home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

В пять часов утра в спальне Монсона зазвонил телефон. Еще не окончательно проснувшись, дон Индалесио выпростал из-под одеяла волосатую руку, нашарил трубку и приподнялся на локте.

— Ола, — сказал он хриплым спросонья голосом. — Да, я слушаю… А, это ты, Перальта. Рановато для… Что?!

Сон окончательно улетучился. Не отрывая от уха трубку, дон Индалесио сбросил на пол ноги и сел.

— Так… Я понимаю, — сказал он. — Я понимаю. Но это абсолютно точно? Смотри, чтобы не получилось… А, ну, если так… Хорошо. Нет-нет, будь спокоен. Хорошо. Пока, Перальта…

Несмотря на все свое самообладание, на этот раз дон Индалесио почти растерялся. Натянув свои неизменные белые бриджи, он взялся было за рубашку, швырнул ее и схватил трубку внутреннего телефона. Ему ответил голос старшего капатаса — заспанный, с легким иностранным акцентом.

— Энрике! — крикнул нетерпеливо дон Индалесио. — Зайдите сейчас ко мне. Оденьтесь поживее и приходите, я вас жду. Да, в спальню.

Старший капатас, дон Энрике Хофбауэр, недаром прошел в Европе хорошую солдатскую школу; Монсон еще не успел окончить со своим утренним туалетом, как тот уже явился, как всегда, подтянутый и даже выбритый.

— Слушаю, патрон.

Дон Индалесио успел уже снова овладеть собою. Растерянности как не бывало, все его существо переполняли теперь энергия и радостное сознание того, что пришел час действовать. Час, которого все ждали долгие десять лет!

— Доброе утро, Энрике, — сказал он, не обернувшись, точными быстрыми движениями бритвы продолжая снимать со щек мыльную пену. — Я вас вытащил из постели, извините. Есть новости. Час назад Армас перешел границу.

— Так, — сказал старший капатас и сел без приглашения. — Значит, пора начинать?

— Очевидно. Но пока подождем. Многое решится в первые сутки, может, даже часы. Вот что, Энрике…

Почему-то именно в этот момент — в первый раз — ему вспомнилась вчерашняя сцена в комнате дочери. Дон Индалесио едва не порезался, но окончил бритье, сполоснул бритву под краном, аккуратно и насухо вытер полотенцем лезвие, закрыл и положил на звякнувшую стеклянную полочку. Он многое бы дал, чтобы все это только приснилось! Девчонка вела себя безобразно, спорить не приходится. Но все же… Ударить но лицу взрослую девушку, урожденную Монсон, родную дочь, которая когда-то карабкалась ему на спину и называла его «татита»!.. Как скверно все это вышло, и нужно же ей было увидеть этот контейнер!.. Ну ничего, он перед нею извинится. Он, Монсон, попросит прощения у своей дочери и сделает это сегодня же утром. Сегодня счастливый день. Пятница, восемнадцатое июня. Он поговорит с Джоанной спокойно и серьезно, как со взрослым человеком. Он объяснит ей все, и она не сможет не согласиться с тем, что он действует правильно. Они снова найдут с дочерью общий язык, а завтра или послезавтра падет кабинет Арбенса, и тогда… Дурочка, она не понимает, какая блестящая будущность открывается теперь перед нею, Джоанной Монсон!..

Джоанна Аларика

— Вот что, Энрике, — оказал он, обтирая лицо смоченным в горячей воде полотенцем. — Поезжайте в «Эль-Прогресо»… Сейчас лучше не пользоваться телефоном… Возьмите мой «виллис» и поезжайте… Скажите сеньору Гарсиа, что мне только что звонил полковник и сообщил эту новость. Попросите его немедленно приехать. Постарайтесь только, чтобы с ним не увязался этот ваш тезка, лиценциат. Надо же, чтобы у такого отца и такой сынок!

— Бывает, — коротко сказал сеньор Хофбауэр. — Старика привезти с собой?

— Если захочет, — до «Индалесио пожал плечами. — Едва ли, он любит более удобные машины. Во всяком случае, попросите его не задерживаться.

— Понятно. — Хофбауэр встал и вышел из спальни своим твердым и быстрым шагом.

Дол Индалесио налил на ладонь одеколона и стал быстро растирать лицо, покряхтывая от приятного жжения. Да, этому лисенсиадо не видеть Джоанны как своих ослиных ушей. Девочка будет первой невестой в Гватемале, а с ее внешностью и знанием английского она через год сможет стать украшением любого дипломатического салона… И даже не здесь, а где угодно: в Вашингтоне, в Лондоне…

Праведное небо, подумать только, что это, наконец, совершилось! Столько лет ожидания — и вдруг в такое вот летнее утро тебя будят телефонным звонком и сообщают, что это стало совершившимся фактом! Только бы Армас не наделал глупостей. На военных никогда нельзя положиться, эти расшитые галунами фанфароны хороши только на парадах и лишь изредка в бою. А к политике их лучше не допускать. Ни военных, ни всех этих столичных докторишек-адвокатов. Единственная реальная сила в стране — землевладельцы. Будущее принадлежит нам, в ближайшее время это станет очевидным для всех…

Дон Индалесио застегивал сорочку, когда в коридоре снова послышались шаги старшего капатаса — твердые и быстрые, на этот раз чуть быстрее обычного. Мансон поднял брови и обернулся к двери. Еще не было случая, чтобы Энрике, выслушав поручение, возвращался бы переспрашивать.

— В чем дело? — недовольно спросил он, когда Хофбауэр вошел в комнату.

— «Виллис» выведен из строя, — доложил тот. — В радиаторе пробито отверстие. Кроме того, сорван карбюратор.

Дон Индалесио рванул неподатливую пуговицу.

— Идиоты! — он скрипнул зубами. — Сколько раз просил усилить охрану! Сегодня индейская сволочь портит машину, а завтра начнет стрелять в окна. Странно, что именно сегодня ночью… Расследуйте это дело, Энрике, а пока возьмите «миджет» сеньориты и поезжайте скорее, ради пречистой девы!

— «Миджета» в гараже нет, — так же спокойно сказал Хофбауэр.

Дон Индалесио, уже отошедший к зеркалу, медленно повернул голову.

— Что вы сказали? — хрипло спросил он, подходя вплотную к капатасу. — Вы еще не проснулись, что ли? Как это нет в гараже, когда я сам видел его там вчера вечером!

— Может быть. Но сейчас утро, — возразил Хофбауэр. — Если не верите, можете пойти и посмотреть.

Дон Индалесио не тронулся с места. Лицо его и вся коренастая фигура плотного пятидесятилетнего мужчины вдруг как-то обмякли, словно состарившись в одно мгновение на несколько лет. Постояв несколько секунд в оцепенении, он сделал шаг в сторону и тяжело опустился на постель, понурив коротко подстриженную, с проседью голову.

Сейчас. Он только посидит минуту, преодолеет эту непонятную и унизительную слабость. Но нет. Войти туда самому, своими глазами убедиться в… Нет! Пусть это трусость, слабость, он этого не сделает. Пусть другой сообщит ему эту новость, он тем временем к ней подготовится. Бог свидетель, сам он не может сейчас туда войти.

— Энрике, — сказал он вполголоса, не поднимая глаз. — Будьте добры пригласить ко мне сеньориту. Она, очевидно, еще спит, разбудите ее.

— Слушаю, — отозвался Хофбауэр. В дверях он остановился и глянул на патрона, продолжавшего сидеть в той же позе. — Простите, но… Может быть, не стоит?

— Ступайте, — хрипло, словно с натугой, сказал Монсон. — Бросьте деликатничать, если я посылаю вас в комнату моей дочери — значит, это прилично, будь то днем или ночью.

— Слушаю, — повторил старший капатас.

Он шел по коридору своим твердым и быстрым шагом, словно вбивая в пол каблуки. «Деликатничать», «прилично»! Старый пень вообразил себе, что он, шарфюрер Хайнрих Хофбауэр, стесняется войти в комнату к девушке, рискуя застать ее в постели. Кстати говоря, фрейлейн Монсон в своей постели сегодня не спала, можно держать пари. Именно это он и хотел сказать старику, а если тот не понял, тем хуже для него самого. Впрочем, возможно, старик обо всем уже догадался и просто делает вид…

Хофбауэр вошел в комнату сеньориты не постучавшись — смелость, которая могла бы стоить ему места, ошибись он в своем предположении, — толчком распахнул дверь и вошел так, как входил в такие же комнаты десять лет тому назад там, в Европе, в надвинутой на глаза каске, со своим «МП-38/40» под мышкой и серебряными молниями СС на петлицах. «Да, времена меняются, — подумал он, равнодушно оглядывая комнату, — но кое-что и остается неизменным. Хотя маши «партайгеноссе» и оказались во многом дураками, одного у них не отнимешь: они сумели разгадать смысл эпохи… И если бы Запад их в свое время послушал, ему не пришлось бы теперь — в Корее, в Индо-Китае, в Гватемале — иметь дело с той силой, которую можно было уничтожить еще под Сталинградом…»

Он постоял посреди комнаты, держась обеими руками за пояс и широко расставив ноги, оглядел книжные стеллажи, стол, диван, на котором поблескивала маленькая пишущая машинка; потом, пинком отшвырнув упавшую со стола книгу, подошел к алькову и раздернул занавес. Приготовленная постель, как он и думал, оказалась не тронута, на коврике аккуратно, как их поставила горничная, стояли туфельки, через спинку кресла была перекинута ночная рубашка. Ясно, девчонка и не ложилась. Подумать, что ей все же удалось разглядеть в сарае этот проклятый тюк… И как она вообще догадалась, что это такое!

Вообще любопытная штучка эта маленькая Монсон. Хофбауэр усмехнулся, взял с кресла ночную рубашку, подбросил и перехватил в воздухе невесомую струю нейлона. Интересно, что толкнуло ее на сторону красных? Девчонка выросла в роскоши, и вряд ли эта роскошь ей неприятна… если судить хотя бы по таким вот штучкам из ее гардероба. Влияние учителя? Да, скорее всего. Влюбленной кошке можно внушить что угодно, она будет повиноваться, даже не задумываясь. Конечно, учитель. Насчет учителя он давно говорил старику. Впрочем, тот и не возражал, тот сказал прямо: «Когда придет время сводить счеты, мы о нем позаботимся в первую очередь». Гм, если этот сеньор учитель не позаботится кое о ком еще раньше…

Он вернулся к Монсону. Тот встретил его сообщение так спокойно, что Хофбауэр понял: старик обо всем догадался с самого начала. Он даже почувствовал уважение к этому американцу; ничего не скажешь, держится как мужчина.

— Я могу ведь съездить и на мотоцикле, — сказал Хофбауэр, — это даже скорее. А старый Гарсиа приедет в своей машине.

— Что такое? — не сразу переспросил Монсон. — А… на мотоцикле. Да, конечно. Поезжайте, разумеется. Постарайтесь вернуться быстрее, вы будете мне нужны. Ваш мотоцикл в порядке?

— Нет, но я возьму у Освальдо его «харлей».

Через пять минут он пулей вылетел из ворот, сидя очень прямо в низком седле мощного военного мотоцикла. Утро вставало над холмами, ясное и радостное. Солнце уже зажгло кроны растущих вдоль шоссе высоких гравилий, встречный ветер обвевал лицо свежими запахами зелени и росы. Хофбауэр ничего этого не замечал, настроение у него было скверное — из-за пустяков, если вдуматься; и сознание того, что теперь пустяки могут влиять на его настроение, в свою очередь, было малоприятным. Когда-то он был тверже. Что делают с человеком эти тропики! Защитные очки он забыл, возвращаться не стоит — плохая примета, — но нужно быть ослом, чтобы в этой стране ездить на мотоцикле без очков. Да и вообще он не любил мотоциклов, а этой марки и подавно. Слишком уж она напоминает сорок пятый год в Мюнхене. «Харлей-дэвидсон» — на этих мощных, необычно низких мотоциклах ездили американские эм-пи. Мордастые сукины сыны в белых касках и с громадными автоматическими кольтами в белых кобурах, этакие моторизованные ковбои!

…Да, ему, в сущности, повезло. Конечно, здесь не Аргентина; но как-никак, а жаловаться эти семь лет ему было не на что. Куда труднее было там, в Бизонии, когда всякая сволочь за тобою охотилась. Правда, ему посчастливилось сразу попасть к Монсону, иначе тоже пришлось бы не сладко. А Бизонии уже никакой нет, теперь есть Федеративная республика — опять Германия, начинающийся Четвертый райх. Собственно говоря, какого черта он продолжает торчать в этой идиотской стране? Разве что занятно посмотреть, как кончит товарищ Арбенс?..

О чем это он недавно думал? Да, об этой американской штучке, о маленькой Монсон. Занятная девчонка! Он, по правде сказать, никогда таких не понимал. Видать видел и всякий раз становился в тупик. Такие попадались и во Франции, и в Чехословакии, и даже — раньше — в самой Германии. А теперь вот в Гватемале. Казалось бы, какая связь? Совершенно разные вещи. В Германии — в 33-м, 34-м годах — это была политическая борьба, во Франции — оккупация, здесь положение совсем не то. А общее есть. Где бы то ни было и под каким бы то ни было лозунгам, а борьба всегда одна и та же: по одну сторону те, что жрут, по другую — те, что работают. Все сводится к этому, как бы ни называли себя противники в каждый данный момент, эго непреложно. Это как земное тяготение: от него никуда не денешься, сколько ни прыгай…

Их движение с самого начала было движением жрущих, а не работающих. Неважно, что партия называлась «национал-социалистической»; вся ее политика, вся ее борьба сводилась к тому, чтобы не допустить рабочих к власти, сохранить господство за господами. Все двенадцать лет борьба шла именно за это; борьба в мюнхенских пивных и на улицах «красного Веддинга», борьба в английском небе и борьба в русских степях. Именно за это, сколько бы ни говорилось тогда о жизненном пространстве, расе господ и недочеловеках. По логике этой борьбы, по логике всей нашей эпохи капиталист самой что ни на есть неполноценной расы был нам ближе, чем самый стопроцентный ариец с коммунистическим партийным билетом в кармане.

Конечно, это не всегда проявлялось так уж явно, и через наши крематории прошла не одна сотня фабрикантов и банкиров; но это были издержки борьбы, а ведь, строго говоря, тот же французский фабрикант никогда не имел более надежной гарантии против всяких случайностей, чем германская армия в Париже. Случайности, и иногда довольно неприятные, могли произойти лично с ним, с этим самым фабрикантом, но не с системой, которая его породила и которой неразрывно определялась вся его жизнь, вся его деятельность и даже все его вкусы и привычки.

Да, по логике вещей в Сопротивлении должны были участвовать только красные. А на деле участвовали очень многие: даже сыновья и дочери тех самых фабрикантов, которые должны были бы целовать руки немецкому солдату, защищавшему их от большевизма. Он, Хофбауэр, никогда этого не понимал. И такие люди всегда казались ему врагами вдвойне. Рабочий, коммунист — это был, так сказать, противник открытый и законный; он действовал в интересах своего класса, подлежал уничтожению, но в известной степени его можно было даже уважать. А вот такие, как эта шлюшка Монсон, — это не просто враги, это еще и ренегаты…

Приехав в «Эль Прогресо», Хофбауэр увидел, что поездка была напрасной. Гарсиа уже знали обо всем, и старик как раз собирался к Монсону. Лиценциат, очевидно вполне уже готовый к боям и походам, в фантастическом полувоенном-полуспортивном костюме оливково-зеленого цвета, сидел, развалясь в кресле, перекинув ногу через подлокотник, и со скучающим видом подбрасывал на ладони большой автоматический пистолет.

— Ола, Хофбауэр! — воскликнул он, прицеливаясь в живот капатаса. — Наконец-то мы дождались веселых времен, а? Посмотрите-ка на эту игрушку — калибр сорок пять, может прошить насквозь дюжину арбенсистов, поставленных в затылок. Нравится?

— Мне не нравится, как вы с ней обращаетесь, — сказал дон Энрике. — Оружие можно назвать игрушкой, но играть им не следует. Тем более прицеливаться в человека. В армии с вас за это содрали бы семь шкур. Впрочем, вы же не служили, сеньор лисенсиадо.

Лиценциат убрал пистолет, улыбнувшись довольно кисло.

— Вы строгий человек, Хофбауэр, сразу видна хорошая школа. Не будем ссориться из-за пустяков. Ка «чувствует себя сеньорита Монсон? Впрочем, вы вряд ли имели удовольствие видеть сеньориту сегодня утром, еще ведь рано…

Он смутился, подумав вдруг, что доверенному лицу Монсона могла стать известной вчерашняя его неудача с вербовкой Джоанны в боевую организацию. Рассказала она отцу или не рассказала? На всякий случай он добавил как можно более небрежным тоном:

— Вчера мы с сеньоритой немного повздорили… Она придерживается несколько иных взглядов на методы борьбы с правительством.

— Да, — кивнул Хофбауэр, — если судить по тому опору с падре Фелипе, взгляды сеньориты Монсон действительно несколько иные.

«Уже не вздумал ли этот немец надо мной смеяться», — с беспокойством подумал лиценциат, подозрительно глянув на капатаса.

— М-да… — промямлил он, снова принимаясь играть пистолетом. — У старика Монсона есть уже какой-нибудь план действий на сегодня? Или будем применяться к обстоятельствам?

— Когда сеньор ваш отец вернется из «Грано-де-Оро», вы, очевидно, получите самую полную информацию обо всем.

— Почему «когда вернется»? — лиценциат вскинул брови. — Мы едем вместе, и я надеюсь сам…

— Вам ехать нельзя, — перебил Хофбауэр.

— Что значит «нельзя»? Почему это мне нельзя ехать?

— Посудите сами, ваша финка известна всем как один из центров оппозиции. Как только новость о вторжении распространится по плантациям, сюда начнут приезжать люди за указаниями. Поскольку сеньор ваш отец будет отсутствовать, я считаю, что вам следует подежурить здесь. В любую минуту может возникнуть обстановка, требующая быстрого решения.

— Да, но до «Грано-де-Оро» всего каких-нибудь полчаса по шоссе… Я оставлю указания, чтобы ехали прямо туда…

— Ну, — Хофбауэр развел руками, — как хотите. Я могу только советовать. Разумеется, если вы предпочитаете избежать ответственности… потому что в «Грано-де-Оро» командовать будете не вы, а сеньор Монсон или сеньор ваш отец…

Лиценциат фыркнул и вскочил с кресла.

— Я боюсь ответственности? Плохо вы меня знаете! — Он прошелся по ком, нате, воинственно оправляя пояс и шурша своим замысловатым нарядом; разумеется, в «Эль-Прогресо» могли явиться за инструкциями — неповторимая возможность показать себя во всем блеске! Но и повидаться в такой день с Джоанной тоже было заманчиво. Вчера он говорил с нею как заговорщик — сегодня предстанет воином. Жаль, нужно было уехать в свое время в Гондурас. Теперь он мог бы появиться в «Грано-де-Оро» во главе целого отряда — пыльный, прокопченный пороховым дымом, с грязным бинтом под каской. Да, дорогая сеньорита, тогда вы говорили бы иным тоном…

Воинственные мечты настроили лиценциата на более суровый лад и решили колебания.

— Хорошо, я остаюсь, — отрывисто сказал он, снова роняя в кресло свое длинное тело. — Стаканчик виски, Хофбауэр?

— В шесть утра? — спросил тот с едва заметной иронией. — Вы, я вижу, не теряете времени, дон Энрике.

Дон Энрике ответил не без лихости, что есть две вещи, которыми солдат может заниматься в любое время суток с одинаковым успехом, — любовь и выпивка; после чего он достал откуда-то из-под кресла початую бутылку и, отпив из горлышка, передал Хофбауэру.

— Ну, я поехал, — сказал тот, в свою очередь отпив глоток. Вид развалившегося в кресле «солдата» вызвал в нем новый приступ раздражения. Нет, Адольф был все же кое в чем, несомненно, прав, это романское отребье — самые настоящие недочеловеки. И этот кастрат еще говорит о любви! Топтался вокруг девки, пока та не удрала к более предприимчивому парню. На твоем месте, мой милый, я не спешил бы так в «Грано», там тебя ничего хорошего не ждет.

— Прикажете передать что-либо сеньорите Монсон? — спросил Хофбауэр самым естественным тоном, уже натягивая перчатки.

— Нет нужды, — отозвался дон Энрике, — скоро я сам буду в «Грано-де-Оро» и лично принесу сеньорите мои поздравления с великим днем.

— Не сомневаюсь, что они окажутся весьма кстати и будут приняты с благодарностью. Честь имею, сеньор лисенсиадо! Скажите сеньору вашему отцу, что я поехал на мотоцикле, он может меня догнать.


Глава 8 | Джоанна Аларика | Глава 2