока я не скажу. И не вздумай бежать — пожалеешь. Иди!

Она шла, продираясь через кусты, пока луч фонаря, все время освещавший ее сзади, не выхватил из темноты кусок облупившейся стены и стоящий перед закрытой дверью маленький грузовичок-пикап с плотно зашнурованным брезентовым верхом. Джоанна узнала место — это был находившийся в самом углу сада старый сарай, в котором хранились поломанные мотыги, лопаты и прочий хлам. Но этот пикап? Ей стало по-настоящему страшно; и тут, к ее изумлению, невидимый конвоир крикнул:

— Эй, Монсон, подите-ка сюда!

Она не поверила своим ушам: отец здесь, в этом сарае? Разве он не уехал? Но сомневаться не приходилось: из двери, быстро прикрыв ее за собою, действительно показалась знакомая грузная фигура в сапогах и белых бриджах.

— Глядите, Монсон, тут какая-то девка шлялась. Не у вас работает?

С этими словами конвоир осветил ее лицо. Джоанна зажмурилась.

— Джоанна? — изумленно спросил отец. — Ты? Погасите фонарь, Оливейра. Что случилось, Джоанна?

Та облегченно засмеялась.

— Я должна спросить это у. тебя, папа! С каких пор у нас в парке завелись киднапперы? Я потеряла тут садовые ножницы, сейчас пошла искать — и вдруг такая штука! Знаешь, как я перепугалась! Это просто феноменально — благополучно прожить пять лет в США — и вдруг оказаться похищенной у себя в…

Она не окончила фразу: дверь сарая опять открылась, из него вышел еще один человек. Остановившись на освещенном изнутри пороге, он вгляделся в темноту и удивленно спросил:

— Что тут происходит? С кем ты это, Индалесио?

— Закрой дверь, черт тебя побери! — бешено крикнул Монсон.

Человек поспешно скрылся, но Джоанна уже ус «пела увидеть внутренность сарая, ярко освещенную керосино-калильной лампой: сломанный культиватор у стены, штабель бумажных мешков с минеральными удобрениями и прямо посередине на цементном полу — два больших продолговатых тюка из зеленовато-серого брезента, снабженных какими-то лямками, пряжками и кольцами. На крайнем тюке четко выделялось отпечатанное крупными белыми буквами — по трафарету — знакомое слово «warning».[48] Ниже шел короткий текст помельче. У нее мгновенно пересохло во рту.

— Ты слышишь, Джоанна? — нетерпеливо крикнул отец.

— Что, папа? — переспросила она, делая усилие, чтобы говорить спокойно.

— Почему ты не спишь в это время?

— Я ведь тебе уже сказала, я пошла искать ножницы, потому что обещала садовнику положить их на место… А вообще я читала у себя в комнате. Я всегда ложусь поздно…

— Хорошо, ступай к себе. И немедленно ложись в постель. Проводите мою дочь, Оливейра.

Тот же конвоир с фонарем проводил ее до самого дома, бормоча извинения: он просто не мог предположить, что сеньорита Монсон может ходить в таком виде…

У себя в комнате Джоанна опустилась на стул, зажав пальцы между колен, и долго сидела, зябко сгорбившись, глядя прямо перед собой остановившимися глазами. Что-то похожее на инстинкт самосохранения— или последние остатки любви и уважения к отцу, сгоревшие в ней за один короткий миг, — что-то еще удерживало ее от того, чтобы до конца признать страшный факт; но в то же время разум неопровержимо убеждал ее в обратном. Ошибиться было невозможно: точно такие штуки она видела прошлым летом на маневрах в штате Аризона, где присутствовала с несколькими студентами факультета в составе группы представителей прессы. Им, будущим журналистам, подробно разъяснили назначение этих коротких брезентовых колбас: это были тюки-контейнеры мягкого типа (есть еще жесткого, сигарообразные, сделанные из какой-то особой пластмассы), применяющиеся для парашютирования боеприпасов в зоне боевых действий.

Зона боевых действий… Джоанна видела это в европейских фильмах: черный дым, пламя, закопченные обломки стен, клубящиеся смерчи взрывов, бегущие и падающие люди. Ее родина Гватемала — зона боевых действий? Значит, не только лиценциат Гарсиа, не только его «друзья из лимитрофов», но и отец… ее отец — папа, который когда-то носил ее на руках!..

Джоанна долго плакала, кусая губы и не утирая слез, судорожно сцепив сжатые между колен пальцы. Тупая ломота в висках вернула ее к страшной действительности, к необходимости что-то делать. Двигаясь машинально, как автомат, она прошлась по комнате, остановилась перед письменным столом, аккуратно сложила разбросанные листы почтовой бумаги — тонкой, хрустящей, с крошечным грифом «Джоанна Аларика Монсон» в верхнем левом углу. Потом умылась холодной водой, зачем-то причесалась с особой тщательностью; вернувшись из туалетной, она услышала в коридоре тяжелые шаги отца.

Дон Индалесио задержался перед комнатой дочери и, заметив свет в дверной щели, вошел не постучавшись. Джоанна стояла спиной к столу, обеими руками держась за его край, словно боясь упасть.

— Ты все еще не спишь? — зевнув, удивился отец. — Я, как видишь, вернулся несколько раньше… Думал задержаться до утра. Мы там смотрели старый инвентарь… Лопес из «Магдалены» хочет кое-что купить…

Небо праведное, и это ее отец, человек, который когда-то. был для нее образцом настоящего мужчины — умного, смелого, справедливого, — этот человек стоит сейчас перед нею, отводя глаза, и лжет, даже не заботясь о правдоподобии!

— Не нужно, отец, — сказала Джоанна усталым голосом. — Не нужно, я все равно уже все видела.

Лицо Монсона пошло красными пятнами.

— Не понимаю… Что ты видела?

— Все, отец. Если хочешь своими именами — контейнеры с оружием. С тем самым оружием, — неожиданно для самой себя выкрикнула Джоанна, делая шаг вперед, — о котором ты только сегодня — только сегодня утром! — сказал мне, что ничего…

— Замолчи немедленно!

— …что ничего о нем не знаешь! Зачем ты лгал? Если ты уверен, что поступаешь правильно, говори об этом прямо! А ты лжешь, как… Потому что ты отлично сознаешь, что это преступление — то, что вы здесь делаете…

Джоанна, задыхаясь, поднесла руку к горлу.

— Я тебе приказываю замолчать! — крикнул отец, подступая к ней.

— …что это самое подлое преда…

— Получай, дрянь!

Джоанна пошатнулась, но устояла на ногах. Ее левая щека вспыхнула, правая стала белее лежавшей на столе бумаги.

— Довольна теперь или хочешь еще? Я тебя научу разговаривать с отцом! Я тебя предупреждал, чтобы ты не смела соваться в эти дела! Предупреждал я тебя или нет? Посмей мне еще сказать хоть одно слово — я с тебя спущу шкуру, дрянь ты этакая! Ты считаешь, что твой диплом уже дал тебе право судить старших, да? Завтра ты отсюда уедешь — отправишься с теткой в горы и будешь сидеть под замком! Теперь я знаю, как с тобой нужно обращаться! Я тебя еще выдрессирую, патриотка!

Дон Индалесио повернулся и вышел из комнаты, едва не обрушив за собою дверь. Джоанна вздрогнула от грохота. Концами пальцев она провела по горящей щеке и потом посмотрела на них расширенными глазами, словно ожидая увидеть кровь. Крови не было. Странно… А ощущение такое, будто разбито все лицо. Ее стало трясти, как в ознобе. Она выключила свет и прилегла на диван, свернувшись в клубок и не отводя глаз от циферблата настольных часов, ярко светящихся в темноте зелеными цифрами.

Когда обе стрелки сошлись на цифре 2, Джоанна встала, на ощупь, не зажигая света, вынула из ящика стола свои документы и на цыпочках вышла из комнаты.

Теперь она чувствовала себя поразительно спокойной, каждое действие было четким и продуманным. Прежде чем включить в гараже свет, она осторожно задвинула тяжелую складную дверь, прислушалась и только тогда нажала кнопку выключателя. Проверила уровень масла, сменила воду в радиаторе, долила бак из запасной канистры. Рядом стоял «виллис» отца — тот не признавал других машин и даже на ежегодный съезд кофепромышленников приезжал в этом старом и ободранном вездеходе. Приведя в готовность малолитражку, Джоанна еще раз прислушалась, откинула тяжелый капот «виллиса» и оглянулась, подыскивая подходящий инструмент. В углу лежала большая двадцатидюймовая монтировка; Джоанна с размаху вогнала ее в радиатор между лопастями крыльчатки и несколько раз пошатала взад-вперед, ломая мягкие латунные трубки. Из пробоины ударила струя воды, радужная лужица выползла из-под переднего колеса и стала разливаться на цементном полу.

Закусив губы, Джоанна той же монтировкой сорвала с карбюратора воздушный фильтр, вставила ее во всасывающее отверстие и изо всех сил потянула на себя. Что-то хрустнуло, корпус карбюратора перекосился, из-под крышки поплавковой камеры потек бензин. Теперь погони можно было не опасаться.

Джоанна тщательно обтерла руки тряпкой, выключила свет и отодвинула дверь гаража. От дома не доносилось ни звука, все окна были темны. Она вывела «миджет» на малых оборотах мотора, без света прокралась перед крыльцом и только на выездной аллее включила фары и дала полный газ.

Тридцать пять километров до Коатльтсчганго Джоанна сделала за двадцать минут, едва не врезавшись в пилоны ограждения на повороте перед мостом Арройо-Секо. Миновав заправочную станцию, она сбавила ход. Городок спал, уличные фонари были погашены, на поворотах лучи фар выхватывали из темноты то поросший травою высокий тротуар, то белую стену, то узкое зарешеченное окно. Школьная калитка оказалась запертой. Джоанна вскарабкалась на ограду, спрыгнула и упала на бок, вскрикнув от боли в подвернувшейся ноге.

Спросонья залился лаем Чучо. В окне тотчас же вспыхнул свет.

— Кто там? — крикнул Мигель, появляясь в окне в накинутой на плечи пижаме. — Чучо, молчать! Ола, кто там, я спрашиваю?

— Мигель, Мигель! — задыхаясь, позвала Джоанна, с трудом поднявшись на ноги. — Ты слышишь, это я, Мигелито…

— Джоанна? — Мигель оторопел, потом силуэт его исчез из окна, и через секунду хлопнула дверь. — Где ты, малыш? Что случилось, ради всего святого?..

— Ничего, я оступилась. Только помоги мне, я не могу идти…

— Но что случилось? — тревожно спросил Мигель, приведя ее в комнату и усадив. — В такой час, Джоанна, что с тобой?

— Сейчас… дай напиться скорее. Я сейчас расскажу… Мигель, мы должны немедленно ехать, слышишь? Куда хочешь — в ближайшую командансию, или в Эскинтлу, или прямо в столицу… Ты помнишь, я говорила относительно этого оружия, что сбрасывают на парашютах? Так вот, я только что узнала, что… Мигелито, что мне теперь делать? Господи, что мне теперь делать?

С нею началась истерика. Мигель, все еще ничего не понимая и окончательно потеряв голову, сбегал за водой, уложил Джоанну на постель и заставил глотать какие-то таблетки. Прошло не менее получаса, пока девушка успокоилась настолько, что смогла рассказать о случившемся.

— М-да, — промычал Мигель, когда она, наконец, окончила свой бессвязный рассказ. — Что ж теперь делать?.. Оружие они немедленно перепрячут, как только узнают утром о твоем побеге. Уже четвертый час — времени у нас почти что и не осталось…

— Но пойми, это же не играет никакой роли, — задыхаясь, говорила Джоанна, — найдут там оружие или нет! Моего показания не могут не принять, ведь я же видела своими глазами и могу подтвердить это под присягой! Ты пойми, сейчас важно произвести обыски на всех соседних финках, привлечь к этому внимание общественности! Если они что-то готовят, нужно их опередить, внести расстройство в их планы, пойми это, Мигель! Едем в ближайшую командансию, ради всего святого — ты хорошо водишь машину ночью? — едем скорее, мы сейчас ни минуты не имеем права терять, если только хотим что-то сделать…

— …Поймите и вы меня, сеньорита, — опять начал комендант, устало прикрывая красные от бессонницы глаза, — я не имею права произвести такой обыск без ордера. Нам стоит остановить на улице одного подозрительного и попросить у него документы, как на другой же день газеты всего полушария подымают крик о «красном терроре в Гватемале». А если мы станем по ночам врываться в дома плантаторов, не имея подписанного прокурором ордера? Поймите это, сеньорита, поймите и вы, дон Мигель, я просто не имею полномочий и не хочу рисковать делом, которое может вылиться в черт знает какой скандал. А если бы даже я и имел эти полномочия, — вдруг закричал он, выскакивая из-за стола, — то где у меня люди, черт побери! Где у меня оружие? Вы думаете, я не знаю, что делается на этих проклятых финках вокруг меня — ив «Грано-де-Оро», и в «Магдалене», и в «Лос-Кафеталес», и в «Эль-Параисо-Верде»? Вы думаете, я идиот или слепой? Нет, сеньорита, я все вижу и все понимаю! Но что я могу поделать, если у меня под командой только десяток полуобученных рекрутов и вот это старье… — он подскочил к фанерному шкафу, стоящему у стены, и со злостью рванул настежь некрашеные покоробившиеся дверцы. В шкафу, тускло отсвечивая смазкой, стояло в гнездах несколько автоматов. — Половина из них вообще не стреляет, уважаемая сеньорита Монсон! А у одного вашего папеньки, да будет вам известно, кормится под видом конторщиков и капатасов не меньше полусотни головорезов, которые днем и ночью шляются с кольтом в каждом кармане! Ступайте сами, обыскивать свое «аболенго», берите это и ступайте, если вы такая храбрая!

Выхватив из стойки автомат, он сунул его Джоанне. Та растерянно отшатнулась. Комендант убрал оружие в шкаф и захлопнул дверцы.

— То-то же, — проворчал он, усаживаясь за стол. — Как это просто, по-вашему! Пошел, обыскал, конфисковал — раз-два, готово! Не у вас одной болит голова из-за этих парашютов… У меня она уже вот такая! Да вы курите, дон Мигель.

Мигель присел рядом с Джоанной на узкий деревянный диванчик и взял сигарету из пачки, брошенной комендантом на стол.

— М-да… — вздохнул он, следя за сизой струйкой, стекающей с конца его сигареты. — В этом вы правы, сублейтенант. Однако делать что-то нужно?

— Поезжайте вот по этому адресу, — ответил тот и, морщась от дыма, написал несколько слов на вырванном из блокнота листке. — Объясните им все, как объяснили мне… Передайте наш разговор… Они смогут дать вам более дельный совет. Во всяком случае, у них больше полномочий. И передайте им все, что я вам сказал относительно моего положения! Скажите, что, когда здесь начнется свалка, единственное, что я смогу сделать, это расстрелять из этих вот. окон все патроны и последний пустить себе в висок. Пусть мне прикажут, дадут людей и оружие, и я разворочу все эти термитники до самого дна. А пока… — он развел руками. — Вы сами видите, какие у меня возможности.

— Я вижу, — тихо сказала Джоанна. — Ну что ж, поедем, Мигель?

Сублейтенант встал из-за стола и оправил портупею.

— Поезжайте, друзья, и желаю успеха. Вы знаете эту дорогу, дон Мигель?

— Приблизительно…

— Имейте в виду, что мост через Рио-Саладо сейчас ремонтируется, так что вам придется свернуть на восемьдесят шестом километре и ехать кругом. Крюк там небольшой, но дорога ни к черту не годится. У вас какая машина?

— Спортивный «миджет», — ответила Джоанна, — полускоростното типа.

— Это плохо. Вам не нужно было устраивать актов саботажа, сеньорита Мансон, а взяли бы лучше папашин «виллис», чем свою игрушку. Ну ладно, говорить об этом нечего. Так вы в этом костюме и удрали? — он улыбнулся в первый раз за все время разговора, покачав головой. — Ну, прощайте. Вы молодец, сеньорита… Я горжусь тем, что в Гватемале есть такие девушки. Завидую вашему будущему супругу! А, дон Мигель? И если хотите дружеский совет, поторопитесь с этим тоже. В такое время я бы не тянул… В такое время и с такой невестой, а?

Джоанна покраснела, пожимая ему руку.

— Адиос, сублейтенант, — сказала она тихо. — Впрочем, мы еще надеемся с вами увидеться…

Комендант поста оказался прав в своих опасениях относительно выносливости «миджета»: временный объездной путь за восемьдесят шестым километром подходил для любого вида транспорта, кроме этой низкосидящей машины с легкой подвеской, рассчитанной на езду по автострадам. Ухабы и поминутно попадающие под колеса крупные куски битого камня заставляли малолитражку подпрыгивать и нырять носом, едва не задевая за землю передним буфером, и то и дело шарахаться из стороны в сторону. Изо всех сил удерживая рвущееся из рук рулевое колесо, Мигель до рези в глазах напряженно вглядывался в проклятую дорогу, в ослепительном свете фар напоминающую фантастический ландшафт мертвой планеты: белые куски известняка, угольно-черные тени, бугры, провалы. Вырвавшись на относительно гладкий участок, он перевел рычаг на третью скорость и до отказа выжал акселератор, торопясь наверстать упущенное время — до рассвета оставалось не больше часа; и тут произошла катастрофа. Не замеченный вовремя широкий ухаб возник впереди и метнулся под машину прежде, чем сработал притупленный усталостью рефлекс. Опоздав на какую-то долю секунды, Мигель перебросил всю тяжесть тела на тормозную педаль, но в то же мгновение «миджет» с разгона ухнул вниз, едва не выбросив вскрикнувшую Джоанну из сиденья. Под днищем что-то громыхнуло и пронзительно заскрежетало; выворачивая камни концом полуоторванного буфера, машина проползла еще несколько метров и стала, завалившись вбок и назад.

Джоанна потянула носом, принюхиваясь к резкому запаху горелой резины, и испуганно взглянула на Мигеля.

— Рессора, — коротко ответил тот на ее безмолвный вопрос и вытер лоб тыльной стороной ладони. — Чтоб ей провалиться на самое дно преисподней, этой трижды проклятой дороге и тем, кто ее прокладывал!.. У тебя нет фонарика, Джоанна?

Она достала фонарь и выбралась из машины вместе с Мигелем. Он оказался прав: левая задняя рессора лопнула, словно срезанная ножом.

— Как тебе кажется, Мигель, — спросила Джоанна, когда они, убедившись в невозможности починить поломку своими силами, снова забрались в кабину и закурили, — как тебе кажется, по этой дороге часто ездят?

— Боюсь, что нет, — покачал толовой тот. — Мы, во всяком случае, до сих пор еще никого не встретили и никого не обогнали…

— Тогда нужно идти пешком, — помолчав, сказала Джоанна. — Пока кого-нибудь не встретим… Не может быть, чтобы нам отказались помочь в таком деле!..

— Зависит — кого встретим. И потом ты со своей ногой все равно не дойдешь… Чтобы кого-то перехватить, нам нужно вернуться на шоссе. Почти десять километров по такой дороге… Как нога, болит?

— Немножко. Так или иначе, у нас нет другого выхода, ровно никакого, Мигель. Я могла бы остаться здесь и ждать тебя, но ведь, даже если ты туда доберешься, твои показания без моих ничего не будут стоить. Ведь правда?

— М-да… — Мигель сунул сигарету в пепельницу и задумчиво пощелкал крышечкой. — Ну что ж, попытаемся…

Из десяти километров они не прошли и одного; больная нога Джоанны снова подвернулась на обломке камня. Вскрикнув от боли, девушка уцепилась за руку своего спутника, опускаясь на землю. Мигель присел рядом с ней и при свете фонарика осмотрел уже распухшую щиколотку.

— Очень больно?

Джоанна молча кивнула, сморгнув с ресниц слезы.

— Вот видишь, упрямица, — с ласковым упреком сказал Мигель, — я ведь тебе говорил… Ну ничего, хватай меня за шею, вот так. Гоп-ля, поехали!

Он поднял ее на руки и понес к машине, тяжело хрустя по крупному щебню. Джоанна тихо плакала — от боли, от сознания непоправимой ошибки, совершенной при выборе машины; оттого, что скоро рассвет, а они еще ничего не успели сделать, оттого, что так неожиданно рухнула вся ее прежняя жизнь, такая привычная и до сегодняшней ночи казавшаяся такой прочной и безопасной.

Мигель осторожно усадил Джоанну в кабину, сел рядом и обнял за плечи.

— Ну вот, теперь все будет в порядке, верно, малыш? Будем сидеть и ждать, пока кто-нибудь не появится… Кто-то ведь должен ездить по этой дороге, иначе комендант нам про нее не сказал бы. Да и вообще, если мост через Рио-Саладо закрыт, то не по воздуху же они летают, верно? Ну, посмотри на меня…

Он достал платок и осторожно вытер слезы с ее щек.

— Вот так. А плакать нечего. Давай поговорим лучше о чем-нибудь хорошем… Ну, например, о нашей будущей квартире. Какую мебель ты предпочитаешь?

Джоанна всхлипнула и сказала дрожащим голосом:

— Мне нравится… функциональная… Но только она очень дорого стоит. Я не думаю, что… что у нас сразу появятся деньги на функциональную мебель…

— Отлично! — весело воскликнул Мигель. — Значит, голосуем за функциональную. А насчет цены… — Он притянул Джоанну к себе и шепнул на ухо, словно доверяя важную тайну, — так мы ее ку «пим в рассрочку. Верно?

— Верно, — улыбнулась Джоанна и вдруг снова расплакалась, закрыв лицо ладонями. — Мигель, мы ведь… ничего не успеем, ты понимаешь?.. Это все я виновата… Если бы я не была такой безнадежной дурой… Если бы я взяла другую машину… Я ведь даже подумала, а потом испугалась… У «виллиса» прогорел глушитель — отец мог бы услышать…

Мигель снова принялся ее утешать. Наконец Джоанна успокоилась и задремала, прижавшись к его плечу. В предрассветном сумраке ее осунувшееся лицо казалось мертвенно-бледным. Мигель, боясь пошевелиться, смотрел на нее с нежностью и жалостью, испытывая новое для себя чувство мужской ответственности — большое, наполняющее гордостью и немного пугающее чувство, принесенное ему этой девушкой, отдавшейся под его защиту. Джоанну Аларику Монсон, красивую и немного избалованную дочь владельца лучшей в округе плантации, он знал и любил уже почти семь лет, любил и знал настолько, что счел возможным просить ее руки; а эту теперешнюю Джоанну — бродяжку в нелепом мальчишеском костюме, убежавшую из родного дома во имя принципов, внушенных ей им, Мигелем Асеведо, эту новую Джоанну он узнал только сегодня ночью и только сегодня ночью понял, что чувство, которое жило в нем все эти годы, было еще не настоящей любовью.

Ему хотелось курить, но сигареты были в кармане брюк, и он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить любимую, спящую на его плече. Быстро светало, с каждой минутой можно было все яснее разглядеть каменистую дорогу в ложбине между двумя невысокими кряжами, поросшими причудливо изогнутыми горными соснами. Вдоль дороги легкими порывами дул свежий предутренний ветер, остро и терпко пахло хвоей, и в побледневшем небе уже начиналась великолепная игра алых и золотых красок тропического рассвета. Джоанна, сломленная усталостью, крепко спала, вздрагивая от холода и крепче прижимаясь к своему другу.

В этот час мира и предрассветной тишины, за полтораста километров от того места, где на горной дороге стояла их беспомощная машина, уже горели маисовые поля, оскверняя дымом чистое утреннее небо, и люди в широкополых техасских шляпах, пригнувшись, перебегали от дома к дому, на бегу стреляя из автоматов. В этот мирный час бомбардировщики, с которых накануне были соскоблены опознавательные знаки «великой северной демократии», уже неслись над землей Гватемалы, обрушивая на глинобитные хижины напалм и тринитротолуол и с бреющего полета расстреливая бегущих по дорогам.


Джоанна Аларика


Глава 7 | Джоанна Аларика | Глава 1