home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Джоанна не сошла с ума и не покончила с собой. От первого ее спасла, очевидно, наследственность — крепкая и жизнелюбивая порода Монсонов; от второго — мысль о будущем ребенке, о ребенке Мигеля. Она еще не знала, будет ли у нее вообще ребенок, и понимала, что не узнает этого раньше, чем через три-четыре недели; но она верила, что ребенок будет, что только ради него спасла ее судьба в тот момент, когда бомба разорвалась в нескольких метрах от машины.

Ее жизнь теперь принадлежала этому ребенку и еще борьбе. Ради того, чтобы гибель Мигеля не оказалась напрасной, она должна добраться до столицы, эмигрировать, найти за границей друзей и продолжать жить и бороться.

Конечно, все эти мысли оформились в ее голове не сразу. Сначала никаких мыслей не было, был только ужас и бездонное отчаянье. Потом появился инстинкт самосохранения, который заставил ее уйти, покинуть страшное место в ложбине между каменистыми холмами, где в знойном неподвижном воздухе все еще держался острый запах гари и бензина. Она шла по дороге, прихрамывая и морщась от боли в ушибленной коленке, прикладывая носовой платок к щеке — при падении она ударилась лицом о дорогу, и сейчас ссадина, воспалившись на солнце, болела и жгла так, словно в ней копошились сотни термитов. Снова усилилась головная боль, хотя уже не так, как раньше. Все эти болезненные ощущения, как ни странно, помогали ей, заставляя чувствовать собственное тело, чувствовать связь с жизнью. Два или три раза пролетали самолеты; при этом звуке Джоанна начинала дрожать, но не поднимала головы и не сходила с шоссе. Какая-то часть ее существа даже желала, чтобы летчик заметил бредущую по дороге фигурку.

Впереди над синей грядой вулканов догорел короткий ослепительный закат, быстро наступала ночь, повеяло прохладой. Джоанна продолжала шагать, уже ничего не соображая и почти ничего не чувствуя.

Утром она очнулась в глинобитной хижине, на тростниковой циновке. Когда она потеряла сознание, добралась ли до хижины сама или упала на дороге и была кем-то подобрана, осталось для нее неизвестным. Да она и не пыталась это выяснить.

Время от времени появлялась старуха с темным пергаментным лицом, приносила маисовые лепешки, поила горьким ароматным отваром и клала примочки на щеку. Джоанна послушно пила отвар и съедала лепешки, не ощущая вкуса. Потом старуха выходила и садилась на корточки перед порогом, дымя черной самодельной сигарой, а Джоанна лежала, вытянувшись на спине, и сухими глазами смотрела в потолок, где под кривыми балками висели связки красного перца.

С тех пор как это случилось, она ни разу не заплакала. Есть последние, крайние пределы горя, когда слезы не льются из глаз, когда они скапливаются где-то в груди и давят на сердце, когда кажется, что сердце вот-вот остановится, не выдержав этой страшной тяжести невыплаканного страдания.

Сердце Джоанны не остановилось. И только поняв, что судьба отказывает ей и в этой последней милости, она осознала ее по-новому, по-новому осмыслила оставленную ей жизнь — жизнь для ребенка, жизнь для Гватемалы…

На четвертый день к порогу хижины подошли трое. Джоанна со своего места смотрела на них без страха, с равнодушным любопытством. Они были в хаки, в широкополых шляпах, с автоматами. Двое заговорили со старухой, по обыкновению сидевшей на корточках с сигарой во рту, а третий заглянул в хижину. Не сразу освоившись с полумраком после яркого солнечного света, он всмотрелся в тот угол, где лежала Джоанна, и спросил, обернувшись к старухе:

— Кого ты там прячешь, ведьма?

Та проблеяла что-то в ответ своим козьим голосом — одно слово, которое Джоанна не расслышала, но которое, по-видимому, хорошо расслышали солдаты. С опаской поглядывая на дверь, они быстро попятились от порога и ушли. «Очевидно, назвала какую-то заразную болезнь…» — равнодушно подумала Джоанна, прикрывая глаза. Через несколько минут где-то послышались крики, женский плач, короткая автоматная очередь, чей-то истошный вопль. Потом тишина.

Через два дня, к вечеру, инсургенты опять появились в поселке. К старухе на этот раз не заглядывали, но Джоанна слышала шум моторов. Опять были крики, чей-то плач, сухой треск автоматов. Кого-то, по-видимому, увезли с собой, судя по возне и приглушенным ругательствам возле машин.

Джоанна решила, что пора уходить. Физически она уже поправилась, лишь иногда возвращались сильные приступы головной боли, а оставаться дольше было опасно и для нее самой и для старухи, которая в случае чего первая поплатилась бы за свое гостеприимство. Прощаясь, Джоанна поцеловала ее в пергаментную щеку и протянула единственную захваченную из дому драгоценность — золотые часики, крошечную «Омегу» на тонком браслете-обручике. Старуха повертела блестящую вещицу в руках, одобрительно покивала и вернула Джоанне. Джоанна смутилась, сунула часы в карман, еще раз поцеловала старуху и ушла.

У выхода из поселка ветер донес до нее тяжелый смрад тления. Поморщившись, Джоанна невольно оглянулась и увидела нескольких сидящих на пустыре женщин в пестро-полосатых индейских шалях. Что-то заставило ее подойти: четыре вздувшихся на солнце трупа лежали в канаве. Крупные зеленые мухи роем гудели над канавой и ползали по лицам расстрелянных. Машинально перекрестившись, Джоанна отступила на шаг.

— Почему вы их не похороните? — минуту спустя спросила она у одной из женщин.

— Нельзя… запрещено, — ответила та, не подымая головы.

— За что их расстреляли? — помолчав, опять спросила Джоанна.

— У них нашли членские книжки аграрного синдиката…

«Небо, почему я не мужчина? — шептала Джоанна побелевшими губами, уходя от канавы. — Почему я не родилась мужчиной…»

То, что она находится в западне, стало для нее ясным на шестые сутки скитаний из поселка в поселок. Она не могла добраться до столицы, минуя магистральные дороги, а по дорогам день и ночь мчались теперь машины, полные вооруженных людей. Как правило, сидящие в джипах были пьяны в дым, они горланили похабные песни и стреляли в воздух и по сторонам — куда и в кого попало. Попасться им на глаза было бы верной гибелью.

Может быть, стоило рискнуть — найти какого-нибудь офицера и, используя безукоризненное знание английского, притвориться заблудившейся иностранкой и попросить довезти до «Гватемала-Сити»— так обычно называли столицу американские туристы. Но Джоанна такого насмотрелась за эти дни, что просто не могла заставить себя отважиться на такой рискованный поступок, хотя сознавала, что он остается для нее едва ли не единственным шансом на спасение. Ее бросало в дрожь от одного вида мундира «освободительной» армии.

Почти в каждом поселке — за околицами, в придорожных канавах и просто у изгородей — гнили на июльском солнце трупы расстрелянных, которых не разрешали хоронить. Людей убивали за найденный профсоюзный билет, за газету с текстом декрета об аграрной реформе, за портрет Арбенса; иногда просто за любую книгу. Считалось, что только «красные» обучены грамоте. Приходили, расстреливали главу семьи, иногда насиловали мать на глазах у детей, потом поджигали хижину: это называлось «очисткой страны от агентов Коминформа».

За эти дни Джоанна состарилась душой на несколько лет. От ее прежнего наивного патриотизма, выражавшегося главным образом в том, чтобы всегда держать на своем столе букет белых орхидей, ничего не осталось. Теперь она начинала узнавать подлинную Гватемалу, узнавать свой народ, ранее известный ей по романам Астуриаса, — этих простых людей с лицами, вырезанными из красного дерева, людей, которые никогда не спрашивали ее, кто она такая и почему прячется от «освободителей»; людей, которые молча давали ей приют в своих глинобитных хижинах и молча делились с нею последней маисовой лепешкой и последней горстью фасоли. Мысль об этих людях, отныне снова обреченных на рабство, вместе с мыслью о ее будущем ребенке, ребенке Мигеля, заставляла Джоанну жить, прятаться от солдат, пробираться из поселка в поселок. Только эта мысль помогала ей преодолевать мертвящее сознание раздавившей всю ее жизнь катастрофы и страшную усталость, которую она несла теперь в своем сердце, — усталость от женских воплей на дымящихся развалинах, от треска выстрелов, от смрада разлагающихся трупов, ставшего в эти дни воздухом ее родины, ее Гватемалы. Ей все чаще вспоминались вычитанные где-то слова древнеегипетского похоронного гимна: «Ныне мне Смерть — как ложе усталому, ныне мне Смерть — как освобождение». Но она знала, что еще не имеет права на смерть, права на отдых.

Эту ночь Джоанна провела в полусгоревшем здании школы, на окраине одного из поселков недалеко от Халапы. Утром приехала машина с установленным на крыше громкоговорителем; «освободители» постреляли в воздух для устрашения «освобожденных», согнали их на площадь и заставили прослушать воззвание полковника Кастильо Армаса о возвращении Гватемалы в лоно демократии. Воззвание, как торжественно объявил диктор в конце, было подписано первого июля сего года, в штаб-квартире «армии освобождения» — в городе Чикимула, Гватемала. Громкоговоритель работал на полную мощность, и Джоанна из своего убежища отчетливо слышала каждое слово. «Раньше адрес штаб-квартиры был — Копан, Гондурас», — подумала она, усмехнувшись. Наконец-то полковник-«освободитель» отважился перебраться на землю Гватемалы!

Когда радиоустановка уехала, Джоанна выбралась из-за груды обгорелых стропил, за которыми просидела эти полчаса, и прислушалась. В поселке было тихо, на этот раз дело обошлось без расстрелов.

Перейдя в уцелевшую часть здания (школа сгорела только наполовину, очевидно, пожару помешал дождь), Джоанна походила по комнатам, переступая через кучи мусора, и присела за одну из парт, согнувшись и положив голову на руки. Уже второй день она чувствовала себя очень плохо: почти беспрерывные головные боли, тошнота, рези в желудке.

Дикие фрукты, о которых она не имела ни малейшего понятия, составляли ее главную пищу уже несколько дней. Ночевать в хижинах и принимать угощение хозяев она теперь избегала: во-первых, эти ночевки были слишком опасны, во-вторых, она не могла не видеть, что еды, как правило, не хватает даже для детей. Приходилось спать где попало и довольствоваться фруктами; их было много, но не все были съедобны и не все полезны. Последнее качество было труднее всего определить на вкус, как делала это Джоанна.

Сейчас она сидела, согнувшись за партой, — в такой позе боль, казалось, несколько утихала — и думала о своем безвыходном положении. Когда доберется она до столицы? Как сумеет миновать все контрольные посты на дорогах? И какое впечатление произведет она, появившись в таком виде на городских улицах? Бродяга, настоящая бродяга!

Выставив из-под парты ногу, Джоанна оглядела туфлю, потерявшую форму и цвет, с оторванной подошвой, подвязанной куском телеграфного провода. Когда-то это были нарядные мокасины из тонкой кожи, но скитания по лесу и каменистым дорогам превратили их в нечто неописуемое. Из всего ее костюма лучше всего держались пока брюки: сделанные из тонкой, но прочной ткани, простроченные тройным швом, с никелированными заклепками на углу карманов, они с честью выдержали все испытания. Ковбойка же порвалась в двух местах, на плече и у ворота, и полуоторванный нагрудный карман висел треугольным лоскутом. Первый же полицейский в городе из одного любопытства задержит ее в таком живописном наряде.

Будь она одета немного лучше, все было бы иначе. Она могла бы спокойно явиться в ту же Халапу, продать часы, пообедать в любом ресторане… Может быть, даже переночевать в отеле, в настоящем номере с туалетом и чистыми простынями. Но главное — пообедать, съесть тарелку горячего супа, хороший бифштекс, выпить молока…

Джоанна проглотила слюну и на всякий случай сунула руку в парту. Иногда дети забывают в партах свой завтрак, она свободно может найти сухую тортилью или что-нибудь в этом роде. Джоанна так твердо поверила в то, что в парте есть еда, что, когда ее не оказалось, чуть не заплакала. Удерживая слезы, она пошарила и в другом отделении, но там оказалась только тетрадка и карандаш. «Я определенно схожу с ума», — опомнившись, сказала она себе и машинально развернула тетрадь. Тетрадь была чистой. Джоанна вздохнула, надписала в верхнем углу свое имя и встала из-за парты.

Нужно идти. Она подошла к окну и долго смотрела на безоблачное небо, на зеленые склоны гор, на белую ленту дороги. Нужно идти… А как хорошо было бы остаться! Остаться, лечь и заснуть. И никогда больше не просыпаться…

Джоанна взяла с подоконника треугольный осколок стекла и повертела его в пальцах. Вот здесь, на запястье, отчетливо виден сквозь кожу голубой рисунок кровеносных сосудов. В сущности, это ведь так просто! И, наверное, ничуть не больно. Может быть, только в самый первый момент… А потом боль сразу пройдет и останется только быстро нарастающая слабость и охватывающее тебя чувство все более и более глубокого покоя. Римляне делали это в теплой ванне. Вообще они умели жить, эти римляне. Жить — и умирать. «Где ты, Кай, — там и я, Кайя».

Можно сесть за парту, в очень удобной позе, положив голову на тетрадь. Забавно, это было бы очень символично — умереть на открытой странице, где нет ничего, кроме твоего имени. Джоанна Аларика Монсон де Асеведо, дипломантка Колумбийского университета, США. Неудавшаяся журналистка. Неудавшаяся?

Джоанна села за парту и долго смотрела на чистую страницу, вертя в пальцах треугольный осколок.

Неожиданно блеснувшая мысль поразила ее. Сумеет ли она выбраться за границу — это вопрос. А переправить туда одну статью, несколько листов бумаги, не так, в сущности, и трудно. Через какого-нибудь туриста, через дипломатических представителей, да мало ли как! А ведь одной статьей можно иногда добиться очень многого.

Она взяла карандаш и аккуратно подточила его осколком стекла. Может быть, Джоанна Аларика, вы были несправедливы к самой себе, называя себя «неудавшейся»…

Заглавие искать не приходилось. Еще в госпитале, думая о первой статье, которую она напишет об агрессии, Джоанна решила, что назовет ее просто: «Именем демократии». Она крупными буквами написала эти слова вверху страницы, подчеркнула их двойной линией и начала с красной строки:

«В истории каждого народа есть свои темные и светлые страницы, есть дни, которые отмечают праздниками, и даты, которые вспоминают со стыдом и негодованием. В историю обеих Америк, как День Позора, войдет 18 июня — день, когда моя родина, безоружная республика с трехмиллионным населением, подверглась военно-дипломатической агрессии со стороны Соединенных Штатов — страны, потенциал которой дает ей возможность не только диктовать свою волю половине населения земного шара, но и открыто добиваться глобального приоритета.

В дни, когда пишутся эти строки, Гватемала как суверенное государство больше не существует. На ее территории, именем демократии отданная во власть предателям и уголовным преступникам, лежит бесправная колония Империи Доллара. Рабство вместо национального суверенитета, произвол и террор вместо законности — вот первые плоды «освобождения» Гватемалы, проведенного общими усилиями Объединенной фруктовой компании, государственного департамента и Пентагона…»

Через час Джоанна отложила карандаш и пошевелила онемевшими пальцами. Писать карандашом всегда труднее, чем чернилами, а она вообще никогда ничего не писала от руки, по привычке отстукивая на машинке даже коротенькие записки подругам. С сожалением вспомнив свой бесшумный ремингтон, купленный в Нью-Йорке перед самым отъездом, Джоанна помахала в воздухе кистью руки и снова взялась за карандаш.

Она писала почти без помарок, лишь изредка заменяя одно слово другим или что-нибудь вычеркивая. Исписав половину тетрадки, она перечитала написанное и решила сделать передышку; последние фразы шли уже не так гладко, нужно было отдохнуть и хорошо обдумать дальнейший текст.

Спрятав тетрадку в карман, она поднялась из-за парты и прошла в маленькую комнатку без окон, где накануне устроила себе постель из охапки наломанных в школьном саду веток. В последнее время ее все чаще начинало клонить днем ко сну от недоедания и усталости. Вытянувшись и закрыв глаза, Джоанна начала думать о своей статье и скоро уснула.

Проснулась она в четыре часа. Голод сделался совсем нестерпимым. Нужно было что-то предпринимать: или идти в Халапу, чтобы попытаться продать часы, или попробовать добыть съестного здесь. Ей пришло в голову, что она еще не была в центре поселка; если здесь есть даже школа, то должны быть и лавки; возможно, часы кого-либо заинтересуют.

Выбравшись из школьного сада через пролом в изгороди, Джоанна огляделась и быстро пошла по безлюдной уличке, стараясь держаться непринужденно. Ее предположения оказались верными: выйдя на площадь, она сразу увидела лавку — одну из тех «боличес», где торгуют решительно всем, от спиртных напитков распивочно и навынос до рабочей одежды и несложных земледельческих орудий — мотыг, лопат и мачете.

Джоанна вошла в лавку. Посетителей не было, за прилавком дремал хозяин. Над его головой рядом с рекламой стирального порошка Левер висел новенький портрет Кастильо Армаса — худощавого человека с фатовскими усиками, в одетой набекрень фуражке с широкой тульей.

— Добрый день, — сказала Джоанна негромко, подойдя к прилавку, и покосилась на портрет. — Сеньор, я хотела предложить купить у меня одну вещь…

Разомкнув браслет, она положила часы перед лавочником. Тот пожал плечами.

— Я не ювелир, сеньорита, таких вещей я не покупаю. С этим вам нужно в город… Поезжайте в Халапу, там купят.

— У меня совершенно нет времени, сеньор, — умоляюще сказала Джоанна, — вы понимаете, я оказалась в таком положении… Я отдам их совсем недорого, посмотрите, это настоящая швейцарская «Омега», золотая… вот проба, посмотрите…

Лавочник повертел часы в руках и снова пожал плечами.

— Я не понимаю в таких вещах, — проворчал он, принимая равнодушный вид. — Сколько вы за них хотите?

К этому вопросу Джоанна была не подготовлена. В Нью-Йорке такие часы стоили долларов двести. Но здесь?

— Полтораста кетсалей? — сказала она нерешительно.

Лавочник разыграл недоумение, почти испуг.

— Вы шутите, сеньорита! Шутка сказать — полтораста! Может, они только позолоченные… Если хотите — только чтобы вас выручить — могу дать восемьдесят.

— Хорошо, — быстро сказала Джоанна, — я согласна.

Лавочник убрал часы и выдвинул денежный ящик.

— Будете что-нибудь покупать? — спросил он.

Джоанна оглядела полки, борясь с желанием истратить на еду половину денег. Но приходилось экономить — больше у нее ничего не оставалось.

— Дайте мне хлеба, — нерешительно сказала она, — потом… пакетик масла и фунт вон той колбасы… Да, у вас есть простые рубашки такого приблизительно типа?

Лавочник взглянул на нее, прикидывая размер, и достал с полки клетчатую ковбойку.

— Хорошо, — кивнула Джоанна. — Мне еще нужно какую-нибудь обувь, тридцать шестой номер…

Лавочник подал ей грубые сандалии — «каитес», какие носят крестьяне.

— Все? — спросил он, подсчитывая стоимость покупок на обрывке бумаги.

— Все. Где у вас можно переодеться?

— Пройдите в ту дверь, там никого нет.

Джоанна вышла и через минуту вернулась, неся под мышкой старые вещи. Заметив в углу ящик с мусором, она выбросила туда сверток и подошла к прилавку. Лавочник отдал ей хлеб, масло и колбасу и выложил пачку замусоленных кредиток. Джоанна, не считая, сунула их в карман.

— Всего хорошего, — сказала она, поворачиваясь к выходу.

— До свидания, сеньорита.

Выйдя из лавки, Джоанна лицом к лицу столкнулась с двумя солдатами из «армии освобождения».

Они стояли перед дверью, лениво переругиваясь: очевидно, решали, продолжать ли обход или зайти пропустить по стаканчику агуардиенте.[65] Джоанна, которая почему-то считала, что после отъезда радиоустановки в местечке не осталось ни одного «освободителя», при виде их замерла от испуга и неожиданности. Первой ее реакцией — чисто инстинктивной — было шарахнуться обратно в лавку; но тут же она сообразила, что такое поведение выдаст ее с головой, и заставила себя сойти по истертым каменным ступенькам низкого крыльца. Оба солдата, от которых не укрылось ее мгновенное замешательство, смотрели на нее; прекратив свой спор. Джоанна машинальным жестом поправила волосы и, закусив губы, быстро прошла мимо, прижимая к груди сверток с покупками и удерживая желание бежать. Солдаты переглянулись.

— Эй, сеньорита! — крикнул один. — Погодите-ка! Похоже, что у вас есть основания не попадаться на глаза властям, а?

Джоанна обернулась и постаралась улыбнуться.

— Не попадаться на глаза? Нет, что вы… ровно никаких! Простите, кабальерос, я немного спешу…

— Стойте, я вам сказал!

Солдат вразвалку подошел к «ей. Высокие шнурованные башмаки, бриджи, лихо заломленная техасская шляпа с широкими полями, на рукаве пропотевшей рубахи — эмблема «армии освобождения»— крест и меч; Джоанна, бледнея, молча смотрела на него широко открытыми глазами.

— Где живешь? — спросил солдат, нагло оглядев ее с головы до ног.

— Я… я не здешняя, сеньор…

— Это видно, — многозначительно сказал солдат и прищурился: — Русская? Товарич-товарич?

— Русская, я? — нервно рассмеялась Джоанна. — Что вы, сеньор, я родилась в департаменте Эскинтла…

Ствол автомата уперся ей в грудь.

— Брось трепаться, — раздельно и угрожающе произнес солдат. — Из Эскинтлы — с такими волосами? Да ты знаешь, что мы делаем с теми, кто врет? Давай документы, сука!

— Пожалуйста…

Придерживая сверток левой рукой, Джоанна потянула бумажник из заднего кармана брюк. Только когда тетрадка упала на землю, она сообразила, что произошло. Ахнув, она выронила сверток и быстро нагнулась, но было уже поздно. Солдат успел придавить тетрадку башмаком.

— Стоп, — подмигнул он насмешливо, — не торопись, детка! В этом мы разберемся сами.

Джоанна Аларика

Подняв тетрадь, он развернул ее на первой странице и стал читать, наморщив лоб и медленно шевеля губами. Джоанна стояла, опустив руки: ее охватила обморочная слабость и странное сознание нереальности всего происходящего. Второй солдат подошел, пнул сверток, разбросав в пыли его содержимое.

— Пошли, чего читаешь? — сказал он скучным голосом. — Надо отправить ее, пока не ушла машина. Видишь, а ты говорил, что тут не осталось ни одного красного… Они, брат, из-под земли лезут, как термиты…

Над поселком плавилось яростное июльское солнце. В дымном от зноя небе медленно плыл кондор, и за зелеными холмами предгорий — все такие же недостижимые — синели исполинские конусы вулканов. «Как глупо, — подумала Джоанна устало. — Господи, как глупо все это получилось…»


Глава 2 | Джоанна Аларика | Глава 4