home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 20

Нездоровый какой-то блеск в глазах у нашей любезной хозяйки. И, что самое странное, его вижу исключительно я один. Остальные преспокойно стучат вилками и ножами, и совсем не замечают бросаемые Дарьей Алексеевной взгляды. Ефимыч вон вообще смущён столь блистательным обществом и молчит. Уткнувшись в тарелку. Кого тут стесняться, меня? Разве что юной девицы, непрерывно подкладывающей особо лакомые кусочки красногвардейцу Фёдору Толстому. Пробивается к сердцу через желудок? Напрасно, есть более короткий путь. Нет, не поймите превратно, ничего такого неприличного не подразумеваю…

Наклоняюсь, и шепчу через стол достаточно громко, чтобы смогли услышать все:

– Говорят, у некоего гвардейца нынче винтовка осечку дала?

Тучков, защищая подчинённого, пытается оправдаться:

– Сколько времени из боёв не выходили, Ваше Императорское Величество! Такое только люди могут выдержать, а железо… оно бездушное, вот и подводит иногда.

– Всё равно непорядок! И виновника непременно надо наказать самым строгим образом.

Толстой молчит. Вряд ли его можно чем напугать после марша из Петербурга в Ревель, тамошнего побоища, и последних событий в городе. А вот Лизавета Михайловна сидит ни жива ни мертва, не смея сделать лишний вздох. Что нельзя сказать о её матушке – та откровенно наслаждается действом, видимо вспомнила семейную историю об устроенной Петром Великим свадьбе прадеда и прабабушки. Понятливая женщина, однако! И нет-нет, да стрельнёт глазками в сторону отца Николая. Уж не собирается ли она… вот чертовка. Хотя простительно – пять лет как вдова.

Но не дело делает, ох не дело! На батюшку у меня совсем иные планы.

– А ну-ка, встань, вьюнош! – красногвардеец поднялся и насупился. – Как же тебя казнить?

– Десять лет расстрела! – крикнул изрядно набравшийся Иван Лопухин. – Пусть Лизавета и расстреливает. Или он её, если догадается чем!

– Дурак! – в старшего брата полетел соусник. – Феденька тебя самого… ой…

– А вот этого не нужно, чай не французы! – стучу ножом по графину. – Феденька, говоришь?

Как же забавно краснеют девицы! И отвечает шёпотом:

– Фёдор Иванович.

– Нет уж, поздно оправдываться. Толстой!

– Я, Ваше Императорское Величество!

– Вот и наказание – берёшь сию юную красавицу в жены! Заслужил пожизненное заключение! И чтоб завтра же обвенчались.

Неблагодарное это дело, загадывать наперёд. Вот так строишь-строишь планы, а потом появляется что-то непредвиденное, и всё летит в тартарары. Не получилось со свадьбой с утра – ещё затемно в дом Лопухиных прибыл прапорщик Акимов с взводом егерей. Они доставили боеприпасы и две новости, обе плохие. Первая новость – у Кулибина и Ловица кончились химикаты для производства гремучего пороха, так что патронов к винтовкам не видать как своих ушей. Наскребли из остатков на последние полтыщи штук, а на требования новых отвечали исключительно грубо.

Второе известие поначалу показалось хорошим – Кутузов наконец-то овладел ситуацией в столице и выдавливает паникующего и лишённого общего командования противника из города. Есть, правда, кое-какая загвоздка… Именно отсутствие командиров не позволяет провести с англичанами и шведами переговоры о капитуляции. Михаил Илларионович даже взял на себя смелость и пообещал сдавшимся справедливый суд, но успеха не имел. Пришлось ему действовать грубой силой.

И вот сейчас неприятель, числом не менее трёх тысяч, намерен пробиваться по единственно свободному пути – мимо дома Лопухиных. А сколько нас? Из красногвардейцев в строю только четырнадцать человек, остальные ранены. Взвод Акимова – ещё тридцать да. Я с Ефимычем. Итого… хреново!

– Ваше Императорское Величество! – Тучков взволнован. – Государь, вам необходимо срочно отойти в более безопасное место.

– Да? – изображаю удивление. – Никуда я не пойду, Александр Андреевич, тем более в одиночестве.

– В сопровождение будет выделено…

– Какое сопровождение, капитан? А ты с кем останешься?

Командир красногвардейцев помрачнел, но упорно стоял на своём:

– И, тем не менее, Ваше Императорское Величество… Народ не простит, если…

– А не помолчать бы тебе, Александр Андреевич? Молод ещё, царям-то перечить. Vox populi нашёлся! Я, между прочим, тоже народ!

– Воля ваша, государь, – отступился капитан. Только в выражении лица явственно читалась невысказанное: – "Сволочь ты, а не народ!"

Да пусть думает что хочет, хоть матом ругается, всё равно отсюда не уйду. Нельзя уходить по одной простой причине – сразу за заставой, в которую упирается улица, поставлены палатки полевого госпиталя. Восемь сотен человек. И тридцать штыков охраны. И пятьдесят патронов на всех.

В строительстве баррикады участия не принимаю, просто и скромно сижу на принесённом из дома креслице и перезаряжаю злополучные пистолеты. Справятся без меня, должны же быть хоть какие-то привилегии у августейшей особы? Тем более ранен, и по возрасту старше всех. Даже Ефимыч, и тот оказался помладше на два года. Да, возраст… Плевать, всё равно когда-то придётся помирать, так почему не сегодня? И денёк намечается солнечным и тёплым. Лепота.

За спиной разговор на повышенных тонах. Оборачиваюсь – это Фёдор Толстой пытается прогнать невесту. Лизавета Михайловна переоделась в мужское, в руках сжимает фузею, древнюю даже по нынешним временам, и не собирается никуда уходить. Ну вот, пожениться ещё не поженились, а ссорятся так, будто за плечами не одно десятилетие супружеской жизни. Может быть, им тарелки принести? Ладно, обойдутся, сейчас придут гости и перебьют не только посуду. А платить кто за всё будет? Я?

Рядом объявился прапорщик Акимов. Если опять примется уговаривать отсидеться в тылу, начну ругаться. Не пойду!

– Ваше Императорское Величество, они идут!

Кто такие "они", можно не спрашивать. И откуда знает о приближении противника, тоже.

– Что там за ловушки установил? – показываю на поднявшиеся вдалеке чёрные дымные столбы.

– Так это, – гвардеец смущённо ковыряет носком сапога мостовую. – У Ивана Петровича немного греческого огня оставалось, вот я и подумал…

Оказалось, что прапорщик попросту заминировал предполагаемый маршрут продвижения противника – протянул через улицу тонкие шёлковые нити, привязанные к бутылкам с зажигательной смесью. Уж не знаю, как удалось добиться, но стеклянные снаряды падали с крыш не только при натягивании, но и при обрыве. И даже если кому-то пришла в голову мысль обрезать растяжку, то… Судя по всему, так оно и получилось. Впрочем, нам это не слишком помогло.

– Приготовиться! – крикнул Тучков и оглянулся, как бы извиняясь.

– Ты здесь командир, Александр Андреевич! – состояние капитана понятно – не каждый день под началом целый император.

Сначала показались шотландцы – даже в безнадёжной ситуации хитрые англичане предпочли уступить славу первопроходцев, оставаясь во втором эшелоне. Шведы, скорее всего, замыкали колонну, принимая на себя удары кутузовского авангарда. Немногочисленные уцелевшие волынки еле слышны в слитном рёве бросившихся на баррикаду горцев. Бегут не стреляя, только выставили штыки. Кончились патроны?

– Пли!

Тучков ещё что-то кричал, но бабахнувшая справа фузея оглушила так, что в ушах звон, сквозь который еле-еле пробивается девичий визг.

– Я попала! Попала! Попала! – Лизавета Михайловна с самым восторженным и одухотворённым лицом забивает в своё орудие новый заряд. Шомпол в тонкой изящной руке выглядит почти как лом. – Феденька, смотри!

Фёдор Толстой вздрагивает, когда рядом с ним на набитый землёй мешок ложится толстенный гранёный ствол. Пламя вырывается метра на полтора, и сразу несколько шотландцев падают. Она что, картечью лупит? Или случилось чудо, и у нас появился пулемёт?

– Какого хрена разлёгся? – сзади кто-то бьет по ногам. – Держи!

Еда успеваю обернуться, как незнакомый солдат в форме старого образца суёт мне в руки чугунное яблоко с торчащим дымящимся фитилём. Придурок, ведь не доброшу! Тем временем гренадер поджигает вторую гранату и швыряет в наступающих. А я что, хуже? Эх, хорошо пошла! И рванула в воздухе!

– Подвинься! – слева появляется ещё один солдат. И второй… и третий… Обман зрения, или количество защитников баррикады на самом деле увеличилось в несколько раз? Героическая гибель откладывается на неопределённый срок?

– Государь, вы живы? – налетевшая и облапившая меня огромная обезьяна в казачьем кафтане настолько похожа на Аракчеева, что, подозреваю, это он и есть. – А мы так торопились!

– Пусти, а не то в бароны разжалую!

Вырваться не получилось – набежавшие гренадеры схватили в охапку обоих и потащили в дом Лопухиных, подальше от опасности. И на скорости, со всей дури, приложили о гостеприимно распахнувшуюся навстречу дверь…

"Тяжела ты, народная любовь!" – это было последнее, что успел подумать. Появившаяся мысль погасла одновременно с сознанием и искрами из глаз.

Ничего не вижу… абсолютно ничего не вижу… полная темнота. И лёгкость во всём теле. Это что же получается, опять умер? Первый раз в землянке после попадания немецкого снаряда, и вот сейчас… Да, наверное умер, а те голоса, что ловлю краем сознания, голоса ангелов. Но разве они говорят так хрипло, через слово поминая нечистого? Ад? Господи, но за что? Я же крещёный, тем более коммунист! Не шути так, Господи! Да святится имя Твое. Да приидет царствие Твое. Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли.

Знаю… там, наверху, уже построен коммунизм. Дай глянуть хоть одним глазком! Потом делай что хочешь! А лучше возьми в небесное воинство… даже рядовым! Молчишь, Господи? Хорошо, пусть будет ад, где одни фашисты, как рассудишь. Но учти – я их зубами грызть буду! У бесплотных душ есть зубы? У меня будут, обещаю!

Голоса всё громче. Знакомые голоса. Тучков? Разве он тоже погиб? И вроде бы ещё Бенкендорф. А с хрипотцой – прапорщик Акимов. Что же, вполне достойная компания. Хорошие люди, с такими хоть англичан бить. Хоть Вельзевула с Люцифером раком ставить. И поставим, чего скромничать…

– Не извольте беспокоиться, Александр Христофорович, – вот этот мягкий грассирующий баритон слышу в первый раз. – Современная медицина творит чудеса, и не пройдёт и недели как наступит улучшение.

Какая, к чертям, медицина? Я же умер.

– Вы уверены, доктор?

– Несомненно!

Ага, значит всё-таки живой. А Бенкендорф разговаривает с врачом. Кстати, неизвестно что лучше – помереть, или попасть в руки нынешних коновалов. И то и другое даёт практически одинаковый результат, но первое происходит менее болезненно.

– Я на вас надеюсь, Генрих Станиславович.

– Господа, доверьтесь опытному эскулапу. Перелом ключицы не настолько опасен, чтобы так беспокоиться! В столь юном возрасте кости срастаются очень быстро.

Кого он юношей назвал, скотина? На Соловки закатаю мерзавца! В Сибирь отправлю медведей лечить!

– Вполне доверяю, Генрих Станиславович, но и вы поймите… ей ещё жить и жить. Каково девице с одной рукой?

Чего? Идиоты, кого девицей называете? Глаза разуйте, придурки – аз есмь царь!

– Александр Христофорович. Понимаю ваше беспокойство и участие в её судьбе. Но оставьте сомнения, я не допущу, чтоб столь молодая и красивая особа превратилась в калеку. Господь такого не простит.

И это всё про меня? Это я молодой и красивый? Я – девица? Убью! На плаху! Всех расстреляю!

– Не только Господь, и государь будет недоволен.

Уже нового императора назначили? Ну сейчас устрою… хм… женскую истерику со слезами и соплями? Где шпага? Где, чёрт побери, моя шпага?

Надо попробовать встать… я ведь лежу? Наверное, лежу. От резкого движения в боку вспыхивает боль – туда прилетело штыком от… Погодите, но прилетело мне, а не какой-то девице. Разве… Сесть смогу? Получилось. И ушла темнота, уступив место ослепительному свету – упала мокрая тряпка, закрывавшая лицо. Зачем так с живым человеком? Ах да, помню стремительно приближающийся торец двери… Тряпка – примочка от синяков? Надеюсь, во всяком случае.

– Государь очнулся! – радостный вопль прапорщика Акимова больно бьёт по ушам. Самого гвардейца почти не вижу, глаза ещё не привыкли к свету, и приходится их зажмуривать.

– Ваше Императорское Величество! Павел Петрович! – восторженно орёт Бенкендорф. – Вы живы!

Ага, называет по имени-отчеству. Значит, я не девица? А кто у нас тогда девица?

– Совсем оглушил, полковник. Зачем так громко кричать? – недовольное ворчание помогает замаскировать растерянность и недавний испуг. – Чего переполошился?

– Так вы же целые сутки без сознания пребывали, государь.

– Врёшь.

– Истинный крест! Вот у доктора спросите.

Выкатившийся из-за спины Бенкендорфа лекарь похож на колобка с ножками, а физиономия излучает такую преданность и доброжелательность, что поневоле хочется быстрее выздороветь и больше не видеть эту слащавую морду. Не он ли меня девицей обзывал? Будущий доктор лесоповальных наук…

– Ваше Императорское Величество, позвольте выразить…

– Вон отсюда!

– Что, простите?

– К чертям всех врачей!

– Государь гневаться изволит, – перевёл Акимов и подтолкнул непонятливого к двери. – Вы, Генрих Станиславович, девицу ещё раз осмотрите.

Меня вновь сковало ужасом, бросило в холод, и отпустило не сразу, оставив лёгкую слабость в коленях.

– Какую девицу, прапорщик?

– Лизавету Михайловну, кого же ещё? – удивился гвардеец. – Она в свою фузею тройной заряд забила, вот отдачей ключицу-то и сломало. Да вы не переживайте, государь, до свадьбы заживёт!

Вот оно как… А я, старый дурень, ни за что ни про что обидел хорошего человека, нашего милейшего эскулапа. Стыдно, Павел Петрович! Ей-богу, стыдно давать волю эмоциям и срывать зло на ни в чём не повинных людях. А излишне богатое воображение хорошо лечится бромом. И кое-кому требуется лошадиная порция.

Судьба-злодейка, видимо, решила покуражиться над несчастным лекарем от всей души – распахнувшаяся дверь сшибла беднягу Генриха Станиславовича с ног, отшвырнула к стене, и вернула обратно – прямо под ноги ворвавшемуся в спальню генералу.

– Ваше Величество! – заорал тот с порога и, не обращая внимания на распластавшегося по полу доктора, бросился обниматься.

– Михаил Илларионович? – я попытался отстраниться.

– Я! – один глаз у Кутузова прикрыт чёрной повязкой, но второй сверкает опасным восторгом пополам с безумием. – Государь, нам нужно срочно поговорить наедине.

Совершенно не похож на Мишку Варзина. Или это не он? Попробовать какой-нибудь пароль?

– Наедине? Если только вы имеете сообщение о том, что утро красит нежным светом…

– Стены древнего Кремля! Бля! И от тайги до британских морей!

Крики сопровождались объятиями и похлопыванием по плечам. Нет, товарищ Варзин, так не пойдёт.

– Михаил Илларионович, посмотрел бы на тебя капитан Алымов.

– Ой… простите, Ваше Императорское Величество.

Прощения он просит… Мне после суток беспамятства сортир в первую очередь нужен, а не его извинения. Не то сейчас конфузия произойдёт…

– Оставьте нас, господа. Срочно оставьте, я сказал!

Варзин (или всё таки Кутузов?) проводил взглядом покидающих спальню офицеров, и едва только закрылась дверь, произнёс:

– Уважают они тебя, Паша. Именно уважают, а не боятся. Смотри, чуть не строевым пошли!

Я ответил минут через десять, когда общее состояние организма пришло в норму, и уже не нужно было никуда торопиться. Разве что помыть руки в глубоком серебряном тазике.

– А ты, Миша, учись у них.

– Зачем?

– Затем, что с царём разговариваешь, пенёк вологодский! Смирно! Равнение на… Отставить!

– Так ведь я…

– Наедине, хочешь сказать, можно?

Кутузов ( всё же Кутузов) засопел:

– Прошу простить, Ваше Императорское Величество.

– Не обижайся, Мишка, а? Хорошо? Представь, что мы – разведчики в тылу у фрицев. Или по минному полю идём… неосторожный шаг, и… И если бы только сами подорвались.

– Есть кто-то ещё из наших?

– Они все наши, Мишка. Вся страна. И не знаю, кто нас сюда забросил – Бог, партия, марсиане… Не брошу, понял?

– Но причём же…

– При всём! Нет больше красноармейца Романова, совсем нет. Он остался там, под Ленинградом, в землянке. И Мишки Варзина нет. И не будет никогда!

– Почему?

– Да потому! Такого уже наворотили… и ещё наворотим!

– Но уже вместе, Ваше Императорское Величество?

– Очень на это надеюсь. И вообще – спасибо, Мишка. Спасибо, генерал!

Кутузов прошёлся по комнате, остановился. И спросил дрогнувшим голосом:

– Пусть нас нет… пусть мы погибли… но это же мы? Другое время, другие враги, другая война. Но мы есть?

Что ответить?

– Мы есть, Миша. Другие, но есть. А война… война та же самая – за Родину.

Документ 21

"От Санктпетербургскаго Обер-полициймейстера

Дан сей билет воздухоплавателю для производства полётов в Петербурге, Финляндской, Стокгольмской губерниях отставному боцману Матвею Котофееву.

1) С сим билетом ездить тебе самому в корзине, гондолой именуемой, с номером, на оной написанным.

2) Никому как билетом, так и номером не ссужаться под штрафом.

3) Иметь сменныя корзины настоящею желтою одною краскою выкрашенныя; одним словом, отнюдь чтоб кроме желтой никакой другой краски не было.

4) Зимою и осенью кафтаны и шубы иметь, от обморожений на высоте.

5) Летом же маия с 15 сентября по 15 число рубахи иметь с белою и голубою полосой. Шляпу ж голубую.

6) Больше двух седоков отнюдь не возить под указным штрафом.

7) С высоты не плевать и седоков от того удерживать.

8) Над городами восторг матерно не выражать под штрафом.

9) Дворцовых и протчих знатных господ и иностранных министров экипажей и марширующей церемонии сверху ничем не забрасывать.

10) Плату за полёт брать с седоков наперёд, а тако же плату за мытьё корзины при их нежданной болезни.

11) Если седоки, которые тебя наймут везти и будут кричать или какия делать непристойности, то таковых от шуму унимать, ежели ж не будут слушать, то кидать их вниз на парашутном зонте изобретения господина Гарнерена.

Со онаго воздухоплавателя указныя пошлины за один шар сто два рубля взяты и в книгу по Љ 457 записаны. Февраля 10 дня 1805 года."


Глава 19 | Е.И.В. штрафные баталлионы. Часть 1 | Глава 21