home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Билеты от Сабрука принес посыльный из театра.

Юлия позвонила Ярославу, поблагодарила и поздравила с премьерой. Он мрачно буркнул, что поздравлять не с чем, по всему судя, это последняя его работа в Харькове.

— Останешься после спектакля? — спросил он. — По крайней мере выпьем, развеемся.

— Не могу, дорогой мой, — ответила Юлия. — Со мной будет сестра, а ее малыш — дома. Папа, как ты знаешь, болен, маме одной тяжеловато. Мы из театра сразу же домой.

— Как знаешь, — вздохнул Сабрук. — Ты с Балием? Вся знать сбежится, с любовницами и холуями…

— Вячеслав Карлович сам себе режиссер, да и нет его в городе, — отмахнулась Юлия и, спохватившись, добавила: — Все будет хорошо. Держись, Ярослав, публика тебя любит.

— Как же! — усмехнулся Сабрук. — Ладно, прощай, добрая душа. Может, еще успеем увидеться.

Домработница отпущена до завтра, приходящая по утрам кухарка уже ушла; к возвращению Балия все готово: дом прибран, паек из распределителя получен, еда приготовлена. С этим она вернулась в свою спальню, чтобы как можно быстрее закончить начатое. И чем быстрее двигалась ее рука, перенося слово за словом из машинописи Хорунжего в простую ученическую тетрадку, тем острее и лихорадочнее становилось возбуждение. Словно ее могли неожиданно застать.

Она почти закончила, оставалось всего две-три фразы, когда зазвонил телефон.

Юлия бросила карандаш и вышла в гостиную; второй городской аппарат и еще один — правительственный — стояли в кабинете мужа, который в его отсутствие запирался. Вполуха выслушала наставления сестры — та просила приехать пораньше и непременно захватить цветов для Сабрука.

Опуская трубку на рычаг, Юлия вдруг заметила — как это бывает в минуты особого напряжения, когда зрение до предела обостряется — лоскуток паутины между краем висящего на стене красного бухарского ковра и придвинутой к нему банкеткой. В этом холодном до стерильности доме завелся и выжил паучок…

Времени оставалось в обрез. Она вынула из шкатулки кольца, нитку мелкого жемчуга к темно-зеленому шелковому платью, тонкие чулки, привезенные Соней, поколебалась, но все-таки решила прихватить светлый жакет: поздним вечером прохладно… Сумочка, деньги, помада, микроскопический флакончик духов… Но рукописи!

Архив Хорунжего, переданный Олесей, полностью вошел в старую, еще с дореволюционных времен, папку для нот. Обтянутое ледерином чудище, которое Юлия таскала с собой на занятия по сольфеджио и музыкальной литературе. Она затянула тесемки, прикинула на весу и поморщилась — тяжеловато, слишком объемисто — и взглядом поискала место для нового тайника. В ее комнате спрятать такой крупный предмет почти невозможно.

Волоча за собой папку, Юлия перешла в гостиную. Раскладной «гостевой» стол, обступившие его стулья с гнутыми спинками, кресла, цветочные горшки за тяжелыми плюшевыми портьерами. Острый запах скипидарной мастики от сверкающего паркета напомнил другой — тот, что стоял в мастерской Казимира, но она сразу же отогнала мысли о нем. На столе в тяжелой хрустальной вазе — свежие ирисы, их придется взять в театр, потому что она все равно никуда не успевает: понадобится еще время, чтобы привести себя в порядок и дождаться, пока придет машина из гаража. Перед отъездом муж разрешил воспользоваться при срочной надобности…

Она потянулась к телефону, опустив папку на пол, присела на банкетку и снова уперлась взглядом в паутину. Да вот же оно! Там, у стены, за тяжелым ковром во всю стену, куда даже обслуга никогда не заглядывает.

Держа трубку на весу, Юлия ногой отодвинула банкетку и заглянула за ковер. Пахло пылью. Папка встала в темноту вплотную к стене, а толстое полотнище, опустившись, надежно прикрыло ее. Если не знать, ничего не заметно. Теперь придвинуть банкетку так, чтобы ни малейшего просвета.

С шофером она сговаривалась уже на бегу. Одеться, привести в порядок волосы. Все второпях. Тетрадку с записями — в ящик туалетного столика. И уже запирая дверь, Юлия с досадой вспомнила, что забыла цветы. Вернулась и, держа на отлете капающие скрипучие стебли, сбежала вниз. Упала на сидение, отдышалась и попросила:

— Пожалуйста, товарищ Емец, на Конный, к дому родителей. А потом — свободны.

Вне поля ее зрения остался мужчина у подъезда, который, неторопливо покуривая, беседовал со спортивного вида парнем в пестрой «бобочке». Неподалеку стоял потрепанный «фордик».

Заметив, что Юлия садится в машину, Ягодный отшвырнул окурок и сказал напарнику:

— Кончаем базар. Держись за ними, Витек!

На вопрос, сколько им еще париться — день-то воскресный, а дома заждалась молодая супруга, — Ягодный нахмурился: «Сколько понадобится. Смотря по тому, куда дамочка лыжи навострила. А ты, Виктор Арнольдович, не канючь! Я, может, скоро тебя и совсем отпущу…»

Юлия прибыла вовремя — ровно настолько, чтобы больше никуда не спешить.

Они с сестрой успели выпить с родителями чаю, пройтись от трамвая пешком через Театральный сквер и даже вручить напряженному, как перетянутая струна, Сабруку ирисы, отыскав его за кулисами. Публики было — не протолкнуться, поэтому на свои места в партере они отправились заранее, еще при полном свете.

Юлия огляделась — в рядах мелькали знакомые лица. Она заметила Светличных — сестру и брата, Олесю Клименко в глухом черном платье — с замкнутым лицом она пробиралась к первым рядам кресел в сопровождении Никиты. Примелькавшиеся люди из ведомства мужа, возбужденно хохочущая Фрося Булавина, стриженая, как красноармеец, и грубо накрашенная. Чета Филиппенко со старшей дочерью — худенькой умницей, с милым любопытством ожидающей начала спектакля.

Заметив Юлию, Вероника Станиславовна энергично замахала ей из центрального прохода полной рукой, затянутой в серую перчатку, давая знаками понять, что хочет увидеться в антракте. К ней присоединилась неизвестная женщина — сухая, поджарая, в экзотической шляпке с плюмажем, и Филиппенко всем семейством отправились на свои места. За портьерой в правительственной ложе негромко переговаривались. София слегка сжала ее запястье — и тут же погас свет. Шелест женских платьев, покашливание, стук кресел, жужжание голосов — все стихло, и волна нетерпеливого внимания покатилась от галерки к таинственно шевелящемуся занавесу…

В антракте, когда они вышли в фойе, сестра огорченно сказала:

— Жаль, Роны нет, должно быть, уехала из города.

— Может, и к лучшему, — вполголоса заметила Юлия. — Вам нельзя вместе показываться. А мне тем более. Здесь полно сотрудников ГПУ. В штатском и с женами, но от этого не легче.

— Всякий раз, — вздохнула Соня, — я забываю, кто твой муж. Бедная моя…

Позади раздался возглас: Юлию окликали по имени. Она обернулась — сквозь толпу к ним пробирались Вероника Станиславовна с дамой в причудливой шляпке.

— Он все-таки потрясающий мастер, но характер ужасный, — воскликнула Вероника Станиславовна. — Сонечка, мы же с вами еще не виделись! Позвольте вас расцеловать! Как ваш первенец? Очень, очень рада!.. Давайте отойдем в сторону, тут такая толчея… Я хочу познакомить вас с моей давней приятельницей, а затем покину…

Юлия, не скрывая удивления, взглянула на ее безмолвную спутницу.

— Дочь… у нее немного разболелась голова. Эта пьеса — далеко не детское зрелище, однако Филиппенко, как всегда, настоял на своем, — Веронике Станиславовне явно не терпелось. — Позвольте представить — Людмила Суходольская, известная балерина. Здесь на гастролях… Люся, мы ждем тебя в зале!

Проводив взглядом удаляющуюся Веронику, женщина повернулась спиной к публике, как бы заслоняя сестер, и ее яркий вишневый рот дрогнул в холодноватой светской улыбке:

— Насколько я поняла, это вы — Юлия Рубчинская?

— Да. А чем, собственно…

— Меня просили, — перебила Суходольская, прикрывая узкие зеленоватые глаза, и неожиданно ее густо напудренное лицо по-актерски оживилось, — передать вам кое-что… Вот, возьмите быстро и по возможности незаметно. Не глядите на меня волком. Отвечайте, кивайте на худой конец, Юлия Дмитриевна!

Одним движением она извлекла из замшевой сумочки запечатанный конверт, сунула его Юлии и тут же взмахнула надушенным кружевным носовым платком, слегка коснулась виска, вернула на место и щелкнула замком сумки. При этом, не отрывая взгляда от сестер, она продолжала:

— Согласитесь, у Вероники прелестный дом!.. И она проговорилась, что когда-то он принадлежал вашим родителям… Вы, София Дмитриевна, кажется, живете в Париже — я не ошиблась?

— Не имеет значения, — Юлия начала нервничать: разговор казался не просто глупым, а крайне подозрительным. Подхватив сестру под руку, она прижалась к ней потеснее. — От кого это письмо?

— Мне, видите ли, в свое время довелось поездить по миру… Нет-нет, отправителя я не знаю. Просто выполняю дружескую просьбу. Один знакомый просил передать этот конверт кому-нибудь из Рубчинских… Из числа самых удачных были, помнится, гастроли в Харбине, в Москве, пожалуй, еще в Одессе… Уже завтра я отправляюсь в Киев… — Лицо Суходольской снова сделалось похожим на маскарадную маску. — Мне пора!

— Позвольте, мы вас проводим! — встрепенулась Соня.

— А вот это лишнее. И вот еще что: Вероника убеждена, что мне зачем-то понадобился ваш парижский адрес. Не разочаровывайте мою старую подругу. Если вас спросят, скажите, что я его получила. — Перья на шляпке колыхнулись, и женщина, сохраняя каменную улыбку, исчезла между колоннами фойе.

Сестры переглянулись.

— Мне кажется, что от этого конверта нужно как можно быстрее избавиться, — прошептала Юлия.

— Где он?

— У меня в сумочке.

— Только не здесь. Позже, на улице. Порви и выброси.

— А если…

— Второй звонок! — схватив Юлию за руку, Соня потащила ее за собой. — И прекрати паниковать… Что за дикие мысли у тебя в голове, дорогая моя?

Однако Юлия и сама вскоре начисто забыла об этом странном знакомстве и о том, что лежит у нее в сумочке. Вячеслав Карлович и ее собственная реальность откладываются на завтра, а сегодня она совершенно свободна и принадлежит только себе. Она смотрела на сцену, не видя и не слыша того, что там происходит. И понимала, что уже никогда не будет такой счастливой, как в юности. Наивной и любопытной. Верующей. Что разлюбила театр, охладела к музыке, перестала доверять словам. Не питает иллюзий по поводу собственной жизни. Лжет себе и близким и будет за это наказана…

Со сцены прозвучала какая-то реплика, вспыхнул смех в полутемном зале, публика зашумела; Юлия вздрогнула и очнулась, услышав гром аплодисментов и редкие свистки…

Когда спектакль окончился, она задержалась в фойе, ожидая сестру, убежавшую попрощаться с Ярославом и актерами, — день ее отъезда приближался. Накинув жакет на плечи, Юлия в нетерпении прохаживалась перед входной дверью, когда ее негромко окликнули. Она обернулась — перед ней стоял Казимир Валер.

— Вы? — растерялась Юлия.

— Смотрел только на вас, пани, — отворачиваясь и будто через силу, проговорил он. — У вас такое лицо…

— Почему-то я решила, что вы не придете. Какое?

— Кроткое и печальное. Юное. И отчаянное. Таких уже не бывает… Дивовижно!

— О чем вы, Казимир?

— Обо всем сразу. I ця маячня на сценi…

— Вот так настроение у вас, Казимир! А знаете что, — вдруг, лихорадочно спеша, словно отрезая себе путь к отступлению, проговорила она, — мне кажется, мы с вами сегодня еще увидимся. Я провожу сестру, и сразу — к вам. Помните: картина. Вы обещали…

— Нет. Ничего я не обещал.

— Это же совсем рядом!

— Не треба цього.

— Почему?

— Только не сегодня.

— А когда?

— Не знаю. Я пришлю ее вам. Когда скажете.

— Не пришлете. И все равно я приду.

— Нет, Юлия. Это никому не нужно. Ни вам, ни мне.

— Неправда, — волнуясь, повторила она. — Вы так не думаете. Что плохого, если мы чуть-чуть побудем вместе?

Он молча отвел взгляд. Потом недоверчиво усмехнулся и проговорил:

— Я отложил для вас одну старую работу. Можете взять, когда захотите…


Отец и мать их ждали. Отец чувствовал себя получше — читал у себя в комнате. Соня сразу же взялась твердой рукой укладывать сонного Макса. Юлия ждала у окна, когда сестра окликнула ее:

— Ты еще не уходишь? Может, останешься ночевать?

— Соня, мне нужно домой, — Юлия смешалась. — Видишь ли…

Она остановилась, чувствуя, что не в состоянии лгать.

— Ты избавилась от конверта?

— Что?.. Господи, да я о нем совсем забыла!..

— Что с тобой происходит, Юлия? Ты сегодня какая-то странная. То отмалчивалась, то вдруг накричала на извозчика. На тебя так подействовал театр?

— Парень грубил, и к тому же был пьян…

— Спасибо, что подвез — народу столько, все «ваньки» нарасхват… Давай эту цидулку сюда, я сама сожгу.

Юлия взяла с подоконника сумочку. Конверт при ближайшем рассмотрении оказался плотным, необычной формы, из какой-то светло-серой, ворсистой, похожей на ощупь на замшу, бумаги. Такой она никогда не видела. Вдобавок он был потертым, будто его долго таскали в кармане. Ни адреса, ни каких-либо других надписей не было.

— Ну же, — нетерпеливо потребовала сестра.

— Погоди, Соня, — сказала она, надрывая уголок. — Нужно все-таки взглянуть…

Первым, что она оттуда достала, оказалась фотография мужчины, женщины и двух детей: мальчика лет шести и разряженной в пух и прах крохотной девчушки. Она едва сдержала приглушенный вскрик, мгновенно узнав на снимке лицо брата — слегка постаревшего, но совершенно не изменившегося. Те же бешеные глаза, высокие скулы, волнистая прядь, падающая на висок…

Юлия торопливо разорвала конверт и выхватила сложенный вчетверо исписанный листок. Скользнула взглядом вниз — туда, где должна стоять подпись, и протянула сестре.

— Соня, прочитай, пожалуйста, здесь темновато, у меня в глазах все расплывается…

«Дорогие мои, единственные! Это письмо доберется до вас только весной. Ему предстоит долгий путь, и я очень надеюсь — оно найдет вас. Я знаю, что София живет во Франции, но связаться с ней мне было бы еще труднее, чем передать весточку на родину. Не буду утомлять вас рассказами, через что мне пришлось пройти — важно другое: я жив, здоров и на коленях прошу у вас прощения за все страдания, которые я вам причинил…»

— О Господи! — прошептала Соня. По щекам у нее текли слезы. Юлия осторожно взяла у нее письмо и продолжала:

«…Я ничего не забыл. Часто вспоминаю наш дом в деревне, сад, галерею, увитую виноградом, и мост через речушку, где я однажды, возвращаясь со станции босиком, загнал занозу в пятку, да так, что маме пришлось поднимать среди ночи доктора Кислинского. Юля в одной ночной рубашонке подслушивала у двери моей комнаты, а после не могла уснуть до утра. Как она там, наша младшая? Мне больно оттого, что я не могу с вами увидеться, но иногда во мне рождается надежда, что это не навсегда, что мы когда-нибудь встретимся и я смогу сказать, как я вас всех люблю…

На снимке — моя жена Нина. Нина родом из Ялты, родители ее погибли; она была медсестрой на Чонгарском участке фронта у Врангеля, потом, уже за границей, окончила акушерские курсы. А также наш первенец Степан и общая любимица Нюта. Мы снимаем небольшую квартирку на окраине Харбина, оба работаем, дети с няней. К китайской экзотике давно привыкли, и отношение к нам хорошее, тем более, что Нина пользуется большим авторитетом как врач. Она добрый и отзывчивый человек. Все у нас в порядке, и вам не следует обо мне тревожиться.

Пишу в канун Рождества. У нас масса снега и очень холодно, но мы в тепле и даже с елочкой, как когда-то в детстве… В той страшной мясорубке, которая выпала на долю многих, кого я знал и любил, я все-таки уцелел.

Обнимаю вас всех вместе и каждого по отдельности, родные мои. Нина и дети передают вам приветы. К сожалению, фотографию и мое письмецо вам придется уничтожить: не хочу снова стать причиной ваших бед.

Простите меня, если сможете. Ваш Олег Рубчинский».

Даты под письмом не было.

Юлия вгляделась в лицо брата на фотографии. Она ничего не помнила о занозе — должно быть, была еще слишком мала, но не забыла, как он уходил из дома в семнадцатом. Тогда казалось, что навсегда. Олег стоял на пороге, дверь была распахнута, и она выбежала из своей комнаты, услышав, что мать плачет в голос. При виде нее Олег умолк на полуслове и прикусил пухлую нижнюю губу. Яркие синие глаза потемнели. Мать судорожно теребила у горла грубый шерстяной платок, который не снимала всю осень, плечи ее тряслись. Олег выглядел непривычно — в солдатском обмундировании, с вещмешком за спиной. Обычно сдержанный и немногословный, сейчас он был в ярости. Мать не умолкала, и в конце концов брат бешено закричал: «Не держи меня! И прекрати немедленно! Я не желаю прислуживать всякой нечисти. Ты что, так ничего и не поняла, мама? Почему вы остаетесь? И причем тут отец? Вы просто ослепли!»

Олег круто повернулся и помчался вниз, грохоча сапогами и перепрыгивая через ступени. Мать прислонилась к стене. Колени ее подломились, и она сползла на пол в глубоком обмороке…

— Соня, — встревоженно спросила Юлия, — но как же сказать? Что будет с папой?

— Ступай, ступай, поболтай пока с ними. А я мигом накрою, — сестра шагнула к буфету, распахнула обе дверцы и вдруг остановилась, словно потерявшись: — Свечи… И вино… Где же она его прячет?.. Господи, какое счастье! Харбин… Большой город. Кто-то из наших там жил некоторое время. Я все узнаю… Я уговорю Филиппа, это же не Австралия, есть рейсовые пароходы…

Юлия осторожно постучала к родителям. Услышала голос отца, толкнула дверь и вошла. Она так и не сняла жакет. Мама вязала, свет настольной лампы падал ей на колени. Пахло бехтеревскими каплями. Дмитрий Борисович отложил книгу, поднял на лоб очки и проговорил с улыбкой:

— Уже уходишь?

— Нет, папа, — от волнения рот ее пересох. — Хочу… выпить с вами вина.

— Не поздновато ли для таких предприятий? — Анна Петровна отложила вязание и внимательно взглянула на дочь. — Ты даже и не рассказала, как прошла премьера. Вы с Соней так заняты собой, что до нас вам и дела нет…

Бодрый голос сестры прервал ее:

— Прошу к столу! Мама, я так и не отыскала твой портвейн.

— Да там и осталось всего чуть-чуть, — заметила Анна Петровна, поднимаясь. — Не понимаю, что за причуда такая?

Юлия вышла вместе с матерью, а Соня осталась с отцом, плотно притворив дверь родительской спальни.

Ждать пришлось довольно долго, и Анна Петровна уже начала с недоумением поглядывать на дверь. На столе горели свечи, стоял хлеб, наспех накромсанный деревенский сыр, бледный маргарин в масленке, графин с водой, неизвестно как сохранившиеся тонкие стаканы с золотым ободком, а в центре — почти полбутылки красного вина. Наконец появились заплаканная Соня и отец — оба с торжественными, как в церкви, лицами. Дмитрий Борисович сразу же сел рядом с женой, взял ее руку и, перебирая узловатые пальцы, произнес:

— Аннушка, дорогая моя, только не нужно волноваться. У нас большая радость. Олег жив… — с этими словами он протянул матери фотографию.

Она невозмутимо взяла, долго всматривалась, а затем вернула.

— Я всегда знала, — надменно произнесла Анна Петровна, — это ты, Дмитрий, не верил. Никто никогда меня не слушает. — Она вдруг опустила голову и принялась смахивать невидимые крошки со скатерти. Морщинистая ладонь тряслась. — Так и должно быть… вопреки… всему и всем…

Соня бросилась к ней, обняла исхудавшие плечи, а Юлия плеснула воды в стакан, протянула сестре, а себе налила полную рюмку вина и в один глоток осушила, чувствуя, как мучительно сжимается сердце от сухих всхлипов матери.

Потом читали и перечитывали письмо брата, уже успокоившись, допили вино; к еде никто не притронулся. Фотография переходила из рук в руки. У отца молодо блестели глаза, к матери вернулось ее обычное состояние: сдержанное внимание и проницательность. Снимок был любительский, но очень четкий, и каждая деталь подверглась обсуждению — вплоть до вьющегося растения, заглядывавшего в распахнутое окно.

— Похоже на плющ, — заметила Юлия. — Верно?

— Не знаю, — вздыхая, отвечала Анна Петровна. — Скорее, на каприфоль. Но точно не плющ… Чего бы я ни дала, только бы успеть их всех увидеть!..

Было около половины второго, когда в закутке, отгороженном шкафом, заворочался Макс. Сестра пошла к ребенку, а Юлия поднялась из-за стола.

— Мне пора. Слишком поздно.

— Ночь на дворе. Куда ты пойдешь?

— Я должна быть дома, — Юлия почувствовала, что голос из-за вынужденной лжи звучит натянуто. — Муж…

Она не смогла продолжать.

— Одной нельзя. Тебя необходимо проводить. Я сейчас…

— Ну что ты выдумываешь, папа! — Юлия рассмеялась. — Я уже не девочка. Может, подвернется ночной трамвай… И тебе нужно отдохнуть. Знаешь, я так счастлива, что Олег нашелся, — мне теперь все нипочем.

— Ты позвонишь утром?

— Ну конечно! — Юлия наклонилась, чтобы поцеловать колючую щеку отца, и вышла в общий коридор, по пути негромко окликнув сестру.

В темноте прихожей Соня шепнула:

— Я увезу его с собой!

— Кого?

— Письмо.

— Ты с ума сошла? Ты же сама мне говорила… Сделай, что Олег велел! И не раздумывай. Ты просто не представляешь… У меня есть одна-две фотографии Олега, еще с тех времен. Я принесу тебе завтра же…

Дверь за ней захлопнулась.

Нащупывая в полутьме парадного липкие перила, Юлия спустилась и вышла на улицу. Слегка кружилась голова, но состояние спокойной, какой-то отрешенной легкости не покидало ее с тех пор, как она вскрыла конверт, чудом явившийся из безумной дали. Дышалось легко — при полном безветрии воздух казался настоянным на кипарисе, как в Крыму.

Вокруг не было ни души. Желтый дворовый пес доверчиво подошел к ней и ткнулся мокрым носом в колено. Юлия улыбнулась.


За зашторенными окнами мастерской Казимира Валера горел свет.

В том же невесомом состоянии, в котором она прошла весь путь от дома родителей, слыша только собственные шаги да неровный стук сердца, Юлия сбежала по ступеням, ведущим в цоколь особняка.

Дверь была не заперта, а прямо за ней, будто поджидая, стоял Казимир. В руках у него был продолговатый плоский сверток, перевязанный обрывком бечевы. При виде его рассерженного лица, Юлия счастливо рассмеялась.

— Уходите немедленно!

— И не подумаю, — воскликнула она. — Тоже мне гостеприимство… Ну что за человек! И глотка воды не дадите? Просто умираю от жажды. Да впустите наконец — не стоять же мне тут до утра!..

Он отступил, и Юлия пошла напрямик к столу, сколоченному из неструганых досок, где в беспорядке громоздились папки с литографскими оттисками, рулоны ватмана, старые книги, стремительно обернулась — и тут же оказалась у него в руках. Руки были неожиданно сильными, ни вздохнуть, ни пошевелиться.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — и все-таки он не отпускал ее.

— Губы пересохли, — сказала Юлия. — И ноги болят. Эти туфли, черт бы их подрал… Никуда я не уйду, не надейся!

Казимир наклонился к ее протянутому навстречу лицу, коснулся жесткими горячими губами ненакрашенного бледного рта и вдруг отстранился с усмешкой.

— Ну да, — виновато пробормотала она. — Это вино. Но оно ни при чем. Просто глоток-другой… Если бы ты знал, как мне сейчас хорошо!

— Сейчас принесу воды. — Усадив ее на диван, Казимир вернулся к двери, так и стоявшей нараспашку, и плотно прикрыл.

— Запри, пожалуйста! — попросила Юлия, сбрасывая туфли и забираясь на диван с ногами. — Я же сказала: отсюда ни шагу. Ты не можешь меня выгнать!

Он вернулся и протянул ей латунную кружку. Юлия выпила залпом, жадно, будто весь день шла через пустыню, и неожиданно смутилась. Вода была ледяная.

Она открыла сумочку, достала коробку папирос, чиркнула спичкой и закурила, стряхивая пепел в опустевшую кружку.

— Странный сегодня день, — произнес он, поглядывая на нее с насмешливым любопытством. — Утром я провожал родню жены в Мелитополь. Затем Марьяна неожиданно умчалась к отцам-василианам. Я взялся было за работу, но все время думал о тебе. Почему? И работать не мог — без водки в последнее время ничего не выходит. Потащился в театр, хотя видеть никого не хотелось… Потом вернулся, упаковал холст, собрался домой — и все равно ждал, как на вокзале, где нет никаких расписаний, слонялся из угла в угол. Что же это с нами случилось?

— Сядь со мной рядом, — проговорила она. — Так и должно быть. Я люблю тебя, Казимир…

Она ушла на рассвете, дождавшись, когда он наконец-то задремал. Казимир что-то пробормотал ей вслед, какие-то слова, но она уже ничего не слышала, бесшумно прикрывая за собой фанерную дверь узкой комнатушки без окон, служившей ему спальней.

Сверток с картиной ждал ее на диване.

На проспекте Сталина Юлии повезло: со стороны заводов подошел пустой, пахнущий мокрой пылью пятый трамвай.

Спустя двадцать минут она входила в свою квартиру в наркоматском доме. Гудела голова, глаза слипались, а губы сами собой складывались в улыбку. Чтобы не возиться с колонкой, она поставила кастрюлю с водой на плиту, а сама распаковала сверток, взглянула на картину — и вдруг поняла, о чем Казимир шептал ей ночью.

Она выпрямилась и поискала взглядом место на стене. Единственное подходящее было занято фотографией родителей. Не стучать же молотком, неумело вгоняя гвоздь в половине шестого утра в стену соседа — зампреда Совнаркома. Пришлось просто снять фотографию — место для нее найдется потом.

Когда с картиной было покончено, Юлия едва нашла в себе силы раздеться и заползти в постель.

В полдень ее разбудил стук в дверь. Голос Раисы возвестил:

— Юлия Дмитриевна, вас к телефону.

Накинув халат, она босиком пробежала в гостиную, на ходу кивнув домработнице.

— Вячеслав Карлович звонят, — вполголоса сообщила Раиса.

Юлия подождала, пока женщина выйдет из гостиной, и взяла трубку.

— Ну, здравствуй…

Голос Балия звучал раздраженно.

— Ты где? — спросила Юлия, одной рукой прижимая трубку к уху, а другой плотнее запахивая халат. — Уже вернулся?

— Да. Чем занимаешься, Юлия?

— Собираюсь к родителям. — Она переступила с ноги на ногу и вдруг заметила, что банкетка стоит неровно, а ковер топорщится. — Жду тебя к ужину. У нас с Раисой все готово…

— Опять? Значит, ты все-таки ночевала у них? — вдруг спросил муж.

Она запнулась на долю секунды — и тут же сообразила, что он звонил сюда в ее отсутствие.

— Мы с сестрой вчера были на премьере. Все закончилось слишком поздно, чтобы возвращаться одной. Как твоя поездка?

— Порядок, — буркнул Вячеслав Карлович. — Все в норме. Жду тебя к семи — поговорим дома.

Юлия повесила трубку и отправилась в кухню, где домработница, оттопырив пухлый локоть, пересыпала какую-то крупу из кулька в глиняный бочонок.

— Сварите мне кофе, Раечка, — попросила она. — Пожалуйста, покрепче, и большую чашку. А будете выходить — купите цветов. Вячеслав Карлович любит.

Вернувшись в гостиную, она, стараясь действовать совершенно бесшумно, отодвинула банкетку, вытащила из-за ковра папку с архивом и мгновенно вернула все на прежние места. Убрала свою постель и, все еще в халате, побежала умываться. Из кухни уже доносился запах кофе.

Как только домработница, ворча, отправилась на Сумской рынок за цветами, Юлия отодвинула чашку и отправилась одеваться, одновременно ломая голову, как поступить с архивом. Пока не поняла: не нужно мудрить — что может быть подозрительного в молодой женщине с черной увесистой папкой с потрепанными углами, на которой ясно написано: «Для нотъ»? Мало ли их, таких, бегает в городе по урокам…

О фотографиях, обещанных сестре, она забыла начисто.

И все-таки перед выходом Юлия занервничала. Одним глотком допила остывший кофе и закурила, коротко и жадно затягиваясь, словно в последний раз.


предыдущая глава | Моя сумасшедшая | cледующая глава