home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 3

Войны тайные и явные

Политическая активность России на Дальнем Востоке начинает расти только со второй половины XIX в. До этого времени внешнеполитическое ведомство России основное внимание уделяло европейским делам. Поражение в Крымской войне ограничило участие России в европейской политике и переключило внимание правительства на Дальний Восток. Петербург особенно беспокоило стремление Англии, Франции и США укрепиться на Дальнем Востоке. Во второй половине XIX в. Россия стремилась к достижению следующих целей на Дальнем Востоке: присоединение земель в Приамурье и в Приморье; установление фиксированных границ с Китаем и Японией, налаживание с этими государствами дипломатических и торговых отношений, а также обеспечение выхода российского флота в Тихий океан. Все эти цели были в основном достигнуты преимущественно дипломатическими методами.

В начале 1890-х гг. Россия стремилась приобрести в Желтом или Японском морях незамерзающий порт для создания там военной базы будущего Тихоокеанского флота. Однако оккупация Японией Кореи и захват Ляодунского полуострова в ходе японо-китайской войны 1894–1895 гг. не позволили осуществить это намерение. В апреле 1893 г. между Японией и Китаем был подписан Симоносекский мирный договор, который закрепил за Японией все ее территориальные завоевания. Это существенно изменило соотношение сил на Дальнем Востоке в пользу Японии, на что незамедлительно отреагировали все великие державы. Россия, чтобы уменьшить риск военного конфликта с Японией, обратилась за поддержкой к Германии и союзной Франции.

В апреле 1895 г. дипломатические представители трех стран сделали совместное заявление Японии, «дружески порекомендовав» отказаться от Ляодунского полуострова. Заявление было подкреплено совместной военно-морской демонстрацией, что в конечном счете вынудило Японию отступить. В подписанный и даже ратифицированный договор были внесены изменения. Японское правительство официально объявило о своем решении вернуть Китаю Ляодун. Во время пересмотра Симоносекского договора Россия заняла самую активную позицию. Ее участие в противодействии японским притязаниям на материке способствовало росту российского влияния в Китае и Корее, но в то же время обострило отношения с Японией, начавшей подготовку к войне с Россией.

Реальная военная угроза со стороны Японии заставила военное ведомство России принять ответные меры. В 1895 г. Главный штаб приступил к организации агентурной разведки в Тихоокеанском регионе. В ее задачу входило составление топографических карт, сбор оперативной информации о состоянии вооруженных сил Кореи, Китая и Японии, наблюдение за действиями в регионе политических противников России и др. До 1896 г. единственным официальным представителем российского военного министерства в Китае и Японии был полковник К. И. Вогак. Он одновременно состоял в качестве военного агента при посольствах России в Токио и Тяньцзине. В период японо-китайской войны 1894–1895 гг. полковник Вогак был командирован в японскую действующую армию. Туда же на время кампании из штаба Приамурского военного округа был направлен капитан М. А. Соковнин. В своих выводах оба военных агента были единодушны не только в оценках низкой боеспособности Китая, но и в своих заключениях о высоком качестве вооруженных сил Японии. В 1895 г. полковник Вогак и капитан Соковнин первыми среди профессиональных военных заявили о появлении в лице Японии опаснейшего противника России на Дальнем Востоке. Летом 1895 г., по окончании боевых действий между Китаем и Японией оба офицера вернулись к исполнению своих прежних обязанностей[618].

От полковника Вогака продолжала поступать информация по Корее, Китаю и Японии. Наибольшую ценность представляли сведения по Китаю и Японии, где у русского военного агента были свои секретные осведомители. Среди привлеченных осведомителей Вогак особо отмечал немецкого подданного Карла Эмиля Маукиша, занимавшего должность секретаря-драгомана (переводчика) китайского адмиралтейства в Тяньцзине. С его помощью он регулярно получал данные из секретной сигнальной книги, информацию о военных портах Китая, о судах японской Северной эскадры и их вооружении, комплектации, заказах. В 1895 г. Вогак направил в Главный штаб важные сведения о крепостях Ляодунского полуострова, о попытках иностранных держав начать поставки оружия в Китай и участвовать в реформировании его армии. В том же году от него в штаб поступили сведения о планах усиления японских сухопутных сил, полученные от французского военного агента в Токио капитана виконта де Сабри. Весной 1896 г. полковник Вогак отправил в Петербург полученные им в Главном штабе Японии секретные маршрутные карты всей Кореи и трех провинций Китая (Мукден, Чжили, Шаньдун). Этот материал после дополнительной работы по переводу всех названий на русский язык послужил основой для составления Военно-топографическим отделом российского Главного штаба 10-верстной карты Дальнего Востока.

В начале 1896 г. в российских представительствах в Чифу (ныне Янькоу, Китай), Сеуле и Токио были учреждены дополнительные должности военных агентов. Тогда же правительством было принято решение увеличить ежегодные ассигнования военному министерству на ведение разведки до 30 600 рублей. Это позволило расширить сеть секретных агентов в Китае, Корее и Японии. Кроме того, часть выделенных средств была направлена в Приамурский военный округ для организации командировок офицеров с разведывательными целями на территорию Китая и Монголии. На должность негласного агента в Чифу был назначен бывший делопроизводитель канцелярии ВУК Главного штаба полковник К. Н. Десино. Он направлялся в Чифу под видом секретаря вице-консула в чине коллежского советника. На него возлагалась задача вести наблюдение за китайскими вооруженными силами в провинции Шаньдун и производство под разными предлогами рекогносцировок важных в военном отношении местностей.

По ходатайству командующего войсками Приамурского военного округа российским военным атташе в Сеуле стал полковник генерального штаба И. И. Стрельбицкий. До этого назначения он в течение трех лет служил штаб-офицером 2-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады и производил разведку на территории Маньчжурии и Кореи. В январе 1896 г. в качестве российского военного атташе в Японии начал работу полковник Генерального штаба Н. И. Янжул, бывший начальник штаба 13-й пехотной дивизии. До конца марта 1896 г. сообщения из Токио Главный штаб получал от Вогака, а после его отъезда в Китай от находившегося в Японии капитана Соковнина. Янжул должен был всесторонне изучить военно-политическую ситуацию в стране, добыть последние данные о военной реформе в Японии, а также дать анализ состояния японских вооруженных сил.

Организация и ведение военной разведки в Японии потребовали колоссальных усилий. Русские военные агенты, включая Янжула, не знали японского языка. (В академии Генерального штаба его стали преподавать только после войны 1904–1905 гг.) У них не было своих надежных переводчиков, а переводчики, предоставляемые в распоряжение военного агента местными властями, все были информаторами японской контрразведки. Кроме того, ведение разведки в Японии затруднялось спецификой этой страны. Если в европейских государствах военный агент, помимо негласных источников, мог почерпнуть большое количество информации из прессы и военной литературы, а в Китае продажные чиновники чуть ли не сами предлагали свои услуги, то в Японии все было иначе. Официальные издания, доступные иностранцам, содержали лишь тонко подобранную дезинформацию. Императорские чиновники, спаянные железной дисциплиной и проникнутые фанатичной преданностью «божественному микадо», не проявляли никакого желания сотрудничать с иностранными разведками. Осенью 1896 г. к Янжулу был направлен в качестве помощника капитан В. К. Самойлов, командированный штабом Приамурского военного округа. Этот офицер свободно владел французским и английским языками, хорошо изъяснялся по-японски. В результате многочисленных разъездов по стране Самойлов не только приобрел ценные для разведки знакомства, но и составил военные описания изученных им японских территорий.

Весной 1897 г. Главный штаб получил от военных агентов ценные сведения о военных арсеналах Токио и Осаки. В штаб поступили секретные дополнения к программе усиления японских вооруженных сил, план фортификационной обороны страны. Кроме того, в сообщениях из Японии приводились описания укреплений Токийского залива и портов на побережье Внутреннего Японского моря. В материалах давалась характеристика состояния крепостных укреплений Японии, сопровождаемая таблицами и фотографиями. В конце того же года Янжул проинформировал российское военное руководство о прошедших осенью больших маневрах японских войск и флота на острове Кюсю. В своем отчете он обратил внимание военного ведомства на высокую степень организованности совместных действий сухопутных и морских сил страны при проведении десантных операций.

Менее успешной была деятельность военного агента в Корее Стрельбицкого. В его задачу входило наблюдение за развитием внутриполитической обстановки в стране и исследование корейской территории как возможного театра военных действий для составления еще не имевшихся в России карт и военных описаний Кореи. Стрельбицкий работал в исключительно сложных условиях. В Корее отсутствовала официальная статистика, не было каких-либо военных или экономических публикаций, серьезно осведомленной прессы. Предоставляемые корейским правительством материалы содержали либо устаревшие на полвека данные, либо заведомо фиктивные сведения. Находившиеся в распоряжении Стрельбицкого императорские эдикты, сведения о государственном бюджете, таможенные отчеты нуждались в тщательном анализе и проверке. Добывать необходимую информацию приходилось буквально по крупицам. Для Стрельбицкого это было трудно вдвойне, так как он не знал корейского языка.

В целом оперативные сообщения агентурной разведки из Китая, Японии и Кореи помогали ориентироваться Петербургу в тех процессах, которые происходили на Дальнем Востоке. Собранные военными агентами секретные данные о военном потенциале трех государств, военно-статистические сведения и картографический материал имели особую ценность для Главного штаба, который только приступил в эти годы к организации военной разведки в странах Тихоокеанского региона.

Накануне войны с Японией организацией и ведением разведки на Дальнем Востоке помимо Главного штаба занимались штаб наместника на Дальнем Востоке, штабы Приморского военного округа и Заамурского округа пограничной стражи. Зарубежные силы русской военной агентурной разведки составляли военные агенты в Токио (Япония), Чифу и Шанхае (Китай), а также в Сеуле (Корея). Военно-морское ведомство имело в Токио морского агента капитана 2-го ранга А. И. Русина, который затем был переподчинен наместнику. Разведывательные задачи на Дальнем Востоке возлагались и на военных комиссаров — представителей России во время русской оккупации Маньчжурии в городах Цицикаре, Гирине и Мукдене, которые также подчинялись наместнику на Дальнем Востоке. Институт военных комиссаров в Китае просуществовал с 1900 по 1907 г.

В 1898 г. с целью активизации разведки в Японию в Токио был направлен полковник Генерального штаба Б. П. Вановский, который сменил военного агента генерал-майора Н. И. Янжула. В 1902 г. Главный штаб потребовал от Вановского и военного агента в Корее полковника Стрельбицкого активизировать свою работу и ежемесячно докладывать обо всем происходящем в Японии и Корее. Но справиться с поставленными задачами агенты не смогли. В начале 1903 г. полковники Б. П. Вановский и И. И. Стрельбицкий были заменены подполковниками В. К. Самойловым и Л. Р. фон Раабеном, которые стали работать значительно активней. Подполковнику Раабену удалось в короткий срок создать в Корее негласную агентурную сеть из числа иностранцев. Однако летом 1903 г. Раабен был отстранен от должности за дуэль с чрезвычайным посланником и полномочным министром в Корее А. И. Павловым. Вместо него в Корею был командирован капитан H. М. Потапов.

Подполковник В. К. Самойлов, в отличие от своего предшественника, обладал незаурядным даром разведчика. Блестящий аналитик, Самойлов установил широкий круг знакомств как среди японцев, так и среди иностранных военных агентов. Он сблизился с французским военным атташе в Японии бароном Корвизаром и установил с ним тесный контакт. О результатах этого сотрудничества свидетельствует тот факт, что уже в июне 1903 г. по ходатайству Самойлова барон Корвизар был представлен к награждению орденом Св. Станислава 2-й степени. Сведения, которые получал В. К. Самойлов на доверительной основе от знакомых, из личного наблюдения, прессы, создавали основу для последующих обобщений и выводов. Во второй половине 1903 г. Самойлов, теперь уже полковник, регулярно направлял информацию в Главный штаб обо всех более или менее заметных изменениях, касающихся японской армии и, в значительной части, военно-морского флота. Одновременно от него поступали ценные сведения о внутриполитическом положении в стране и внешнеполитических шагах японского правительства.

Сведения, поступавшие от Самойлова, свидетельствовали об интенсивной подготовке Японии к войне. 27 ноября 1903 г. Самойлов направил командованию рапорт, в котором сообщал, что из разговоров с иностранными военными агентами он вынес следующее: «Произведя приблизительно верный подсчет сил, они (военные агенты) того убеждения, что мы будем разбиты до подхода подкреплений. Правда, они берут за основание несколько другие данные, а именно: флот наш считают, безусловно, слабее японского, высадку первых четырех дивизий предполагают в Чемульпо через две-три недели после объявления мобилизации, когда, прибавляют они, флот наш уже будет разбит; высадку следующих четырех дивизий — еще через две недели и последних двух — еще через неделю; в общем, считают, что через два месяца после объявления мобилизации на реке Ялу будет сосредоточено десять дивизий, тыл которых будет прикрываться резервными (территориальными) войсками. Они не предполагают, чтобы до решительного боя японцы послали бы на материк все двенадцать дивизий, а только десять и часть территориальных войск. Силы наши они считают в 6 дивизий (72 батальона) и полагают, что против 120 батальонов этого недостаточно». Эти выводы Самойлова полностью подтвердились с началом боевых действий, но В 1903 г. они не были приняты во внимание российским командованием.

От В. К. Самойлова поступала и другая, более конкретная информация. В частности, он сообщал о степени боеготовности японских дивизий, перевооружении отдельных частей, призыве запасного состава для переобучения. В донесениях содержались сведения о состоянии транспортных средств и их подготовке к войне, о подготовке военно-медицинских учреждений, закупках военной техники за рубежом, особенно для военно-морского флота, и др.

В конце декабря 1903 г. в Главном штабе на основании последних, разведывательных донесений из Японии, Кореи и Китая была подготовлена записка царю о боевой готовности японской армии и о военных приготовлениях японцев в Корее и Северном Китае. Эта записка была доложена Николаю II примерно за месяц до начала войны. Из нее совершенно отчетливо было видно, что Япония в самое ближайшее время начнет военные действия. Однако каких-либо экстренных мер со стороны русского командования принято не было. Не было проведено сосредоточение военно-морского флота, не проводилась ускоренная переброска войск в районы предполагаемого театра военных действий.

3 января 1904 г. полковник Самойлов доложил шифровкой по телеграфу: «Через три дня в 13-й дивизии призыв резервистов». 4 января: «Прекращен прием телеграмм Цусима». 5 января: «Еще 4 парохода в 20 тыс. тонн». 7 января: «По сведениям, 2 января в Куре стояло 6 транспортов, 10 ушли на запад». 11 января: «Транспорты стоят в Екосоо, Куре, Удзина и Сасебо. Много воинских грузов перевозится в Удзине. Нанимают много кули. По-видимому, в Сасебо ставят мины». 13 января: «Опасный признак: в армии сильное возбуждение, открыто говорят о близкой войне». Но в России этим сообщениям не придали значения, считая действия Японии простой демонстрацией.

В ночь на 27 января десять японских эсминцев внезапно атаковали русскую эскадру, стоявшую без должных мер охранения на внешнем рейде Порт-Артура, и вывели из строя два броненосца и один крейсер. В тот же день шесть японских крейсеров и восемь миноносцев напали на русский крейсер «Варяг» и канонерскую лодку «Кореец», находившихся в корейском порту Чемульпо. В неравном бою героически сражавшийся «Варяг» получил серьезные повреждения. Чтобы не стать добычей врага, крейсер был затоплен экипажем, а канонерская лодка взорвана. 28 января 1904 г. Япония объявила войну России.

К 1904 г. военные силы России в целом были значительно больше, чем у Японии. Россия имела 1135-тысячную армию и 3,5 млн. человек запасных и ополченцев. Япония имела под ружьем 143 тыс. солдат и 8 тыс. офицеров, а вместе с флотом и резервом 200 тыс. человек. Но у России на Дальнем Востоке к 1904 г. было разбросано по разным местам всего около 100 тыс. солдат. Подвоз резервных войск затруднялся тем, что Сибирская магистраль, которую начали строить в 1897 г., на Кругобайкальском участке еще не была достроена. Пропускная способность дороги у Байкала составляла в 1903 г. 2 пары поездов в сутки, а перевозка одной дивизии занимала 20 эшелонов.

Военные действия на суше начались в середине апреля 1904 г. наступлением 1-й японской 45-тысячной армии Куроки у Тюренчэна. Главнокомандующим русскими войсками на Дальнем Востоке был адмирал Е. И. Алексеев, командующим сухопутными войсками генерал А. Н. Куропаткин. Обстановка на фронте с самого начала складывалась неблагоприятно для русской армии. Пользуясь своим превосходством на море, Япония в апреле-июле 1904 г. осуществила высадку десанта в Южной Маньчжурии и приступила к наступательным операциям сразу в двух направлениях — против основной маньчжурской группировки русских войск и против Порт-Артура. Она получила возможность сосредоточивать силы в Маньчжурии быстрее, чем могла перебрасывать войска из европейской части страны Россия. Японской армии удалось разгромить отряд генерала М. И. Засулича на реке Ялу и отрезать, а затем и блокировать Порт-Артур.

В неблагоприятных условиях с началом военных действий оказалась и русская разведка. Она лишилась и тех немногих агентов из числа иностранцев, которые были в Японии и в Корее. Наспех созданная отдельными штабами агентурная разведка давала сбивчивые и противоречивые сведения, которые никого не могли удовлетворить. В этой обстановке на Маньчжурском театре военных действий пришлось заново организовывать разведку. Для этого вся деятельность разведки была организационно разграничена по глубине и направлениям ее ведения, а также по использовавшимся силам и средствам.

С учетом «линейной стратегии» ведения войны разведка делилась на три ветви: дальнюю разведку, ближнюю и разведку флангов. Дальнюю разведку организовывали и вели штабы главнокомандующего, 1-й, 2-й и 3-й маньчжурских армий тыла, сформированных в октябре 1904 г., а также Приамурского военного округа. Разведку флангов и ближнюю разведку, помимо вышеперечисленных штабов, вели штабы Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи, Забайкальской области, тыла маньчжурских армий, корпусов и отдельных отрядов.

Все три вида разведки организовывались и велись агентурным способом, а два последних велись еще и путем организации войсковой разведки. Кроме того, разведывательная информация о Японии поступала из Европы, где разведку вели агенты Главного штаба и Главного морского штаба. Дальняя разведка предназначалась для сбора сведений о противнике в Японии, Корее и Китае. Круг вопросов, которые она должна была освещать, включал мобилизацию и призыв резервистов в Японии, формирование новых резервов, учет отплывающих из Японии подкреплений, места их высадки и назначения и др.

С начала войны организацией дальней разведки в штабе Маньчжурской армии генерала Куропаткина занимался полковник Генерального штаба А. Д. Нечволодов, который был назначен накануне войны агентом в Корею и не успел доехать до нового места службы. Возможности у него были весьма ограниченные. В конце апреля 1904 г. он командировал в Японию и Корею трех тайных агентов из иностранных подданных — Шаффанжона, Барбье и Мейера. Передача сведений, добытых агентами, производилась следующим образом: агенты телеграфировали «условным языком» доверенным лицам в Европу, эти лица, в свою очередь, передавали телеграммы по условным адресам в Петербург, а оттуда телеграммы немедленно передавались в штаб Маньчжурской армии. Поступавшая от агентов кружным путем информация чаще всего была фрагментарна, нерегулярна и утрачивала оперативную ценность к моменту попадания в штаб Маньчжурской армии.

Вскоре Нечволодова в штабе Маньчжурской армии сменил генерал-майор Генерального штаба В. А. Косаговский.

В распоряжение генерал-майора Косаговского были назначены офицеры Генерального штаба (в том числе полковник А. Д. Нечволодов) и переводчик с европейских языков Барбье. Косаговский действовал независимо от разведывательного отделения армии и передавал добываемую информацию непосредственно Куропаткину. Кроме него вербовку тайной агентуры осуществляли разведывательное отделение армии и военные агенты за рубежом.

С первых дней войны эффективно вели разведку в Японии, Корее и Китае некоторые русские гражданские подданные, находившиеся в этих странах. Они, используя свои личные связи, привлекали к сотрудничеству с русской военной разведкой иностранцев и руководили их разведывательной деятельностью. Наиболее крупными организаторами агентурной разведки из числа русских граждан, добровольно предложивших свои услуги разведке, были: действительный статский советник А. И. Павлов, член Правления Русско-китайского банка статский советник Давыдов, российский консул в Тяньцзине коллежский советник Лаптев, консул в Чифу надворный советник Тидеман.

Русский дипломат Павлов, например, на протяжении всей войны доставлял важные разведывательные сведения о противнике благодаря обширным связям, которые он имел в Японии и Корее вследствие своей долголетней дипломатической службы на Дальнем Востоке. Павлов завербовал состоявшего при российской миссии в Сеуле корейца М. И. Кима. Киму было дано задание «установить непрерывные секретные сношения с местными корейскими властями и с тайными корейскими агентами, которые, согласно заранее сделанному в Сеуле условию, имеют быть посылаемы к Маньчжурской границе, как от корейского императора, так и от некоторых расположенных к нам влиятельных корейских сановников». Донесения тайной агентуры Павлова были весьма точны. Так, дата высадки японских войск на Сахалине, проведенной противником в июле 1905 г., была сообщена Павловым русскому командованию более чем за месяц с ошибкой всего на один день.

Член Правления Русско-китайского банка Давыдов сообщал некоторые заслуживающие внимания сведения военного характера о противнике и выполнял отдельные специальные поручения. Главным его помощником в организации разведки был служащий Русско-китайского банка Фридберг, который получал информацию от секретаря японского военного агента в Чифу. Давыдов также посылал китайцев-разведчиков в Маньчжурию, которым поручалось «сверх сбора сведений о противнике наносить вред в тылу неприятеля посредством поджогов его складов, порчи железных дорог», то есть выполнять задания диверсионного характера. Давыдов, служивший до войны в Японии, продолжал и в Пекине поддерживать связь с некоторыми иностранцами, в том числе и японцами, от которых ему удавалось получать порой ценные сведения.

Число тайных агентов России на Дальнем Востоке постоянно увеличивалось. В документах военного ведомства они известны под именами Бале, Эшар, Колинз, Дори, Гидис и т. д. Тайные агенты прикреплялись к определенным военным атташе или дипломатам, через которых передавали информацию и получали вознаграждение. Так, например, тайный агент в Иокагаме Бале был связан с военным атташе в Тяньцзине полковником Ф. Е. Огородниковым, Дори — с атташе в Париже полковником Лазаревым и т. д.

Однако сведения, добываемые тайными агентами, освещали в основном организацию тыла японской армии. Их донесения поступали в штаб действующей армии кружным путем (через Китай или Европу) и почти всегда опаздывали. Изменения в структуру военной разведки были внесены после создания штаба главнокомандующего русскими войсками на Дальнем Востоке после поражения русской армии в 1904 г. под Ляояном. В каждой из трех сформированных на базе Маньчжурской армии новых (1-й, 2-й и 3-й) армий было сформировано разведывательное отделение штаба армии. Донесения военных агентов из-за рубежа стали теперь поступать напрямую в разведывательное отделение штаба главнокомандующего.

Формально деятельность разведывательных отделений штабов армий объединялась штабом главнокомандующего. Но на практике взаимодействие между ними было слабым и сводилось, в основном, к обмену разведывательными сводками. При этом сводки не отличались полнотой и достоверностью. В начале 1905 г. после неудачи русских в сражении под Мукденом японцам удалось захватить штабной обоз с делами разведывательного отделения. Русские агенты в Японии оказались на грани провала, и многих пришлось отозвать. В целом дальней разведке не удалось решить те задачи, которые были перед ней поставлены.

Не менее сложными оказались и вопросы организации ближней разведки, основной задачей которой являлся «сбор сведений о противнике непосредственно в районе расположения и действий его армий». В начале Русско-японской войны руководство разведкой непосредственно на театре военных действий осуществляло разведывательное отделение управления генерал-квартирмейстера штаба Маньчжурской армии. Работало оно неэффективно. Сводки данных о противнике составлялись не регулярно и предназначались только для высшего командования. Штабы дивизий, корпусов и отрядов до 26 октября 1904 г. не получали из штаба армии разведывательных данных и были вынуждены довольствоваться сведениями своей войсковой разведки (т. е. безотносительно к общей стратегической обстановке).

В октябре 1904 г., после разделения маньчжурских войск на три армии, при каждой из них было создано разведывательное отделение. Кроме того, собственные разведывательные отделения были в штабе Приамурского военного округа и штабе тыла войск Дальнего Востока. Разведка осуществлялась также штабами войсковых частей. Все они действовали практически независимо друг от друга. В результате наблюдалась полная дезорганизация в руководстве разведкой. Сбор сведений о противнике на театре военных действий осуществлялся, в основном, средствами войсковой разведки (захват пленных, добывание различного вида документов, предметов снаряжения, обмундирования и т. п.) и тайной разведки (направление лазутчиков, в основном китайцев и корейцев). Дополнительным источником информации служили сообщения иностранной печати.

К руководству ближней разведкой, как правило, привлекались лица, знакомые с местными условиями жизни в этом регионе. Среди них были генерал-майор Кондратович, служивший ранее в Маньчжурии и имевший связи среди китайцев и местных миссионеров, капитан Кузьмин, бывший инструктор корейских войск, генерал-майор Вогак, долгое время прослуживший на Дальнем Востоке, штабс-капитан Афанасьев и штабс-капитан Россов, владевшие китайским языком. Сведения от лазутчиков доставляли также представитель военного комиссара Мукденской провинции в городе Ляоян штабс-капитан Пеневский, штабс-капитан Блонский, военный комиссар Мукденской провинции полковник Квецинский. Поступала информация и от начальника транспортной службы армии генерал-майора Ухач-Огоровича и хабаровского купца 1-й гильдии Тифонтая, китайца по национальности. Так, например, первые сведения о воинских частях Японии с номерами полков и дивизий были получены от лазутчиков-китайцев штабс-капитана Пеневского.

Но самые ценные сведения о противнике на основании документальных данных получала войсковая разведка. Большой объем информации разведка получала из допросов военнопленных, которые давали довольно полные и достоверные сведения. Важным источником информации служили предметы снаряжения и обмундирования с номерами и нагрудными личными знаками. Ценные сведения давали солдатские записные книжки, дневники с кратким изложением действия войсковой части, карты, найденные в сумках убитых офицеров с нанесенными расположениями войск, конверты от писем с обозначением точного адреса японского военнослужащего (армия, дивизия, полк, рота) и т. п. Еще одним источником получения сведений о противнике являлась иностранная печать, хотя и здесь были свои трудности. Прежде всего, не хватало переводчиков, особенное хорошим знанием письменного японского языка. К тому же японцы весьма строго следили за тем, чтобы в прессу не просачивалась информация военного характера. И, тем не менее, из японской печати все-таки можно было черпать кое-какие сведения о противнике. К ним относились официальные донесения японских начальников (особенно в начале войны) и отдельные объявления в японских газетах. Значительно больший интерес представляли корреспонденции иностранных военных журналистов, побывавших на театре военных действий с японской стороны и напечатавших свои наблюдения без цензуры в своих странах. В этих корреспонденциях содержались порой интересные данные о тактике японской армии, моральном духе, некоторых вопросах ее материально-хозяйственного обеспечения.

Своеобразным видом разведки была разведка флангов. Линейная тактика, применявшаяся в войне, предусматривала нанесение поражения противнику за счет обхода его флангов. По своим масштабам, привлекаемым силам и средствам эта разведка приближалась к дальней разведке. С самого начала войны придавалось большое значение не левому приморскому флангу, а правому (Монголия) флангу русской армии. В штаб Маньчжурской армии поступали донесения о движении китайских войск генералов Юаньшикая и Ma к нейтральной полосе и даже в тыл нашего расположения. Истинные намерения китайского правительства русскому командованию были неизвестны. Достоверных данных о том, что Китай до конца войны сохранит строгий нейтралитет, не было. Допускалось, что при удобном случае и при условии высадки Японией десанта где-либо на западном побережье Ляодунского залива Китай открыто перейдет на сторону Японии.

Для проверки слухов о движении Юаньшикая и Ma и вообще для наблюдения за правым флангом были приняты следующие меры:

1) В конце февраля 1904 г. прикомандированный к штабу Маньчжурской армии штатный слушатель Восточного института штабс-капитан Колонтаевский был отправлен в район реки Ляохэ и участка Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) Синминтин — Гоубаньцзы — Инкоу.

2) Еще до начала войны был сформирован отряд пограничной стражи под командованием подполковника Переверзева для наблюдения реки Ляохэ и охраны железной дороги на участке Инкоу — Ташичао — Ляоян — Мукден. При отряде находился командующий 21 сотней пограничной стражи поручик Коншин. Он имел кадровых разведчиков из китайцев, корейцев и нижних чинов пограничной стражи, знающих китайский язык, и вел разведку в районе нижнего течения Ляохэ. С началом военных действий штабом Маньчжурской армии было предложено поручику Коншину усилить кадры своих разведчиков и продолжать разведку в районе реки Ляохэ и Синминтинской железной дороги, высылая по временам разведчиков и в расположение войск генерала Ma. Ввиду ожидаемого движения генерала Ma на Ляоян — Мукден отряд полковника Переверзева был усилен полевыми войсками и переименован в Ляохэйский отряд. Этот отряд должен был продолжать активно вести тайную разведку посредством китайцев на правом фланге русской армии.

3) Так как не было точных сведений о численности китайских войск генералов Юаньшикая и Ma, то в конце марта 1904 г. в район расположения этих армий был командирован штабс-капитан Россов. Под видом датского корреспондента и купца он должен был выяснить на месте точную дислокацию, численность, состояние и качество китайских войск.

4) Для этой же цели в апреле месяце того же года под видом русского купца был командирован есаул Уральского казачьего войска Ливкин.

5) В целях разведки Монголии в районе Куло и севернее, где находились передовые конные части генерала Ma, туда был направлен коммерческий заготовитель Маньчжурской армии А. Г. Громов. Ему было поручено попутно с покупкой скота, которая осуществлялась им в Монголии, собирать сведения о противнике и местности. Один из агентов Громова, его главноуполномоченный фон-Грунер, докладывал поступающие ему разведывательные сведения непосредственно генерал-квартирмейстеру при штабе главнокомандующего.

6) В июне 1904 г. было принято решение «разделить» обширный район наблюдения к западу от железной дороги между есаулом Ливкиным и Громовым. Первому поручалось наблюдение за южной частью, второму — за северной. Необходимость такого решения объяснялась появлением на правом фланге японских хунхузских шаек (бандитские формирования из числа китайцев) под начальством японских офицеров, которое готовили нападения на железную дорогу.

7) Для усиления разведки правого фланга помощнику военного агента в Китае капитану Едрихину и начальнику почтово-телеграфного отделения Шанхай — Гуане Крынину вменялось в обязанность наблюдать за побережьем в окрестностях городов Инкоу и Цинвандао, так как в обоих пунктах опасались высадки японских войск.

Особое значение имело наблюдение за правым флангом, т. е. Монголией, после Мукденских боев. Опыт войны ясно показывал стремление японцев наиболее активно действовать именно на флангах. В апреле — мае 1905 г. стали поступать многочисленные сведения о движении крупных отрядов противника. Так, был замечен отряд до 20 тыс. человек с артиллерией, который следовал через Монголию на Бодунэ-Цицикарь с целью нанесения удара по коммуникациям русской армии. Однако не было точно известно, где проходит граница между Монголией и Маньчжурией, т. е. линия, разделявшая театр военных действий и нейтральный Китай. Для того чтобы это узнать, была добыта японская карта. На трофейной карте монголо-маньчжурская граница тянулась в 30 верстах к западу от реки Дунляохэ, тогда как по нашим картам граница совпадала с названной рекой. Но сведения о Монголии в топографическом и статистическом отношениях были настолько скудны, что не представлялось возможным уяснить себе, насколько вероятны передвижения крупных отрядов по Монголии. В целях более подробного исследования Монголии был предпринят ряд мер. Еще до Мукденских боев в середине февраля 1905 г русскому консулу в городе Урга было предложено послать надежных русских разведчиков в различные части территории Монголии. Они должны были проверить сведения о движении значительного японского отряда через Монголию на Цицикарь.

Организованный консулом разведывательный отряд под командованием Долбежева-второго выступил из Урги 18 февраля. Проведенная отрядом разведка установила, что слухи об обходном движении японцев через Восточную Монголию не верны и не подтвердились. Попутно разведчики собрали подробные статистические данные о количестве скота и ценах на него, а также выяснили отношение местного населения к маньчжурским событиям. После Мукденских боев (в начале апреля 1905 г.) штабом главнокомандующего были командированы в Монголию штабс-капитан Губерский и штабс-капитан Россов. Штабс-капитану Губерскому было поручено выяснить:

«1) Не происходит ли какое-либо движение японцев западнее реки Дунляохэ.

2) Удобна ли вообще местность для такого движения между предполагаемой границей Монголии по реке Дунляохэ и границей, которая была указана в захваченной у японцев карте (т. е. в 30–40 верстах западнее этой реки).

3) Установить, где в действительности проходит граница Монголии.

4) Выяснить, каким образом наиболее удобно наблюдать за приграничной полосой».

Разведка штабс-капитана Губернского не обнаружила в Монголии японских войск, кроме больших шаек хунхузов в районе Чженцзятунь, руководимых японскими офицерами. Было установлено, что движение по направлению Факумынь — Чженцзятунь — Цицикарь по полосе к западу от реки Дунляохэ (за 40 верст) вполне удобно. Разведка показала, что в действительности граница Монголии находится западнее меридиана города Чженцзятунь, и наиболее удобно производить наблюдение полосы между рекой Дунляохэ и границей Монголии из города Чженцзятунь, который следует занять. В конце апреля для более глубокой разведки в Монголию под видом датского корреспондента и состоящего при нем переводчика были посланы штабс-капитан Россов и студент С.-Петербургского университета Владимир Шангин. Они подтвердили, что в Монголии крупных японских отрядов нет, а есть только шайки хунхузов.

Постоянную разведку в Монголии вел штаб Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи. Еще в конце 1904 г. штаб направил в Монголию особую экспедицию подполковника Хитрово для того, чтобы вести наблюдения за действиями противника в этой стране. Кроме собирания сведений о противнике экспедиция заводила дружественные отношения с монгольскими чиновниками и населением, составляла планы местности, сообщала статистические данные о крае. Непосредственно в распоряжении штаба главнокомандующего для ведения разведки на правом фланге находился прикомандированный к Управлению генерал-квартирмейстера при главнокомандующем чиновник особых поручений Дмитрий Янчевецкий, владеющий китайским языком и знакомый с местными условиями. Свою разведку проводил штаб Забайкальской области. Главным предметом разведки служила Гандчжурская ярмарка. Работа разведчиков здесь была связана с особым риском. Из-за большого стечения народа можно было опасаться присутствия переодетых японских агентов, вербующих хунхузов для нападения на КВЖД и на станцию Маньчжурия. Эта станция находилась недалеко от ярмарки.

Левый фланг русской армии в течение всей кампании находился под наблюдением отряда полковника Мадритова, который по прежней своей деятельности еще в мирное время был знаком с районом и имел там агентов-китайцев. Разведку на этом фланге проводил также военный комиссар Гиринской провинции (Маньчжурия) полковник Соковнин.

Сведения, доставляемые полковником Соковниным, отличались полнотою, достоверностью и разносторонностью. За свое долгое пребывание на Дальнем Востоке он успел установить обширные связи с китайской администрацией и с представителями всех слоев местного населения.

Помимо разведки полковнику Соковнину была поручена вербовка китайца Хандэнгю, предводителя независимых китайских отрядов, игравшего заметную роль еще во время национально-освободительного восстания в Китае в 1900 г. У Хандэнгю было почти 10-тысячное собственное войско. Имелись сведения, что он со своим войском может перейти на службу к японцам. Этот вопрос приобретал особенно большое значение, так как Хандэнгю и его люди находились на близком расстоянии от русской армии. Полковник Соковнин встретился с Хандэнгю и предложил ему пойти на сотрудничество при условии, что его люди не будут оказывать содействия японцам и поступать к ним на службу, а будут вести разведку и сообщать русским все сведения о японцах. Хандэнгю дал согласие сотрудничать с русской армией.

Следует упомянуть еще о специальных разведывательных отрядах, действовавших преимущественно на флангах. Такие отряды были сформированы из китайцев согласно особо утвержденным главнокомандующим штатам. Право на их формирование предоставлялось исключительно командующим армиями и главному начальнику тыла. Подобные отряды были сформированы (еще до Мукденских боев в феврале) генерал-майором Ухач-Огоровичем, штабом тыла, штабом Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи и штабом 3-й армии. Для действия в Монголии штабом тыла были сформированы на тех же основаниях сотни из монголов. Кроме того, в непосредственном ведении штаба главнокомандующего находился китайский отряд «Пинтуй» («всё сбивающий перед собой»). Отряд этот был сформирован из добровольцев на собственные средства китайского купца Тифонтая, желавшего «послужить на пользу русских». Во главе отряда, действовавшего на левом фланге русской армии, стоял полковник китайской службы Чжан Чженюань. Это был энергичный, опытный офицер, пользовавшийся большим авторитетом среди своих сограждан. В состав отряда вошли 500 китайских солдат из числа бывших солдат, милиционеров и хунхузов. С русской стороны в отряд был назначен сначала штабс-капитан Блонский, а затем поручик Суслов. В их обязанности входило руководство действиями отряда.

Другие китайские разведывательные отряды, в общем, не оправдали возлагавшихся на них надежд, и сколько-нибудь ценных сведений о противнике от них почти не поступало. В то же время часто поступали жалобы от населения на так называемых «милиционеров-китайцев», состоявших на русской службе и занимавшихся грабежом и насилием. Постоянные жалобы заставили, в конце концов, отказаться от формирования китайских разведотрядов, и к концу августа 1905 г. все они были распущены.

Разведывательное отделение Управления генерал-квартирмейстера при Главнокомандующем, помимо организации и ведения разведки и контрразведки, проводило мероприятия по усилению русского влияния в Китае, Маньчжурии и Монголии, которые в последующем получили название «активной разведки». Японцы еще до войны прибегали к негласным субсидиям для того, чтобы привлечь на свою сторону иностранную печать на Дальнем Востоке. Делалось это в целях распространения влияния Японии и освещения текущих событий в выгодном для нее свете. С началом военных действий подкуп иностранной печати усилился. С русской стороны было решено в виде противовеса использовать иностранную печать для тех же целей. По приказанию наместника на Дальнем Востоке Е. И. Алексеева еще с 10 сентября 1904 г. издавалась за счет России газета «China Review» под руководством 1-го военного агента в Китае полковника Генерального штаба Огородникова. Генерал Куропаткин распорядился 15 декабря 1904 г продолжить издание газеты, которое обходилось приблизительно в 2 тыс. 500 долларов в месяц.

С разрешения наместника в городе Мукден издавалась газета «Шенцзинбао» на китайском языке. Цель издания заключалась в укреплении русского влияния собственно в Маньчжурии и распространении среди местного китайского населения благоприятных для русской армии сведений. Газета выходила под руководством Мукденского военного комиссара полковника Генерального штаба Квецинского. Личный состав редакции газеты состоял из вольнонаемных китайцев, а типография была частная. Так как газета была единственным во всей Маньчжурии печатным органом на китайском языке, она приобрела большую популярность среди местного населения. Но вскоре в адрес редакции начались угрозы как со стороны японцев, так и со стороны китайских чиновников. Китайское чиновничество увидело в газете посягательство на свое право абсолютного и бесконтрольного влияния на настроения в обществе. Ввиду названных причин издание газеты «Шенцзинбао» в конце 1904 г. было прекращено[619].

В целом, оценивая деятельность военной разведки в годы Русско-японской войны, приходится признать, что она не справилась с возложенными на нее задачами. Русское командование не располагало надежными агентурными данными о противнике и фактически вело войну с закрытыми глазами. Не намного успешней была деятельность русской контрразведки.

В России вплоть до начала XX в. отсутствовала четкая организация контрразведывательной службы. Борьбой с иностранными шпионами занимались одновременно Главный штаб, Департамент полиции, жандармерия, а также пограничная и таможенная стражи. Специального органа, занимавшегося контрразведкой, в это время не существовало. В июне 1903 г. по предложению военного министра А. Н. Куропаткина в Главном штабе для борьбы со шпионами было образовано Разведочное отделение[620], положившее начало формированию центрального органа контрразведки. Разведочное отделение создавалось негласно «без официального учреждения его». В его задачу входило «охранение» военной тайны от иностранных военных атташе как главных центров шпионажа на территории России. Первым руководителем Разведочного отделения был назначен ротмистр Отдельного корпуса жандармов Владимир Николаевич Лавров[621].

С началом Русско-японской войны руководство контрразведывательной работой было возложено на управление 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба, Главный морской штаб, МИД и Департамент полиции. Четкого разграничения в работе по пресечению деятельности вражеских шпионов между этими ведомствами не было. В основном контрразведывательные операции проводились на территории самой России, в приграничных к театру военных действий областях (Китай, Корея, Гонконг, Сингапур, Япония), в большинстве стран Западной Европы, на Балканах и на севере Африки[622].

Из наиболее успешных операций, проведенных органами контрразведки в годы Русско-японской войны, можно назвать обеспечение охраны 2-й эскадры флота Тихого океана вице-адмирала З. П. Рожественского. С началом военных действий на Дальнем Востоке русский флот понес большие потери. Для его усиления было принято решение направить 2-ю эскадру, в которую вошли вновь построенные броненосцы и крейсеры, базировавшиеся на Балтике, а также отряд транспортных судов, находившихся на Черном море. С этой эскадрой связывались большие надежды на благополучный исход войны. Однако уже в апреле 1904 г. из разных источников стали приходить сведения о подготовке японцами диверсии. В апреле-июле 1904 г. от агентов в Шанхае, Гонконге, Париже, Копенгагене в Петербург поступили сообщения о тайной переброске японцами диверсионных групп в районы Черного и Балтийского морей. Сообщалось также о закупках ими военных судов, станций беспроволочного телеграфа и другого специального оборудования для действий против 2-й эскадры на севере Европы, а также в Красном море и Индийском океане. Причем в донесениях приводились воинские звания, специальности и даже имена японских офицеров, едущих в Европу.

Встревоженное этими сообщениями правительство поручило Департаменту полиции взять на себя охрану эскадры на пути следования. Летом 1904 г. Департамент полиции направил за границу коллежского советника А. М. Гартинга и подполковника Отдельного корпуса жандармов В. В. Тржецяк. Им поручалось создать агентурную сеть для предотвращения диверсий японцев. Гартингу — на севере Европы, а Тржецяку в районе черноморских проливов. Район, порученный наблюдению Гартинга, включал Балтийское море и часть Северного моря, а также прибрежную полосу четырех стран: Дании, Швеции, Норвегии и Германии. Обосновавшись в Копенгагене, Гартинг развил бурную деятельность. С помощью российских вице-консулов он организовал в приморских городах свыше 80 «сторожевых» или «наблюдательных» пунктов, в которых работало до 100 человек местных жителей. Гартинг установил тесные связи с рядом шведских пароходных и страховых обществ, 9 судов которых были им зафрахтованы.

Эти суда с середины августа до середины октября 1904 г. должны были крейсировать в датских и шведско-норвежских водах. В момент прохождения 2-й эскадры число пароходов было увеличено до 12 единиц. В организации наблюдения Гартингу помогла помощь, которой он заручился в ряде датских Министерств. Так, чиновники морского ведомства информировали его обо всех подозрительных судах, замеченных в море с датских маяков. Полицейские власти получили указание министерства юстиции оказывать содействие русскому агенту. Министерство иностранных дел, по просьбе Гартинга, обратило внимание таможни на необходимость особо бдительного досмотра прибывающих из-за рубежа грузов и изъятия взрывчатых веществ. Самые худшие опасения подтвердило появление в балтийских проливах миноносцев без опознавательных знаков, неоднократно зафиксированное наблюдателями Гартинга, а также неожиданный приезд туда в сентябре японского морского атташе в Берлине капитана Такигава и группы его германских «сотрудников».

2 октября 1904 г. 2-я эскадра флота Тихого океана вышла в море. Соблюдая все меры предосторожности, эскадра направилась из Либавы к Балтийским проливам. Впереди шел отряд тральщиков и миноносцы, которые отгоняли встречные суда. Сторожевым катерам был отдан приказ открывать огонь по любому подозрительному судну, а эскадре находиться в полной боевой готовности. 7 октября эскадра, передвигавшаяся шестью отрядами, вошла в Северное море. 8 октября с отставшего от эскадры транспорта «Камчатка» по телеграфу пришло сообщение, что его атакует несколько миноносцев. Прошло еще три часа, и с флагманского броненосца, находившегося в последнем (шестом) отряде, заметили «быстро надвигающиеся расходящимися курсами силуэты малых судов без всяких огней». Осветив их прожекторами и убедившись, что это миноносцы, отряд открыл огонь, стараясь не причинить вреда находившимся поблизости рыбачьим баркасам. Через 10 минут таинственные суда скрылись, стрельба прекратилась, а броненосцы продолжили путь, ожидая повторения атаки. На следующий день мир узнал, что жертвами инцидента на Доггер-Банке стали английские рыбаки. Это происшествие, известное как «гулльский инцидент» (по месту приписки английской рыбачьей флотилии к городу Гулль), поставило Россию на грань войны с Англией. Вслед русской эскадре были посланы английские военные корабли, которые фактически блокировали ее в испанском порту Виго. В Англии был объявлен даже призыв резервистов британского флота. Обстановку удалось разрядить только после того, как русская сторона предложила передать разбирательство причин «гулльского инцидента» Международной следственной комиссии[623]. Заседание комиссии проходило в Париже в конце 1904 начале 1905 г. В ходе разбирательства России не удалось привести прямых доказательств присутствия японских военных судов ни в ночь на 9 октября 1904 г. на Доггер-Банке, ни в европейских водах в описываемое время вообще. Миссия Гартинга закончилась в середине ноября 1904 г., когда подведомственный ему район благополучно прошли корабли эскадры, по тем или иным причинам задержавшиеся в Либаве.

В отличие от Гартинга, Тржецяку пришлось вести работу в Константинополе, где он не мог рассчитывать на помощь турецких властей. В качестве одного из вариантов развития событий, предполагалось, что Тржецяку придется следить за передвижениями японцев не только в черноморских проливах, но и непосредственно в российских территориальных водах. Поэтому в помощь Тржецяку в устье Дуная под видом охраны российских рыбных промыслов морским ведомством был направлен миноносец. Кроме того, одному из двух судов, находившихся в распоряжении русского посольства в Турции, было предписано находиться в Константинополе безотлучно. Свою первую задачу — не допустить проникновения в Черное море японских диверсантов — Тржецяк решил путем негласного обследования судов, шедших через Босфор. Благодаря русскому морскому агенту в Турции А. Л. Шванку, удалось установить наблюдение за проживавшими в Константинополе японцами.

Вскоре выяснилось, что наиболее деятельные члены местной японской колонии К. Какамура, Т. Ямада, Т. Мацумото и другие не имели возможности и намерений нападать на русские военные суда. В лучшем случае они планировали лишь наблюдать за прохождением кораблей 2-й эскадры через черноморские проливы. Об этом же свидетельствовала и их корреспонденция, полученная Тржецяком через подкупленных почтовых служащих и, частью, через его агентов. Уже в начале августа 1904 г. Тржецяк пришел к выводу, что сообщения о готовившихся диверсиях против русских судов в проливах ошибочны. В последних числах октября отряд транспортов под командованием капитана 1-го ранга О. Л. Радлова прошел Босфор и Дарданеллы и вышел в Средиземное море.

Тем временем эскадра Рожественского, благополучно обогнув Европу, разделилась. Новые броненосцы с их глубокой осадкой не могли пройти через Суэцкий канал и отправились в обход африканского континента. Другая часть эскадры под командованием контр-адмирала Д. Г. Фелькерзама, соединившись с отрядом Радлова, направилась в Порт-Саид. Возникла проблема, как обеспечить безопасность плавания русских судов в Красном море, Баб-эль-Мандебском проливе и, особенно, Суэцком канале, где нападение японцев казалось наиболее вероятным. К подготовке этого этапа операции в Петербурге приступили еще летом 1904 г., когда с Дальнего Востока пришли первые сообщения об угрозе нападения японцев на русские суда. В июне 1904 г. в порты Красного моря морским ведомством был командирован надворный советник M. М. Геденштром, бывший русский консул в Хакодате. После обследования Суэцкого канала и прилегающих к нему территорий он пришел к выводу о необходимости усиления охраны русских судов. Но в Петербурге работу Геденштрома признали неудовлетворительной и разработали новый план организации охраны Суэцкого канала, в которой Геденштрому отводилась уже вспомогательная роль. По вновь разработанному плану, дипломатическое «обеспечение» операции и координация действий всех ее участников возлагались на русского дипломатического агента в Египте П. В. Максимова. В качестве его помощника из Турции прибыл А. Л. Шванк.

Главная роль в контрразведывательной операции отводилась Департаменту полиции, который из соображений конспирации, в качестве ее исполнителя избрал иностранца — француза, отставного капитана 2-го ранга Мориса Луара. Ему поручалось поступить на службу в администрацию канала и вести наблюдение в Средиземном и Красном морях с помощью наемных яхт. Кроме того, Луару передавалось несколько агентов Тржецяка, хорошо знакомых с местными условиями. Геденштрому же предлагалось перебазироваться в Джибути и охранять южную оконечность Красного моря. Этот план был утвержден императором Николаем II 2 октября 1902 г.

Следуя намеченному плану, Максимов вместе со Шванком провели запланированные переговоры в Каире с фактическим главой египетской администрации английским консулом лордом Кромером, а затем с губернатором Суэцкого канала. Благоприятный для России исход переговоров был предрешен стремлением англичан и французов, обслуживавших канал, избежать каких-либо инцидентов. Остановка движения судов по каналу хотя бы на день была чревата большими убытками. В результате администрация не только согласилась с предложениями русской стороны, но и пошла значительно дальше: Максимову было обещано, что во время прохождения русских судов они будут охраняться и с воды, и с суши, а движение по каналу других кораблей будет приостановлено. К 11 ноября, когда отряд Фелькерзана бросил якорь в Порт-Саиде, все участники операции заняли исходные позиции. Но никаких признаков активности японцев замечено не было, и в последующие два дня отряд благополучно проследовал в Индийский океан, чтобы в конце декабря соединиться с броненосцами Рожественского.

Безопасность дальнейшего плавания эскадры обеспечивалась сообщениями штатных представителей МИДа и военных ведомств на востоке обо всех передвижениях японских военных судов. Исключение составляли Индонезия, Манила и Сингапур, куда зимой 1904–1905 г. были отправлены с секретными поручениями капитан 2-го ранга А. К. Полис, чиновник МИДа X. П. Кристи, лейтенант флота Мясников и агент А. И. Павлова француз Шаффанжон. В Индонезии некоторую помощь российским агентам оказали местные голландские колониальные власти. Охранную службу на море, главным образом в районе Зондских островов (Малайский архипелаг), в феврале-апреле 1905 г. несли четыре парохода, купленные Павловым по заданию Рожественского. Охрана 2-й эскадры стала самой крупной, продолжительной и дорогостоящей операцией русской контрразведки в Русско-японской войне[624]. Однако это не уберегло ее от Цусимской катастрофы 14–15 мая 1905 г.

Если с вражеской агентурой на территории России и в Европе еще удавалось как-то справляться, то на фронте все обстояло иначе. Незначительное количество полевой жандармерии, отсутствие опытных сыскных агентов делали борьбу с вражескими шпионами на фронте почти невозможной. Еще до начала войны японцы буквально наводнили своими агентами все более или менее важные пункты намеченного ими театра военных действий. В Маньчжурии и Уссурийском крае японские шпионы проживали под видом торговцев, парикмахеров, прачек, содержателей гостиниц, публичных домов и т. д. Из-за отсутствия должной организации русская контрразведка в 1904–1905 гг. оказалась не в состоянии успешно противостоять вражеской агентуре. Шпионы могли почти беспрепятственно вести разведку в занятых русской армией районах.

Так, например, среди китайцев, работавших на японскую разведку, подобное занятие было настолько «популярным», «что вознаграждение, получаемое ими за доставку отдельного сведения, понизилось до 10 рублей, а в некоторых случаях и до 6 рублей»[625]. В районе действующей армии контрразведывательная служба была в значительной степени децентрализована. Общий жандармско-полицейский надзор осуществлял подполковник Шершев. Но, несмотря на всю его опытность и знание своего дела, жандармская полиция не могла принести существенную пользу в борьбе с японским шпионажем из-за отсутствия необходимых финансовых средств, нужных людей и загруженности работой чисто полицейского характера. Поставить службу контрразведки на театре военных действий на более прочное основание так и не удалось.

Слабость разведки сказалась, в итоге, и на действиях русской армии, которая потерпела в войне одно из самых тяжелых в своей истории поражений. По признанию А. Н. Куропаткина, причиной его стали «разнобой в обучении войск», недостаточная их подготовленность и отсутствие инициативы у главных начальников[626]. В полной мере этот упрек можно отнести и к действиям русской разведки. 23 августа 1905 г. в Портсмуте был подписан мирный договор между Россией и Японией. По условиям договора Россия передавала Японии аренду Ляодунского полуострова, южную половину Сахалина и ветку железной дороги от Порт-Артура до станции Чанчунь. Японские рыбаки получили право рыбной ловли вдоль русских берегов.

Потерпев поражение в своей Дальневосточной политике, правительство России переключило все внимание на европейско-ближневосточные дела. В конце XIX начале XX в. в Европе сложилось два противостоящих друг другу блока. В 1882 г. был заключен Тройственный союз между Германией, Австро-Венгрией и Италией. В этой ситуации началось сближение между Россией и Францией. 27 августа 1891 г. в обстановке секретности был заключен русско-французский союз. Спустя год, в связи с новым увеличением германской армии между Россией и Францией была подписана военная конвенция. В январе 1894 г. договор был ратифицирован Александром III (1845–1894) и приобрел обязательный характер. Россия брала на себя обязательства выступить против Германии, если Франция подвергнется нападению со стороны Германии или Италии, поддержанной Германией. В свою очередь Франция брала обязательства выступить против Германии, если Россия подвергнется нападению со стороны Германии или Австро-Венгрии, поддержанной Германией. К 1906 г. международная обстановка обострилась из-за противоречий между Англией и Германией, которая открыто бросила вызов притязаниям Англии на мировое господство. Заметно усилились противоречия между Францией и Германией. Франция жаждала взять реванш за поражение в франко-прусской войне 1870–1871 гг. Рост военного и экономического могущества Германии заставил Англию и Францию в 1904 г. объединиться и заключить «сердечное согласие» — «антанта кордиаль», откуда и пошло название Антанта. Противоречия между Россией и Австро-Венгрией на Балканах предопределили участие России в случае большой европейской войны на стороне Антанты. В 1907 г. был заключен англо-русский договор, по которому Россия присоединялась к Антанте. Это соглашение не предусматривало союза против какого-либо государства, но по существу было направлено против Германии.

Поражение в Русско-японской войне, приближение большой войны в Европе заставили правительство принять срочные меры по укреплению обороноспособности страны. Начатые в России военные реформы коснулись и системы высших органов управления армией. 21 июня 1905 г. была утверждена должность начальника Генерального штаба «с правом доклада Его Императорскому Величеству». С образованием Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) изменилась структура разведки. До войны Главный штаб имел в составе управления, ведавшего военной статистикой, 7-й отдел, который назывался «Отделом военно-статистического изучения иностранных государств». Основной задачей 7-го отдела были получение, обработка, анализ и обобщение информации о потенциальных противниках и союзниках. 22 апреля 1906 г. приказом военного министра № 252 создается «5-е (разведывательное) делопроизводство в составе части 7-го обер-квартирмейстера Управления генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба». Начальником разведывательного делопроизводства ГУГШ становится полковник Генерального штаба Николай Августович Монкевиц.

По службе разведывательное делопроизводство непосредственно подчинялось 1-му обер-квартирмейстеру (генерал-майору А. В. Алексееву, с 1909 г. — Г. Н. Данилову), а затем — генерал-квартирмейстеру. Переписка с начальником Генерального штаба и военным министром, доклады на Высочайшее имя скреплялись подписью прямых руководителей разведывательного делопроизводства. Таким образом, впервые в русской армии был создан центральный разведывательный орган, призванный руководить сбором разведывательной информации и координировать работу других разведывательных подразделений. Происходило окончательное разделение функций оперативных и обрабатывающих служб. Анализом поступающей информации стали заниматься оперативно-статистические делопроизводства частей 2-го и 3-го обер-квартирмейстеров. Каждое из десяти оперативно-статистических делопроизводств ведало определенной страной или группой стран.

Вместе с созданием центрального разведывательного органа появляются и соответствующие подразделения на местах. В течение 1906–1907 гг. создаются самостоятельные разведывательные отделения в штабах военных округов. За военными округами, а значит, и за их разведывательными отделениями, закрепляются соответствующие районы изучения. В основном, это государства, прилегавшие к пограничным военным округам, либо государства, на которые были направлены фронты, формировавшиеся в военное время на основе военных округов. Изучаемые государства окончательно были поделены к 1908 г. К этому же времени завершается формирование структуры разведки и разработка планов разведывания. Для окончательной разработки плана организации разведки и тесного взаимодействия разведывательного делопроизводства ГУГШ с разведывательными отделениями штабов военных округов в 1908 г. было принято решение провести съезд старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов.

Съезд проходил с 10 по 14 июля в Киеве. Он определил, что ГУГШ «руководит деятельностью окружных штабов, ведет самостоятельную разведку стратегического характера во всех сопредельных государствах, прежде всего в столицах и важнейших военных центрах… Штабы округов ведут разведку в пограничных областях соседних государств…». «Органами разведки, — по мнению участников съезда, — являются: негласные агенты, чины Отдельного корпуса жандармов, Департамента полиции, Отдельного корпуса пограничной стражи, таможенного ведомства, корчемной стражи, чины министерства иностранных дел, лица православного духовенства за границей, а также командируемые за границу офицеры армии».

Таким образом, агентура и чины государственных организаций, привлекавшиеся к работе в разведке в различной степени, попадали практически в один разряд. В то же время каждый из таких «органов разведки» использовался для своих определенных целей. Задачи, для решения которых привлекались «негласная агентура», чины корпуса жандармов, корпуса пограничной стражи и офицеры, командированные за границу, конкретизировались в протоколах заседаний более подробно. В частности, отмечалось, что при помощи «чинов корпуса жандармов проводят вербовку негласных агентов, устанавливают связь с другими органами разведки и получают от них (жандармов) различную информацию».

Присутствовавший на съезде начальник разведывательного делопроизводства ГУГШ полковник Н. А. Монкевиц довел до сведения собравшихся общие планы разведывательных работ на ближайшее будущее, главный смысл которых сводился к тому, чтобы готовить разведку к условиям военного времени. Специальный параграф итоговых протоколов посвящался вопросу «мобилизации разведки». Перед разведывательными организациями ставилась задача готовить агентурную сеть на случай европейской войны, т. е. агентов, не занятых в активных операциях мирного времени. Но в основном протоколы съезда лишь фиксировали общие положения работы разведки, на которых следовало сосредоточиться каждому разведывательному отделению. Практическим же результатом «киевского съезда» стало окончательное распределение «сфер разведывания» между разведывательными отделениями и делопроизводством ГУГШ. В отличие от предварительного проекта, подготовленного к съезду в пятом (разведывательном) делопроизводстве Генерального штаба Н. А. Монкевицем, разведывательным отделениям было разрешено действовать не только в пограничной полосе, но и в столицах изучаемых государств. До этого столицы были прерогативой центрального разведывательного делопроизводства ГУГШ.

В ходе работы съезда обсуждался вопрос и о деятельности контрразведки. Было определено, что заниматься ею должны штабы военных округов (фактически те же разведывательные отделения), а в качестве исполнительных органов привлекать полицию, корпус жандармов, таможенную службу, пограничников.

Еще одним практическим результатом работы съезда стала организация в штабах военных округов «бюро по работе с прессой», по примеру Варшавского военного округа. Опыт показывал, что значительную часть разведывательной информации можно получить из открытых источников. Создание подобных бюро в других военных округах способствовало активизации военной разведки.

В 1908 г. началась реорганизация в Генеральном штабе. Существование двух почти равноправных должностей, военного министра и начальника Генерального штаба, приводило к издержкам в управлении армией. Начальник Генерального штаба был оторван от жизни армии и не имел возможности проводить необходимые мероприятия. Противостояние нарастало из-за личных трений между начальником Генерального штаба Ф. Ф. Палицыным и военным министром А. Ф. Редигером. 11 ноября 1908 г. Главное управление Генерального штаба (ГУГШ) было вновь возвращено в структуру Военного министерства. За начальником Генерального штаба было оставлено право доклада императору в особых случаях в присутствии военного министра. В декабре 1908 г. Ф. Ф. Палицын стал членом Государственного совета. На должность начальника Генерального штаба был назначен командующий войсками Киевского военного округа губернатор Киевский, Подольский и Волынский генерал от кавалерии В. А. Сухомлинов. В 1909 г. Сухомлинов становится военным министром, а 11 сентября 1910 г. им утверждается новая схема ГУГШ. Реорганизация затронула и центральный орган военной разведки.

5-е делопроизводство было преобразовано в Особое делопроизводство разведки и контрразведки, которое подчинялось теперь непосредственно генерал-квартирмейстеру. Такое переподчинение свидетельствовало о повышении статуса разведывательной службы, что соответствовало усилению роли разведки в целом. Статистические делопроизводства по-прежнему входили в части 1-го и 2-го обер-квартирмейстеров. В часть 1-го обер-квартирмейстера включались делопроизводства по изучению сил и средств в Европе: Германия — в 4-е делопроизводство; Австро-Венгрия — в 5-е; Балканские страны — в 6-е и все остальные — в 8-е делопроизводство. В Части 2-го обер-квартирмейстера сосредоточивались делопроизводства по изучению азиатских стран: 1-е делопроизводство — Туркестан; 2-е — турецко-персидское; 3-е — оперативное по Дальнему Востоку; 4-е — стратегическое по Дальнему Востоку.

В целом, несмотря на непрерывные реформы в Военном министерстве и Генеральном штабе, удалось сохранить главное — существование разведки исключительно в рамках военного ведомства. Разведывательные органы ГУГШ остались единственной централизованной структурой разведки в России начала века. По мере нарастания угрозы мировой войны правительство пошло на увеличение расходов на разведку. До Русско-японской войны на негласную разведку военному министру отпускалось всего 56 920 руб. В 1906–1909 гг. Генеральный штаб получал ежегодно на секретные расходы 344 140 руб. В 1909 г. Государственная дума утвердила закон о выделении на разведку 160 тыс. рублей ежегодно в течение трех лет, что увеличило бюджет военной разведки до полумиллиона.

И все же данный объем финансирования был явно недостаточен по сравнению с теми задачами, которые должна была решать военная разведка. Примерно такие же суммы отпускало военное ведомство на содержание конюшен и манежа Николаевской академии Генерального штаба — 560 000 рублей. Только в 1911 г. было удовлетворено ходатайство Военного министерства о дополнительном увеличении ассигнований на секретные расходы на 1 443 720 рублей. В 1913 г. смета секретных расходов в военном ведомстве увеличилась и составила 1 947 850 рублей в год[627].

Причиной такого невнимания к разведке была уверенность правительства и Генерального штаба России в кратковременном характере будущей войны. В том, что война будет носить кратковременный характер, были уверены и все великие державы. Стратегия ведения войны в начале XX в. исходила из убеждения в невозможности затяжных войн, которые, как считалось, «не менее гибельны для победителя, чем для побежденного», так как требуют колоссального напряжения всех сил государства. Содержание «на военном положении» в течение сколько-нибудь длительного времени многомиллионных армий и огромных флотов считалось слишком обременительным для бюджетов даже индустриально развитых стран. Поэтому военная стратегия начала XX в. главное внимание уделяла проведению быстрой, тотальной мобилизации всех средств и ресурсов для нанесения первого удара в решающем направлении, даже без формального объявления войны[628]. Опыт Русско-японской войны показывал, что тот, кто раньше мобилизуется и наносит удар первым, получает преимущество, которое, в конечном счете, приводит в победе.

Своим наиболее вероятным противником в войне Россия считала Германию. 15 декабря 1906 г. состоялось совещание начальников генеральных штабов военного и морского ведомств, на котором обсуждался план совместного взаимодействия в случае начала войны. Сроки проведения мобилизации армии и флота в Германии были почти в два раза короче, чем в России. Предполагалось, что Германия воспользуется своим преимуществом и нанесет удар первой по самому уязвимому месту — Петербургу. После Русско-японской войны Балтийский флот значительно уступал флоту Германии. Поэтому была опасность, что, используя свое преимущество в сроках мобилизации и превосходстве на море, германский флот, прорвавшись в Финский залив, может высадить десант силой до корпуса, двинуть его на столицу и тем самым серьезно повлиять на весь ход войны. С учетом такого развития событий и был в 1907 г. принят план войны на Балтийском море[629].

Балтийскому флоту ставилась задача дать бой превосходящим силам противника на заранее подготовленной минно-артиллерийской позиции в самой узкой части Финского залива и задержать его на 10–14 дней, до завершения мобилизации армии. Но этот простой и не очень обременительный для бюджета страны план, имел один очень серьезный недостаток. Успех плана войны на Балтике, а возможно и всей войны, зависел от своевременного принятия решения о постановке минного заграждения. Командующий флотом адмирал Н. О. Эссен высказывал опасение, что германский флот может неожиданно, до формального объявления войны, прорваться в Финский залив и высадить десант для захвата столицы, прежде чем флот успеет поставить минное заграждение. В 1912 г. морской министр адмирал И. К. Григорович выразил эту мысль следующим образом: «Если заграждение это будет поставлено слишком рано, и военные действия не произойдут, то не только нарушится на долгое время мореплавание по Финскому заливу, но и будет израсходован наличный запас мин, возобновить который в быстрый срок не удастся. Кроме того, будет раскрыт и сам план военных действий на Балтике.

С другой стороны, если постановка заграждения запоздает с выполнением, то противник сможет появиться на позиции ранее наших заградителей и тем самым не допустить постановок, а значит, поставит наш флот в безвыходное положение. Таким образом, постановка минного заграждения на главной оборонительной позиции флота носит характер бесповоротного начала военных действий, может не совпасть с началом мобилизации и для своего выполнения потребует отдельного повеления»[630]. В связи с этим перед военно-морской разведкой стояла задача ни на минуту не упускать из вида германский флот и следить за всеми его передвижениями в Балтийском море.

Агентурная военно-морская разведка в России появилась в 1857 г., когда морское ведомство стало посылать своих официальных представителей военно-морских атташе за границу. Их главная задача заключалась в сборе сведений о флотах иностранных держав. Однако централизованная разведывательная служба была образована только после Русско-японской войны. С учреждением в 1906 г. Морского генерального штаба (МГШ) появился первый из известных проектов ее создания[631]. Организационно разведывательная служба находилась в ведении Иностранной (с 1912 г. Статистической) части МГШ, которая с 1911 г. отвечала как за сбор, так и за обработку агентурных данных. Создателем морской разведки можно считать М. И. Дубинина-Боровского, который руководил ее работой с 1909 г.[632] С 1914 г. он стоял во главе Особого делопроизводства МГШ, занимавшегося сбором информации и ответственного (до середины 1916 г.) за ведение морской контрразведки.

В 1907 г. МГШ получил особые кредиты на разведывательные цели. Активная разведывательная деятельность против Германии развернулась только в 1909 г. Она велась путем вербовки лиц, которые по своему служебному положению, имели доступ к секретной информации. Занимались этим морские атташе совместно с офицерами МГШ, по мере надобности посылавшимися за границу. Самым крупным успехом морских агентов можно считать вербовку чиновника германского Морского генерального штаба, известного под кличкой «Альберт». Видимо, именно он в 1913 г. передал сведения о состоянии германского флота, морских маневрах, минных заграждениях, сигнальных книгах и др. В 1913 г. были предприняты попытки усилить разведку на Балтике за счет посылки в Германию агентов из числа жителей Прибалтики, владевших немецким языком. В их задачу входило наблюдение за германским флотом, а также вербовка офицеров германского флота. Но эта идея до начала войны так и не была полностью реализована.

В 1908 г. наряду со стратегической разведкой была организована и оперативная. Главная ее задача заключалась в организации «тайных» наблюдательных постов, с которых должно было вестись наблюдение за передвижениями вражеских флотов во время войны. С этой целью началась подготовка специальных наблюдателей, заранее поселявшихся в выбранных местах. К сожалению, из-за отсутствия средств такая служба начала создаваться только в 1912 г. Она получила официальное название «Служба наблюдения за противником во время войны» и до июля 1914 г. еще не была развернута. График развертывания этой службы предусматривал завершение организации разведывательной службы на Балтийском море к 1 января 1915 г.[633] Для усиления разведки на Балтике впервые в России были использованы также радиопеленгаторные станции и даже делались попытки приспособить для ведения оперативной разведки морскую авиацию[634]. Однако подготовиться к войне как следует Россия не успела. События в Сараево привели Европу к войне, которая разрослась до мирового масштаба.

28 (15) июня 1914 г. на открытие маневров австро-венгерских войск должен был приехать наследник престола эрцгерцог Франц-Фердинанд. Сербская националистическая организация «Народна одбрана» постановила совершить террористический акт против эрцгерцога. Покушение должны были осуществить два серба: Гаврила Принцип, гимназист, и рабочий Неделько Чабринович. 28 июня в центре города Сараево Принцип убил из пистолета эрцгерцога и его жену, которые ехали в открытой машине. 23 (10) июля Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум, поставив срок в 48 часов для пресечения антиавстрийской пропаганды и деятельности с территории страны. Большинство пунктов ультиматума было приемлемо для правительства Сербии. Но два из них — допущение австрийских следователей на территорию страны и введение ограниченного австрийского контингента войск — задевали суверенитет и национальное достоинство государства, поэтому были отклонены. Мир оказался на пороге войны.

11 июля в Царском Селе состоялось заседание Совета министров, на котором, в частности, морской министр И. К. Григорович поставил перед главнокомандующим императором Николаем II (1868–1918) вопрос об определении момента постановки минного заграждения в Финском заливе. Было принято решение, что постановка заграждения начнется только по особому повелению государя. Командующему морскими силами Балтийского моря адмиралу Н. О. Эссену ставилась задача «иметь все в полной боевой готовности и зорко следить за всем». С этого момента должна была начать активно работать разведка. От нее требовалось точно установить нахождения германского флота.

13 июля на свой запрос Эссен получил депешу из МГШ о том, что «сведения тайной разведки в Германии пока имеются 10-дневной давности — все было спокойно. О новых сведениях срочно запрошены агенты, и эти сведения немедленно будут сообщены Вам». 14 июля от начальника МГШ А. И. Русина Эссен получил сообщение, что «в последних германских газетах каких-либо указаний на большое движение флота не содержится; от наших агентов нет никаких сведений о передвижении германского флота»[635]. Таким образом, в момент наибольшего обострения политической напряженности командование Балтийским флотом оказалось практически отрезанным от жизненно важной для него информации. «Теперь особенно нужна была (бы) агентура, а у нас ее, видимо, совсем нет», — жалуется Эссен[636]. В этих условиях, когда агентурная разведка не давала нужных сведений, большое значение приобрела дозорная и разведывательная служба на Балтийском море. Так как Россия не находилась в состоянии войны с Германией, Николай II требовал при ведении разведки соблюдать осторожность, «чтобы не подать повода к недоразумениям и осложнениям»[637]. Посылать при таких обстоятельствах к берегам Германии для разведки военные корабли было опасно.

13 июля адмирал Русин сообщил командующему флотом, что он может использовать для этих целей пароходы торгового флота. Но в Петербургском порту не оказалось ни одного русского парохода, оборудованного телеграфом. Не нашла реализации и идея Эссена в самый критический момент совершить с помощью торговых судов диверсию в Кильской бухте, чтобы замедлить продвижение германской эскадры. 15 июля в телеграмме начальнику МГШ Эссен писал: «Мне пришла мысль о возможности в нужную минуту заграждения входа в Кильскую бухту минами, конечно при условии, что война будет неизбежной… Для этой цели следует организовать такого рода экспедицию: приобрести самый обыкновенный грузовик, для которого следует изготовить подложные заграничные бумаги. Пароход по уши загружается лесом, а внутри устраиваются помещения для мин заграждения… ночью подойдя ко входу в Киль, выбрасывает свои мины и уходит в Бельт… подобрать командира и команду будет не трудно, всякий охотно пойдет на такую авантюру»[638]. Вполне возможно, что если бы такого рода диверсия была задумана, спланирована и подготовлена еще в мирное время, она имела бы шансы на успех. Но в ситуации, когда все надо было «готовить», «приобретать», «изготовлять» и «подбирать», этот план действительно больше походил на авантюру, поэтому от него пришлось отказаться.

Не лучше оказалась организована и сторожевая служба в собственных водах. Начальник штаба командующего морскими силами Балтийского моря вице-адмирал Л. Б. Кербер в письме от 17 июля писал: «У нас в Гельсингфорсе ощущается страшный недостаток в плавучих средствах всякого рода, главным образом в буксирах. Страшно не определено положение о передаче нам таможенных пароходов, а без подобных судов мы как без рук, некому следить в шхерах за навигацией. Миноносцы требуют отдыха на день, а этому препятствует служба по наблюдению за внутренними фарватерами в течение дня. Шныряет между тем много немецких яхт парусных и моторных без телеграфа и с искровым телеграфом»[639]. Общий итог деятельности разведки подвел начальник оперативного отделения штаба командующего флотом Балтийского флота А. В. Колчак: «Мы совершенно лишены сведений о противнике. Разведке нашей цена ноль. Она ничего путного не дает»[640]. Свидетельство тому — сообщение морского агента Б. С. Бескровного от 17 июля о том, что по его сведениям почти весь германский флот мобилизуется в Киле и, следовательно, готов выйти в море. Такая информация совершенно не отвечала действительности и только дезориентировала командование[641].

Убедившись в ненадежности разведки и в невозможности задержать противника в его продвижении к Финскому заливу, Эссен направил все усилия на то, чтобы ускорить постановку минного заграждения. В сложившейся политической обстановке Николай II 17 июля дал согласие объявить мобилизацию четырех военных округов и двух флотов, Черноморского и Балтийского. В тот же день Н. О. Эссен послал условную радиограмму: «Морские силы и порты Дым, Дым, Дым. Оставаться на местах»[642], что означало мобилизацию флота и портов. 18 июля Эссен получил разрешение на постановку минного заграждения. За 4 часа под прикрытием крейсеров минные заградители выставили 2124 мины в 8 линий. После этого эскадра направилась в Ревель и встала на якорь. На запрос начальника бригады крейсеров «С кем война?» от командующего флотом был получен ответ, что об этом еще нет сведений, но положение считается серьезным.

Тем временем адмирал Григорович направил к Эссену письмо, в котором писал: «У меня сложилось впечатление, что Германия воевать не хочет и политическое спокойствие восстановится, хотя конечно будут впереди еще крайне острые моменты переговоров. Считал бы возможным ограничиться поставленным уже минным заграждением и больше уже не ставить, а даже, пользуясь днями штилей, понемногу и осторожно исподволь поднимать мины, хотя в отношении мин еще рано об этом говорить»[643]. Все сомнения рассеялись 19 июля, когда Германия объявила войну России. Однако первый удар Германия нанесла по Франции, ограничившись на Балтике лишь демонстрацией силы. 2 августа 1914 г 2 германских крейсера «Аугсбург» и «Магдебург» обстреляли Либаву. Война на Балтике приняла оборонительный, позиционный характер.

Основные события Первой мировой войны развивались на сухопутных фронтах. Для русской военной разведки главной задачей было вскрытие военных планов противника, выявление группировок его войск и направлений главного удара[644]. Так, о действиях разведки в период наступления русских войск в Восточной Пруссии в августе 1914 г. можно судить по следующему донесению генерал-квартирмейстера 1-й армии: «К началу отчетного года район обслуживался агентурной сетью из 15 человек негласных агентов, из которых трое находились в Кенигсберге, остальные — в Тильзите, Гумбинене, Эйдкунене, Инстербурге, Данциге, Штеттине, Алленштейне, Гольдапе и Кибартах. Планировалось насадить еще трех агентов в Шнейдемюле, Дейч-Эйлау и Торне. Для содержания сети и ее усиления ГУГШ был утвержден отпуск на расходы 30 000 рублей в год.

В течение отчетного года агентурная сеть подверглась серьезным изменениям, главной причиной которых — перемена дислокации. В настоящее время на службе состоят 53 агента, из них 4 — на местах, остальные высылаются с новыми задачами»[645]. Старший адъютант разведотдела штаба 2-й армии полковник Генерального штаба Лебедев в рапорте от 22 августа 1914 г. указывал, что с начала войны в тыл противника для выполнения различных задач было направлено 60 агентов. Иногда в непосредственной близости к линии фронта действовали отряды разведчиков численностью по 15–20 человек[646]. Однако добытым сведениям не всегда уделялось должное внимание.

Во время наступления 1-й и 2-й армий в Восточной Пруссии разведка полевого штаба 2-й армии донесла о сосредоточение трех германских корпусов в районе Сольдау на фланге Северо-Западного фронта. Но в штабе фронта посчитали возможность нанесения германскими войсками флангового удара и окружения передовых корпусов 2-й армии плодом чрезмерно развитого воображения разведчиков. В результате передовые части 2-й армии генерала А. В. Самсонова 28–30 августа были окружены и уничтожены.

В 1915 г., когда между русскими и немецкими войсками установилась сплошная линия фронта, возможности агентурной разведки сократились. Отсутствие же централизованного управления разведывательными операциями еще больше затрудняло получение объективной и точной информации. В связи с этим в апреле 1915 г. генерал-лейтенант М. С. Пустовойтенко направил генерал-квартирмейстерам фронтов и армий следующую телеграмму: «С самого начала штабы армий и фронтов ведут негласную разведку за границей совершенно самостоятельно, посылая своих агентов в разные города нейтральных стран, не оповещая ни высшие штабы, ни друг друга взаимно. Вследствие этого в Бухаресте, Стокгольме и Копенгагене сосредоточилось большое количество агентов, работающих независимо и без всякой связи. Агенты эти стараются дискредитировать друг друга в глазах соответствующего начальства, иногда состоя на службе сразу в нескольких штабах, что часто приводит к нежелательным последствиям. Ввиду изложенного обращаюсь в Вашему Превосходительству с просьбой: не признаете ли Вы возможным и полезным сообщить мне совершенно доверительно о всех негласных агентах штаба фронта (армии), находящихся за границей как с начала войны, так и вновь командируемых»[647].

Однако, как правило, генерал-квартирмейстеры фронтов и армий отказывались передавать свою агентуру ГУГШ, и до конца войны единого руководства агентурной разведкой наладить так и не удалось. Существенным недостатком русской военной разведки осталась слабая постановка информационной аналитической работы ее центрального органа. Часто полученная серьезная информация глубоко не прорабатывалась. Аналитические материалы были поверхностными, а выводы и заключения нередко подгонялись под настроения «наверху». Тем не менее, российская военная разведка продолжала активную работу, добиваясь порой значительных успехов. Более того, многие военные агенты в нейтральных странах выполняли свои обязанности вплоть до весны 1918 г. — до тех пор, пока у большинства русских дипломатических миссий не были исчерпаны средства на содержание сотрудников. За годы войны разведка превратилась в действенный инструмент государственной власти, однако не успела в полной мере реализовать свои возможности. Октябрьская революция 1917 г. изменила не только политический строй страны, но и потребовала принципиально новых разведывательных и контрразведывательных механизмов, отвечавших новым условиям.


Глава 2 Становление разведки | Государево око. Тайная дипломатия и разведка на службе России | Приложение Деяния и судьбы слуг государевых