home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7

Самолеты — три «тандерболта» без опознавательных знаков и номеров — со свистящим ревом прошли над самыми деревьями, высыпав вдоль полотна узкоколейки серию осколочных сорока-фунтовок. Когда отгремели взрывы и сверху перестали падать комья грязи и срезанные осколками ветки, Мигель поднял голову и огляделся. На этот раз, кажется, все сошло благополучно. Впереди, по ту сторону полотна, продолжал гореть подожженный утром тяжелый вездеход инсургентов: верх его уже выгорел, теперь занялись толстые рубчатые баллоны на всех шести колесах, отравляя удушливым чадом и без того тяжелый, неподвижный воздух этой заболоченной низины.

Мигель откинулся на спину в своей ямке, где на дне уже начала скапливаться сильно пахнущая болотом вода, и снова прижал к щеке горячую и скользкую от пота коробку радиофона.

— Оцелот-два вызывает Пуму, — хрипло заговорил он, настороженно глядя в небо, в сотый раз с терпеливым отчаянием повторяя одно и то же. — Оцелот-два вызывает Пуму, Оцелот-два вызывает Пуму, подтвердите слышимость, Пума, Пума, подтвердите слышимость Оцелота-два, говорит Оцелот-два, подтвердите слышимость, конец передачи…

Он щелкнул тумблером перехода на прием, над ухом у него что-то тихонько зашумело, запищало, стало посвистывать тоненько, словно издеваясь. Он вслушивался, приоткрыв от напряжения рот. От Пумы не было ни слова. Или там что-то случилось, или эта чертова коробка уже никуда не годится. Может, село питание?

Сдвинув каску, он вытер заливающий глаза пот, размазав по лицу грязь, и с отвращением покосился на зеленый пластмассовый ящичек, похожий на большой пенал с вделанной в него телефонной трубкой и торчащим вверх гибким прутиком антенны, — американский полевой «Токи-Уоки» выпуска 1943 года. До сих пор эта реликвия работала совсем не плохо, что же с ней стало теперь, будь она трижды проклята!..

Самолеты снова вернулись, сделали еще один заход, прочесали джунгли из пулеметов. Потом они забрали круто вверх и ушли на юг, к гондурасской границе, до которой было отсюда ровно тридцать пять километров. Мигель встал на колени, грязным носовым платком протер стекла бинокля и еще раз внимательно осмотрел зеленую стену зарослей по ту сторону узкоколейки. Там по-прежнему не было никакого движения. Трупы инсургентов, убитых вовремя утренней атаки, лежали в тех же позах, будто большие изломанные куклы. Один, в широкополой техасской шляпе, висел на спутанных лианах, уронив руки до самой земли, — издали его можно было принять за пьяного, навалившегося на изгородь. Не было ни малейшего ветерка, и дым от горящего «доджа» стоял в чаше неподвижным синевато-серым облаком, медленно просачиваясь вверх и в стороны.

— Капрал Гутьеррес! — не оборачиваясь, позвал Мигель.

Сзади послышались чавкающие по грязи шаги. Толстый капрал, сдержанно чертыхаясь, подошел к ямке командира и присел на корточки, свертывая сигарету.

— Слушаю, мой сублейтенант, — сказал он ворчливо, старательно зализывая кромку листка.

— Там все тихо, капрал, — сказал Мигель, взяв протянутый ему кисет и кивнув в сторону дороги. — И вообще, как понимать эту бомбежку? Вряд ли авиация стала бы крошить своих… Скорее всего, они отошли и уже потом вызвали сюда самолеты. А?

Глянув на капрала, он стал вертеть сигарету. Толстяк закурил и задумчиво разгладил усы.

— С вашего позволения, мой сублейтенанг, я бы здесь больше не оставался, — сказал он. — Повторять атаку на прежнем месте они не станут, это не в их правилах. А самолеты могут вернуться. И мне бы чертовски не хотелось, чтобы они вернулись с напалмовыми бомбами.

Мигель ничего не ответил. Табак у него рассыпался, он выругался сквозь зубы и принялся свертывать заново. Выждав, когда сублейтенант взял сигарету в рот, капрал поднес ему зажигалку. Мигель закурил и снова утер рукавом мокрое от пота лицо.

— Раневых четырнадцать? — спросил он сквозь зубы.

— Четырнадцать, мой сублейтенант. И трое из них не смогут идти сами.

— Ч-черт, если бы хоть связь была… вы в радио не разбираетесь, капрал?

— Никак нет, мой сублейтенант.

Мигелю очень захотелось обругать кого-то последними словами: самого себя, или не разбирающегося в радио капрала Гутьерреса, или Пуму, которая с самого утра не отвечает на вызовы.

— Сволочное дело, капрал. А если они повторят атаку?

— А если они прилетят с напалмом?

— Экое сволочное положение, — повторил Мигель. — Бросьте вы меня пугать, черт побери!

— Никак нет, я вас не пугаю. Я просто считаю долгом предупредить…

— Напалм, напалм! — сердито передразнил Мигель. — Сам знаю! Сколько вам нужно человек, чтобы вывести отсюда всех раненых?

— Простите, мой сублейтенант?

— Каррамба, я выражаюсь достаточно ясно, капрал! Вы что, не понимаете простого вопроса?

— Так точно, понимаю. Ну, скажем… — Гутьеррес задумчиво пожевал погасший окурок. — Пяти здоровых бойцов было бы довольно, мой сублейтенант. Но только…

Мигель тщетно подождал продолжения фразы и посмотрел на капрала снизу вверх, моргая воспаленными глазами.

— Что вы хотели сказать, Гутьеррес?

— Вам, понятно, виднее… стоит ли дробить силы.

Мигель жадно затянулся раз и другой, бросил обжегший пальцы окурок и ударом каблука вбил его в грязь. Брызнула болотная жижа.

— Ну, если нас останется четверо, это все же лучше, чем ничего. До вечера я не хочу отсюда уходить… Мало ли что может случиться, дьявол их знает! А вы идите, я не могу принять на себя ответственность за полтора десятка раненых. Со мной останутся… скажем, Годой, Муньос, ну, и Никастро. А сейчас пошлите людей туда, — он мотнул подбородком в направлении полотна, — собрать оружие и бумаги. Бумаги вы возьмете с собой. Сколько у нас гранат?.

— Дюжины полторы наберется, мой сублейтенант.

— Оставите нам десяток, остальные можете забирать. У них там были утром ручные пулеметы. Если найдутся исправные, тащите сюда все. И побольше магазинов, сколько найдется.

— Слушаю, мой сублейтенант. Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

Капрал поднялся и направился к солдатам.

— Гутьеррес! — крикнул ему вслед Мигель. — Пусть там пошарят насчет съестного, слышите? Ребята со вчерашнего вечера не жрали. И перевязочные пакеты тоже!

Капрал ушел. Из-за деревьев послышались его окрики и привычная добродушная ругань. Потом четверо солдат перебрались через полотно узкоколейки, дали для острастки пару очередей, прислушались и неторопливо, словно гуляя, отправились в ту сторону, откуда расползался дым горящей машины. Мигель, кусая потрескавшиеся губы, следил за ними в бинокль. Это всегда было самым трудным — отправлять людей куда бы то ни было. Даже на сравнительно безопасное задание, не говоря уже о разведке. Мало ли что может случиться, а потом будешь мучить себя сознанием, что послал человека на смерть!

Минут двадцать на той стороне все было тихо. Мигель еще раз попытался вызвать Пуму. Потом из-за полотна раскатисто громыхнула очередь тяжелого автомата. Мигель уронил радиофон и вскочил, схватившись за висящий на груди бинокль. Пот разъедал ему глаза, но он все смотрел и смотрел, не отрываясь от окуляров. Прошло еще не менее четверти часа, пока из дымных зарослей не показались знакомые фигуры — вывалянные в болотной грязи, в касках, камуфлированных обрывками банановых листьев. Двое были навьючены трофейным оружием, двое несли что-то тяжелое в брезентовом полотнище. «Gloria Patri…[61]» — машинально пробормотал Мигель всплывшие вдруг в памяти слова из далекого детства, опустив бинокль и утирая со лба пот.

Добыча оказалась богатой: три новеньких ручных «томпсона», несколько автоматов, магазинные коробки, консервы и даже семь фляжек рома.

— Да, а кто там стрелял? — вспомнил вдруг Мигель, когда трофеи были осмотрены.

Четверо добытчиков переглянулись.

— Стрелял? — с непонимающим видом спросил один. — Никто, мой сублейтенант… Хотя верно, стреляли, как же, как же! Это я попробовал пулемет, мой сублейтенант. Думал, может, не годится, тогда и тащить бы не стоило.

Мигель покосился на солдата и ничего не сказал. Продолжать расспросы было бессмысленно.

— Капрал, накормите раненых и уходящих, — сказал он сухо, посмотрев на часы. — Не задерживайтесь здесь.

Через полчаса девятнадцать человек во главе с Гутьерресом готовы были тронуться в путь. Для троих тяжелораненых связали носилки из лиан и ветвей. Разделили оружие и гранаты. Ручные пулеметы оставили группе Мигеля.

— Итак, капрал, — сказал он, — желаю удачи. Идите по полотну до будки весовщика, потом лучше свернуть влево, по просеке. Все трофейные бумаги передадите капитану Фуэнтесу! Скажете ему, что я уйду отсюда с наступлением темноты.

Цепочка солдат скрылась в зарослях. Трое оставшихся с Мигелем выбрали место посуше, устроили вокруг маскировочный завал из срубленной при помощи мачете зелени и расположились на обгорелом с краю куске трофейного брезента.

— Нас мало, но мы сильны духом, — пошутил Мигель, раздвигая ветки для лучшего обзора. — Лично я думаю, что нас здесь никто не потревожит, бандиты, как правило, стараются не атаковать дважды в одном пункте, но на всякий случай нужно смотреть в оба… Чего я боюсь, так это авиации. Если они решат истратить на нас парочку напалмовых бомб…

— Так точно, от этой штуки здесь никуда не денешься, мой сублейтенант, — спокойно подтвердил всегда невозмутимый Никастро. "

— Давайте, ребята, забудем пока о титуловании. Пока нет сержанта, а? — Мигель подмигнул с видом заговорщика. — Да, напалм… Собственно, я из-за этой опасности и отправил раненых. Ну, а оставить позицию совсем…

— Да чего там, правильно сделали! В случае чего, мы и вчетвером сумеем здорово наскипидарить задницы этим господам «освободителям». Верно я говорю, Хуансито?

— Это уж точно, — ухмыльнулся Годой. — Особенно ежели не на голодное брюхо.

— Вот правильная мысль! — кивнул Мигель. — В самом деле, давайте-ка прежде всего перекусим. Что там нам оставили из трофеев?

— Четыре банки консервов, мой сублейтенант, и ром. Фляжки у гондурасцев здоровые, наверняка будет литр.

— Тем лучше… А ну-ка? A-а, старые знакомые, — сказал Мигель, подкинув на ладони консервную банку. — «Свифт Компани», Чикаго. Давай, Никастро, вооружись своим гангстерским ножом, попробуем чикагскую свинину. С паршивого янки хоть шерсти клок.

Никастро достал из кармана нож — тоже трофейный, североамериканского производства, с пятидюймовым обоюдоострым клинком, выскакивающим при нажатии на кнопку, — и начал вскрывать банки.

— Разогревать не будем?

— А ну его к черту, разводить огонь в такую жару. Съедим и так.

Консервы были съедены неразогретыми, и съедены очень быстро, несмотря на жару и усталость. После этого обошла круг трофейная фляжка.

— Ну, хорошо, — сказал Мигель, закуривая. — Пообедали не хуже, чем в «Палас-Отеле». Теперь у меня есть к вам вопрос. Муньос, вы самый старший из нас и человек прямой. Скажите-ка мне, что произошло, когда ребята ходили за оружием. Не может быть, чтобы вы между собой об этом не переговорили. Даю вам слово, это останется между нами.

Муньос покосился на командира, куском маисовой лепешки очищая банку от остатков мяса.

…— Ну, если уж говорить начистоту, мой сублейтенант, то Араукано прикончил там одного типа…

— Раненого, насколько я понимаю? — помолчав, спросил Мигель.

Муньос отправил в рот лепешку и молча пожал плечами. Никастро, насвистывая сквозь зубы, закинул голову, прищуренными глазами следя за черным сопилотом,[62] неторопливо парящим в ярком, словно эмалевом небе.

— Я обещал и на этот раз ничего не сделаю, — сказал Мигель. — Но если подобный случай повторится еще раз, виновный предстанет перед полевым трибуналом. Скажите об этом всем остальным.

— А что же, брать их в плен? Лечить, да? Ведь это же не люди, не солдаты! Посмотрите, что находят у них в карманах: крапленые карты да порнографические открытки…

— Послушайте, ребята, — устало сказал Мигель, вытирая рубашкой мокрую грудь. — Все мы знаем, что с. Армасом сюда пришли подонки, но своим солдатам превращаться в подонков я не позволю. Существуют международные законы ведения войны…

— Законы! Я плевал на эти законы, мой сублейтенант, — неожиданно резко прервал его Никастро. — После того, что мы видели в Агуа-Калиентэ… Помните ту учительницу?

— Помню. И все-таки это не основание, ребята. Пленного всегда можно расстрелять, если он окажется преступником. Верно?

Он обвел взглядом лица товарищей, они были непроницаемы. Ему вдруг представился совершенно бесцельным этот разговор и стало немного стыдно за свой поучающий тон. Черт возьми, подумаешь, учитель! Когда у человека палец на спусковом крючке и он видит перед собой врага — наемника, убийцу, пришедшего сюда грабить и насиловать, — попробуй внуши ему правила рыцарского поведения с противником…

— Одним словом, всякий солдат моего взвода, уличенный в самовольной расправе, будет немедленно передан в руки полевой жандармерии, — сказал он, ставя точку на этом вопросе. — А теперь предлагаю поспать по очереди.

— Вы ложитесь, мы пока посидим, покурим, ответил за всех Муньос.

— Давайте так, — согласился Мигель. — Разбудите в случае чего.

Не заставляя себя упрашивать, он растянулся на краю брезента, сняв каску и устроив над головой навес из большого бананового листа. Пахло свежесорванной зеленью, сыростью болота и гарью, неподвижный зной обволакивал тело липким сиропом. Мигель закрыл глаза и стал думать о том, о чем думал всякий раз, когда передышка позволяла забыть о войне.

Трое солдат переговаривались тихими голосами, лениво и словно нехотя. В такую жару лень произнести лишнее слово. Уже засыпая, Мигель вспомнил губы Джоанны, ее нежные и сильные руки, соленый вкус слез на ее щеках, вспоминал те короткие часы в комнатке «Кариббиэн Блю» — свежесть ночного ветра с гор и неистовый звон цикад. Потом он увидел ее своими глазами и совершенно не удивился, хотя она вошла сюда, в завал, не остановленная часовыми, вошла такая, как шесть лет назад: загорелый подросток чуточку надменного вида, в синей форме столичного колледжа и шапочке пирожком. И глаза ее были такие же, как тогда, серые и очень строгие, и точно так же падали из-под синей шапочки ее волосы — гладкой, чуть изгибающейся волной цвета спелого маиса. «Меня зовут Монсон, Джоанна Аларика Монсон, и я давно хотела познакомиться с вами, сеньор Асеведо…» Девочка по имени Джоанна Аларика перешагнула через лежащий на обгорелом брезенте ручной пулемет и опустилась возле Мигеля, положив ему на глаза легкую прохладную руку; и завал, в котором они остались вдвоем, качнулся и поплыл в призрачную страну.

Когда его разбудили, уже вечерело. Стало немного свежее, и небо в просветах густой листвы уже не казалось твердой ультрамариновой эмалью, — оно слегка поблекло, приобрело зеленоватый оттенок и ту удивительную глубину и прозрачность, которая в ясные дни отличает предвечернее небо в тропиках. Мигель крепко потер лицо ладонями, сгоняя остатки сна, потом посмотрел на часы и сел, поправив съехавшую на живот пистолетную кобуру.

— Все было спокойно?

— Так точно, мой сублейтенант. Разбудили вас потому, что думали, может, уже идти пора…

— Да, пожалуй… — Мигель зевнул и еще раз посмотрел на часы. — Все-таки я почти пять часов отхрапел, скажите на милость. Из вас-то спал хоть кто-нибудь?

— Так точно, спали по очереди.

Они еще раз пустили по кругу фляжку с остатками трофейного рома, потом закурили.

— Значит, говорите, все было спокойно? И самолеты не летали?

— Никак нет, мой сублейтенант, ни одного не было.

— Интересно… А знаете, ребята, похоже на то, что войне скоро крышка.

— Пора бы уж, — вздохнул Муньос, — десятый день воюем, шутка сказать.

— Да, похоже, что дело идет к концу. Что-то они после Гуалана угомонились… А помните, как перли первые дни? Атака за атакой..

— Увидели, что нас голыми руками не взять, — сказал Никастро.

— Голыми… В том-то и дело, что руки у них были далеко не голые, а взять не взяли, — возразил Мигель. — Скажешь тоже, «голыми руками»! Одна авиация чего стоит…

— Нам бы такую! Мы бы показали этим сволочам «освободительную войну»!

— Ого, и еще как!

— Ну ладно, давайте трогаться.

Четверо подобрали оружие, рассовали по карманам гранаты и вышли из завала. Мигель еще раз посмотрел в бинокль на место утреннего боя: догоревший вездеход чернел грудой дымящегося металла, все так же висел на лианах труп инсургента в шляпе; вместе с чадным дымком оттуда уже явственно тянуло тлением.

— Завоняли сеньоры «освободители», — подмигнул Годой, потянув носом. — Да, погодка их встретила жаркая. «Посетите Гватемалу — страну вечной весны, рай туристов!» Ну, эти туристы останутся здесь надолго, видно, рай пришелся им здорово по душе…

— Идемте, — сказал Мигель. — Пошли по полотну до будки. Каски, черт возьми, сколько раз говорить одно и то же!

Обязательное ношение каски в зоне боев было разумной мерой, если учитывать особенности этой чащобной войны, где не было никакой линии фронта и где каждую минуту можно было угодить на чей-то прицел; но жара делала ее малоприятной. Солдаты, ворча, нацепили тяжелые стальные шлемы американского образца и неторопливо зашагали по шпалам.

Уже в сумерках они дошли до будки весовщика, покурили, сидя на платформе весов, где раньше взвешивались вывозимые с плантации бананы, обсудили дальнейший маршрут. Можно было идти напрямик, просекой, или по полотну, делая лишний крюк.

— Идемте лучше по рельсам, мой сублейтенант, — сказал Никастро, — чуть дальше, зато воздуха больше и идти удобнее. Спешить-то все равно некуда.

— Все равно, — ответил Мигель, — можно и так. В просеке и в самом деле будет жарко.

Прошли по полотну еще километра три. Вокруг уже была душная тропическая ночь, перенасыщенная запахами, призрачно озаренная звездами, звенящая миллионами голосов очнувшихся от дневной спячки насекомых. Четверо шли растянувшись, впереди Годой, за ним Никастро и Муньос, Мигель замыкал шествие. Постепенно он отстал от солдат и почти потерял их из виду. Заблудиться было негде — шли по рельсам, — а побыть совсем одному в такую ночь было приятно.

Он шел, положив руки на висящий поперек груди автомат, и думал о том, удастся ли этой ночью связаться с девятым полевым по телефону. Знакомый связист обещал ему устроить это, улучив часок, когда линии будут не очень перегружены. Только бы услышать в трубке ее голос, только бы узнать, что у нее все в порядке…

В первый момент он даже не успел испугаться — короткая желтая вспышка озарила мрак и мгновенно сгустила его в непроглядную черноту, погасив звезды. Мигель инстинктивно бросился плашмя между рельсов, и над ним тяжкой волной прокатился громовой удар — оттуда, спереди, где были остальные ребята. Лишь секунду спустя его мозг воспринял сознание катастрофы.

— Эй, что случилось? — закричал он, подняв голову и пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. — Муньос, Никастро-о!

Никто не отозвался. Поняв, что случилось что-то страшное, Мигель вскочил и бросился вперед, спотыкаясь на шпалах, на бегу срывая через голову автомат.

Муньос был жив. Почти налетев на него с разбегу, Мигель упал на колени, ощупывая раненого трясущимися руками.

— Это вы, Муньос? — спросил он одним дыханием. — Вы живы? Что случилось?..

— Мина… — с трудом ответил тот. — Хуан наступил, он шел первым… Полотно заминировано, я этого и боялся… Посмотрите других, может…

Потеряв голову, Мигель рванул из кармана электрический фонарик и стал осматривать раненого, не заботясь о безопасности.

— Посмотрите других, — снова прохрипел Муньос, — у меня ничего, я сам… Дайте пакет…

Мигель отдал ему перевязочный пакет и бросился по полотну, обшаривая землю лучом фонарика. В нескольких шагах впереди он нашел труп Никастро, а еще дальше — все, что осталось от Годоя. Осталось совсем немного. Оцепенев в ужасе, Мигель смотрел на это немногое, потом фонарик выпал из его руки и погас, а сам он отошел в сторону и схватился за ствол дерева, согнувшись и сотрясаясь от мучительных спазм в желудке.

Приступ тошноты обессилил его. Вернувшись к Муньосу, он помог ему перевязать раны и сел рядом.

— Сейчас пойдем, — сказал он. — Курить хотите?

Тот отрицательно мотнул головой, видимо с трудом удерживаясь от стонов.

Джоанна Аларика

— Сейчас пойдем, — тупо повторил Мигель, с жадностью затягиваясь дымом. — Сейчас пойдем…

— Не по полотну, мой сублейтенант, — очень тихо сказал раненый. — Здесь минировано.

— Ну, понятно. Я вас потащу напрямик. Хорошо, здесь нет уже таких зарослей… Через полчаса выйдем к передовым постам.

Эти полчаса прошли, потом другие и третьи. Мигель потерял счет времени и счет остановкам, когда он укладывал на землю Муньоса, сам валился рядом, хватая воздух обугленным от жажды ртом, и потом заставлял себя подниматься снова и взваливать на спину бесчувственное тело раненого, которое с каждым разом становилось все тяжелее, и идти вперед, задыхаясь от усталости, обливаясь потом, по щиколотку увязая в топкой почве низины… Сначала он думал о своей ответственности за случившееся, потом просто считал шаги, потом сбился и вообще перестал что-либо соображать. Шел, отдыхал и снова шел без единой мысли в голове, уже не разбираясь в светящихся цифрах, буквах и точках на пляшущем перед глазами циферблате компаса.

Лишь каким-то чудом он не потерял ориентировку и не сбился с направления. Около полуночи Мигель вышел на шоссе и свалился на гудрон вместе со своей ношей. Последнее, что он услышал, был лязг затвора и окрик: «Кто идет?», и тут же звезды качнулись и понеслись куда-то бешеной каруселью, и наступила тишина.

Час спустя он сидел за дощатым столом, вымывшись и переодевшись, и жадно пил горький обжигающий кофе. Руки его еще тряслись, и он, сделав глоток, торопливо ставил на стол алюминиевую кружку.

— Ты выпей коньяку, слышишь? — сказал лейтенант Ираола. — Выпей, и все будет в порядке. И вообще нечего приговаривать себя на вечные муки. Война есть война. Ты, что ли, положил там эту мину?

— Иди к черту, — сквозь зубы ответил Мигель. — Люди были под моей командой, доверяли мне… У тебя есть коньяк? Дай.

Ираола вышел из комнаты, вернулся с бутылкой и молча поставил ее перед приятелем. Тот вытащил пробку зубами и несколько раз хлебнул прямо из горлышка.

— К черту, — повторил он, — я никогда себе этого не прощу. Завтра снимаю с себя нашивки, довольно! Драться можно и без нашивок. Какой из меня офицер? К черту, слышишь ты!

— Слышу, слышу, — спокойно сказал Ираола, в свою очередь приложившись к бутылке. — Интересное дело, если бы каждый офицер сдирал с себя нашивки, потеряв двух солдат. Шиш бы тогда остался от нашей армии. Придумает такое…

— Что с Муньосом? — перебил его Мигель, закуривая.

— Ну что — перевязали, уложили. Теперь будут штопать. Фельдшер говорит, ничего страшного.

— Гутьеррес! — крикнул Мигель, швырнув на пол сигарету. — Простой капрал! Девятнадцать человек провел без происшествий. А меня черти понесли по заминированному полотну…

— Да перестань ты хныкать, неврастеничный осел! — крикнул Ираола. — Кем ты себя воображаешь, черт тебя дери, святым Франциском Ассизским, что ли? Или ты хочешь, чтобы тобой любовались: вот, мол, молодой и красивый сублейтенант на своем горбу припер раненого солдата и теперь сидит и плачет о двух погибших?..

Мигель медленно поднялся за столом и взялся за горлышко коньячной бутылки. Губы его прыгали.

— Если ты посмеешь еще хоть одно слово…

— Сублейтенант Асеведо!

Оба оглянулись. Мигель отшвырнул ногой табурет.

— Я Асеведо, — сказал он, подойдя к стоявшему на пороге незнакомому солдату. — В чем дело?

— Из оперативного штаба группы, мой сублейтенант! — козырнул тот, подавая конверт.

Мигель вскрыл его и пробежал содержание бумаги, вскинув брови.

— Вы с машиной? — спросил он солдата.

— Так точно!

— Ну ладно… Подождите десять минут, я побреюсь. Хотите пропустить стаканчик?

— Спасибо, мой сублейтенант, лучше не надо — дорога тяжелая, да и темно, как…

— Хорошо, ждите в машине.

Солдат еще раз козырнул и вышел. Мигель медленными шагами вернулся к столу, на ходу перечитывая бумагу.

— Ну? — с любопытством спросил Ираола.

Мигель пожал плечами.

— Будь я проклят, если что-нибудь понимаю… «Приказ сублейтенанту Мигелю Орасио Асеведо с получением сего немедленно явиться в ОШГ». И ни слова больше. На черта я им понадобился в оперативном штабе? Да еще в час ночи…

— Ну, быть тебе главнокомандующим. А ты еще собирался сдирать нашивки, дурень! Смотри, с тебя выпивка.

— Ничего не понимаю, — повторил Мигель. — Ну ладно, увидим. У тебя нет хорошего лезвия? К большому начальству неудобно являться с такой щетиной, дай побреюсь.

Ираола достал из нагрудного кармана голубой конвертик и бросил на стол перед Мигелем.

— На, черт с тобой, последний «Жиллет» тебе жертвую. Выбрей заодно тонзуру на своей мудрой голове. Я, кажется, догадываюсь, зачем тебя вызывают.

— Ну?

— Тебя могут наградить за дело в Агуа-Калиентэ. Не веришь? Увидишь сам. Смотри, прохвост, если получишь Кетсаля,[63] возвращайся с литром текилы, достань хоть из-под земли. Коньяка у меня уже больше нет, не надейся. Постарайся раздобыть у штабников, они, стервецы, народ запасливый.

— Ладно, ладно…

Мигель торопливо побрился, привел себя в порядок и через четверть часа уже трясся в джипе. Тусклая полоска света из затемненных фар бежала перед машиной. Раздумывая над причинами неожиданного вызова, Мигель терялся в догадках и курил сигарету за сигаретой, прикрывая огонек ладонью и привычно прислушиваясь, не гудит ли над головой.

Несмотря на поздний час, в штабе было людно и оживленно. Дежурный офицер взял у Мигеля вызов и, кликнув солдата, велел ему проводить сублейтенанта в седьмую комнату.

Перед закрытой дверью Мигель одернул мундир и постучался.

— Войдите, — отозвался из-за двери странно знакомый голос.

— Дон Эрнандо! — изумленно воскликнул Мигель, войдя в кабинет и увидев сидящего за письменным столом полного человека с коротко подстриженными седыми усами. Впрочем, тотчас же он опомнился и, стукнув каблуками, вскинул ладонь к каске. — Сублейтенант Асеведо явился в ваше распоряжение, мой полковник!

— Садитесь, сублейтенант, — кивнул тег.

Мигель обменялся с полковником рукопожатием и сел, придвинув стул к письменному столу.

— Не ожидал? — улыбнулся тот. — Что ж делать, дружище, я тоже не думал, что придется влезть в мундир на старости лет. Ну хорошо, пока мы без посторонних, оставим субординацию в покое. Давно тебя не видел. Ну как? Аугусто Рамос успел повидать тебя в Коатльтенанго за день до событий, он мне говорил. Кстати, он убит.

— Убит? — испуганно переспросил Мигель. — Подумайте… Мы с ним много говорили о вас, от него-то я и узнал, что вы в Пуэрто-Барриос… Я ведь все время думал, что вы продолжаете работать в столице.

— Так пришлось, сынок, так пришлось. Да, жаль Аугусто, хороший был парень… Его убили четыре дня назад. А сестра его погибла в Коатльтенанго, знаешь? Сестра, и ее муж, и даже сына убили — какая-то сволочь из тамошних. Главное, за что? — полковник пожал плечами. — Аугусто говорил, что его зять никогда не вмешивался в политику.

— Он был в профсоюзе, — пробормотал Мигель, потрясенный услышанным. — Неужели это правда?..

— К сожалению. Как твои личные дела, Мигель?

— Я женился, дон Эрнандо, — помолчав, сказал тот.

— Знаю. Правильно сделал. Аугусто рассказывал мне об этой истории, девчонка оказалась молодцом. Фото с собой есть? Покажи-ка…

Мигель достал из бумажника обернутый в целлофан портрет Джоанны в белой университетской мантии и кокетливо сдвинутой набекрень четырехугольной шапочке дипломантки.

— Хороша, — одобрительно кивнул полковник, надев очки и внимательно поглядев на фотографию. — На твоем месте я не ждал бы, пока она сбежит от папаши. Кури, Мигель, это трофейный «Честерфилд»…

Полковник протянул ему портсигар и, еще раз взглянув на портрет смеющейся девушки, положил его перед собой и снял очки.

— Ну… А как воюешь?

— Плохо, мой полковник. Сегодня со мной произошла история, после которой я не считаю себя вправе оставаться в офицерском звании…

Полковник взглянул на него с недоумением и нахмурился.

— В чем дело?

Мигель начал рассказывать, путаясь и сбиваясь от волнения. Полковник слушал, не перебивая, курил, но Мигелю вдруг показалось, что он пропускает мимо ушей половину его слов. Потом полковник покосился на часы. Заметив это, Мигель окончательно смутился и скомкал конец своего рассказа.

— Это все? — спросил дон Эрнандо. — Ну, что я могу тебе сказать… Война есть война, ребят жалко, но такие случаи бывают каждый день. В чем тут твоя вина, хоть убей, не вижу. О том, что полотно железной дороги было минировано, никто не мог знать, да и потом я вообще не уверен, что это была мина. Ты говоришь, дорогу днем бомбили? Это вполне могла быть неразорвавшаяся бомба; парень наступил на нее в темноте, ударил сапогом по детонатору, и все. Так что выкинь это из головы. Тем более, — добавил он после короткой паузы, — что сейчас все это уже не имеет никакого значения…

Он повертел в пальцах очки, хмурясь и не глядя на Мигеля.

— Вот что, сынок, — сказал он, понизив голос, — слушай меня внимательно. Я вызвал тебя для очень серьезного разговора. То, что я сейчас скажу, — запомни это — знают очень и очень немногие. Пока, я хочу сказать… завтра или послезавтра об этом узнают все, но пока… Короче говоря, все, что ты здесь от меня услышишь, не должно уйти дальше твоей собственной головы. Понял?

— Понял, мой полковник.

— Так вот… Ну, своей жене ты, естественно, это расскажешь…

— Что вы, дон Эрнандо, неужели вы считаете меня таким…

— Погоди! Ты ей это расскажешь, потому что она должна это узнать, понятно? Но, кроме нее, никому ни слова. Кстати, ваш брак еще не оформлен официально?

— Пока нет, мой полковник, — покраснел Мигель. — Так случилось…

— Ну, понятно, о чем разговор. Оформитесь после, это в данный момент не так важно… Есть дела поважнее…

Полковник помолчал, барабаня по столу пальцами, словно собираясь с мыслями.

— Сколькими языками владеет сеньора?

— Английским и французским, дон Эрнандо, — удивленный неожиданным вопросом, ответил Мигель. — Английским в совершенстве.

— Так, так, понятно… Это хорошо.

Мигель смотрел на полковника с тревогой, ничего не понимая.

— Одним словом, так… — сказал тот, понижая голос. — Говоря попросту, мы, сынок, обгадились до ушей. В столице — измена. Несколько часов назад группа высших офицеров потребовала отставки Арбенса…

Каска, лежавшая на коленях у Мигеля, с гулким звоном покатилась по каменному полу.

— Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Отставки Арбенса?

— Именно, — кивнул полковник. Выдвинув ящик стола, он достал два радиограммных бланка и протянул их Мигелю. — Вот последние радио, читай сам.

Мигель с окаменевшим лицом пробежал текст обоих сообщений, потом перечитал их еще раз.

— Что за черт! — прошептал он наконец. — Сплю я, что ли? Полковник Диас… полковник Санчес… полковник Монсон… вся верхушка.

— Кстати, он не родственник?

— Нет, однофамилец. Но все-таки я просто не понимаю — почему? Ведь именно сейчас у нас на фронте такие успехи…

— Солдаты, сынок, никогда не понимают, когда у них за спиной сговариваются предатели. Кстати, совещания заговорщиков происходили в здании североамериканского посольства. Любопытная деталь, а?

Усмехнувшись, полковник убрал радиограммы в ящик и запер его на ключ.

— Час назад, — продолжал он, помолчав, — мне удалось поговорить со столицей по телефону. Дон Хакобо передает власть Диасу под условием продолжать борьбу с силами Армаса. Условие это, очевидно, будет принято, и для меня не менее очевидно, что не пройдет и сорока восьми часов, как именно Кастильо Армас — от имени Перифуа — станет хозяином Гватемалы. Диас устраивает их немногим более Арбенса, ты сам понимаешь… Но перейти так, сразу, от Арбенса к Армасу — это уж было бы слишком грубой игрой. Поэтому Диас сыграет роль своего рода психологического буфера, на первый момент… Заговорщики не могут не учитывать его популярности в армии…

Мигель встал, машинальным движением поднял каску и положил ее на край стола.

— Черт возьми, — прошептал он, опять садясь на место, — это для меня просто как дубиной из-за угла…

— Не для тебя одного, сынок.

Оба помолчали. С сигареты, лежащей на краю пепельницы, стекала вверх прямая струйка синего дыма.

— Под Гуаланом эти сукины дети едва унесли ноги! — крикнул Мигель, ударив кулаком по колену. — Если бы не их превосходство в воздухе, война вообще была бы уже окончена. Что же теперь делать, дон Эрнандо?

— Я тебя для этого и вызвал — чтобы сказать, что делать. Слушай внимательно. Фронт развалится в течение ближайших двух дней — измена не только на верхах, она повсюду. Крах франта будет означать начало террора, какого Гватемала не знала со времен Убико. Наша первая задача сейчас — сохранить возможно большее количество наших людей. Завтра же утром ты уедешь в столицу и при первом приближении опасности потребуешь политического убежища в одном из посольств, лучше всего в уругвайском, чилийском или аргентинском…

— Уехать в столицу, мне? — переспросил Мигель. — Дон Эрнандо, сейчас не время для шуток. Как я, солдат, могу бросить армию, которая еще дерется?

Полковник едва удержался, чтобы не вспылить.

— Она уже не дерется, Мигель, она только занимает позиции. Можешь быть уверен, что боевых действий больше не будет: инсургенты не такие дураки, чтобы рисковать шкурой в то время, когда их завтрашняя победа уже оформляется законным порядком.

— Это меня не касается, — упрямо сказал Мигель и взял со стола каску, словно показывая этим, что разговор для него окончен. Однако он остался сидеть. — Это меня не касается, я нахожусь в армии и останусь с ней до конца. Произойдет катастрофа, развалится фронт — тогда другое дело….

— Идиот! — крикнул полковник. — Осел! Ты соображаешь, что говоришь? После краха фронта бронемашины инсургентов войдут в столицу раньше, чем ты успеешь понять своей тупой башкой, что происходит вокруг тебя! А твоя жена? Я слышал, она здесь в каком-то госпитале. В каком?

— Девятый полевой, — тихо ответил Мигель.

— Здорово! Ты знаешь, сколько это километров от передовых линий?

Полковник уничтожающе посмотрел на Мигеля и закурил, швырнув зажигалку на стол.

— Ты слышал про такое местечко — Агуа-Калиентэ? Наши отбили его четыре дня назад.

— Я участвовал в этом деле.

— Ага! Тогда ты, может быть, слышал там про одну учительницу, которая в свое время имела неосторожность слишком настойчиво вбивать ребятишкам в головы некоторые простые истины, вроде того, что «Юнайтед фрут компани» — это плохо, а «профсоюз» — это хорошо и так далее. Ты не слышал, что с ней стало?

Мигель молча опустил голову.

— К сожалению, я это видел, дон Эрнандо, — сказал он наконец.

— Ах, вот как! Отлично! Так поезжай тогда к ней, — он схватил лежащую перед ним фотографию Джоанны и через стол перебросил ее Мигелю, — и расскажи ей подробно, что именно ты видел и как это выглядит. Чтобы она по крайней мере знала, что ее ожидает! Из-за того, что ее супругу вздумалось разыграть из себя ламанчского идальго!

— Я ничего не возражаю против того, чтобы моя жена отсюда уехала, — сказал Мигель. — Но меня вы не заставите дезертировать в. такой момент…

— Нет, заставлю. Заставлю! Не забывай, что ты пока еще только сублейтенант и разговариваешь с полковником. Я мог бы просто вызвать тебя, скомандовать «смирно» и вручить соответствующий приказ, понятно? Но я хочу, чтобы ты сделал это по своей воле, чтобы ты понял смысл и необходимость такого приказа. Я хочу, чтобы ты понял, что нам нужна твоя жизнь и твоя голова, а не твоя романтическая смерть от пули какого-нибудь гондурасского уголовника. И если я посылаю тебя в эмиграцию, то не на легкую жизнь где-нибудь в Майами, а на политическую работу. Впрочем, можешь выбирать, черт с тобой! Если ты устал, если хочешь остаться, переменить фамилию и устроиться куда-нибудь почтовым чиновником или весовщиком и сидеть, как крот в норе, скажи прямо. К политической борьбе людей не принуждают. Скажи прямо, я выдам тебе фальшивые документы. Поступай весовщиком на плантацию ЮФКО, живи, взвешивай бананы и радуйся. Ну как, остаешься или едешь? Да живее отвечай, черт побери! Возись тут со всяким…

— Еду, мой полковник.

— Додумался!

Полковник потянул к себе один из телефонов.

— Ола, немедленно соедините меня с девятым полевым госпиталем. Что? Сделайте, чтобы связь была. Поживее!

Он бросил трубку и закурил новую сигарету.

— Так-то, сынок. Что ж делать, в другой раз будем умнее. Многое мы проглядели… слишком многое. Нужно было провести реформу и немедленно вслед за этим начать обезвреживать плантаторов… вроде твоего милого тестя. Он, кстати, считается главой оппозиции во всем департаменте Эскинтла. Сволочь! Если они еще не выступили с оружием, в чем я далеко не уверен, связь с центральными и северо-западными департаментами нарушена уже с двух часов пополудни, то сделают это завтра… Хорошо, что тебе не придется ехать через кофейные районы, там могут быть засады и всякая дрянь… Но в общем гляди в оба, когда будете ехать. Теперь насчет посольств… Я говорил: Уругвай, Чили, Аргентина. Дело в том, что из всех южных республик, пожалуй, один Уругвай еще как-то ухитряется сохранять внешние атрибуты демократии — свободу печати и всякие такие штуки. Большую роль там играет общественное мнение, что для нас тоже очень важно. Кроме того, это вообще традиционное убежище всех политических эмигрантов. В Аргентине, как ты сам знаешь, стопроцентная диктатура, но Перон сейчас играет в «антиимпериализм» и с янки у него отношения очень натянуты… Это можно будет умело использовать… Вопрос, надолго ли Перона хватит. Рано или поздно продастся за доллары и он, но несколько лет еще протянет, чтобы набить себе цену. А нам важен момент, а не…

Загудел телефон, полковник, не договорив, снял трубку.

— Девятый полевой? Соедините меня с начальником госпиталя, это говорит полковник Ортис из штаба дивизии… Доктор Мачадо? Очень приятно, доктор, вас беспокоит полковник Ортис. Дело в следующем. Я хотел спросить, не испытывает ли ваш госпиталь нехватки персонала… Нет? Что? Медикаментов… Дорогой доктор, не вы одни в таком положении… Вот что, доктор, поскольку вы не испытываете недостатка в персонале, у вас там работает некая сестра Асеведо… Да, да, именно — Монсон де Асеведо… Так вот, не откажите в любезности немедленно заготовить приказ об отчислении сестры Асеведо в распоряжение штаба дивизии… Да, она должна будет выехать на рассвете, так что это довольно срочно. Благодарю вас, доктор, и простите за беспокойство…

Он положил трубку и потянулся с видимым облегчением.

— Ну, с этим улажено… Я боялся, что он заупрямится, тогда пришлось бы придумывать предлог. Но, оказывается, персонала там хватает, не хватает только медикаментов. Так вот, сынок, слушай дальше…

Он вынул из бумажника листок и положил его перед Мигелем.

— Здесь адреса — заграничные и несколько здешних. Хорошо, если бы ты смог вызубрить их на память, чтобы не таскать с собой списка. Этот, что обведен рамкой, — это наш связной в столице, к нему обратишься в крайнем случае, а вообще по пустякам его не беспокой. По этому же адресу сдашь в последний момент оружие, перед тем как интернироваться в посольстве…

— Сейчас я его беру с собой? — спросил Мигель, положив руку на кобуру пистолета.

— Разумеется, мало ли что может случиться! Возьмешь хороший джип — все равно армейское имущество через день-два окажется выморочным. Машину или сдашь вместе с оружием, или продашь, если успеешь. Немного денег я тебе сейчас дам, но может понадобиться больше. Кроме того, вот тебе два комплекта фальшивых документов, на тебя и на жену… Это на тот случай, если не выйдет с посольствами.

Достав из ящика стола плотный пакет, полковник передал его Мигелю.

— Здесь же и деньги. Немного, но больше пока не могу. В случае, если воспользоваться правом убежища не сумеете или не успеете, начинайте немедленно пробираться к мексиканской границе, лучше всего через Петен. Но вообще я надеюсь, что до этого не дойдет… Ну, а за границей сразу же дашь о себе знать в любой из этих адресов, какой окажется ближе. Там тебе все скажут. Вопросы есть?

Мигель подумал и медленно покачал головой.

— Нет, никаких… Вот только… если со мной что случится, а жена сумеет выбраться за границу, вы уж там о ней побеспокойтесь, пожалуйста…

— Праздная просьба, сынок. И для нас почти обидная. На этот счет можешь не беспокоиться. Ну…

Оба встали.

— Желаю успеха. Не забудь фотографию. А эти адреса пусть она тоже выучит или перепишет. Пусть лучше наизусть выучит, и ты тоже выучи. Слишком рискованная штука так их держать. Ну что ж, сынок, до встречи — «где-то там», как это говорится…

Они обменялись рукопожатием. Мигель надел каску и пошел к двери, застегивая нагрудный карман с пакетом и адресами. На пороге он обернулся и отсалютовал по всем правилам устава.

В этот вечер у Джоанны было очень хорошее настроение — впервые за время работы в госпитале. За весь день не привезли ни одного раненого, самолеты не летали, было тихо.

К тому же ей удалось поговорить с одним молодым добровольцем, заехавшим в госпиталь перевязать осколочную царапину. Раненый был студентом юридического факультета; оказалось, что у него с Джоанной есть общие знакомые — из числа тех, с кем она шесть лет назад кончала колледж.

Доброволец был настроен оптимистично и говорил, что на фронте чувствуется решительный перелом ситуации.

Война, по его мнению, не могла продлиться дольше каких-нибудь трех дней. Все пленные в один голос показывали, что в войсках наемников растет недовольство командованием, втянувшим их в обреченную авантюру.

Он показал Джоанне старую чилийскую газету с отчетом о митингах солидарности с Гватемалой в Сантьяго и Антофагасте. Как приятно было лишний раз убедиться в том, что они не одиноки в своей борьбе, что даже где-то на другом конце материка общественное мнение оказывает Гватемале такую решительную моральную поддержку!

Наконец состоялось примирение с мисс Холт. Американка сказала, что вполне понимает, какие чувства говорили тогда в Джоан, и не считает себя обиженной.

После ужина Джоанна долго возилась с маленькой Асунсьон, рассказывая ей разные истории собственного сочинения. Когда девочка уснула, Джоанна ушла к себе в палатку, решив отдохнуть перед дежурством. Ровно через полчаса — она едва успела задремать — ее вызвали к доктору Мачадо.

Вернувшись от него, Джоанна пожатием плеч ответила на вопросительные взгляды сестер и положила на стол пакет, в котором были ее документы и приказ об отчислении.

— Ничего не понимаю, — недоумевающе сказала она, — зачем-то меня переводят в распоряжение какого-то штаба… Что я там буду делать? В общем сегодня я уже не дежурю. Просто не понимаю… Может быть, меня с кем-нибудь спутали?

Сестры по очереди прочли приказ и тоже ничего не поняли.

— Ну что ж, завтра узнаешь, — сказала Чача. — А я вот уверена, что тебя сделают переводчицей, вот увидишь. Чтобы допрашивать пленных янки! Ох, и счастливая ты, «у почему тебе всегда так везет?

— Глупости, — отмахнулась Джоанна, — одна я говорю по-английски, что ли? В общем он сказал, что за мной должны заехать утром, я так поняла. Придется ждать.

Сестры высказали еще дюжину предположений и разошлись по своим делам. Джоанна снова прилегла на койку, но сон уже не шел; она долго ворочалась с боку на бок, доказывая себе, что ровно ничего не случилось и все обстоит благополучно; но почему-то в ее сердце неустанно копошился червячок тревоги. Предчувствие? Джоанна в них не верила. Очевидно, просто нервы. Постепенно мысли ее начали путаться.

Час спустя она проснулась с еще более усилившимся чувством неопределенной тревоги. Ей что-то снилось; она не могла припомнить, что именно, но это было что-то очень нехорошее, настолько нехорошее, что она даже боялась: вдруг — возьмет и вспомнится.

«Я, кажется, начинаю сходить с ума», — пробормотала она вслух, почему-то по-английски, и вскочила с койки.

Доктор Мачадо сказал, что за ней заедут на рассвете; оставалось еще около двух часов. Джоанна умылась, выпила кофе, переоделась в свой гражданский костюм — тот, в котором сюда приехала. Разыскать дежурную кастеляншу, сдать ей халат, косынку, полотенце и прочие вещи личного обихода — на всё это ушло много времени. Покончив с дела!ми, Джоанна посмотрела на часы, закурила сигарету и снова легла, заставляя себя думать только о хорошем: о скором окончании войны, о их будущей квартирке, о покупке мебели, о покупке коляски…

Саперы, переругиваясь хриплыми от предрассветной сырости голосами, заканчивали восстановление моста, накануне поврежденного попаданием с воздуха. Объезд был невозможен — дорога пересекала заболоченную низину по насыпи. Обругав себя за то, что кинулся сдуру напрямик, а не последовал за другими машинами, свернувшими на боковое шоссе еще за Барранкильей, Мигель заглушил мотор и выскочил из джипа, шевеля пальцами, онемевшими на рулевом колесе.

— Скоро кончите, ребята? — крикнул он, подойдя к работающим.

— А ты что, к невесте торопишься? — огрызнулся кто-то и тотчас же добавил другим тоном, разглядев нашивки: — На полчаса работы, мой сублейтенант!

Мигель порылся в карманах в поисках сигарет и, ничего не найдя, вернулся к машине. Взобравшись на сиденье, он сдвинул каску на затылок и еще раз громко выругался. Искусственный нервный подъем, вызванный сумасшедшей гонкой по ночным дорогам, начал спадать, уступая место тоскливому безразличию ко всему. Все было потеряно, все оказалось напрасным: победы и поражения, героизм и гибель товарищей, все, буквально все… Эти люди ремонтируют мост, не зная, что через сутки по нему пройдут вражеские броневики, что на свете не осталось ничего, кроме предательства.

Мигель сцепил зубы и огляделся, словно желая удостовериться, что не спит, что все это на самом деле. Уходящая в серый туман дорога, бесформенные очертания валяющегося под насыпью разбитого грузовика, серые фигуры саперов — это здесь, рядом. А дальше? Дальше то же самое: развалины, пожарища, переполненные госпитали, кричащие от боли раненые… и трупы, трупы повсюду — в солдатских безыменных могилах, в развалинах уничтоженных с воздуха поселков, на дорогах, в болотах… И это его родина, его солнечная Гватемала! Ведь двух недель не прошло с того дня, когда он увидел Джоанну на залитой утренним солнцем улице Коатльтенанго, когда они сидели в его комнатке и пили тепловатое шампанское, не прошло ведь и двух недель, а сейчас он едет к ней с таким известием…

Что он ей скажет? Какими словами сможет он объяснить ей, что у них нет уже ни счастья, ни родины — ничего, кроме изгнания, кроме скитаний по чужим странам, чужим порогам…

— Можете ехать, мой сублейтенант, — сказал подошедший сапер. — Поезжайте, только осторожнее на мосту — настил временный.

Мигель молча кивнул, глотая ставший в горле комок, и нажал на стартер.»

Впрочем, так, разумеется, нельзя являться к Джоанне… Если ты не можешь дать ей никакого утешения, никакой поддержки в такую минуту, то лучше уж сразу крутни руль в сторону и катись в болото вместе с разбитой машиной или расстегни кобуру и израсходуй на себя один патрон. А самое правильное, если у тебя нет ничего, кроме таких мыслей, не нужно было соглашаться на предложение Ортиса. Нужно было вернуться в батальон и драться до последнего, несмотря ни на какие перемирия, подписанные предателями. Ты не сделал этого, потому что Ортис был прав, потому что настоящая любовь к родине проявляется не тем, чтобы истерически умереть именно в тот момент, когда это легче всего…

Легкий туман окончательно рассеялся, когда Мигель свернул с шоссе перед фанерным указателем «П.Г.IХ». Несколько брезентовых палаток и барак гофрированного железа с намалеванным на крыше красным крестом прятались в чаще банановых деревьев. Вышедшая из барака сестра вопросительно глянула на Мигеля. Тот поднес руку к каске.

— Простите, вы мне не скажете, где найти сестру Асеведо?

— А, вы за Хуанитой… — кивнула сестра. — Ступайте вон в ту палатку, видите, где свалены ящики? Входите смело, там сейчас никого нет, кроме нее.

Он поблагодарил и, подойдя к указанной палатке, откинул брезентовое полотнище.

— Мигель! — вскрикнула Джоанна, бросаясь навстречу. — Ты здесь, милый, я почему-то так о тебе тревожилась… О милый!..

Она прижалась к нему, смеясь и плача от счастья, слишком обрадованная его появлением, чтобы спросить о причине неожиданного приезда.

— Я так беспокоилась, так тревожилась… Не знаю, мне что-то приснилось…

Мигель, довольный тем, что в полутьме палатки она не видит его лица, молча целовал ее пальцы, волосы, ее мокрые от слез ресницы.

— А меня куда-то отсюда переводят, сегодня ночью пришел приказ. Подумай, ты мог опоздать совсем на немного…

— Я знаю, малыш.

Кашлянув, он взял Джоанну за локти и легонько отстранил от себя.

— Я знаю о твоем переводе. Слушай, я привез нехорошие вести. Может быть, нужно было бы тебя подготовить, но на это нет времени. Да и не умею я подготавливать… Сядь, малыш. Давай сядем, и я тебе все расскажу.

— В чем дело? — испуганно спросила Джоанна, меняясь в лице. — Что-нибудь… что-нибудь очень плохое?

— Сядь, — повторил Мигель. — Боюсь, что очень плохое… Но все равно, малыш, раз уж об этом нужно сказать, то лучше сказать сразу…

У него перехватило в горле, он сделал судорожное глотательное движение и взял Джоанну за руки.

— Слушай меня внимательно, Джоанна. Дело в следующем…

Он говорил быстро и негромко, не отпуская ее рук. Джоанна, сидя рядом с ним на походной койке, слушала с застывшим лицом, словно окаменев, глядя на мужа огромными глазами, сухо блестевшими в полутьме. Мигель говорил долго, и за все это время Джоанна не проронила ни слова.

— Вот так обстоят дела, малыш. — Мигель помолчал, потом поднес к глазам руку Джоанны и взглянул на ее часики. — А теперь ступай попрощайся со своими. Они, очевидно, уже знают о твоем отчислении.

— Знают… — безжизненно подтвердила она, не трогаясь с места.

— Ну вот, попрощайся, только недолго — времени у нас очень мало… И ради всего святого, Джоанна! — вдруг вырвалось у него почти криком. — Возьми себя в руки, нельзя же в такой момент!.. Впрочем, прости, дорогая, — он нагнулся и поцеловал ее пальцы. — Прости, я и сам совершенно потерял голову. Не сердись, иди и возвращайся поскорее. Я буду ждать на дороге.

Они вместе вышли из палатки, и Мигель, не оглядываясь, быстрыми шагами направился к машине.

Джип мчался на предельной скорости, высоко подскакивая на ухабах и расшвыривая из-под колес мелкие камешки, которые то и дело с резким металлическим щелканьем били в листовую обшивку. Джоанна, вцепившись в раму сиденья, сидела в напряженной позе, подавшись вперед, и встречный ветер неистово трепал ее короткие волосы. Оцепенение, овладевшее ею после первых же слов мужа о катастрофе, словно распространилось и на мозг, мешая до конца понять и осмыслить случившееся. Они с Мигелем должны немедленно интернироваться в иностранном посольстве, эмигрировать, покинуть Гватемалу. Но почему? Кто, по какому праву может распоряжаться их судьбой? Они ведь не хотят никуда эмигрировать, они хотят спокойно жить у себя на родине, жить и работать… Кто, по какому праву может им помешать?

Вообще невозможно осмыслить все то, что произошло за эти десять дней. Еще семнадцатого… семнадцатого она дала Мигелю согласие стать его женой, и жизнь в тот день лежала перед нею солнечная и радостная, как парковая аллея ранним утром. А потом на страну черной тучей обрушилась война, и сразу же все вокруг окрасилось в страшные цвета грязи и крови. Эти ужасы госпиталя, которых она не забудет до конца дней, люди с разорванными животами, люди с обугленными лицами, люди, в которых уже невозможно узнать людей… Маленькая обезьянка Асунсьон, родители которой погибли в пламени напалма… Кто виноват во всем этом? И неужели никто и никогда не ответит за все эти ужасы, обрушенные на маленькую страну, — только потому, что она маленькая, что она выглядит на карте полушарий совсем крошечным пятнышком? За преступление, совершенное над Европой, преступники заплатили в Нюрнберге, хотя бы ничтожной ценой своих никому не нужных жизней, но заплатили. А кто заплатит за Гватемалу?

Очевидно, все-таки Мигель прав. Очевидно, это и в самом деле единственное, что теперь остается: вырваться за границу и продолжать борьбу с той стороны. Ради погибших живые должны что-то делать, иначе все это окажется еще более бессмысленным…

Мигель был прав и в том, что прикрикнул на нее тогда в палатке. Жена должна быть мужу помощницей, а не обузой в трудные минуты. Другом, именно другом — в горе и в радости, при любых обстоятельствах…

Подлетев к мосту — тому самому, где на рассвете ждал окончания работы саперов, — Мигель сбавил ход и осторожно ввел машину на зыбкий настил. Сразу стих ветер, до этого ураганно свистевший в ушах и забивавший дыхание тугой подушкой. Джоанна повернула голову и спросила:

— Мигель, ты совершенно уверен, что это действительно необходимо — эмигрировать?

— Совершенно, — ответил тот. — Абсолютно необходимо, малыш, поверь мне.

Она помолчала, потом протянула руку и осторожно погладила мужа по колену.

— Тогда не расстраивайся, Мигелито… Важно, что ты считаешь это действительно нужным… А я постараюсь, чтобы для тебя это было не очень тяжело. Ведь когда у человека хорошая семейная жизнь, то ему многое кажется не таким трудным, не правда ли?

— Спасибо, малыш, — ответил Мигель, на секунду оторвав взгляд от настила и коротко улыбнувшись. — Я никогда не сомневался, что ты это сумеешь…

Через сорок минут, миновав [разбитые бомбами окраинные кварталы Чикимулы, они повернули на юго-запад. Дорога, пролегавшая до этого по низменности, начала петлять, поднимаясь в предгорья Кордильер.

— В Халапе остановимся перекусить, — сказал Мигель, взглянув на часы. — Или не стоит?

— Как хочешь… Можно остановиться, ты ведь, наверное, еще не завтракал?

— По правде сказать, было не до этого. Между прочим, я…

— Мигель, посмотри туда, прямо. Видишь?

Мигель притормозил, взглянув туда, куда указывала рука Джоанны.

— Самолет? Ничего, это, наверное, какой-нибудь случайно залетевший… Проскочим сейчас до того холма, там можно переждать на всякий случай…

Взревев мотором, джип рванулся вперед, вдавив Джоанну в спинку сиденья.

— У нас позавчера был интересный случай. Послали двух ребят в разведку… Что за черт, да он, кажется, и в самом деле…

Резкое торможение швырнуло Джоанну вперед — она едва успела выставить перед собой руки, чтобы не удариться о ветровое стекло. Вскинув голову, она увидела, как самолет косо падает навстречу им, стремительно увеличиваясь в размерах.

Джоанна Аларика

— Нагибайся, быстро! — крикнул Мигель, хватая ее за плечо. Джоанна, согнувшись, нырнула под приборный щиток, сильно ударившись лицом о рычаг подключения переднего дифференциала. Боли она в этот момент не почувствовала и вообще даже не успела сообразить, что происходит, слишком испуганная окриком Мигеля; она замерла, стараясь сжаться в совсем маленький комочек. Прямо перед ее глазами был вытертый до блеска металлический пол джипа, откуда-то из-под рулевой колонки несло жаром, сильно пахло бензином от бака под сиденьем. Ободок каски Мигеля, нагнувшегося над нею, больно давил ей на поясницу. Было очень тихо, как всегда бывает на пустынной дороге, когда вдруг выключишь мотор. И в этой тишине, наполняя ее до самых краев, до самых далеких горизонтов, стремительно нарастал яростный свистящий вой падающего на цель истребителя. Джоанна почувствовала, что сейчас закричит, просто закричит от внезапно охватившего ее нестерпимого ужаса, и вдруг рев самолета, достигший, казалось, пределов воспринимаемого человеческим ухом, словно взорвался над самой головой, лопнув и рассыпавшись дробным грохотом. Джип конвульсивно вздрогнул, как живое существо перед смертью, визгнул раздираемый металл, брызгами разлетелись стекла; Джоанна ощутила, как вместе с машиной дернулся и Мигель, навалившись на нее еще тяжелее. Прямо перед ее глазами на блестящий металлический пол упала ярко-алая капля. Потом вторая.

Судорожно-торопливо, обдирая колени о какие-то металлические части, Джоанна выбралась из-под навалившейся на нее тяжести и выскочила на дорогу. Дрожа как в лихорадке и ловя ртом воздух, она молча смотрела на раскрошенное пулями, все в звездных лучистых трещинах ветровое стекло, на изодранный брезент сидений, на окровавленную защитную рубашку Мигеля, который слепыми движениями цеплялся за металлическую раму спинки, пытаясь встать и снова и снова роняя голову на залитое кровью сиденье. Гул самолета вывел ее из этого столбняка; вскрикнув, она обежала машину спереди и схватила Мигеля за плечи, пытаясь его поднять.

— Мигель, — кричала она, напрягая все силы, — Мигель, встань, ты должен, слышишь? Мигель, это ничего, я тебя перевяжу, у меня индивидуальный пакет… Только вставай, я должна отвести тебя от машины! Мигель, ты слышишь, встань, Мигелито, я тебе помогу…

Кое-как ей удалось приподнять тело мужа, привалив к спинке сиденья. Мигель поднял голову и взглянул на нее уже затуманенными смертью глазами. Из его рта, в углу, стекала тонкая струйка крови.

— Уходи… малыш… — еле слышным шепотом сказал он. — Иди… Все равно я уже… возьми пакет…

— Неправда! — крикнула Джоанна, обхватив его под мышками и пытаясь вытащить из машины. — Неправда, Мигелито, это пустяки, я тебя сейчас перевяжу, только уйдем отсюда, самолет сейчас вернется!..

Она быстро глянула на небо: самолет действительно разворачивался, но довольно далеко, как ей показалось.

— Постарайся встать, Мигелито, ну постарайся, милый! Я тебе клянусь, все будет хорошо, только отойдем немного от машины!..

— Иди! — прохрипел Мигель, снова роняя голову. — О ребенке подумай… иди в посольство… малыш… тебе помогут… адреса возьми…

— Но я не хочу без тебя, Мигель! — крикнула Джоанна, глянув на быстро приближающийся — с другой стороны — самолет. — Мигелито, мы уйдем вместе, понимаешь? Я одна боюсь! Не оставляй меня, Мигелито, ты ведь мне обещал…

Она не договорила, потому что у нее в легких вдруг не стало воздуха, а вокруг нее не стало света; чудовищная сила оторвала ее от Мигеля, смяла, оглушила и швырнула в черную грохочущую пустоту.

Очнулась она несколько часов спустя от страшной головной боли и лучей полуденного солнца, бьющих прямо в лицо. Еще ничего не вспомнив и не понимая, что с нею случилось и почему она лежит здесь, на обочине шоссе, Джоанна пошевелилась, инстинктивно стремясь спрятать голову в тень. Но тени не было, боль ломилась в виски, раскалывая череп.

Потом пришло воспоминание, и боль сразу потеряла всякое значение. Джоанна просто перестала ее замечать. Опираясь на руки, она встала на колени, потом поднялась и, шатаясь, сделала несколько шагов. И тогда она увидела все.

Каменистые холмы, шоссе; неглубокая, совсем маленькая воронка, камни и куски рваного железа; резкий запах бензиновой гари, горелых тряпок, горелой резины, горелой краски; изуродованный обугленный остов опрокинутого вверх колесами джипа и торчащая из-под него черная человеческая рука со сведенными в последней судороге пальцами. И в высоком, бездонно-синем небе — стая черных птиц, уже приведенных сюда своим страшным безошибочным чутьем…

Джоанна Аларика


Глава 6 | Джоанна Аларика | Глава 1