home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8

«— Люди вообще редко умеют использовать головной мозг по назначению, — с вызовом заявил Мальчик. — Согласны?

Я пожал плечами. С тех пор, как он начал более-менее регулярно навещать меня, прошло немало времени, и Мальчик изменился. Больше определенности в чертах. Гладкие темные волосы отросли и полностью скрыли чуткие, слегка оттопыренные ушные раковины. Острый подбородок, приперченный пробивающейся щетинкой, жесткий, почти неприязненный взгляд. И новая манера — он все время двигался внутри своей просторной одежды, будто там полным-полно мелких волосков после стрижки. Хотя это могло означать всего лишь нетерпение, спешку или раздражение.

Я и в самом деле оказался не так понятлив, как ему хотелось бы.

В наших беседах, в отличие от прочих видений, меня посещавших, не было ничего метафизического. Я чувствовал только одно — дистанцию во времени, но что это за дистанция и как она велика, так никогда и не посмел спросить.

— Согласен, — сказал я. — Вообще-то это трюизм. Такой же, как целая куча подобных. Например, про совместную жизнь. Один запомнил одно, другой — другое. И если воспоминания об одном и том же так различаются, какая же она совместная?

Странно было слышать звук собственного голоса в пустой комнате.

Мальчик натянуто рассмеялся…»

Позже Олеся могла вспомнить едва ли не каждое слово из записей Петра Хорунжего. В отличие от Юлии Рубчинской — та прочла в спешке, ужасаясь и не смея поверить, и, лишь когда все случилось, вернее, начало происходить именно так, а не иначе, окончательно убедилась: вымысла и игры воображения в них не больше, чем в приходских книгах, где регистрируют даты смерти, крещения и совершения браков.

«…Мальчик натянуто рассмеялся, а я продолжал:

— Мы все время говорим вроде бы об одном и том же, а имеем в виду разные вещи. Контуры слов размыты. Слова повисают в воздухе, но не достигают цели. Не связывают, как должны бы.

— Не стоит особенно заморачиваться, — отмахнулся он. — Все дело в сумасшедшей разнице между тем, что происходит с нами и без нас. И то, и другое имеет отношение к реальности, но реальность эта разного качества. Вас ведь не особенно волнуют события нашего времени — с вашей точки зрения их вообще еще нет, следовательно, и тревожиться нет причины. У нас свои проблемы. Плюс несовпадения понятий. Вот и выходит полный, как говорится, когнитивный диссонанс. И все-таки — мы же способны обсуждать кое-какие вещи, значит, они, несмотря ни на что, существуют и в моей, и в вашей реальности.

Я снова не задал вопрос, который зудел у меня на языке. Насчет „нашего“, то есть его, времени. И двинулся окольным путем.

— А кстати, как это вообще может быть? Я имею в виду наш разговор.

— До сих пор не знаю. Не берусь объяснить. Это все телефон. И еще хаш.

— Что?

— Хаш. Трава. Ну конопля, для ясности. Легкий наркотик — так это теперь называется. Случалось пробовать?

— Нет. Никогда не интересовался.

— Полезная штука. Когда все поперек, позволяет подняться над ситуацией.

— Это я понимаю. Алкоголь тоже подходит.

— Не совсем. Даже наоборот. А вообще-то удивительно. У вас, оказывается, было полным-полно наркоманов. В том числе и в партийной верхушке. Только никто их в упор не видел.

— Причем здесь телефон?

— Сейчас объясню. Дело в том, что телефон — это не то, что вы думаете, когда я произношу слово. Вернее, категорически не то. Вот, — он протянул руку, в которой была зажата та самая вещь, которая привлекла мое внимание еще тогда, когда я увидел Мальчика впервые. Он с ней не расставался. Плоская штука размером меньше дамского портсигара отливала платиной и светилась. Никаких проводов. — Это он и есть.

— Это? — удивился я. — А где же…

— Нету, — сказал он. — Ничего такого, к чему вы привыкли. Беспроводная связь четвертого поколения. Раньше я мог поговорить с любой точкой на земле, хоть с мысом Горн. Правда, сейчас что-то разладилось. Кроме того, это еще и фотоаппарат, устройство для записи голоса, музыки и движущегося изображения, машинка для вычислений… в общем, много всякого. Главное в том, что их пять миллиардов. И половина этих придурков носятся со своими телефонами, как с игрушкой из секс-шопа.

— То есть, насколько я понимаю, такой… э-э… аппарат имеется буквально у каждого?

— Ну да. Кое у кого даже несколько. И все они постоянно связаны между собой. Наподобие клеток в мозгу: одни спят, другие бодрствуют, третьи заняты своей интимной жизнью… Нет, все гораздо сложнее, но это трудно объяснить. Какие-то квантовые эффекты. А когда к этому добавились глобальные компьютерные сети… — тут он съехал на такие вещи, в которых я ничего не смыслю. Думаю, и специалист встал бы в тупик.

— Одним словом, — закончил Мальчик, — теперь уже никто не в курсе, что там творится в электронных сетях, даже те, кто думает, что ими управляет. Они сами по себе — и точка, а наш с вами разговор — прямое и наглядное тому подтверждение. Если бы я еще знал, какое отношение ко всему этому имеет муха…

— Какая муха?

Он уставился прямо перед собой, смущенно улыбнулся, почесал щеку, и всякое сходство с молодым Гоголем тут же пропало.

— Тут, собственно, вот что… Когда я… Нет, не так. Попробую начать с другого. Это случилось, когда я наткнулся в собственном парадном на труп.

— Труп?

— Ну. Обычный труп, теперь их полно всюду — с тех пор, как жратва из гипермаркетов стала несъедобной. Но дело было задолго до того. Этот просто умер. Пружинка раскрутилась…

Сквозь все, что он говорил, проступали довольно странные контуры. Возможно, от меня что-то ускользало. Что-то очень важное, чего я пока не мог схватить.

Мальчик пожал плечами, словно извиняясь.

— Он лежал на площадке возле мусоропровода этажом ниже. Куча засаленного тряпья, из-под нее — лужа, не кровь, с краев уже подсохшая. Лица не видно. Спускаться я не стал, уж очень от него разило, но и на расстоянии было видно, что человек мертв. Позвонил куда следует и пошел к себе. А что мне еще оставалось?

Я кивнул — мол, вполне согласен.

— Не знаю, — заколебался он, — но как-то все это меня… вставило, что ли, как сейчас говорят. Я заперся, у меня было чуть-чуть красного масла, а эта штука посильнее травы раз в сотню — пара капель в обычную сигарету, и готово дело. Закурил, и, знаете, как это бывает: сперва начинает тонко звенеть в ушах, потом сознание сжимается в микроскопическую точку, а уже из этой точки начинает раскручиваться по спирали такое, что и не понять, где что. Но очень ярко и крупно. Время вообще куда-то пропадает или жутко тормозит, и ты вместе с ним… Собственно, этого я и добивался. Я лежал на диване и стряхивал пепел в ладонь. Окно стояло настежь по случаю жары, хотя был сентябрь, во дворе орали пацаны, а мобильник валялся на ковре рядом с диваном…

— Мобильник?

— Ну, телефон. Пока в окно не вломилась муха. Здоровенная, цвета вороненой стали. Заметалась, щелкаясь с размаху о стены, набила башку, шлепнулась на ковер и поползла, как пьяная, к телефону. Не знаю, чем он ей приглянулся. Я тупо следил за тварью, потому что никакого другого объекта для наблюдений, кроме самого себя, у меня не было. В таком состоянии зрение обостряется, и можно было различить все детали, вплоть до реденькой волосни у нее на брюшке. Добралась до телефона, поразмыслила, вскарабкалась на панель и застыла на кнопке „три“. Тут ей что-то не понравилось — и она двинулась по диагонали и остановилась на семерке. Там она вроде бы прижилась: почистила левое крыло, продрала глаз — и вдруг двинулась вправо, на девятку. Оттуда на „решетку“ — это такой значок. Еще дважды сменила позицию и ни с того ни с сего стартанула, как зенитная ракета, точно в оконный проем. Будто хотела куда-то позвонить, да не вышло.

Почему-то я запомнил ее маршрут и последовательность цифр. Докурил, потянулся к мобильнику и набрал номер. Сначала было просто тихо, потом что-то изменилось — будто бесшумно открылся огромный пустой объем, цистерна, что ли, или пещера, а потом я отчетливо увидел вас, и вы мне ответили. Я прибалдел. Ничего не оставалось, как признать, что у меня типичный глюк, а значит, с гашишным маслом я переборщил. Правда, вскоре я догадался, что гашиш тут ни при чем. И разговор наш был вполне связным, хоть логика и хромала.

— Я его хорошо помню.

— Вот-вот, — он заметно смутился. — Я давно хотел извиниться за тот раз. Нагородил кучу чепухи, самому стыдно. Результат беспорядочного чтения.

— Не стоит, — сказал я. — Я тебе многим обязан.

Оказывается, он не подозревал, что кроме наших с ним разговоров, существует кое-что еще. Не менее странное. И ключ к моим „видениям“ он дал мне совершенно бессознательно.

— Вот как? — удивился Мальчик. — Чем же это?

— Дело в том, что в этой цистерне, или в пещере, как ты ее называешь… Там не только мы с тобой, но и… в общем, все остальное. В буквальном смысле. Хотя я и не понимаю, как такое возможно. И гадать не берусь. Кстати, что такое гипермаркет?

— Магазин. Очень большой. Иначе — торговый центр. Еда, посуда, тряпки, книжки, диски, сковородки. Тысячи наименований, гектары стеллажей с товарами. Вам трудно представить.

— Неужели гектары?

— Я и говорю — вам трудно представить. С вашей точки зрения, семьдесят сортов коньяка или триста тридцать сыра — бессмысленный разврат. Или гигиенические прокладки от двадцати фирм. Вы о них понятия не имели. А по-нашему — в порядке вещей. Разные люди производят одно и то же, и все хотят продать все. Экономическая свобода. Она, как и всякая другая, всегда только шанс, и каждый реализует этот шанс в меру своих представлений о счастье. У нас очень простое общество — два измерения: деньги и эротическая привлекательность. Базовые ценности: жадность, лень, амбиции, вера в халяву, когда все само в руки валится. Остальное вытекает отсюда, в том числе счастье и несчастье. Не звездный Вифлеем, да? Правда, теперь все изменилось.

— Почему?

Он быстро взглянул исподлобья, проверяя, опознал ли я цитату из моих собственных писаний, но я не подал виду.

— Откуда мне знать. Жизнь всегда бросает вызов. Каждому поколению. То чума, то война, то безмозглые вожди, то террор, то научный прогресс. Люди всегда существуют на краю. Вот и мы тоже доперли до самого обрыва и даже заглянули вниз — как там оно? Еще вчера все думали, что голод — это стремление иметь право на выбор, покупать на свои, обладать и принадлежать по собственной воле. А оказалось, что голод — просто голод, и все. Независимо ни от чего.

— Что-то я не понимаю!

— Нечего тут понимать. Никто не понимает, и объяснить невозможно. Месяца полтора назад вдруг обнаружилось, что продукты, купленные в гипермаркетах, есть нельзя. Категорически. Смертельно опасно.

— Банда вредителей и пособников? — я тщательно спрятал иронию. Знакомые клише, заверстанные в потусторонний контекст, звучали курьезно. Он, однако, не реагировал.

— Было и такое мнение. Когда несколько десятков человек погибли прямо на ступенях торговых центров в разных концах города. Появились официальные сообщения о партии напитков и соков, предположительно отравленной каким-то свихнувшимся антиглобалистом, маньяком, скорее всего. Те, кого не коснулось, пару дней тупо верили. Потом все приняло совсем другие масштабы. Поползли панические слухи об эпидемии. Но и они оказались враньем. Никто не болел, не заражался, не мучился, больницы пустовали, зато морги — те были переполнены. Причина заключалась в еде. Во всем, что продавалось в торговых центрах и было более или менее съедобно.

— Значит, все-таки яд?

— Не подтвердилось. Медики не обнаружили никаких токсинов. Случилось что-то невероятное, с чем никто никогда не сталкивался. А потом стало ясно, что убивает не вся еда, а только та, на которой проставлены правильные цифры…

— Цифры? — Только теперь я заметил, что выглядит он не так, как обычно. Скулы обозначены тенью, глаза воспалены и лихорадочно блестят.

— Даты, я это имел в виду. Вся еда упакована в пластик или картон, и на упаковке проставлены дата выпуска и срок годности. Такие правила. Смертельным оказалось все, что, с точки зрения этих самых правил, было совершенно нормально и безопасно. Начались погромы, а власть, как обычно, спохватилась позже всех…

— Кого же громили?

— Торговые центры, рынки, мелкие магазины, киоски, оптовые фирмы. Ну, и транзитные базы. Потом появились мобы — вооруженные боевые группы, контролирующие остатки безопасного продовольствия.

— Какой смысл?

— А какой смысл в погромах вообще? Трусость и агрессия, паника и тупая жестокость. Люди сбиваются в стаи и ведут себя соответственно. А кто-то дает им ржавые автоматы. Те, у кого не было вообще никаких запасов, уже начинали серьезно голодать. Искали все, что просрочено. От просроченных продуктов почему-то никто не умирал. Иногда случались обычные пищевые отравления, не больше. Но просроченная еда тоже скоро закончилась. Перестали работать внешняя связь и транспорт. По ящику никакой информации — сплошные призывы к гражданам сохранять спокойствие и заверения, что власть делает все, чтобы удержать ситуацию под контролем. Похоже, им это удается.

— Каким же это образом?

— Многие пытались выехать или уйти пешком. Надеялись, что весь этот бред происходит только в городе. В сельской местности наверняка есть безвредная еда. Но те, кто уцелел, быстро вернулись. Оказалось, что покинуть город невозможно. На каждом шагу блокпосты. Огонь открывают без предупреждения, как по бешеным собакам. Будто это и в самом деле чума.

— А в других местах?

— Почем мне знать? Может, и там то же самое.

— Зачем же тогда изолировать город?

— Понятия не имею. Я же говорю: никакой информации. Электроэнергия — два часа в сутки. Связь только в городской черте, и опять же — на час-другой. Интернет блокирован. Кольцевую автотрассу днем и ночью патрулируют бронетранспортеры без номеров и опознавательных знаков. Горючего нет, нет и ничего другого. Я похоронил мать на третий день после того, как все это началось. Она решила, что чипсы ей не могут повредить.

— Мои соболезнования. Я…

Он поморщился: явно не хотел касаться этой темы.

— Что же вы едите? — спросил я.

— Не знаю, как другие. Дома был небольшой запас круп. Сахар, консервы. Если очень экономить, может хватить еще на неделю. В офисе моба можно получить заплесневелый шоколад, орехи, леденцы, тушенку из армейских складов. Но денег они не берут — рассчитываться приходится золотыми изделиями. Надеюсь, все это кончится раньше, чем кончится всякая еда. Сейчас зима, очень холодно. Отопление не работает. Как только потеплеет, станет ясно, что во многих квартирах больше никого нет. Я имею в виду живых. У меня тоже никого не осталось, кроме Леси.

Я вздрогнул.

— Кроме кого?

— Кроме Леси. Это моя девушка, — сказал он. — Подружка.

— Странно… — пробормотал я. — Знаешь, я всегда хотел заглянуть в будущее. Выходит, это оно и есть?

— Не знаю, — Мальчик снова задвигался под растянутым пестрым свитером. — Может, наши с вами реальности даже не на одну ось нанизаны. С другой стороны, откуда-то мне все же известно о вас и о том, что с вами случилось в итоге. Хотя это, конечно, не доказательство. Мало ли что наглючат серверы телефонных сетей… Многое не стыкуется, хотя так и должно быть. Ведь то, что пишут в учебниках, чаще всего не имеет отношения ни к какой действительности. Вам наверняка хорошо известно, как погиб Булавин…

— Булавин?! Александр Игнатьевич? Когда?

— Извините. Вечно я путаюсь с этим временем. Идиотские анахронизмы. Несчастный, как говорится, случай.

— Чертовщина! Какая жалость… Хотя, если с другой стороны, может, и удача.

— Тож i я кажу: нащо в гocтi пo печалi, коли вдома ридма.

Я впервые услышал, как он говорит по-украински. Слегка скандируя, будто на мертвом языке — вроде латыни или древнегреческого.

— К слову: никогда не мог понять этой вашей страсти к охоте, — он нахмурился. — Вы когда-нибудь пробовали оценить масштабы явления? И почему именно литераторы? Те самые, кому, как говорил один не известный вам автор, полагалось бы самим дохнуть, как канарейкам в шахте, чуть в воздухе накопится метан. А вы вдруг всей кодлой творческих союзов и объединений кинулись истреблять ни в чем не повинных животных, да еще в компании с самыми отъявленными опричниками. Что за сублимация? Вам что, не хватало эмоций?

— Возможно, дело в оружии, — сказал я. — Когда на стене в кабинете пара ружей, а в ящике письменного стола десяток патронов с картечью, легче до слез любить родную советскую власть. Ну, и не висеть же хорошему штуцеру впустую…

Мальчик попытался возразить, но я вдруг словно оглох. Успел только заметить характерный жест — раздражаясь, он как-то по-особому встряхивал кистью, словно пытался избавиться от чего-то липкого, потом изображение дрогнуло, стало расплываться, как капля туши в стакане, и ушло. Одновременно размылись очертания комнаты, где я находился.

Я уже знал, что это. Теперь все происходило не так болезненно, как в первый раз, поэтому я не удивился, обнаружив себя в следующую минуту на подводе в окружении знакомых лиц.

Сильно знобило, тупо колотилось сердце. Занимался какой-то невеселый рассвет. Подводу немилосердно трясло на разбитых колеях, лошаденка перхала, справа, над лесным озером, где в начале осени мы с Павлом охотились на уток, мелькнул и скрылся в клочьях тумана край холодного солнца. Но сейчас была не осень — тростник недавно поднялся над водой и зеленел, а дубы у края проселка стояли в полной силе. Июнь, вторая половина. Какая, к дьяволу, охота в июне?

На подводе нас было полно, и все в снаряжении. Впереди, шагах в пятидесяти, переваливаясь и расшвыривая ошметки глины из-под ободьев, тянулись еще две, и народу там было не меньше. Приглядевшись, я узнал кое-кого из оперчекработников и вуциковских чинов. Вплоть до самого Балия. Время от времени его заслоняла широкая спина Назара Смальцуги. У нас помельче: хмурый и небритый Булавин сидит сутулясь, свесив ноги за грядку. Сильвестр — спиной к вознице, в руке фляга, патронташ на боку; плешивый и лобастый юморист Семен Губа, похожий на колхозного счетовода в своих неизменных железных очках с обмотанной тряпочкой дужкой. На сене, скрестив по-турецки ноги, — молодой Гинченко, аспирант, автор брошюрок и пособий, постышевский выдвиженец. Этот-то откуда взялся? Еще кто-то в брезентовом плаще храпит в подводе, накрыв лицо кепкой. Его ружье — видавшая виды „тулка“ — валяется рядом. В общей сложности — человек тридцать.

Меня с ними не было несмотря на то, что я чувствовал сырой холод озерного тумана, едкий запах дегтя и конской мочи, толчки подводы. Позже я понял почему.

Разговор не клеился: всем еще хотелось спать, но, собрав воедино обрывки фраз, я догадался, что действительно намечается облава. Жители села у окраины Избицкой лесной дачи жалуются, что волки вконец обнаглели и стая режет деревенских собак даже днем.

— Еще бы, — с ухмылкой заметил Сильвестр. — Кого ж им еще резать? А как выставить загонщиков, жалобщики сейчас врассыпную. Им разве вколотишь в башку, что без загонщиков все это пышное мероприятие — дохлый номер!

— Кстати, о номерах, — ожил Губа. — Вы что, надеетесь, что кому-то здесь достанется приличный номер? И не мечтайте. Вот вам крест и вот вам Бог, а с этой публикой, — он боднул лбом в сторону передней подводы, — на волка даже издали глянуть не дадут.

— Так уж и не дадут, — чернявый аспирант потянулся, хрустнул суставами. — Тут дело случая. Фортуна. Между прочим, когда грузились в селе, Письменный сказал, что флажковые уже в лесу. Значит, и за загонщиками дело не станет.

— Ну, тогда с жеребьевкой нахимичат. Знаю я эту лавочку! — юморист сплюнул и вздернул очки на лоб. — Где будем стоять? В Чугаевском логу? Так там только и есть два лаза, где зверь пойдет. Остальное — пустышки. И увидите, кому эти номера достанутся.

— Чего ты завелся, Семен, — пробасил Булавин, не оборачиваясь. — Хочешь, я лично попрошу, чтобы тебя прямо на ход поставили?

— А вот этого не надо! — взвился Губа. — Не надо нам с барского стола. Хочу, чтоб по-честному. И все равно у тебя ничего не выйдет…

— Ну, как знаешь, — Булавин закурил, приглядываясь, куда поднявшийся с солнцем ветерок относит дым. Тянуло со стороны леса — сплошь заросшей дурным подлеском дубравы, раскинувшейся на холмах. Начало понемногу пригревать, и народ на обеих подводах зашевелился.

Озеро осталось далеко позади. Миновали заболоченную низину, и дорога свернула в заросли, извиваясь между куртинами дубов и ясеней. Копыта тупо застучали по сухому. Я глубоко вдыхал кисловатую горечь дубовой коры, мха, растоптанной зелени, испытывая привычное возбуждение.

Вскоре прибыли на опушку семьдесят второго квадрата, где намечалась облава. Здесь всю ораву поджидал егерь с известием, что загонщиков в этот раз собрали из всех окрестных сел и облава пойдет как по маслу. Флажки с той стороны, где может прорваться стая, вывешены затемно, и через час-полтора можно начинать.

Сильвестр растолкал спящего в телеге.

— Подъем, уважаемый! Станция Жмеринка.

Тот нехотя стал подниматься, обирая сухое былье, закинул за спину стволами вниз „тулку“, нахлобучил кепку. В деревне грузились еще в темноте, а теперь стало понятно, что этого человека никто из прибывших на второй подводе не знает. Сильвестр спросил:

— Как вас звать-то, товарищ?

— Дикунь, — буркнул неизвестный. — Из облпотребсоюза.

— Фамилия или, боже упаси, имя? — тут же с подковыркой встрял Губа, но из-под мятого козырька прорезался такой взгляд, что шутить юмористу расхотелось.

— Отвяжись, Семен, — откашливаясь в кулак, сказал Булавин, пристально разглядывая чужака. — Не видишь, человек еще не проснулся.

Лицо у этого Дикуня оказалось меленькое, с вострым сухим носиком. На кончике — розовая дамская бородавочка. Глаза прятались под пшеничными бровями. Тело же, наоборот, было крепким, даже грузноватым. Перехватив взгляд Булавина, он сразу же отвернулся и вразвалку отошел в сторону.

Жребий тянули, пока двое старших — пожилой военный из штаба округа и Письменный, один из заместителей Балия, — ходили размечать номера. Линию стрелков расположили вдоль ближнего края Чугаева лога, заваленного буреломом. Между номерами вышло шагов по шестьдесят, а свободного пространства для стрельбы — с гулькин нос. Но место было верное: из этого квадрата дубравы волкам некуда было деться, кроме как сюда.

Понятное дело, Губе и Сильвестру досталась дрянь — оба вытащили номера на левом фланге, в устье лога. Обзора никакого, обрывистый склон, и только совсем ополоумевший зверь мог туда сунуться. Раздосадованный юморист тут же сцепился с аспирантом.

Булавину подфартило. Его номер находился в точности напротив узкой прогалины в буреломе, у подножия сросшихся в основании парных дубов. Сотня метров от чащи на противоположном склоне, полсотни до гнилого валежника. Думаю, многие ему позавидовали. В соседях справа оказался Дикунь из облпотребсоюза, а Гинченко — левее, через один номер, который выпал Зеленскому. Между Дикунем и Булавиным курчавились плотные заросли лещины. Почти все записные волчатники из НКВД скопом оказались далеко на правом фланге.

Я следил за жеребьевкой и упустил из виду Губу, когда до меня внезапно донесся его въедливый, дребезжащий голос. С пеной у рта он теснил аспиранта, тот глядел испуганно и мало-помалу отступал к кустам. Спор, начавшийся из-за номеров, похоже, набрал идеологические обороты.

— Нет, ты скажи: кому, — брызгал слюной Губа, — нужен весь этот ваш конкретно-исторический перегар, а? В нем черт ногу сломит! Коммунизм ваш надо было начинать строить не с „Капитала“, а с супружеской койки, ночного горшка, семейной кастрюли с борщом… — он поперхнулся и трескуче захохотал: — С общей жены и невестки в придачу!..

Булавин в два счета оказался рядом, рванул щуплого юмориста за ружейный ремень, да так, что тот едва успел подхватить слетевшие очки.

— Заткнись, — прошипел он. — Ты что, окончательно спятил? Тебя слушают.

Губа вывернулся из-под его руки, близоруко заморгал — в двух шагах топтался Дикунь.

Стрелки тем временем потянулись по номерам. Сильвестр догнал Булавина и молча зашагал рядом. Под сапогами захрустел прошлогодний опад.

Глядя в сторону, на светлые сердечки копытня, поросль волчьего лыка и полупрозрачные кустики звездчатки, Сильвестр вдруг произнес вполголоса:

— Мистика…

— Ты о чем? — угрюмо отозвался Булавин.

— Я говорю — мистика. Сами себя загипнотизировали. Любой чих вождя приравнивается к заклинанию прямого действия. Первобытная магия. Мир, битком набитый словесной агрессией. Никому в голову прийти не могло, во что выродится чахоточный европейский социализм, если пересадить его на наш чернозем и семнадцать лет без остановки поливать кровью и гноем… Вот почему Хорунжий решил со всем этим завязать. Одной пулей…

— Чепуха, — отрезал Булавин. — Говоришь мимо предмета. Незачем себя обманывать. Все много проще. И не обязательно громко хлопать за собой крышкой гроба, если это могут сделать за тебя… Ты чего за мной плетешься? Твой номер — во-он он где!

— Как знаешь, — обиделся Сильвестр, замедлил шаг и стал отвинчивать крышку обтянутой серым сукном фляги.

Когда прозвучало мое имя, я ничего особенного не почувствовал. Просто отметил: значит, в середине июня, может, и раньше. В середине июня меня уже не будет.

К тому и клонилось. Я был готов к чему-то в этом роде. Недомолвки и оговорки Мальчика многое для меня прояснили. А раз так, я наверняка успел, как и наметил, передать Булавину на хранение мои бумаги из фибрового чемоданчика. В том числе и то, что обязательно запишу сегодня. Я не брал с него слова, что он не станет в него заглядывать. Выходит, Булавин, в отличие от меня, уже знает, чем все закончится. И ведет себя соответственно.

Я последовал за ним, если можно так выразиться, потому что на самом деле не я управлял своим положением в пространстве. Что-то меня упорно вело, и сколько бы я ни воротил рыло в сторону — а такое случалось, сколько бы ни делал вид, что в упор не понимаю происходящего, меня снова и снова возвращали.

С четверть часа Булавин обживался на своем номере. Небо окончательно расчистилось, и свежий лесной воздух переливался и дрожал в кронах дубов. Пересвистывались синицы. Молнией пронесся черноголовый дятел, зацепился за качающуюся ветку, с сомнением покосился на охотника и не стал задерживаться. Курить было нельзя — это знает всякий, кто бывал на волчьей облаве. Куда бы ни дул ветер, сторожкий зверь мигом учует табачную гарь.

Булавин стоял за одним из дубов, распахнув черную суконную куртку и держа ружье — хорошо знакомый мне „Зауэр“ — вниз стволами так, что дульный срез почти касался перепутанных прядей молодой и прошлогодней травы. Он казался совершенно спокойным. Время от времени он поглядывал направо — туда, где на следующем номере должен был находиться Дикунь. Тот не показывался — мешал орешник.

В лесу было тихо — похоже, оптимизм егеря оказался чрезмерным. Крестьяне-загонщики давно уже должны были начать гон, но из чащи на противоположной стороне ложбины не доносилось ни звука. Только иногда по молодняку проходил чуткий тревожный шорох, причины которого я до сих пор не знаю, да совсем рядом под корой дуба тикал, как ходики, древоточец.

На охоте вообще случается много странного. Однажды я видел нечистую силу. Дело было так. Ранней осенью мы со старым моим деревенским приятелем Петровичем отправились на плоскодонке на озеро пострелять чирков. Ну, вы наверняка знаете эту охоту — двоим в лодке с ружьями нельзя: один гребет, другой стреляет. Двигаться нужно совершенно бесшумно, иначе вставшие на крыло выводки мигом прячутся в тростниках.

Было часов семь вечера, когда мы вошли в небольшой залив. Солнце садилось при полном безветрии, гладкая, как бильярдный стол, вода казалась медной. И вдруг я услышал слабый звук. Я оглянулся: вокруг отдельно стоящей куртинки тростника прямо у меня на глазах начало закручиваться что-то вроде небольшого вихря. Шум нарастал, при этом тростник не кланялся, как при обычном порыве ветра, а испуганно вытягивался вверх и мелко-мелко трепетал. Словно невидимое чудище ходило вокруг. Длилось это десять-пятнадцать секунд, в какое-то мгновение вихрь стал видимым — должно быть, поток воздуха начал захватывать водяную пыль, и вдруг в нем промелькнул смутный силуэт, после чего все разом стихло.

— Что это, Петрович? — оторопело спросил я.

— Божа моць, — отвечал старик, обмахивая костлявую грудь мелкими крестиками то справа налево, то слева направо.

— Серьезно? Ты ж в Бога не веруешь.

Он положил весло поперек плоскодонки, оперся и придвинулся вплотную. Вид у него стал разом трусливый и торжественный.

— Дьябол!.. — придушенно просипел он. — Больше некому!..

Булавин присел на корточки, утомившись ожиданием, а тем временем кусты лещины зашевелились, и на углу соседнего номера, метрах в пятидесяти, появился Дикунь. Плащ свой он где-то оставил, при нем были только патронташ и неизменная кепка. Оглядевшись, он переступил с ноги на ногу, вскинул ружье, а затем повел стволом слева направо, пока не поймал на мушку сросшиеся дубы — точно там, где минуту назад стоял Булавин.

— Эй, уважаемый, — негромко окликнул тот. — Ты кого тут выцеливаешь?

Только теперь Дикунь заметил сидящего за деревом охотника. От неожиданности он отпрянул в кусты, потом оттуда донесся голос:

— Извините, товарищ… Просто решил сектор обстрела проверить. Сколько ж можно стоять без дела!

Булавин выпрямился, смахнул пот со лба, по его длинному, гладко выбритому породистому лицу скользнула кривая усмешка. „Сектор!“ — пробормотал он. И тут лес ожил, разом взорвавшись десятками голосов. Егерь повел в наступление свою разношерстную армию. Отдаленные вопли загонщиков сливались с эхом, в них звучали страх и неуверенность, а лес отвечал шорохами и треском сучьев в самой глубине.

Даже у меня сердце забилось быстрее. Сейчас обложенная стая снимется с лежки и врассыпную пойдет на охотников. Голоса загонщиков приближались и крепли. Я видел, как Булавин переломил свой „Зауэр“, бросил короткий взгляд на тускло блеснувшие донца гильз, проверяя, все ли в порядке, и встал так, чтобы можно было стрелять в просвет между деревьями, оставаясь невидимым для зверя.

Слева сухо хрустнул выстрел, за ним — другой. Ржаво-серая тень метнулась по противоположному склону лощины и скрылась в подлеске.

Я продолжал следить за своим приятелем: он вел себя не так, как следовало бы. Сначала вскинул стволы, помедлил, затем вдруг опустил ружье и поставил его прикладом на мшистую землю, прислонив к дубу. А потом засунул руки в карманы куртки.

Я подумал: зачем? Что он делает? Если на его номер выйдет матерый, от которого неизвестно, чего ждать, пусть и напуганный шумом облавы, надо немедленно стрелять, и без промаха! Еще несколько секунд — и цепь загонщиков достигнет опушки.

Внезапно шагах в сорока впереди хрустнула гнилая ветка. Зашуршала прошлогодняя листва. С косогора через мелкую поросль, озираясь, неторопливо спускался крупный поджарый бирюк — из тех, что могут вскинуть на спину зарезанную ярку и даже не сменят привычную побежку на шаг.

Спустившись к завалу бурелома, он поднял морду, понюхал сладко пахнущий молодой листвой ветер и устремился в проход. В ту же секунду Булавин выступил из-за дерева.

Заметив человека, матерый мгновенно пал на землю, и его дымно-серая, с темным ремнем между лопатками, шерсть слилась с пестрядью гнилых сучьев, травы, корья.

Булавин вынул руки из карманов и сделал шаг навстречу зверю. Потом другой. Двигался он медленно, будто по колено в воде. Лицо оставалось спокойным — только незажженная папироса ходила из угла в угол сухого рта.

Волк ждал лежа, прижав уши и наполовину опустив веки. Словно дремал. Когда расстояние между ним и человеком сократилось до четырех шагов, зверь не выдержал и стал едва заметно отползать. Шерсть на загривке встала дыбом, напряженно вытянутый хвост подрагивал, как отдельное существо. В горле бирюка, под складками шкуры, почти беззвучно прокатилась одна-единственная басовая нота.

Булавин остановился. Глубоко вздохнул — и тут же поймал косой волчий взгляд. Янтарно-желтый, почти без зрачка. Там плавали безумие травли, ярость и тоскливое непонимание.

— Не бойся, — сказал Булавин. — Сейчас все кончится.

Он протянул к зверю обе ладони — будто свидетельствовал: вот он я, у меня в руках нет оружия, даже камня, и я не причиню тебе вреда, — и в то же мгновение из-за кустов справа ударил выстрел. Шагов с тридцати. Волк еще теснее припал к земле.

Приняв картечь разом из двух стволов, черное сукно лопнуло во множестве мест. Полетели клочья. Булавина толкнуло вперед, в бурелом. И пока он падал, ломая сушняк, мимо метнулась серая тень и стремительными махами пошла вверх по склону, вслепую прорывая цепь стрелков…

Я не хотел этого видеть. Невозможно бессильно созерцать, как жизнь покидает умного и сильного человека, моего друга. Сейчас убийца начнет суетиться и визгливо звать на помощь. Я знал, что спустя несколько часов Булавин умрет. Тело не успеет остыть, как начнется процесс распада. А потом от него вообще ничего не останется…

Танатопсис — так называли это древние греки…

Еще вчера у меня в голове вертелась тысяча вопросов, а сегодня нет ни одного. Я и без того знаю: прошлое отражается в будущем, как зеркало в зеркале, и оба этих холодных стекла, уставившись друг в друга, бесконечно перебрасывают из одного туманного провала в другой, еще более глубокий и мрачный, мою собственную, жалкую и беспомощную, как блик от копеечной свечки, жизнь…»


предыдущая глава | Моя сумасшедшая | cледующая глава