home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Стойбище Чумовое. Задница

– Привет, привет, Свиридов, – радостно проговорил подошедший невысокий старик в засаленной «аляске», меховых брюках и торбасах – Семён Кобелев. – С гостями приехал? Что, новый следователь? – он кивнул на Лену. – О, а это Андрюха! Что, опять науку делать приехал?

– Он уже не в науке, – сказал грубый Свиридов. – Продался мировому капиталу и скупает в его пользу нашу природу вместе со всеми жителями. Ты тово, берегись, Сёмка, он и тебя купит…

– Во, Андрюха, купи меня! – засмеялся дедушка. – Я плясать могу и даже мал-мала в бубен бить. Могу петь «Широка страна моя родная» на ламутском языке – ты только никому не говори, пусть все думают, что я камлаю. А ещё лучше – купи всё стойбище!

– Вас же уже купили однажды, – с деланным недоумением сказал Свиридов. – Золотопромышленники с «Джулии» говорили же, что всё вам дадут, купят движки, снегоходы, продукты…

– Да они плохо купили как-то, – засмеялся дед Сёмка. – Нет, они всё нам дали, это так. Но снегоходы наши мужики уже разбили, электростанция сломалась, продукты съели. Погляди – может, станцию починишь?

– Вон пусть Андрюха чинит. А лучше новую купит. Вы ему за это что-нибудь пообещаете. А потом так же не сделаете.

– Вам что, нужна электростанция? – вмешалась Лена.

– Ну, нужно, конечно, – дед Сёмка мгновенно, чутьём понял, что в лице Лены он встретил очередного страждущего помочь, приосанился, и на лице его явственно проступила мудрость предков. – Нынче трудно без электричества. Лампочка, мясорубка. Лёха бабке комбайн купил, тесто мешать. И печку корейскую, хлеб печь.

– Это кого же вы так развели? На кухонный комбайн и печь корейскую? Опять золотишников?

– Нет, это Кожарова, – Пётр Кожаров был председателем старательской артели, стоявшей в пятидесяти километрах выше по Хуличану. Колея, по которой мы сегодня тряслись шесть часов, как раз и была дорогой на участок его предприятия, по старой памяти называвшегося «60 лет СССР». – Они ж ездят по нашей земле, значит должны нам. Они нам дофуя чего отдают…

– Бусы индейцам? – вполголоса проговорила Лена.

– Я б не сказал, что бусы, – ответил я, чуть отступив. – По крайней мере, они оказывают свою помощь гораздо более рационально, чем «Джулия».

– Ловко ты, дед Сёмка, дорогу оседлал, – проворчал Свиридов. – На этой дороге иностранный рудник и три артели расположились. Можно оленей не пасти – стой здесь, и тебе сами всё привезут… Я вот возьму выправлю себе бумагу, что тоже ламут, – я же в милиции работаю, мне любые документы сделать можно. Напишу, что я твой брат, поселюсь здесь, ох и выкручу всем руки!

У старика даже слеза навернулась от такой заманчивой перспективы.

– Я здесь живу, как и предки мои жили, – гордо вскинулся дедка Сёмка. – Мой род здесь двести лет стоит. А может, и больше. А ты только тридцать лет как сюда приехал.

– Да ты в жизни оленей не пас, – хмыкнул Свиридов. – Здесь фактория стояла, вот дедка Сёмка при этой фактории истопником работал. Потом фактория сгорела – уже в девяносто третьем. Дедка Сёмка, кто сжёг факторию?

– Как кто, – весело откликнулся старичок. Видимо, воспоминания об этом пожаре нисколько не удручали его. – Известно кто – Чубайс. Потому что электричество плохое было.

– Ага, а в это время истопник Сёмка бухал одеколон с Ходьяло и пропустил этот волнующий момент, – подытожил Свиридов и уже всерьёз сказал: – Ну что у вас там случилось, нах?

– Да, – дедка Сёмка принял деловитый вид, – Коле жопу ножом разрезали.

– И дальше что? – Свиридов чудодейственным образом принял на себя грозный вид унтера Пришибеева.

– Ну чё, чё! – дедка Сёмка понурился. – Пили бражку с Лёхой, подрались, Лёха ему ножом жопу, как яблоко, развалил.

– Так, – Свиридов принял ещё воздуха в лёгкие, приподнялся – и был уже не унтером Пришибеевым, а не менее чем Михаилом Архангелом. – И где этот Лёха, мать-твою-так-и-через-эдак?

(На самом деле Свиридов запустил такой сложносочинённый мат, что даже аудитор Руллер[4], изучавший порнографическую живопись в вокзальном сортире, пустил бы слюни от зависти.)

– Лёха, – ещё более съёжился дедка Сёмка, – к оленям побежал. Покочевал в тайгу, значить. Ты мне лучше Колю посмотри, лежит парень в яранге…

Свиридов что-то буркнул и исчез под пологом. Следом за ним в яранге исчез дедка Сёмка, и я услышал его встревоженный вопрос:

– Ну что, не сдохнет?

– Шить буду, – мрачно проговорил Свиридов и поднял голос, обращаясь ко мне: – Андрюха, сходи за водкой!

Вернувшись с литровой бутылкой «Магаданского губернатора», я застал картину, достойную пера… Ну, впрочем, какого угодно хорошего художника, только не Петрова-Водкина.

Свиридов, как есть, огромный, грязный, пахнущий куревом и перегаром, в чёрной меховой одежде, похоже сшитой для лётчиков времён ещё Марины Расковой и Татьяны Гризодубовой, сидел на оленьей шкуре, положив себе поперёк колен мелкого полураздетого мужичонку, чья голая задница торчала вверх, а одну из ягодиц действительно «украшал» глубокий и на диво аккуратный ножевой прорез. При этом одной лапой капитан крепко держал «пациента», прижимая его к коленям, а другой сжимал трёхгранную иголку-«цыганку» с вдетой суровой ниткой.

– Вот, блять, будет тебе «тонкий шрам на любимой попе», – мрачно сказал Свиридов. – Наливай!

Я плеснул полкружки.

Свиридов взял кружку в руку, продолжая сжимать в ней иголку, сделал богатырский глоток, вернул кружку мне:

– Давай ещё, а то налил, как у себя украл.

Следующая порция пошла в глотку Коле, который на моих глазах совершил чудо пития, ухитрившись принять сто граммов водки, лёжа на животе и всосав её губами, как через трубочку.

Остатки водки Свиридов плеснул на порез.

– Для профилактики, – непонятно прокомментировал он. Затем поднял руку и сделал первый стежок. Мужичок дёрнулся, застонал и тут же получил карающий подзатыльник железной длани капитана милиции.

– Здесь Андрюха стоит, с карабином, – сообщил Свиридов несчастному. – Я ему сказал – ещё дёрнешься, чтобы бил тебя прикладом ниже уха. Народная медицина, блять. То есть усыпление. Есть какое-то сложное слово, я забыл.

– Анестезия, – услужливо подсказал я.

– Точно, – обрадовался Свиридов. – Анестезия. Из карабина.

Мужичонка не шевелился.

После десятка стежков Свиридов остановился.

– Руки трясутся, – пожаловался он мне. – Годы, они тово… Плесни ещё.

Я повиновался. В зимней одежде, с квадратным штофом водки в руках наготове, я сам себе напоминал какого-нибудь царского целовальника времён покорения Сибири Ермаком. Нет, не целовальника – было тогда более звучное слово, «ярыга». Ярыга кабацкий.

– С иголкой неудобно, – грустно сказал Свиридов, повертел головой в поисках чего-нибудь, куда можно положить свой импровизированный хирургический инструмент, и, наконец, незатейливо воткнул его в ту же самую задницу, которую с таким тщанием зашивал. Выпил водки и вновь вернулся к своему нелёгкому фельдшерскому труду. Я содрогнулся.

– Твоя-то, как там с дедкой Сёмкой общается? – повернулся ко мне Свиридов, продолжая между тем зашивать ягодицу. – Оно, конечно, общение с ним ей голову хорошо прочистит. Это дедок только думает, что он хитрый, – на самом деле все его манёвры белыми нитками шиты. Но было б неплохо ей поговорить с кем-то, кто пытается по-настоящему выживать, – вроде того же Дьячкова.

– Ну Дьячкова я явно до августа не увижу.

– Ну и ладно. Что до меня – я ведь постоянно думаю, как это можно – местным помочь. И ничего в голову не приходит. В тот момент, когда им начинают что-то давать, они мгновенно на шею садятся. Вот как эти.

Мужичок под лапой Свиридова снова шевельнулся.

– Можешь вмазать ему от души, Андрюха, – нарочито громко сказал Свиридов. – Приклад у тебя хороший, кованый, если убьёшь – хрен с ним. Я капитан милиции, отмажу. Свалим на Лёху, ему всё одно в тюрьме сидеть.

Мы вышли из яранги. Снаружи столпились уже все обитатели стойбища – пять или шесть бабушек и вдвое меньше стариков. Как и везде на Севере, мужская смертность здесь вдвое превышала женскую.

«Ты узнай, они много нам всего привезли?» – услышал я обращённую к дедке Сёмке фразу.

Свиридов и Тагир на самом деле выгрузили из вездехода пять ящиков хлеба, ящик печенья, конфет, полмешка сахара. Судя по разочарованным взглядам стариков, они ожидали большего. Но Свиридов был хоть и человек, облечённый властью, но небогатый, и они это понимали.

– И что, все так привозят? – спросила вполголоса Лена.

– Все? – усмехнулся я. – Все привозят гораздо больше. Мы, считай, практически ничего и не привезли. Свиридов хлеб и конфеты из своих командировочных купил, да я – сахара. Вот старатели – те да, от бензина и до японской бытовой техники…

– Это для того, чтобы не иметь проблем с аборигенами? – рискнула предположить Лена.

– И это тоже. Но прежде всего – жалко нам их. В общем-то все мы понимаем, что такое существование они влачат благодаря нам. Нам всем.

– А вам не кажется, что вы таким образом приучаете их к подачкам?

– Ну как тебе сказать… Наверное, не в большей степени, чем «Союз Земли», да? Но здесь есть одна маленькая деталь. Вот ты ведь читала массу всяких книг о северянах. И, наверное, обратила внимание на то, что у них несколько размытое отношение к собственности? Так вот, это от тяжёлых условий жизни, в которых они существуют. То есть собственность, конечно, есть, и они её чтут, но вот если им кажется, что чего-то у тебя в избытке и это «что-то» тебе не очень нужно, то воспользуются этим чем-то не спрашивая. И в их понимании это не кажется воровством. Но есть и другая сторона этого зеркала. Они сами безоговорочно отдадут тебе подавляющее большинство понравившихся вещей. Поэтому у них в стойбище никогда ничего не надо хвалить – шапку там, рукавицы, кухлянку. Подарят, даже если самим это будет очень нужно.

– Я слышала об этом. Но думала, что это давно в прошлом.

– Ну конечно, ослабло сильно. Но не здесь. Не среди стариков. У молодых всё, конечно, уже в одну калитку уходит. В их, естественно.

– Да, и ещё, – Лена со странным выражением поглядела вверх. – Какое удивительное небо! Будто литое из фиолетового стекла! И звёзды – будто искры!

– Да. Потому я и люблю в хорошую погоду спать на улице. Просыпаешься – и видишь над собой эти звёзды. Первая мысль – о том, что ты в космосе и совершенно один.

– А ты счастлив, когда совершенно один?

– Я? Наверное, я не понимаю смысла слова «счастье», – усмехнулся я. – Это из не существующего для меня мира. Но мне нравится это ощущение одиночества.

Лена кивнула:

– Лёше оно тоже нравилось. Мне кажется, вы бы нравились друг другу.

У меня иногда тоже мелькала такая мысль, но я промолчал.

– И ещё – я очень боюсь того, что сейчас начнётся пьянка, – Лена прижалась ко мне. – Этот твой Свиридов всё время пьёт водку…

– Но это не значит, что он будет ей угощать чукчей, – хмыкнул я. – Здесь это вообще не принято. Ты работала в организации, где аборигенами занимались в общем-то всерьёз, и понимаешь, о чём я говорю.

– Конечно. Но Лёша рассказывал мне, что все, с кем он путешествовал по северам, – геологи, археологи, этнографы – постоянно поят аборигенов. Даже не обирая их, просто так.

– Значит, Алексей путешествовал с людьми, которых на Севере принято называть «гастролёрами». У большей части постоянно живущих здесь людей не принято поить местных. По ряду причин, и не в последнюю очередь – ради собственной безопасности. Подпившие аборигены ведут себя агрессивно и крайне неадекватно. Можно запросто нарваться на нож в спину, причём безо всякой веской причины, просто так. Или быть вынужденным к таким мерам самообороны, о которых потом сам будешь вспоминать с ужасом до конца дней.

– Тебе приходилось?

– Мне много чего приходилось, Лена, – вздохнул я.

– Бедненький, – она прижалась ко мне, и я почувствовал её горячее сердце даже через два слоя меховой одежды.

Первый раз за время нашего романа я задумался: есть ли у нас будущее?

Или, может быть, это водка, выпитая в яранге со Свиридовым?

Свиридов и Тагир ночевали в вездеходе. Я развернул свой кукуль и устроился ночевать на улице. Что-то давно я так не ложился – чертовски приятно, просыпаясь, видеть над собой не потолок, а звёздное небо. Лена же упросилась лечь в яранге.

– Мне ничего не будет от их спального мешка? – она озадаченно разглядывала длинную ломкую шерсть, которая крошилась от прикосновения её пальцев.

– Ну вообще-то кукуль – наверное, один из самых тёплых спальных мешков на Земле. Как видишь, я собираюсь ночевать в нём на открытом воздухе.

– Нет, я не про это…

– Ааааа… – я моментально понял, в чём дело. – Нет. Насчёт «этого» ты можешь не беспокоиться. Это ещё один миф об аборигенах, на этот раз – со знаком «минус». Они постоянно промораживают свою меховщину на жутком холоде, после того она ещё и коптится под потолком яранги. Насекомые в такой атмосфере не живут.


Дед Сёмка и его жена Татьяна Сергеевна распалили в «госпитальной» яранге очаг корнями кедрового стланика и сухой лиственницей. Несмотря на это, густой сизый дым заполнил всё её пространство, так что находиться там стало возможно, только лёжа почти ничком на оленьих шкурах. Мы потягивали чай из больших фарфоровых кружек, и Свиридов подтрунивал над дедкой Сёмкой, называя его паразитом.

– Ну, я паразит, – запальчиво говорил дедка. – Но всё равно это из-за вас, русских. Когда вас не было, мы жили, как хотели, пасли оленей, дети с нами были. Вы детей стали в интернаты забирать, они – в городах оставаться. А в городах кому ламут нужен? Вот он и становится кочегаром, сторожем, вахтёром. Бичом, в общем, становится.

– А что, с твоей точки зрения, надо сегодня ламуту? – подзадоривал его Свиридов.

– Ну… – дедок хитро зажмурился. Видно было, что давно вынашиваемые планы захвата мирового господства, подогретые малой толикой водки, сейчас рванут наружу. – Ну, прежде всего надо, чтобы нам отдали все наши земли. Вот сколько их при царе было – все обратно. Если где построена дорога, посёлок или город какой – выплатить всем компенсацию. Всем поровну.

– А золото, серебро, которое здесь добыто было? – не унимался Свиридов.

– Оценить и деньги нам отдать. Вот так. Снова – поровну…

– А что ваши дети получат, если всё сейчас вам… – попыталась вступить в разговор Лена, но я, зыркнув, заставил её замолчать.

– А медицинское обслуживание, образование?

– Ну мы ж в государстве живём? Оно нам всё это должно и так, – удивляясь нашей непонятливости, говорил дедка.

– А чего это оно вам должно, если всё отдаст? – Свиридов откровенно потешался.

– Как чего? Мы ж в нём живём! Оно гордиться должно, что живёт в нём древняя вымирающая нация – ламуты! И вообще, Абрамович на Чукотке выступал и сказал: мол, русские должны извиниться за то, что с нами, северными народами, сделали!

– Ладно, дед, – Свиридов встал на четвереньки, чтобы не хлебнуть дыма, и пополз к выходу из яранги. – Вуду я у Путина, доложу ему все твои требования.

Наутро мы собирались обратно в Хихичан.

– Вы что, так и не будете искать этого Алексея? – обратилась Лена к Свиридову.

– Я? С чего бы это?

– Ну всё-таки поножовщина.

– Не убил же он? Убил бы – я б акт составил, может и поискал.

– Вот так? И всё?

– Милая девушка, – Свиридов неожиданно открылся в общении с Леной с другой, неизвестной мне стороны. А ведь я знал старого шельмеца больше пятнадцати лет! – Милая девушка! Самое лучшее, что мы можем сделать, – это оставить их в покое. Совсем это не получается, сами видите, – он показал на идущую за горизонт тракторно-вездеходную колею, возле которой расположилось Чумовое стойбище. – Но кое-что мы можем. Каждый мужик у этих ребят – на вес золота. Ну подрались по пьяни, пырнул ножом один другого не до смерти – бывает. Дело житейское. Вам в Москве, или откуда вы там, так не кажется, а для меня это – так. Сейчас Коля будет ещё две недели отлёживаться, свою жопу лелеять, а стадо должны пасти два человека – вот этот Лёха и есть там ещё один, Димон, он зятёк у дедки. Заберу я Лёху, и Димон этот с оленями – ну как справится? А так – выздоровеет Коля, Лёха вернётся на стойбище, они там что-ничё друг между другом порешают – и всё уладится.

– А закон…

– А что закон? – прямо удивился Свиридов. – Закон в моём лице о нём не забудет. Приедет Лёха по осени в посёлок за продуктами – я ему эту жопу разорванную вспомню! Так отметелю, что он у меня не то что пятый угол в кабинете– седьмой искать будет! А так… В общем, не было ничего…


На обратном пути я обратил внимание на вертолёт, летящий «на эшелоне» в сторону Вубенина. Или верховий Вороньей реки… Хотя кому и что там могло понадобиться?


Вездеход | Насельники с Вороньей реки | «Союз Земли»