home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



§ 2. Роль органов госбезопасности в укреплении политической надежности войск

Реализация новой экономической политики, затем ее сворачивание в конце 20-х годов, индустриализация, коллективизация сельского хозяйства и борьба с кулаком, подготовка и проведение военной реформы, внутрипартийная борьба — вот что предопределяло объем и направление работы органов ГПУ — ОГПУ по обеспечению безопасности Вооруженных сил в 1923–1934 гг.

Изучение поведения войск в условиях «малой гражданской войны», борьбы на внутреннем фронте, показало высшему партийно-государственному руководству насущную необходимость укрепления политической надежности частей Красной армии и Флота.

Для решения данной проблемы требовалось провести ряд серьезных мероприятий в партийно-политической, военной и экономической сферах. Улучшив снабжение войск продовольствием и обмундированием, восстановив либо дополнительно построив казармы, можно было избежать многих отрицательных политических явлений в армии, перешедшей на мирное положение. Однако разрушенное в военное время народное хозяйство, отсутствие запасов имущества и продовольствия, транспортные проблемы, неповоротливость довольствующих органов не позволяли надеяться на решительный и быстрый перелом ситуации. А скачкообразная демобилизация, отсутствие твердо установленных штатов частей и учреждений, уход из армии многих специалистов-снабженцев еще более усугубляли обстановку.

Демобилизация сопровождалась исходом из армии членов большевистской партии; тем самым достаточно серьезно сокращалась прослойка коммунистов, что было чревато потерей влияния РКП(б) на Красную армию. В одном из своих выступлений начальник Политического управления РККА А. Бубнов так определил проблему: «Если советы без коммунистов — это контрреволюция, то и Красная армия без коммунистов — это тоже контрреволюция»[625].

Так должны были считать и в ЦК РКП(б), однако лишь за период с ноября 1920 г. по 15 февраля 1921 г. через организационно-распределительный отдел ЦК из армии изъяли в порядке персональной демобилизации 3364 коммуниста[626].

На X съезде РКП(б) в марте 1921 г., на фоне происходившего в тот период Кронштадтского мятежа, было принято постановление по военному вопросу, где в пункте втором прямо говорилось о необходимости «прекратить выкачивание из армии коммунистов»[627].

Более того, делегаты съезда решили проверить в тылу всех коммунистов, вышедших из армии, и привлечь к суду тех из них, кто покинул воинские ряды без формальных оснований.

Через год, на XI партийном съезде в апреле 1923 г., формулировки звучат еще жестче. Дезертиров-коммунистов предлагалось беспощадно карать путем предания суду военного трибунала. Делегаты также постановили мобилизовать возможно большее число коммунистов из числа призывных возрастов (1899, 1900, 1901). Отступления от установленного съездом правила «должны быть сведены к действительному, безусловно необходимому минимуму», отмечалось в постановлении[628].

Однако принять решение оказалось легче, чем реализовать его на практике, в том числе и вследствие развернувшейся партийной чистки.

Усилить коммунистическую прослойку в РККА надеялись и в ходе новой призывной кампании в 1924 г. «Мы считали, — писал А. Бубнов, — что насыщенность армии коммунистическим составом будет выше, оказалось, что она в лучшем случае будет такой же, а в худшем — уменьшится».[629]

Главный политработник привел пример одного из полков ПриВО, где вся партийная организация состояла лишь из 51 члена и 23 кандидатов в члены ВКП(б)[630].

Судя по данным, оглашенным на Втором Всесоюзном съезде особых отделов, к началу 1925 г. среди военнослужащих имелось не более 6–7 % коммунистов[631].

Оказались иллюзорными и надежды на пролетаризацию армии, чего очень хотели делегаты ряда партийных форумов. Из всего призывного контингента флот, железнодорожные войска и броневые части должны были комплектоваться рабочими на 50 %, на 40 % — части военно-воздушных сил, войска связи — на 30 %, войска ОГПУ — на 25 %. В инженерные части, кадровый состав территориальных войск и кавалерию призывными комиссиями направлялось от 12 до 20 % рабочих. Наиболее низкие требования предъявлялись к комплектованию артиллерии и пехоты (от 7 до 10 % призывников-рабочих)[632].

Однако достичь этих показателей удалось лишь в 1927–1929 гг. в условиях развернувшейся индустриализации, вызвавшей повышение социальной мобильности населения. В то же время призывники, обозначившие себя как рабочие, на деле являлись вчерашними крестьянами, сохранившими крепкую связь с селом, и, безусловно, оставались крестьянами по своему менталитету. Так что цифры призванных рабочих еще не говорили о пролетарском духе значительной части нового пополнения. В обзоре военной прокуратуры СССР за 1926–1927 гг. указано, к примеру, что, несмотря на высокий процент укомплектованности личного состава Балтийского флота рабочими (43,15 %), там отмечено наибольшее количество фактов антисоветской агитации и пропаганды. При этом прокуратура обратила внимание на участие в данных действиях членов ВКП(б) и ВЛКСМ[633].

Судя по информационным сводкам ВЧК — ОГПУ, серьезные изъяны существовали в политико-просветительской и агитационной работе среди военнослужащих всех категорий. Многократные упоминания об этом содержатся в сводках за 1922–1926 гг.[634]

«Констатируется слабость политработы в значительном количестве частей Красной армии…» — отмечалось в выводах ОГПУ за первую половину 1923 г.[635]

Политико-просветительская работа в армии была передана гражданскому учреждению — Главполитпросвету (ГПП) Наркомата просвещения. Политическое управление РВСР в своем отчете за июль — октябрь 1921 г. констатировало, что «политработа в армии к моменту начала ее реорганизации… в значительной степени повисла в воздухе»[636].

Военная секция ГПП в Москве, к примеру, вообще не была организована, а Петроградский аппарат ГПП предоставил смету, где даже не были упомянуты расходы на политическую работу в РККА. Ничем не лучше обстояли дела и в других военных округах.

Лишь летом 1922 г. Совнарком постановил вновь передать функции руководства политпросветработой в армии и на флоте в Политическое управление. Реально это произошло только в декабре, когда был создан в составе ПУРа агитационно-пропагандистский отдел[637], которому еще предстояло наладить работу.

Итак, плохое снабжение войск, сокращение числа коммунистов в РККА, слабость политической агитации и пропаганды в красноармейской массе и в среде командного состава создавали угрозу стихийных авантюр антибольшевистского характера.

В этих условиях серьезные надежды возлагались на аппараты органов ГПУ, прежде всего на особые отделы. Однако, как мы указали в разделе, посвященном организационно-кадровым вопросам, особые отделы сами находились далеко не в лучшей форме. Большинство наиболее опытных сотрудников перешло на работу во вновь созданные в мае 1922 г. контрразведывательные отделы. Штаты особых органов были достаточно радикально сокращены. Агентурно-осведомительный аппарат значительно ослаб в ходе сокращения армии, демобилизации, а также в результате текучести кадров и сокращения числа коммунистов, так как основная часть осведомителей вербовалась из числа членов большевистской партии.

Несмотря на все это, продолжал действовать приказ от 21 августа 1921 г. «О работе органов ВЧК в Красной армии», который обязывал особистов и сотрудников других чекистских аппаратов ограждать армию от контрреволюционного воздействия, сурово карать хищения и злоупотребления, помогать усилению политработы в частях, пресекать в корне всякие попытки контрреволюционной агитации среди красноармейцев[638].

Никто не отменял и циркуляра от декабря 1921 г. «О задачах особых отделов в связи с политическим моментом». Этот документ, подписанный заместителем начальника Секретно-оперативного управления ВЧК Г. Ягодой, ставил как основную задачу «обслуживать Красную армию, следя, прежде всего, за ее политическим настроением»[639].

Важно подчеркнуть, что в выработке наиболее важных положений данного циркуляра принял участие председатель РВСР Л. Троцкий. Он, в частности, предложил «радикально покончить с придирчивостью и мелочной опекой личной жизни командного состава и сосредоточить внимание на действительной борьбе с контрреволюционными тенденциями»[640].

По большому счету, все указанные выше и другие директивы во многом оставались лишь на бумаге. В ходе ряда инспекторских проверок было установлено, что дело осведомления поставлено из рук вон плохо, и в результате особые отделы «далеко не все знают, чем живет и дышит Красная армия, и не всегда могут дать истинную характеристику части»[641].

Реальная оперативная обстановка заставляла изменять систему осведомительной работы. В специальной инструкции, объявленной приказом ГПУ № 18 от марта 1922 г., указывалось, что кроме коммунистического осведомления следует иметь еще беспартийное и так называемое «особо квалифицированное». Последняя категория должна была вербоваться в штабах и управлениях РККА в основном из числа бывших офицеров[642].

Понятно, что особистам предстояла очень серьезная работа, рассчитанная не на один день. А пока, как констатировал в своем выступлении на Втором съезде особых отделов Московского военного округа заместитель председателя ГПУ И. Уншлихт, «мы не вникаем в глубь армии, наши сводки составляются механически, армия выпала из наших рук»[643].

В апреле 1922 г. он подписывает приказ № 36, в котором текущие задачи особых отделов подверглись существенной корректировке. Приказ требовал сосредоточить основные усилия на «ограждении армии от внутреннего разложения, от вредных элементов…»[644].

Осенью того же года увидел свет еще один важный приказ, призванный нацелить сотрудников ГПУ на изучение командного состава, непрерывное и тщательное наблюдение за ним. Речь шла, прежде всего, о политической лояльности начальствующего и административного состава. В соответствии с приказом наблюдению подлежали все командиры Красной армии от взводного и выше[645].

Исключение не делалось даже для политработников, хотя с ними, несмотря на отдельные факты конфликтов, особисты сотрудничали наиболее тесно и плодотворно[646].

Высшие партийно-государственные инстанции хотели иметь всеобъемлющую, максимально точную картину всего происходящего в Красной армии и на Флоте. Прежде всего, это требовалось для замера «политической температуры» в войсках, измерения уровня их лояльности существующему режиму. Надеяться на объективные доклады только по военной линии было бы политической наивностью. Ни для кого не было секретом, что при функционировании армии в мирных условиях стало развиваться такое негативное явление, как очковтирательство. На это указал в порядке самокритики даже сам нарком по военным и морским делам, председатель РВСР и, что не менее важно, член Политбюро ЦК РКП(б) Л. Троцкий. «Ложные донесения, — писал он, — вытекают из чувства ложного стыда и ложного казенного самолюбия, из потребности представить свою ошибку в причесанном виде»[647].

В документах, поступавших из войск, Л. Троцкий усматривал в среднем от 15 до 30 % лжи, а допускал и все 50 %.

Выход из ситуации был найден: поручить органам госбезопасности, работающим в Красной армии, представлять информацию, дублирующую донесения военных структур. Справедливо считалось, что, будучи независимыми от командования, чекисты смогут докладывать «наверх» о реальном состоянии дел и их информация послужит неким мерилом достоверности сведений, поступающих из других источников, на основе которых принимались важные решения. При разбросанных на огромной территории нашей страны частях и соединениях армии, требовавшей коренного реформирования, при разбалансированности ее административного аппарата, запутанности отчетности и т. д. другого варианта информационного обеспечения высшего руководства просто не было.

На основании решения инстанций в ВЧК была разработана «Инструкция по госинформации», объявленная приказом № 85 от 23 февраля 1922 г.[648]

В ней четко формулировалась цель госинформации, а также представления того времени о политическом контроле. «Важнейшей задачей госинформации, — говорилось в документе, — является освещение настроений всех групп населения и факторов, влияющих на изменения этих настроений. В настоящий момент чрезвычайно важным является освещение настроений, господствующих в частях Красной армии и Флота. Особенно важным является отражение в этих настроениях мероприятий Соввласти…»[649]

Основные идеи инструкции нашли свое отражение в разработанном Особым отделом ВЧК порядке ведения дел, так называемых «легенд воинских частей»[650].

В «легендах» предлагалось накапливать информацию о всех недостатках, влияющих на боеготовность и политико-моральное состояние личного состава. Материалы «легенд» следовало закладывать в основу обобщенных докладов руководству ВЧК — ОГПУ, а в части, его касающейся, — и в сообщения командованию соответствующего уровня.

В последующие годы, исходя из изменений обстановки, центральный аппарат органов госбезопасности модифицировал содержание отчетных документов местных органов по вопросам, имеющим прямое отношение к политической лояльности войск. Использование при подготовке докладов официальных материалов командования и политорганов сводилось к минимуму, и привлекались они только в качестве иллюстрации того или иного ненормального явления[651].

Используя негласные возможности, особисты должны были освещать прежде всего политическое состояние военнослужащих. Соответствующий раздел донесений содержал достаточно много позиций. Вот что, к примеру, имелось в виду под «политическим состоянием», а точнее — «политико-моральным состоянием» в инструкции ОГПУ от марта 1924 г.:

«1. Настроение и отношение к Соввласти и РКП (демобилизационные настроения, недовольство вследствие материальной необеспеченности, тяжести службы, непредоставление льгот семьям, тяжесть налогов, нетактичность советских работников на местах и т. д.).

2. Контрреволюционная агитация (устная и печатная), ее характер, степень влияния на окружающих.

3. Наличие членов антисоветских партий, кулачества, политбандитского элемента, бывших белых, их деятельность и влияние на массы.

4. Национальная рознь, антисемитизм и взаимоотношения с национальными меньшинствами.

5. Религия — степень религиозности, сектантство, число сектантов, их пропаганда и влияние, связи с религиозными организациями и общинами вне армии.

6. Группировки бывшего и белого офицерства, внешняя форма их и сущность их деятельности, национальные (поляки, украинцы и др.) шовинистические устремления, развитие национальной самостийности, земляческие, корпоративные, кулаческие и т. д.

7. Взаимоотношения с населением.

8. Взаимоотношения командного и политического состава с красноармейцами.

9. Взаимоотношения командного и политического состава между собой.

10. Положение красных командиров.

11. Пьянство.

12. Уголовные преступления.

13. Дезертирство, его размеры и характер (одиночное, групповое), причины.

14. Дисциплина (отказы от исполнения приказаний, отношение к исполнению служебных обязанностей и т. д.)»[652].

Если мы проанализируем военный раздел сводок госинформации, опубликованных в нескольких томах сборника «Совершенно секретно: Лубянка — Сталину о положении в стране», то придем к выводу, что именно по указанной выше инструкции особисты и собирали информацию на практике.

Интенсивность информационной работы возрастала всякий раз, когда происходили значимые для партии и страны события на международной арене и внутри СССР.

Достаточно характерной является реакция органов госбезопасности на обострение болезни, а затем и смерть основателя советского государства В. Ленина.

В ночь с 6 на 7 марта 1923 г. происходит резкое ухудшение состояния здоровья председателя Совнаркома, а еще через три дня — 10 марта новый приступ приводит к параличу правой половины тела вождя[653].

На заседании Политбюро ЦК РКП(б) принимается решение о публикациях в газетах бюллетеней о состоянии здоровья В. Ленина[654].

При этом руководители партии отдавали себе отчет, что может последовать не просто негативная реакция в различных слоях населения, но и антиправительственные проявления, обусловленные воображаемой растерянностью власти и возникновением борьбы за лидерство.

По указанию ЦК партии в ГПУ создается оперативная тройка для рассмотрения поступающей с мест информации и, если того потребует обстановка, оперативного вмешательства в ситуацию. В тройку вошли: начальник Секретного отдела Т. Самсонов, руководитель Московского губернского отдела ГПУ и одновременно Особого отдела МВО Ф. Медведь и заместитель начальника Контрразведывательного отдела Р. Пиляр[655].

На своем первом заседании 11 марта 1923 г. члены тройки приказали руководителям подразделений выделить ответственных сотрудников, обязанных незамедлительно действовать в кризисной ситуации. От Особого отдела ГПУ это были помощник начальника Л. Мейер и заместитель начальника ОО МВО Горев. Им поручался контроль за войсками московского гарнизона, охраной складов с оружием, радиостанций, а также фильтрация охраняющих Кремль курсантов школы ВЦИК и удаление сомнительных элементов из их числа. Все решения, проводимые в рамках «тройки», докладывались фактическому руководителю ГПУ И. Уншлихту, а последний передавал информацию в Политбюро ЦК РКП(б).

В один день с «тройкой» (11 марта) по указанию ЦК создается и Центральный оперативный штаб и районные комендатуры МВО. Возглавил временную структуру начальник штаба МВО и комендант Москвы Яковлев[656].

Начальник СОУ ГПУ В. Менжинский отправляет во все полномочные представительства, губернские и особые отделы шифротелеграмму, в которой требует «усилить до максимума наблюдение в армии и флоте, в частности по отношению к комсоставу и техническим частям»[657].

13 марта 1923 г. рассылается еще одна телеграмма, уже за подписью И. Уншлихта, как реакция на официальное правительственное сообщение от 12 марта об ухудшении состояния В.Ленина. «Временный уход т. Ленина, — говорилось в шифровке, — несомненно может вызвать в стране целый ряд осложнений. В первую очередь захотят использовать это положение контрреволюционеры, сея панику и провоцируя слухи среди населения… Возможны попытки активного выступления внутри страны контрреволюционных групп»[658].

Учитывая изложенное, ГПУ требовало активизировать работу, быть ближе к красноармейской массе.

Практически аналогичной была реакция органов госбезопасности и в январе 1924 г. в связи со смертью В. Ленина.

Ф.Дзержинский, назначенный председателем комиссии по организации похорон председателя СНК, прежде всего посчитал нужным мобилизовать все силы ОГПУ, а особистам указал в своей телеграмме на необходимость содействовать командованию в поддержании морального духа армии[659].

Теперь оперативный штаб ОГПУ возглавил Г. Ягода — заместитель начальника СОУ и руководитель Особого отдела. По нескольку раз в день проходили заседания штаба, на которых оценивалась поступившая с мест информация. Особое внимание, безусловно, уделялось частям Московского гарнизона. Начальник Особого отдела 14-й Московской дивизии доложил, что «связь по частям с осведомителями налажена. Прием производится беспрестанно. На конспиративных квартирах установлено дежурство. Сводки будут предоставляться к 11.00 утра и 10.00 вечера каждый день»[660].

По подсчетам Краснодарского историка А. Рожкова, в траурные дни были задействованы все осведомители в 26 воинских соединениях и воинских частях, в 31 военном учреждении (включая РВС СССР, Штаб РККА, Морской штаб Республики), в 8 военно-учебных заведениях и курсах, на 19 объектах военной промышленности в Москве и ближайшем Подмосковье[661].

Согласно директивам командования МВО, согласованным с Особым отделом, все воинские части переводились на казарменное положение, увольнения запрещались. Это позволяло снизить вероятность распространения слухов, не допустить фактов агитирования военнослужащих в антиправительственном духе со стороны враждебных элементов из числа гражданских лиц. Одновременно казарменные условия давали возможность активнее задействовать негласный аппарат для максимально быстрого получения нужной информации. Как еще один источник получения информации о политических настроениях красноармейцев, использовался досмотр корреспонденции военнослужащих подразделениями отдела политконтроля (ПК) ОГПУ.

В целом, ничего настораживающего чекисты не выявили. Основным лейтмотивом высказываний бойцов и младшего комсостава и содержанием их писем было неподдельное сожаление о кончине «вождя пролетариата» и опасение, что внешние силы могут пойти на военную авантюру против нашей страны и разразится новая война[662]. Командный состав больше тревожили возможные кадровые перемещения в РККА Никаких антиправительственных проявлений в войсках особистами зафиксировано не было. Указанная выше реакция основной массы военнослужащих на такое важное политическое событие, как уход из жизни основателя советского государства, не дает еще оснований для вывода об эффективной борьбе особых отделов, а также политических и командных кадров с негативными проявлениями в войсках. Скорее другое. Вполне спокойная обстановка и отсутствие резких антисоветских действий со стороны красноармейцев (в большинстве своем крестьян) объясняется относительно успешным развитием (в рамках НЭПа) сельского хозяйства 1923 г. Именно тогда впервые был возобновлен экспорт хлеба[663]. В течение 1922–1923 гг. высшие органы государственной власти неоднократно возвращались к регулированию продовольственного налога, стремясь избежать обострения обстановки на селе. В мае 1923 г. появился декрет о едином сельскохозяйственном налоге, позволявшем крестьянам частично рассчитываться деньгами. В июле того же года на основе ряда декретов некоторые льготы получили бедняки с целью облегчения их налоговых обязательств.

Что же касается оперативной деятельности, то оценивая период 1922–1923 гг., заместитель начальника ОО ОГПУ Р. Пиляр отмечал на Втором Всероссийском съезде особых отделов, что «места занимались только писаниной… оперативной работы никакой, сама работа… стала поверхностной, агентура разбухла в ущерб качеству, осведомление стало казенное»[664]. Поэтому говорить об активном влиянии чекистов на обстановку в войсках не приходится.

По-другому и быть не могло в условиях реформирования особых органов и медленного (в силу различных причин) восстановления их боевитости.

Однако события развивались независимо от того, готовы ли к ним были органы госбезопасности. Период с конца 1923 по начало 1924 г., с точки зрения обеспечения политической лояльности армии существовавшему режиму, был достаточно опасным.

Международная обстановка серьезно обострилась уже во второй половине 1923 г. Надвинулась опасность новой войны. Деятели Коминтерна усиленно готовили «германский Октябрь». В советском руководстве рассматривался даже такой вариант развития событий, когда части Красной армии могли быть двинуты на помощь немецким коммунистам через территорию Литвы и Польши. В связи с этим принимались некоторые подготовительные решения, продиктованные условиями того или иного политического момента. В то же время результаты обследования войск и штабов специальной комиссией ЦКК РКП(б) показали, что «Красная армия боеспособной силы не представляет»[665].

В связи с резким ухудшением здоровья В. Ленина и осознанием другими руководителями большевистской партии, что к активной деятельности он уже не вернется, обострилась борьба за лидерство. Основными претендентами на власть являлись глава военного ведомства Л. Троцкий и поддерживаемый другими членами Политбюро И. Сталин.

От решения вопроса, в чьих руках находится контроль над армией, чью сторону примут ключевые военные фигуры, самым непосредственным образом зависел исход этой борьбы.

А между тем уже с 1922 г. из-за рубежа, из кругов белой эмиграции стали поступать через агентуру ГПУ тревожные сигналы о появлении бонапартистских тенденций в высших военных сферах. В этой связи нередко фигурировала фамилия командующего Западным фронтом М. Тухачевского.

Некоторые авторы исторической и художественной литературы, опираясь на материалы реабилитации «красного маршала», утверждали, что чекисты сами использовали имя М. Тухачевского в операции «Трест» и именно в контексте его бонапартистских устремлений[666].

Однако это не соответствует действительности. Многие видные деятели белой эмиграции лелеяли надежду на перерождение Красной армии в национальную, и решающую роль в этом процессе, по их мнению, должна была сыграть советская военная элита. Особо здесь стоит выделить представителя П. Врангеля в Берлине генерала А. фон Лампе, в дневнике которого начиная с 1920 г. можно найти немало упоминаний о М. Тухачевском как о «революционном Бонапарте»[667].

Тему взглядов белоэмигрантов на возможную роль М. Тухачевского в развитии событий подробно исследовал известный отечественный историк С. Минаков в своих монографиях о советской военной элите[668].

Его выводы подтверждаются проведенным нами анализом материалов операций «Трест» и «С-4», хранящихся в Центральном архиве ФСБ РФ. Чекисты лишь использовали в ходе оперативных игр с белой эмиграцией уже устоявшуюся в умах и документах многих известных изгнанников мысль об особой якобы роли М. Тухачевского в предстоящем изменении существовавшего в нашей стране режима.

Но, в отличие от С. Минакова, мы не поддерживаем мысль о реальности существования заговора на Западном фронте в 1923 г. под руководством самого командующего.

Основным источником для своих утверждений С. Минаков берет дневник генерала А. фон Лампе и некоторые публикации эмигрантской прессы. Далее он анализирует приказы по личному составу, отразившие перемещения по службе и аресты близких к М. Тухачевскому командиров. Все это он подает как действия Особого отдела ГПУ Западного фронта по предупреждению возможного вооруженного выступления против власти некоторых соединений и частей во главе с М. Тухачевским[669].

Мы можем с полным основанием утверждать, что С. Минаков добросовестно искал аргументы в подтверждение своей научной гипотезы. Отсутствие же в его распоряжении необходимых материалов отечественных спецслужб (в силу их практической недоступности для гражданского исследователя) не позволило ему сделать правильный вывод.

А что же было на самом деле?

Действительно, 13 декабря 1922 г. Особый отдел ГПУ Западного фронта арестовал 1-го помощника начальника штаба Н. Варфоломеева, начальника мобилизационного отдела И. Алексеева и некоторых других сотрудников штаба. Что послужило причиной арестов, становится ясным из найденного нами в архиве ФСБ РФ отчета Особого отдела фронта. Там прямо указывается на факт утраты в штабе нескольких особо секретных, в том числе и мобилизационных документов, за сохранность которых и отвечали упомянутые выше должностные лица[670].

Из этого же документа следует, что в феврале 1923 г. начальник оперативного отдела штаба фронта, бывший Генерального штаба подполковник В. Шестун подвергся аресту по подозрению в шпионаже в пользу Польши, а не в связи с участием в каком-либо заговоре[671].

К самому командующему у фронтовых политработников и сотрудников Особого отдела действительно накопилось много вопросов, но все они были связаны с его далекими от коммунистической морали многократными поступками, получившими скандальную известность в среде военнослужащих. Особый отдел завел на М. Тухачевского дело и накапливал поступающую из разных источников информацию. Эти сведения могли потребоваться как минимум Центральной контрольной комиссии ВКП(б), а как максимум — прокуратуре.

Оперативное дело Особого отдела ЗФ под № 218 и с характерным названием «Теплая компания» было начато 14 октября 1922 г. Фигурантами по делу проходили командующий М. Тухачевский и его тогдашний начальник штаба С. Меженинов. Они обвинялись в незаконном использовании народного имущества и подозревались во взяточничестве[672].

Анализ материалов дела показывает, что речь шла о разного рода подношениях командующему со стороны подчиненных ему командиров, об использовании в личных целях продовольственных товаров из войсковых фондов, об увеселительных мероприятиях и т. д. Многие факты чекистами были задокументированы, включая и незаконную передачу командующим своего револьвера леснику за организацию хорошей охоты[673].

Сотрудников Особого отдела заинтересовали и несоразмерные с официально получаемым денежным содержанием расходы М. Тухачевского. Однако никаких признаков подготовки им антиправительственного выступления выявлено не было. Проявлялось лишь недовольство действиями против него крупных фронтовых политработников, откровенно критически настроенных по отношению к личному поведению командующего.

Документы дела свидетельствуют, что сотрудники Особого отдела фронта собирали не только компрометирующий М. Тухачевского материал, но стремились найти и объяснения его поступкам, выявляли и фиксировали положительную информацию.

Достаточно привести пример с составлением одним из осведомителей Особого отдела по поручению чекистов характеристики на М. Тухачевского. Секретный сотрудник объективно описал выдающиеся способности командующего и единственным недостатком военачальника признал недооценку возможностей врага, заносчивость по отношению к последнему. Вместе с тем, осведомитель подчеркнул, что М. Тухачевский, поверив в какую-либо идею, может действовать крайне неосмотрительно[674].

В меморандуме по делу, подготовленном уполномоченным Особого отдела фронта Дроздовым, указывалось: «Это несомненно, что мы имели в лице т. Тухачевского… талантливого военного руководителя, военный авторитет для наших друзей и врагов, в партийном же отношении Тухачевский равняется нулю»[675].

Не забыли чекисты и неоднократные критические заявления командующего относительно партийного влияния на армию через реввоенсоветы и политические отделы. Он не раз заявлял, что указанных органов, как самостоятельных единиц, с мнением которых командующий должен считаться, не должно быть. Институт комиссаров М. Тухачевский всегда считал «ненормальным наростом на шее армии, мешающим ей шевелить головой»[676].

Еще в 1920 г. он опубликовал в журнале «Революционный фронт» статью «Нужны ли Красной армии комиссары?», где указал на необходимость все права по управлению армией сконцентрировать исключительно в руках строевых командиров[677].

Осенью 1923 г. командующий пошел на резкое обострение отношений с политработниками.

Как следует из сводки Особого отдела ЗФ от 12 октября, М. Тухачевский намеревался выехать в Москву для личной встречи с Л. Троцким, перед которым хотел поставить вопрос: или он, М. Тухачевский, уходит с поста командующего фронтом, или лишаются своих постов руководители политической работы на фронте[678].

Некоторые сомнения у сотрудников Особого отдела вызвал и факт отказа М. Тухачевского, со ссылкой на мнимую болезнь, участвовать в параде войск в честь 6-й годовщины Октябрьской революции. Это сочли как минимум политически некорректным.

Однако все это были определенные признаки, и не более того. Каких-либо фактов, свидетельствующих об антиправительственных настроениях командующего, чекисты не добыли. При этом следует иметь в виду, что все осведомители, работавшие по делу М. Тухачевского, не являлись его близкими соратниками и единомышленниками. Поэтому никаких разговоров на актуальные политические темы командующий с ними не вел. Оценить политическую лояльность «красного Бонапарта» в полной мере особисты не смогли.

Чекисты Западного фронта (вероятно, по указанию из Москвы) внимательно следили за достаточно масштабными по тому времени и длительными (20 дней) маневрами фронтовых соединений и частей, организованными М. Тухачевским. Они не могли не брать в расчет развитие международных событий, и прежде всего «германский Октябрь». Недвусмысленные заявления М. Тухачевского о возможном участии Красной армии в военной помощи немецким коммунистам придавали маневрам оттенок возможной подготовки к поступательной войне[679].

Высшее политическое руководство страны уже имело опыт «самостийных» действий М. Тухачевского в 1920 г., в период советско-польской войны, приведших к осложнениям во внешнеполитической сфере. Тогда Политбюро ЦК РКП (б) приняло следующее постановление: «Выразить самое суровое осуждение поступку тт. Тухачевского и Смилге, которые издали, не имея на то никакого права, свой хуже чем бестактный приказ, подрывающий политику партии и правительства»[680].

Добавим, что в приказе по войскам Западного фронта говорилось о возможности мира с Польшей только лишь на ее развалинах. И это в период, когда велись мирные переговоры.

Теперь, в 1923 г., подтолкнуть импульсивного, переживающего «польский синдром» командующего к авантюрным действиям могли некоторые его близкие соратники. Мы имеем в виду прежде всего двух человек: командира 4-го стрелкового корпуса, бывшего офицера царской армии А. Павлова, исключенного из большевистской партии за пьянство, и командира 7-й кавалерийской дивизии Г. Гая, лишенного полномочий политического комиссара в связи с возбуждением против него уголовного дела[681].

Вместе со своим командующим они переживали поражение от польской армии и были готовы к реваншу. Симптоматично, что именно А. Павлов на маневрах руководил победоносно наступающими «красными». По одну сторону с ним был и Г. Гай.

Кроме того, нелишне в связи с маневрами отметить, что контрразведывательный отдел полномочного представительства ГПУ и Особый отдел Западного фронта вели дело разработки на группу высшего комсостава 4-го корпуса во главе с А. Павловым[682]. Эта группа оценивалась как монархическая и, следовательно, контрреволюционная.

Чтобы выявить признаки возможной подготовки М. Тухачевским к авантюрным действиям (в виде похода в Германию через Польшу), ОГПУ срочно запросило у своего полномочного представительства в Смоленске все приказы за июнь — август по войскам Западного фронта[683].

После окончания маневров, чтобы нарушить устоявшиеся среди комсостава связи и таким образом не допустить возможности нового нагнетания ситуации, чекисты через военное командование Красной армии добились передислокации некоторых частей, включая части 4-го корпуса и 7-й кавалерийской дивизии[684].

Для оценки и выработки упреждающих мер все материалы на М. Тухачевского были осенью 1923 г. запрошены в Особый отдел ГПУ[685].

Ознакомившись с ними и, вероятно, получив через какое-то время некую дополнительную информацию, председатель ГПУ Ф. Дзержинский написал в первый день 1924 г. срочную записку своему заместителю В. Менжинскому. В контексте нашего исследования ее текст крайне важен, поэтому приведем ее полностью: «В связи с данными о наличии в армии Западного фронта контрреволюционных сил необходимо обратить на Западный фронт сугубое внимание. Полагаю необходимым: 1. составить срочную сводку всех имеющихся у нас данных о положении на Западном фронте, использовав и весь материал, имеющийся в ЦКК — РКИ (Гусев — Шверник); 2. наметить план наблюдения и выявления, а также мер по усилению нашего наблюдения и по предупреждению всяких возможностей. Меры должны быть приняты по всем линиям нашей работы: Особый отдел, КРО, Погранохрана, Губотделы, а также по линии партийной — ЦК и Губкомы. Нельзя пассивно ждать, пока „Смоленск (имеется в виду штаб Западного фронта, дислоцированный в Смоленске — А. З.) пожелает продиктовать свою волю Кремлю“. Прошу этим заняться, использовав пребывание здесь Апетера. Я думаю, кое-какие задания можно было бы дать Благонравову и Самсонову и Межину по линии ж. д. и их влияния и их смычки»[686].

Итак, из записки Ф. Дзержинского ясно, что он оценивал ситуацию как очень серьезную. Его выводы базировались на затребованных в Особый отдел материалах на М. Тухачевского, на личном докладе незамедлительно вызванного в Москву полномочного представителя ГПУ по Западному краю и одновременно начальника Особого отдела фронта И. Апетера, а также на информации, собранной комиссией ЦКК под руководством С. Гусева.

Однако еще раз подчеркнем, что речь не идет (как видно из текста записки) о раскрытом заговоре в войсках Западного фронта. Чекисты приняли упреждающие меры лишь по признакам возможно вызревавшей авантюры, в том числе по недопущению втягивания в нее импульсивного, несомненно обиженного на представителей партии в лице фронтовых политработников командующего.

Наш вывод относительно ситуации, сложившейся на Западном фронте в конце 1923 — начале 1924 гг. подтверждается и тем, что о каком-либо подготовленном заговоре не упоминалось на таком значимом форуме, как Второй Всесоюзный съезд особых отделов, состоявшемся ровно через год — в январе 1925 г.

Таким образом, мы можем утверждать, что заговора против Советской власти в войсках Западного фронта не было. Однако руководство страны допускало возможность несанкционированных действий со стороны командующего М. Тухачевского и некоторых его сторонников из числа высокопоставленных военных по поддержке коммунистического восстания в Германии, путем прорыва частей Красной армии через территорию Польши и Литвы. Действовать подобным образом они могли, движимые чувством реванша за поражение в советско-польской войне, а также стремлением загладить боевыми успехами свои проступки, несопоставимые с нормами большевистской морали.

Поведение армейского руководства, в том числе и командования Западного фронта, в рассматриваемый период необходимо оценивать и на фоне важнейшего внутриполитического фактора — радикализации борьбы с троцкистской оппозицией во второй половине 1923 — начале 1924 гг. Следует иметь в виду, что взгляды своего наркома и партийного вождя полностью разделяли командующие военными округами: Н. Муралов (МВО), С. Мрачковский (ПриВО), начальник Политического управления РВСР В. Антонов-Овсеенко, известные командиры и политработники РККА В. Примаков, В. Путна, Г. Гай, А. Розенгольц, Д. Петровский и др. Большинство бывших офицеров и генералов из числа руководителей и сотрудников высших военных учреждений, безусловно, поддержали бы Л. Троцкого, т. к. видели в его лице своего рода защитный барьер от гонений со стороны партийных элементов и сотрудников органов госбезопасности. Согласно данным, приведенным К. Ворошиловым в выступлении на печально знаменитом февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 г., троцкисты имели за собой серьезные силы: Военную академию, школу ВЦИК, пехотную, артиллерийскую и другие военные школы[687].

Чтобы не допустить поддержки Л. Троцкого командующим Западным фронтом М. Тухачевским, сталинское ядро Политбюро организовало против последнего партийное расследование по линии ЦКК ВКП(б), но на основе собранных ГПУ материалов.

Как мы уже отмечали, указанные материалы ГПУ запросило из Смоленска еще 29 сентября 1923 г. Добавим лишь, что документы начального периода наблюдения за М. Тухачевским уже находились в центральном аппарате ГПУ. Их лично изъял из дел Особого отдела Западного фронта Ф. Дзержинский[688].

Имеющиеся в нашем распоряжении данные дают полное основание утверждать, что автор книги «Заговор против маршалов» Е. Парнов либо сознательно обеднил собранную на М. Тухачевского информацию, либо, что более вероятно, довольствовался обобщенной справкой, подготовленной осторожными сотрудниками тогдашнего Центрального партийного архива[689].

У Парткомиссии ЦКК вполне хватало свидетельств для проведения своего следствия и даже для возбуждения уголовного дела. По нашему мнению, М. Тухачевский отделался партийным взысканием только лишь потому, что заключил некую сделку с руководством ЦКК о том, что он, по крайней мере, будет соблюдать нейтралитет во внутрипартийной борьбе и не солидаризируется с протроцкистской группой военных деятелей.

Теперь сталинскому большинству Политбюро предстояло решить еще одну задачу — минимизировать влияние на военные органы управления и партийные организации в РККА начальника Политического управления РВСР В. Антонова-Овсеенко. И здесь также, наряду с партийными мерами, потребовались материалы ГПУ и его оперативные действия. Ядром этих действий стали события, обозначенные смоленским историком доктором наук С. Минаковым как «казус Дворжеца»[690].

С. Минаков рассматривает указанные факты лишь с одной точки зрения: начальник Политуправления В. Антонов-Овсеенко подтолкнул своего подчиненного Якова Дворжеца на выступление против докладчика на дискуссионном собрании в военной школе имени ВЦИК члена сталинской группы в Политбюро Г. Зиновьева и рассчитывал, что это будет «разведка боем» в определении партийной ориентации курсантов. Далее автор упомянул, что речь Я. Дворжеца была расценена Г. Зиновьевым как контрреволюционная, и этим вопросом заинтересовалось ГПУ.

Мы не ограничились данной информацией и таким ракурсом рассмотрения «казуса Дворжеца». Исходной точкой для нашего анализа послужил тот факт, что военная школа имени ВЦИК являлась не только учебным учреждением. Другой ее достаточно значимой задачей являлась охрана Кремля[691]. И поскольку троцкисты хотели изучить настроения ее курсантов, то нельзя было исключить попытки использования их для «дворцового переворота».

Дело Я. Дворжеца рассматривалось на Политбюро и не на одном заседании, а семь раз. С первичной информацией 24 декабря 1923 г. выступил не кто иной, как председатель ГПУ Ф. Дзержинский[692], что говорило о важности вопроса.

Очевидно, члены Политбюро, в обстановке борьбы с Л. Троцким, поручили комиссии, созданной из известных партийцев и чекистов, что называется, «развернуть дело», придать ему характер подготовки к вооруженному захвату власти. С декабря 1923 г. по начало января 1925 г. в указанную комиссию входили: В. Куйбышев, С. Гусев, М. Калинин, А. Смирнов, Е. Преображенский, а также чекисты В. Менжинский, Г. Ягода, Я. Агранов. Как мы видим, подавляющее большинство членов комиссии стояло на антитроцкистских позициях, а представители ГПУ вообще выступали как инструмент большинства Политбюро и ЦК РКП(б).

Группа представителей Центральной контрольной комиссии РКП(б), работавшая над делом члена большевистской партии Я. Дворжеца, не смогла добиться нужных результатов. Поэтому не обошлось, вероятно, без намеков партследователей, что все материалы могут быть переданы в ГПУ. По крайней мере, и в этом мы согласны с С. Минаковым, подобные намеки, доведенные Я. Дворжецом до своего руководителя В. Антонова-Овсеенко, побудили последнего направить в Президиум ЦКК и в Политбюро ЦК РКП(б) письмо-ультиматум. Оно заканчивалось следующими словами: «…их голос (рядовых членов партии, в том числе и военнослужащих — А. З.) когда-нибудь призовет к порядку зарвавшихся „вождей“ так, что они его услышат, даже несмотря на свою крайнюю фракционную глухоту»[693].

Письмо и явно читаемая в нем угроза возможных действий частей Красной армии в защиту Л. Троцкого явилось не только ультиматумом, но и защитной реакцией начальника Политического управления. Он отдавал себе отчет в том, что произойдет, если Я. Дворжеца передадут чекистам и он начнет давать на допросах «разоблачающую» информацию.

Угроза В. Антонова-Овсеенко не возымела желаемого им результата. 11 января 1924 г. Я. Дворжец был арестован и помещен во внутреннюю тюрьму ГПУ на Лубянке[694].

Основным следователем по его делу стал не представитель Особого отдела ГПУ, что было бы логично, т. к. Я. Дворжец являлся военнослужащим, а Я. Агранов — заместитель начальника Секретного отдела, специалист по антисоветским партиям. И это объяснимо. Оказывается, Я. Дворжец, занимая должность «для особых поручений при начальнике Политического управления РВСР», к моменту начала следствия всего лишь два года состоял в рядах большевистской партии. Ранее же (с 1915 г.) являлся активным членом партии правых эсеров (ПСР) и даже одно время занимал пост управляющего делами комитета Учредительного собрания, являлся председателем бюро ПСР Уфимской губернии и членом военной комиссии ЦК ПСР[695].

Я. Агранов, будучи ответственным за подготовку процесса правых эсеров в 1922 г., установил Я. Дворжеца, изучил его через негласные возможности и, в итоге, склонил к выступлению на процессе в качестве одного из основных свидетелей со стороны обвинения[696].

Вот почему заместителю начальника Секретного отдела ГПУ и была поручена главная роль в раскрытии возможных замыслов и конкретных действий троцкистов по обезвреживанию противников председателя РВСР из числа членов Политбюро. Именно сценарий «дворцового переворота» казался сталинской группе наиболее реальным, чтобы обвинить Л. Троцкого в стремлении к единоличной власти в партии и применении для этого заговорщических методов с использованием военных.

Военный переворот в пользу Л. Троцкого не был простой фантазией И. Сталина, Г. Зиновьева, Л. Каменева и поддерживавших их партийных функционеров. Об этом говорили многие. Вот, например, что писал позднее осведомленный свидетель происходящего Г. Беседовский: «Москва переживала критические минуты. В течение двух недель мы все ждали переворота. Троцкий мог, как Пилсудский, буквально в несколько минут овладеть властью. Письмо Антонова-Овсеенко в Политбюро с предупреждением, что если тронут Троцкого, то вся Красная армия встанет на защиту „советского Карно“, напрягло нервы сталинцев до крайности. С минуты на минуту могла совершиться катастрофа»[697].

Начальник 1-й Московской пехотной школы, ярый сторонник Л. Троцкого В. Путна, к примеру, убедил почти всех коммунистов из числа комсостава и красноармейцев поддержать Л. Троцкого и голосовать за платформу своего кумира[698]. Мы уже упоминали о протроцкистских настроениях в Военной академии и других учебных заведениях РККА в Москве. Это была внушительная сила, способная поддержать и развить возможные действия курсантов школы имени ВЦИК Именно в последние месяцы 1923 г. Л. Троцкий, ссылаясь на просьбу Исполкома Коминтерна, собрал группу доверенных военных (С. Белинский, В. Путна и др.) для выработки инструкции по ведению уличных боев в условиях вооруженного восстания. Но ведь применить ее можно было не только в Германии и других революционизируемых странах, но и в Москве, и чекисты не имели права сбрасывать этого со счетов. Короче говоря, складывалась обстановка, когда так же, как войска Петроградского гарнизона в феврале 1917 г., воинские части Московского гарнизона в 1923–1924 гг. могли сыграть решающую роль в смене правящего режима. Однако Л. Троцкий в итоге смалодушничал. Он не только не отдал решительный приказ, но даже не отреагировал на письмо В. Антонова-Овсеенко с просьбой защитить Я. Дворжеца, предотвратить допускавшуюся оппозиционерами реакцию на вынужденные показания последнего в ГПУ[699].

Тем временем чекисты прилагали все силы для документального подтверждения факта подготовки военного переворота. На следствии Я. Дворжец так и не смог убедительно доказать, зачем было перегруженному работой ответственному сотруднику Политического управления РВСР часть служебного и практически все личное время посвящать партийной организации, пусть и важной, но всего лишь одной из московских военных школ. Более того, следователи твердо знали о приглашении Я. Дворжецом для обработки в троцкистском духе отдельных членов партийного бюро и рядовых коммунистов-курсантов к себе на квартиру. Используя информацию своих осведомителей среди военнослужащих школы имени ВЦИК, особисты установили всех участников «собеседований» с Я. Дворжецом, и они (по просьбе чекистов) написали соответствующие объяснения.

Аналитическая записка, составленная на основе указанных объяснений и оперативных данных Особого отдела ОГПУ, позволяет реконструировать деятельность Я. Дворжеца. Оказывается, он еще в июне-июле 1923 г. начал без всякого на то мандата устанавливать связь с кремлевскими военными организациями. Во время партийной дискуссии он в беседах с курсантами и командирами подчеркивал свою близость к Л. Троцкому, сообщал, что действует по его личному указанию. К концу года он все внимание сосредоточил на красноармейской массе, особенно на образцовой учебной артиллерийской батарее, пользуясь тем, что сам служил ранее в артиллерии. Три раза в неделю по 3–4 часа он вел соответствующую работу с красноармейцами, неоднократно выступал защитником интересов рядовых бойцов перед их командирами, словом, завоевывал к себе полное доверие. Курсант Бобровицкий высказал предположение, что Я. Дворжец готовил собеседников для какого-то дела, начав с переизбрания партийного бюро и введения в него сторонников оппозиции. Другой свидетель сообщил, что слышал разговор Я. Дворжеца с одним из членов партии о каком-то «путче»[700].

Протоколов допросов подследственного нам обнаружить не удалось. Однако линию, которую вели Я. Агранов и Г. Ягода, можно проследить по другому уголовному делу на Я. Дворжеца, заведенному позднее, в 1935 г. На одной из очных ставок с коллегой по работе Р. Чекмаревой он заявил следующее: «Мне… предлагалось рассказать правду о том, что наша работа в Кремлевских воинских частях преследовала задачу вооруженного восстания. Так как это ни в какой мере не соответствовало действительности, то я и заявил, что этого не было…»[701]

Таким образом, мы можем констатировать, что ни партийным следователям, ни чекистам не удалось добиться от Я. Дворжеца нужных показаний о подготовке Л. Троцким и его приближенными «дворцового переворота». В ОГПУ не поступало указаний применять к подследственному жестких мер при допросах. Очевидно, «триумвират» в лице И. Сталина, Г. Зиновьева и Л. Каменева устроил в тот момент сам факт расследования по информации о намечаемом троцкистами перевороте. Сведения о следствии стали достоянием более широкого круга партийных функционеров и могли послужить предостерегающим фактором для явных и тайных сторонников председателя РВСР Л. Троцкого.

Однако следить за политической лояльностью войск и в особенности командно-политических кадров предстояло более внимательно, что, в свою очередь, требовало значительно активизировать деятельность особых отделов.

Уже осенью 1924 г. руководство ОГПУ наметило для этого ряд практических мер, которые предполагалось закрепить на Втором Всесоюзном съезде особых отделов. Примечательно, что особисты не собирались в Москве с декабря 1919 г.[702].

Инициатива организации столь важного мероприятия была поддержана в ЦК ВКП(б) и военным ведомством в лице заместителя наркома и председателя РВСР М. Фрунзе. По его поручению с докладом на съезде выступил член РВСР И. Уншлихт, всего лишь полтора года назад покинувший пост заместителя председателя ГПУ[703].

Основным докладчиком на съезде был заместитель начальника ОО ОГПУ Р. Пиляр. В начале своего выступления он дал подробный обзор деятельности особистов за прошедший с окончания Гражданской войны период. Судя по его оценкам, введение новой экономической политики не только положительно сказалось на ситуации в народном хозяйстве, но и существенным образом повлияло на морально-политическое состояние войск. Поэтому открытых антисоветских проявлений не было. Основные причины проявления недовольства властью со стороны красноармейцев постепенно теряли свою остроту[704].

По итогам двух лет Особый отдел Украинского военного округа, к примеру, докладывал в Центр, что обслуживаемые воинские части снабжались в 1924 г. вещевым довольствием на 100 %, поступали в полном объеме доброкачественные продукты питания, ремонтировался казарменный фонд[705].

Условия прохождения службы улучшились и в других военных округах, о чем свидетельствовали сводки государственной информации. «В общем и целом, — констатировал Р. Пиляр, — они (красноармейцы — A. З.) тоже были довольны советской властью и готовы были по-прежнему постоять за нее»[706].

Вместе с тем, докладчик не преминул напомнить, что уровень работы особых отделов не соответствовал потребностям реальной практики. По выражению Р. Пиляра, сработал эффект маятника: от доминирования особых отделов во всех сферах чекистской деятельности во время Гражданской войны — к упадку активности в 1922–1924 гг. И только «затишье в лагере контрреволюции» позволило особым отделам не иметь серьезных провалов.

Однако обстановка начала меняться во второй половине 1924 г. По мнению Р. Пиляра, хорошо владевшего ситуацией (поскольку он одновременно являлся еще и заместителем начальника Контрразведывательного отдела), все элементы, недовольные диктатурой пролетариата, стали поднимать голову. Они не дождались «НЭПа политического» как логического следствия реализуемой экономической политики.

Добавим к словам Р. Пиляра, что на «состояние умов» в Красной армии серьезно повлияла внутрипартийная обстановка, когда одной из противоборствующих сторон руководил глава военного ведомства Л. Троцкий.

В связи с этим нельзя не упомянуть, что уже в период подготовки съезда стала ясна ближайшая перспектива освобождения Л. Троцкого со всех постов в Красной армии и замены его на М. Фрунзе. Соответствующее решение Политбюро ЦК ВКП(б) последовало уже в период работы съезда[707].

Случайное совпадение здесь абсолютно исключено. Новые задачи для особистов невозможно было бы поставить, оставайся на своих должностях основной критик и откровенный недоброжелатель чекистских органов в войсках, каким и являлся Л. Троцкий.

Выступая на съезде фактически от имени руководства ОГПУ, Р. Пиляр, как бы извиняясь за отношение к особым отделам в предшествующее время и указывая на серьезные изменения в Красной армии, прежде всего на проводимую коренную реформу, констатировал: «Все это заставило нас обратить внимание на Красную армию и на обслуживающие Красную армию особые отделы»[708].

Как в докладе, так и в выступлениях участников съезда звучала тревога в связи с процессами, развивающимися в деревне, особенно в связи с объявленным в рамках военной реформы ускоренным переходом к территориально-милицейской системе комплектования войск. Согласно данным статистики, на конец 1924 г. среди призывного контингента 81,7 % составляли крестьяне и лишь 11 % — рабочие. Впрочем, как уже говорилось выше, и среди рабочих значительная доля приходилась на выходцев из села, имеющих с ним прочные связи. Таким образом, на практике страна имела «Креетьянско-рабочую», а не «Рабоче-крестьянскую» Красную армию[709].

С точки зрения «большой политики» опасения чекистов были не принципиальны. Выступая на XII съезде РКП(б), И. Сталин заявил, что «армия — это единственный сборный пункт, где рабочие и крестьяне разных губерний, оторванные друг от друга, сходятся и, сходясь, выковывают свою политическую мысль»[710].

Эти слова прозвучали в апреле 1923 г., когда еще не началась военная реформа, в том числе и массовый переход к созданию территориальных дивизий. К началу же 1925 г. Приволжский военный округ на 100 % состоял из территориальных дивизий, на 90 % — Московский, на 55 % — Украинский[711].

А в самой деревне усилилось расслоение крестьянства, проявился рост его политической активности. При этом бедняки и батраки самостоятельной роли не играли, низовой советский аппарат, вследствие своей засоренности и слабости, не мог оказывать позитивного влияния.

В докладе для Политбюро о политическом положении в стране за 1924 г. Ф.Дзержинский отмечал, «что если в первые годы после введения НЭПа уставшее от Гражданской войны крестьянство погрузилось в политическое оцепенение, то теперь, к концу 3-го года НЭПа, наметилась тенденция к быстрому пробуждению общественной жизни в деревне, крестьянство приобрело способность к ясному пониманию и учету своих интересов»[712]. Касалось это, в основном, зажиточных слоев.

Высшие партийные инстанции мало обращали внимания на чекистские материалы о концентрации в сельских районах и малых городах так называемого «подучетного элемента» — бывших офицеров и военных чиновников, служивших в белых и националистических армиях. Стремясь избежать каких-либо репрессий и контроля со стороны органов госбезопасности, они стремились уехать из крупных центров, отсидеться «в глуши». Многие из них являлись командирами запаса и подлежали призыву на разного рода сборы либо по мобилизации — в части Красной армии. По данным ОГПУ, наметилась тенденция сближения «бывших» с зажиточной частью крестьянства, как с наиболее культурным элементом деревни. Эти контакты давали о себе знать в период выборов в местные советы, когда «бывшими» и кулаками ставилась цель овладения низовым государственным аппаратом[713].

На своем съезде особисты отметили и такой существенный компонент обстановки на селе, как массовые репрессии, развернувшиеся в отдельных местностях, где формировались территориальные дивизии, что вызывало сильное недовольство населения. Эти репрессии были связаны со сложностями в реализации налоговой кампании и проводились не карательными органами, а, как правило, местным активом. К примеру, в Саратовской губернии за короткое время власти арестовали около 250 тысяч человек[714].

Делегаты отдавали себе отчет в том, что выдвинутый партийным руководством лозунг «лицом к деревне», в сочетании с переходом на территориальную систему комплектования войск как на основную, с неизбежностью ставит перед особыми отделами новую задачу — контроль за развитием «крестьянских настроений» в частях Красной армии, борьбу с наиболее радикальными их носителями. Противодействие работе в войсках антисоветских партий (эсеров и меньшевиков) уже не рассматривалось к середине 20-х годов как основное направление деятельности, поскольку они фактически прекратили свое существование в результате целенаправленных действий органов госбезопасности. «Крестьянскими настроениями» среди рядовых военнослужащих и младшего комсостава могли воспользоваться скорее анархисты и националистические группировки, типа Украинской коммунистической партии («укаписты»). С ними предстояло усилить борьбу. Под подобными настроениями чекисты понимали реакцию крестьянских слоев армии на происходящие на селе события, возникновение недовольства деятельностью властей (хлебозаготовками, сельхозналогом, изменением товарных отношений на рынке, самообложением и т. д.).

В этом ключе вопрос о «крестьянских настроениях» впервые предметно обсуждался на Втором Всесоюзном съезде особых отделов. Докладчик Р. Пиляр отметил, что процесс расслоения деревни «вызвал небывалый рост политической активности крестьянства… и этот рост активности главным образом захватил кулацкие и середняцкие слои деревни как наиболее мощные и более независимые, более культурные»[715].

Активность проявилась в стремлении к самоорганизации, к участию в управлении, в намерении влиять на выборы местных советов и играть решающую роль в землеустройстве. Стали появляться призывы к созданию советов трудового крестьянства (СТК), как это уже было в период «антоновского» восстания, т. е. параллельных органов власти.

Все это не могло не сказываться на Красной армии. Отсюда вытекали и новые задачи для особых отделов: усиление агентурно-осведомительной работы среди рядовых военнослужащих и в районах комплектования территориальных частей. «Если мы раньше, — констатировал Р. Пиляр, — обращали внимание главным образом на комсостав, то сейчас наше внимание должно быть устремлено на красноармейскую массу. Мы должны изучать отражение настроений деревни в этой красноармейской массе»[716].

Вопрос о работе в территориальных частях, как основной, рассмотрел и помощник начальника Особого отдела ОГПУ Л. Залин.

Обратим внимание на то, что ОГПУ поставило перед командованием РККА вопрос о боеготовности и политической надежности территориальных дивизий именно в первой половине 1927 года. Имея оперативную информацию о тенденциях в развитии отношения капиталистических стран, и прежде всего Англии, к СССР, чекисты прогнозировали осложнения на международной арене. В то же время все более вырисовывались трудности в реализации партийной политики на селе. Безусловно, о сплошной коллективизации и масштабной борьбе с кулачеством еще никто не помышлял.

Однако чекисты оценили первые сбои в хлебозаготовках как тревожный симптом.

Вероятность близкой войны стала более реальной. Английское консервативное правительство в мае 1927 г., разорвав дипломатические отношения с СССР, предпринимало усилия по сколачиванию антисоветского фронта. Убийство в это время в Варшаве посла нашей страны П. Войкова, нападения на советские дипломатические представительства в Китае, попытка террористов взорвать здание ОГПУ в Москве, убийство заместителя полпреда ОГПУ в Белорусском военном округе И. Опанского подтверждали мнение о подготовке прямой военной интервенции. Такое мнение советских властей было доведено до населения в специальном правительственном сообщении, опубликованном 8 июня 1927 г. в газете «Правда»[717].

«Совершенно очевидно, — говорилось в сообщении, — что правительство Великобритании, быстрым темпом ведущее подготовку войны против СССР, всеми мерами и всеми средствами стремится нарушить мирный труд рабочих и крестьян нашего государства… Правительство вменяет в обязанность Объединенному государственно-политическому управлению принять решительные меры к охране страны от иностранных шпионов, поджигателей и убийц…»

Такого рода публичные указания для органов госбезопасности следует рассматривать как экстраординарные, рассчитанные на позитивную реакцию населения страны. Ведь ОГПУ уже тщательно подготовило и в течение июня реализовало массовую операцию по ликвидации шпионских и антисоветских групп. Согласно докладу председателя ОГПУ В. Менжинского в Политбюро ЦК ВКП(б), в ходе операции было проведено 20 тысяч обысков, арестовано более 9 тысяч человек[718].

Понятно, что об итогах операции и о самом факте ее проведения в газете не сообщалось. Появились публикации лишь об отдельных разоблаченных шпионах[719].

Однако удерживать в тайне факт реальной активизации ОГПУ, с учетом массовой операции и охвата ею всех регионов СССР, было невозможно. Отсутствие открытой информации с неизбежностью порождало слухи и домыслы, которые укрепляли уверенность населения в неизбежности войны.

Отслеживая настроения в обществе и, в частности, в армии, чекисты устанавливали далеко не единичные факты не просто отрицательного отношения к возможной войне, но и намерения отдельных лиц воспользоваться военной обстановкой для реализации своих антикоммунистических и антисоветских замыслов. «Даешь войну, получим оружие и будем проводить вторую революцию…», «Защищать советскую власть, как и многие другие, не буду. Нет больше дураков, довольно, позащищали — и хватит, а что за это получили», «Пусть воюют те, кому лучше живется» — подобного рода высказывания во множестве фиксировались в чекистских сводках[720].

Крестьяне по-своему начали готовиться к войне. Они все более жестко выражали недовольство низкими заготовительными ценами на хлеб и дороговизной промышленных товаров.

Всплеск «крестьянских настроений» в армии был неизбежен.

Характеризуя обстановку в РККА, заместитель начальника Особого отдела ОГПУ Я. Ольский писал в своей докладной записке военному руководству: «Начиная с осени 1927 г. в армии замечается некоторый рост крестьянских настроений, каковые, по данным ОО ОГПУ, за последнее время значительно усилились. Особенно сильный толчок этим настроениям дали последние мероприятия, связанные с усилением хлебозаготовок»[721].

Чекисты отмечали усилившиеся разногласия между красноармейцами — выходцами из крестьян, с одной стороны, и выходцами из рабочих, с другой стороны, после опубликования Манифеста и введения 7-часового рабочего дня.

Наряду с радикализацией «крестьянских настроений» усилились и националистические, особенно на Украине. Рассуждения о «гнете Москвы» становились массовыми среди красноармейцев-украинцев[722].

Обстановку в стране и в армии осложняла ожесточившаяся внутрипартийная борьба, новый этап которой пришелся на вторую половину 1927 г.

Все говорило о негативных сдвигах в морально-политическом состоянии войск. Характерным индикатором сложившейся ситуации являлся рост числа разного рода антикоммунистических элементов. От публичных высказываний недовольства политикой партии на селе и в других сферах отдельные военнослужащие переходили к пропагандистским и организационным действиям. Впервые за послевоенный период стали появляться нелегальные организации из числа красноармейцев и младших командиров.

Примером одной из реальных антисоветских организаций, возникших в 1927 г., может служить «Союз синих». Он возник в старшем классе Московской военно-инженерной школы. Первоначально объединились восемь курсантов. Важно отметить, что взгляды участников далеко не были едины: от протроцкистских (т. е. ультралевых) до откровенно монархических.

Логика развития организации типична для многих других, пусть и менее значимых: от обсуждения недостатков курсантского быта, через сопоставление взглядов троцкистской оппозиции с «генеральной линией партии» на обстановку в стране и в ВКП(б) — к разработке декларации о том, что власть в СССР не является ни пролетарской, ни крестьянской. Участники организации согласились в оценке партии как разложившейся структуры, не внушающей доверие массам[723].

Существующий в стране режим в манифесте (программе) определялся как личная диктатура И. Сталина, против которой, безусловно, будет поднято народное восстание, и под его ударами «рухнет здание лжи и позорного угнетения».

На собраниях «Союза синих» обсуждались планы развития организации, вовлечения в нее новых членов, был составлен шифр для переписки и приняты правила конспирации. Предусматривалась физическая ликвидация тех членов, которые встанут на путь предательства. Участники организации (все состояли членами ВКП(б) и ВКЛСМ) решили не выходить из рядов партии и комсомола, чтобы быть в курсе обсуждаемых на закрытых заседаниях вопросов.

Главное, на что обратили внимание сотрудники Особого отдела, было одобрение террора всеми членами организации как основного метода борьбы с властью и замены ее диктатурой армии[724].

Однако обо всем, изложенном выше, органы ОГПУ узнали уже в конце 1927 г., после выпуска курсантов, когда члены «Союза синих» начали устанавливать между собой связи уже по новым местам прохождения службы. Командиры саперных взводов в двух дивизиях СКВО (Скорбачев и Смирнов) попали в поле зрения особистов как проводившие антисоветскую агитацию среди красноармейцев по поводу политики партии на селе. Скорбачева пригласили на профилактическую беседу, о чем он не преминул в переписке уведомить других членов организации. Чекистам ничего не оставалось делать, как приступить к арестам. На основе полученных показаний были арестованы все остальные участники «Союза синих» в других военных округах.

С целью проверки достоверности и объективности следственные материалы, а также сами арестованные были затребованы в Москву, в ОО ОГПУ. К следствию была подключена и военная прокуратура, представители которой сошлись во мнениях и оценках с чекистами. 10 октября 1927 г. следствие было завершено и направлено для рассмотрения во внесудебном порядке через Особое совещание при Коллегии ОГПУ.

Сотрудники Особого отдела вскрыли также террористическую группу в 61-м полку Особой кавалерийской бригады. Ее создал бывший студент, сын крупного кулака красноармеец К. Куракин. Он не только привлек нескольких военнослужащих, но и разработал программу под названием «Крестьянская лига». В целях конспирации организация делилась на пятерки, о руководителях коих знал лишь Куракин. Основным методом действий был определен террор, направленный на вождей партии и государства, а также организация взрывов в иностранных посольствах с целью осложнения отношений СССР с другими государствами. Члены организации были арестованы, когда намеревались совершить хищения взрывчатых веществ с воинского склада[725].

На Балтийском флоте чекисты вскрыли нелегальную группу под названием «Всесоюзная интернациональная пролетарская партия». В организацию входило около 30 краснофлотцев, и что особенно интересно — в основном члены ВКП(б) и ВЛКСМ. Глава группы И. Рябчиков считал себя сторонником оппозиции, однако в написанной им программе явно просматривались идеи анархизма. Поскольку под влияние группы попадало все больше и больше краснофлотцев и инициировались коллективные отказы от исполнения приказов, было принято решение арестовать 5 наиболее активных членов[726].

Анализируя подобные факты и иную антисоветскую деятельность в РККА, помощник прокурора Верховного суда СССР Савицкий пришел к выводу, что по сравнению с 1926 г. количество контрреволюционных преступлений в войсках в 1927 г. увеличилось почти в два раза[727].

Впрочем, прокурорский работник при составлении доклада не имел в своем распоряжении полной статистики, т. к. основная часть разоблаченных противников режима из числа военнослужащих была осуждена Особым совещанием при Коллегии ОГПУ. По данным исследователя внесудебных полномочий органов госбезопасности О. Мозохина, через ОСО при Коллегии ОГПУ в 1927 г. прошли еще 3759 военнослужащих РККА, РККФ и войск ОГПУ[728].

Таким образом, 1927 г. можно назвать рубежным, т. к. подобного скачка количества осужденных за контрреволюционные преступления военнослужащих позднее не наблюдалось. Однако пик репрессий пришелся на 1928 г., когда только через Особое совещание прошло 4580 человек, находившихся на действительной воинской службе[729].

В конце 1927 — начале 1928 гг. началась сталинская «чрезвычайщина», вызванная серьезными затруднениями в хлебозаготовках. По указанию партийных инстанций ОГПУ еще в июне 1927 г. направило во все полномочные представительства циркулярное письмо, в котором ставилась задача «оперативного воздействия на деревенскую контрреволюцию», поскольку в ряде районов Советского союза, особенно на Украине, Северном Кавказе, Белоруссии, Закавказье и на Дальнем Востоке «мы имеем некоторые элементы, на которые зарубежная контрреволюция сможет опереться в момент внешних осложнений»[730].

В руководстве ОГПУ отдавали себе отчет в том, что ликвидировать затруднения с хлебозаготовками без применения репрессивных мер не удастся. Упреждая развитие ситуации, заместитель председателя ОГПУ Г. Ягода подписал докладную записку в Совнарком о необходимости применения репрессий в отношении частных торговцев, срывающих заготовку продуктов сельскохозяйственного производства. «Здесь нужно, — указывал Г. Ягода, — применение быстрых репрессий, производящих на рынке немедленное оздоровляющее влияние»[731].

Одновременно предполагалось организовать усиленную проверку и чистку низовой торговой и заготовительной сети. Предлагаемые ОГПУ меры являлись лишь прелюдией к тому, что предстояло решать органам госбезопасности на селе.

На основе прямых директив Политбюро ЦК ВКП(б) Г. Ягода отдает приказ всем местным аппаратам ОГПУ «немедленно с согласия губкомов произвести аресты наиболее крупных частных хлебозаготовителей… следствие провести быстро, доказательно. Дела направьте в Особое совещание»[732].

Механизм массовых репрессий на селе был запущен, и уже первые жесткие меры отразились на Красной армии. На совещании начальников политических управлений РККА в январе 1928 г. была разработана и одобрена закрытая резолюция, в первых строках которой констатировалось: «Хлебозаготовительная компания дала уже свое отражение в армии»[733].

В резолюции указывалось и на проявление в казарме влияния классово чуждых элементов. Однако политработники сделали при этом существенную оговорку — «очень незначительное». В свою очередь, органы госбезопасности, обладая более полной информацией, полученной к тому же при помощи оперативных сил и средств, оценивали развитие ситуации более критически и намечали упреждающие меры.

В начале февраля в Москве собрали всех полномочных представителей и начальников особых отделов военных округов и на совещании поставили конкретные задачи по работе в армейской среде.

То, как поняли эти задачи местные работники, можно проиллюстрировать тезисами выступления начальника Особого отдела ОГПУ Приволжского округа Б. Бака на 5-м окружном совещании особых органов. Прежде всего, он обратил внимание на территориальные дивизии, где непосредственно приходится иметь дело с крестьянской массой, а также на районы их комплектования. Далее Б. Бак указал на резко усилившееся расслоение крестьянской красноармейской массы (зажиточные, середняки, бедняки и батраки) и призвал дифференцированно подходить к каждой группе, в том числе и при создании агентурно-осведомительного аппарата. «Подход к оценке настроения массы с общей меркой, — отмечал он, — как некоего „близкого“ коллективного красноармейца — уже устарел, более того, он теперь политически вреден и может привести к неправильной оценке положения и затушевыванию происходящих процессов в армии»[734].

Дифференцированный подход предлагалось понимать в том смысле, что при каждом антисоветском проявлении или выступлении, а также при оценке группировок следует внимательно изучать, кто предпринимает подобные действия.

Б. Бак категорически потребовал отойти от практики применения термина «бузотерство», а квалифицировать различные негативные проявления либо как бытовые, либо как антисоветские. «Попытка перекрасить все антисоветские проявления в армии в бузотерские ослабляла и ослабляет бдительность особых органов, скрывает от них опасные места, притупляет внимание», — говорил начальник отдела.

Рассмотрение тезисов Б. Бака позволяет определить основные установки ОГПУ по работе в армии. Первая установка — сосредоточить внимание на военнослужащих из кулаков. Вторая — «сорвать маску с бузотера», рассматривая даже бытовые негативные проявления со стороны кулацких элементов как антисоветские. Такой подход прежде всего необходим при оценке так называемых «коллективок» — отказа целых групп военнослужащих от исполнения приказаний командиров. Третья — особые усилия направить на территориальные дивизии и отдельные части, на работу по переменному составу в теснейшем контакте с информационными отделами губернских органов ОГПУ, обслуживающих сельские районы.

Необходимые дополнения к установкам Центра вносились особыми отделами военных округов в зависимости от специфики региона. Особенно это проявилось на Украине.

Судя по отчету Особого отдела УВО за первый квартал 1928 г., чекисты сделали акцент не только на кулацких элементах, но и на шовинистских. В документе прямо говорилось о заметном росте на фоне хлебозаготовок украинских националистических проявлений[735].

Чтобы точнее наносить удары по контрреволюционным и националистическим элементам, особисты УВО взяли на учет всех тех, кто ранее состоял в бандах, поддерживал петлюровцев, заявлял о «гнете Москвы» в отношении украинских крестьян. Всего по военному округу в картотеке Особого отдела имелось в первые месяцы года 875 человек[736].

Анализ показал, что на учет попали в основном льготники-одногодичники и представители младшего комсостава из зажиточных крестьян.

На кого прежде всего обратили внимание особисты, видно из следующей таблицы.

Таблица 1

Характеристика военнослужащих, взятых на учет

Состав Украинская контрреволюция Бывшие бандиты Бывшие офицеры украинской армии Всего
Высший комсостав 2 2
Старший комсостав 5 23 28
Младший комсостав 9 7 4 20
Красноармейцы 44 36 80
Прочие 5 5
Всего 77 45 51 173

На всех указанных в таблице (173 человека) были заведены дела — формуляры, кроме того, была организована активная разработка их через негласные возможности. В результате на 25 апреля 1928 г. особисты реализовали четырнадцать дел, из которых десять — с окраской «антисоветская агитация». Из общего числа разоблаченных 10 человек предстали перед судом трибунала[737].

В заключительной части доклада Особый отдел УВО давал прогноз развития ситуации при условии продолжения политики насильственных хлебозаготовок, совершенствования системы самообложения крестьян и навязывания займов. Прогноз был неутешительным и предполагал дальнейший рост активности и шовинистических элементов, вплоть до повстанческих проявлений. Беспокоило особистов и увеличение участия комсостава, членов ВКП(б) и комсомола во враждебных акциях[738].

Изучение материалов февральского и ноябрьского совещаний особых отделов Приволжского военного округа, 7-го съезда особых отделов МВО, отчетов ОО ОГПУ УВО показывает, что на основе обобщения практики работы в условиях принудительных хлебозаготовок были выработаны меры по поддержанию должного уровня политической надежности войск. Эти меры предполагали, в частности: 1. Совершенствование учета социально-опасных и классово-враждебных элементов; 2. Укрепление осведомительной сети в красноармейской массе, включая переменный состав территориальных дивизий, льготников-одногодичников, курсантов полковых и нормальных военных школ. При этом учитывалось расслоение военнослужащих срочной службы — выходцев из крестьян; 3. Фильтрацию призывного контингента и продолжение этой работы после поступления молодых красноармейцев в войска, а совместно с информационными подразделениями губотделов ОГПУ — организацию контроля за деятельностью призывных комиссий; 4. Усиление работы аппаратов политконтроля и доведение до максимума процента перлюстрации корреспонденции, поступающей в воинские части; 5. Более решительное применение оперативных действий (арестов и обысков), а также досрочное увольнение из РККА выявленных социально опасных и классово чуждых элементов.

Заметим, что указанные меры были разработаны и начали реализовываться в течение 1928 г., когда о «сплошной коллективизации» и «ликвидации кулачества как класса» речи еще не шло. Однако нагнетание «чрезвычайщины» уже стало реальностью. Новая волна чрезвычайных мер в ходе хлебозаготовок в деревне стала подниматься в ноябре 1928 г. По своему размаху и силе удара она оставила далеко позади первую, что стало очевидно уже в начале 1929 г.[739]

Это вызвало усиление крестьянского противодействия, вплоть до массовых протестов и вооруженных выступлений. Несмотря на это, военные политработники посчитали, что нужные меры в армии уже приняты и заметного колебания в настроениях красноармейцев не будет[740].

Однако органы ОГПУ не снижали интенсивности своей работы и одновременно настойчиво информировали командование и политорганы об обстановке в войсках. Для первых месяцев 1929 г. характерна сводка ОО ОГПУ от 1 мая «Основные моменты отрицательных настроений в РККА». В ней говорится о дальнейшем росте и обострении «крестьянских настроений», высокой активности антисоветских элементов, проникших в армию, недоверии красноармейцев к разъяснениям со стороны начсостава по вопросам внутреннего положения в стране[741].

Чекисты отметили, что за последнее время «крестьянскими настроениями» охвачена в большей степени, чем прежде, середняцкая прослойка красноармейцев, особенно в территориальных частях. С января по март, говорилось в сводке, произошел рост количества зафиксированных фактов проявления недовольства политикой партии на селе. Так, если в ЛВО в феврале отмечен 401 случай, то в марте — 1187. Аналогичная картина наблюдалась и в других военных округах[742].

В указанной сводке особисты констатировали еще одно важное обстоятельство, выявленное в ходе оперативной работы, а именно: основным источником возбуждения недовольства являются письма из деревень. В них содержалась также апелляция крестьян к Красной армии, призывы стать «на защиту крестьянства»[743].

Данный канал негативного влияния следовало перекрыть. Поэтому ОГПУ принимало конкретные меры. Так, еще 2 февраля 1928 г. на места была направлена циркулярная почто-телеграмма следующего содержания: «В целях ограждения Красной армии от проникновения в нее писем с выпадами против Соввласти, нелепыми слухами и вообще с сообщениями, могущими иметь вредное и разлагающее влияние на красноармейцев, необходимо применять все возможные меры к охвату 100 % всей деревенской корреспонденции, идущей в Красную армию, чтобы все документы, нежелательные к допуску в Красную армию, подвергались конфискации. Чистку производить за счет ослабления обработки других видов корреспонденции»[744].

Однако задача, поставленная аппаратам ПК, с большим трудом поддавалась решению ввиду недостатка технических и штатных возможностей. Поэтому 3 января 1930 г. начальник СОУ ОГПУ Е. Евдокимов распорядился читать и, если это требуется, конфисковывать корреспонденцию в основном тех военнослужащих, которые поставлены на учет как социально чуждые или классово враждебные элементы[745].

Еще через несколько дней он разослал уточняющее указание. В нем содержалось требование к аппаратам ИНФО — ПК совместно с особыми отделами крупных гарнизонов составить план очередности полной чистки корреспонденции отдельных воинских частей, но не снижать 10–15 % чистки писем во всех остальных[746].

Активизация агентурно-оперативной и репрессивной деятельности органов ОГПУ и особых отделов, в частности, произошла в конце 1929 г.

Как известно, ноябрьский (1929) пленум ЦК, проходивший под влиянием опубликованной в газетах статьи И. Сталина «Год великого перелома», в качестве первоочередной задачи определил развертывание «сплошной коллективизации». К реализации установок ЦК были привлечены все заинтересованные ведомства. Безусловно, ОГПУ стояло на одном из первых мест.

Особым отделам предстояло максимально обеспечить политическую устойчивость в армии в условиях «сплошной коллективизации» и «операций по кулачеству». Предстояла не только напряженная работа, но и ожесточенная борьба, поскольку из поступающей информации чекисты знали, что «крестьянские настроения» все чаще стали перерастать в «повстанческие», чего ранее не наблюдалось. К примеру, при разработке одной из контрреволюционных группировок в Волынском округе выяснилось, что она имела филиал в одном из батальонов 131-го полка, состоящий из 14 военнослужащих, которые готовились присоединиться с оружием к восставшим крестьянам. И этот факт не был единичным. Особый отдел ОГПУ дал указание внести в таблицу негативных проявлений в РККА специальный пункт — «повстанческие настроения»[747].

Отметили чекисты и рост числа группировок в войсках, возглавляемых кулаками. Эти группировки преследовали цель срыва разъяснительной работы политаппарата путем организованных выступлений на занятиях и обработки отдельных красноармейцев, а также инициации коллективного неповиновения. Если в феврале — марте 1929 г. таких группировок было выявлено 56 (с общим количеством участников 297 человек), то в мае — июне удалось установить наличие еще 70 групп (362 участника). Эта тенденция сохранялась в течение всего года[748].

На основе информации особых отделов и донесений политорганов Политическое управление РККА издало директиву о задачах работы в армии в связи с решениями ноябрьского пленума ЦК ВКП(б). В нем традиционно говорилось об укреплении за последнее время политико-моральной устойчивости красноармейских масс и дальнейшем сплочении их вокруг генеральной линии партии. Вместе с тем, ПУ РККА не могло не отразить данные ОГПУ о «бешеном» сопротивлении политике партии со стороны кулацко-нэпмановских элементов и о том, что обострение классовой борьбы в стране в той или иной форме находит свое отражение в Красной армии. «Особое внимание, — говорилось в директиве, — должно приковать к себе появление за последний период в отдельных частях антисоветских, контрреволюционных группировок»[749].

Карательные органы, прежде всего особые отделы, призывались беспощадно ликвидировать их, а политорганы и партийные организации — оказывать полное содействие, чтобы исключить любую возможность каких бы то ни было неожиданных антисоветских выступлений.

Отреагировал на ситуацию и Реввоенсовет СССР.

На его пленуме участники даже попеняли военно-судебным органам за то, что они не всегда применяют достаточно жесткие репрессии в отношении наиболее опасных преступлений, особенно связанных с классово враждебной активностью[750].

Серьезно тревожила руководство РККА информация Особого отдела ОГПУ о проявлении симптомов вовлечения в сферу «крестьянских настроений» командно-начальствующего состава. Начальник ПУ РККА Я. Гамарник даже подписал обзор указанного явления. Документ имел оглушающий заголовок — «Сращивание начсостава с классово-враждебными элементами», однако затем его заменили на абсолютно нейтральный — «О подборе работников, посылаемых для работы в деревню». Но даже под таким заголовком Я. Гамарник не решился разослать обзор в политические управления военных округов, боясь, очевидно, подорвать доверие к командным кадрам[751].

Особисты проинформировали начальника Политуправления еще об одной опасности, которой никто, похоже, не ожидал. Стала проявляться тенденция формирования уже не только кулацких, но и середняцко-бедняцких группировок в армейской среде[752].

Ждать каких-либо мер со стороны военного руководства в Особом отделе ОГПУ не стали. ОГПУ вышло с предложением в инстанции о неприменении высылки к тем крестьянским семьям, члены которых проходят службу в рядах РККА и Флота. Оно было поддержано, о чем циркулярным письмом и довели до сведения местных органов[753].

Цель указанного документа формулировалась в разосланной на места директиве предельно четко: «Чтобы максимально обеспечить политическую устойчивость армии при проведении операций по кулачеству». Одновременно руководство ОГПУ предостерегало подчиненные органы, что задача не будет выполнена в случае оставления в армии социально чуждых элементов, не говоря уже о классово враждебных.

Особистам указывалось на необходимость продолжать чистки, не допуская их временной приостановки. И лишь после увольнения того или иного военнослужащего сообщать в территориальные органы ОГПУ о возможности высылки его семьи, а также и его самого.

В отношении лиц комсостава, изобличенных в систематической агитации против политики партии и Советской власти на селе, предлагалось применять арест, согласовывая его с РВС округов (по среднему начсоставу) и с Особым отделом ОГПУ (по старшему и высшему начсоставу).

Аресту подлежали и ходоки из деревни, обрабатывающие военнослужащих в антисоветском духе.

Одновременно сотрудники особых отделов нацеливались на контроль за эффективностью разъяснительной работы партийно-политического аппарата и Бюро красноармейских писем. Они следили за тем, чтобы законные жалобы рассматривались и требования красноармейцев исполнялись полно и в кратчайшие сроки[754].

Еще одним важным мероприятием по поддержанию политической надежности войск являлась чистка личного состава. Ее задачи и процедура были определены в середине июля 1928 г. в совершенно секретной директиве Реввоенсовета СССР № 065652/СС. В этом документе обозначались две категории лиц, подлежащих изъятию из армии: социально чуждые (СЧЭ) и классово враждебные элементы (КВЭ). Под СЧЭ понимались дети попов, жандармов, полицейских, чиновников судебного ведомства и т. д. К категории КВЭ относились дети кулаков, лишенных избирательных прав, дети зажиточных крестьян, которые в последнее время проявили себя активными и сознательными проводниками классово чуждых влияний.

Согласно директиве, списки увольняемых утверждались РВС военных округов и направлялись в соответствующие исполкомы для зачисления в тыловое ополчение. В январе 1929 г. были подведены первые итоги чистки. Количество уволенных по РККА составило 4029 человек[755].

Основной этап чистки начался уже в 1930 г. Как и в предыдущие два года, особые отделы напрямую привлекались к чистке и являлись главным поставщиком информации на конкретных лиц. Они не ограничивались собственными данными, а затребовали дополнительные сведения из территориальных органов ОГПУ на военнослужащих, намеченных к изъятию из рядов армии[756].

Поступление дополнительной информации и активизация агентурно-осведомительной работы особых отделов сказались на темпах и масштабах чистки. Только за первые шесть месяцев 1930 г. из войск было уволено 5703 человека[757].

К концу 1933 г. суммарная численность изъятых из армии военнослужащих составила 36 938 человек[758].

Участие особых отделов в поддержании политической надежности войск в период ужесточения хлебозаготовок, сплошной коллективизации и уничтожения кулачества как класса выражалось и в целенаправленной фильтрации личного состава воинских частей, привлекаемых к подавлению крестьянских выступлений.

Согласно приказу ОГПУ № 44/21 от 2 февраля 1930 г. проведение операции по кулачеству возлагалось на полномочные представительства ОГПУ, которым придавались войска органов госбезопасности. В этом же приказе определялось, что части Красной армии допускалось использовать лишь в самых крайних случаях, при возникновении восстаний. Но даже в этих случаях требовалось получить согласие Реввоенсоветов военных округов, а особые отделы обязывались участвовать в отборе намечаемых частей и профильтровать всех военнослужащих[759].

Особым органам ставилась также задача выявлять и предотвращать факты несанкционированного использования войск в кампании по раскулачиванию. В этом отношении характерным является так называемое «Медынское дело», ставшее нарицательным среди историков. Суть его, вкратце, такова. В январе 1930 г. 243-й стрелковый полк принял участие в раскулачивании некоторых жителей города Медыни (ныне Калужской области). Военную силу посчитали нужным привлечь члены бюро местного райкома ВКП(б). Процесс раскулачивания превратился в банальный грабеж военнослужащими местного населения.

Соответствующей реакции не последовало ни от местных властей, ни от командования и политсостава полка. Первым сообщил о происходящем уполномоченный Особого отдела 81-й дивизии. Командира полка незамедлительно вызвали в Калугу для дачи объяснений начальнику Особого отдела, и более подробная информация о произошедшем ушла в ОО ОГПУ, а оттуда — в наркомат по военным и морским делам. А командование и политотдел дивизии, боясь ответственности, делали все возможное, чтобы исказить произошедшее и представить все в «розовом свете». Особый отдел был обвинен ими в стремлении побыстрее дать сведения «наверх». Такого же мнения придерживался нарком К. Ворошилов, который сам узнал о произошедшем от генсека ВКП(б) И. Сталина, и это придало «Медынскому делу» иное звучание[760].

Как мы уже говорили, в 1927 г. радикализировалась борьба с оппозицией в ВКП(б). Она проявилась и в войсках, однако это сознательно замалчивалось, поскольку армия считалась оплотом существующего режима, а следовательно, должна была в общественном мнении представляться монолитной силой, на все 100 % поддерживающей большинство ЦК партии.

Об этом не раз публично высказывался председатель Реввоенсовета и нарком по военным и морским делам К. Ворошилов. В своем докладе на XVI съезде ВКП(б) он вспомнил обстановку 1927 г. и заявил, что оппозиционерам все время хотелось найти какой-либо мостик к нашей Красной армии. «Из этой попытки, — утверждал К. Ворошилов, — конечно, ничего, кроме конфуза для оппозиционеров, не могло получиться… на протяжении всего этого времени в Красной армии не было ни единого случая, который мог бы вызвать тревогу в отношении ее политической стойкости не только у ЦК, но и у непосредственных ее руководителей»[761].

Реальная обстановка была далека от благостной картины, нарисованной наркомом.

Деятельность оппозиции в армейской среде в 19231924 гг. многому научила чекистов. Основным выводом для них явилось то, что находящиеся на командных должностях и в военно-учебных заведениях троцкисты могли создать ядро для вооруженного выступления в Москве. Именно этот вывод и ожидали в высших партийных инстанциях. Там понимали, насколько сложно нацелить органы госбезопасности на активную агентурно-оперативную работу против членов РКП(б), участников Гражданской войны, известных командиров и политработников, с которыми особисты бок о бок боролись против белогвардейцев, интервентов, предательства и шпионажа в частях Красной армии и Флота.

Однако логика внутрипартийной борьбы не могла не привести к тому, что И. Сталин и его ближайшее окружение используют органы ОГПУ против своих оппонентов — соперников в борьбе за власть. Уверенность Генерального секретаря в чекистской подмоге базировалась на неприязненных отношениях руководства ОГПУ с Л. Троцким, сложившихся на протяжении нескольких лет, а также партийной дисциплинированности сотрудников, приученных подчиняться решениям большинства в Политбюро, Центральном комитете, на пленумах и съездах РКП(б) — ВКП(б).

Поскольку троцкисты рассматривались как политическая группа, подрывающая основы ленинской теории, скатившаяся на раскольнические, дезорганизаторские позиции, перешедшая к нелегальным методам работы, то вполне понятно, почему противодействие ей поручили Секретному отделу ОГПУ. Что касается Красной армии, то особисты лишь выполняли соответствующие указания по борьбе с троцкистами в военной среде, передавая материалы, полученные в ходе агентурных мероприятий, в СО ОГПУ и его местные аппараты. Более активно Особый отдел стал действовать по троцкистам с 1926 г., когда оппозиционеры в армии и на флоте стали организовываться. Вновь зазвучали предложения об использовании воинских частей в интересах троцкистов. Согласно воспоминаниям активного сторонника оппозиции Г. Григорова, в 1926 г. на одной из встреч с Л. Троцким группа его приверженцев из числа командиров РККА предложила своему вождю нейтрализовать И. Сталина и близких к нему лиц в ЦК и ГПУ, опираясь на воинские части Московского гарнизона[762].

ЦКК ВКП(б) направило в ОГПУ выписку из стенограммы опроса члена партии В. Васильева, участника «лесного» собрания оппозиционеров, проходившего в присутствии заместителя военного наркома и председателя Реввоенсовета СССР М. Лашевича, видного участника троцкистско-зиновьевской группы. По словам В. Васильева, на вопрос, ведут ли троцкисты работу в армии, М. Лашевич уверил собравшихся, что «тут все обстоит прекрасно»[763].

Из Центрального Комитета ВКП(б) поступила копия письма раскаявшегося троцкиста, ответственного политработника ЛВО Хватского с описанием нелегальной деятельности троцкистов в частях округа. Он сообщал о конкретных командирах, принимающих участие в тайных собраниях, вербующих новых членов в ряды оппозиционеров[764].

Настороженность особистов усиливали агентурные материалы Иностранного и Контрразведывательного отделов ОГПУ, отражающие реакцию белой эмиграции, зарубежных политических деятелей, представителей дипломатического корпуса в Москве на обострение внутрипартийной борьбы, в том числе и надежду на ослабление большевистского режима. В добытом КРО ОГПУ «Обзоре внутриполитического положения в СССР» указывалось, например, что Красная армия далеко не вся на стороне И. Сталина, большинство комсостава держится индифферентно и может склониться на сторону оппозиции. Даже назначение С. Каменева генеральным инспектором РККА немецкие дипломаты и разведчики расценивали как страховочный ход генсека на случай оппозиционных колебаний К. Ворошилова и возможного снятия последнего с поста наркома по военным делам[765].

Учитывая широкие контакты германских представителей в Москве с высокопоставленными командирами РККА в рамках тайного военного сотрудничества СССР и Германии, можно с уверенностью предполагать, что «Обзор» базировался на информации, циркулировавшей среди советских военных.

1927 г. с его «военной тревогой» и подготовкой к празднованию 10-летия Октябрьской революции принес новый всплеск оппозиционной деятельности. Ссылаясь на реальную опасность войны, Л. Троцкий самым решительным образом протестовал по поводу удаления с командных и политических должностей в РККА таких известных военных деятелей, как И. Смилга, С. Мрачковский, М. Лашевич, и выступал против намерения И. Сталина сместить Н. Муралова с должности руководителя военно-морской инспекции РКИ[766].

Однако, основываясь на установках ЦК ВКП(б), принятых при непосредственном участии К. Ворошилова, чекисты стремились реализовывать оперативные материалы на военнослужащих-троцкистов путем информирования высшего военного командования для принятия решений о все новых и новых увольнениях из РККА сторонников К Троцкого.

В обоснование жестких действий по отношению к оппозиционерам в армии и на флоте приводились в том числе такие аргументы: 1) оживление всех контрреволюционных элементов в стране в связи с их выступлениями; 2) попытки создания троцкистских группировок, что ослабляло единство военных коммунистов, влияло на политико-моральное состояние частей и учреждений; 3) потенциальная возможность использования войск оппозиционерами для открытых вооруженных выступлений с целью переворота.

Надо признать, что ОГПУ основывало свои действия на вполне проверенной информации. Приведем здесь выдержки из нескольких агентурных сообщений, поступавших в Особый и Секретный отделы в 1927 г. «Авоян (активный троцкист — A. З.) в разговоре со мной передал: он был в политическом штабе Троцкого… в настоящее время должны держать курс… на усиление работы среди флотцев, Красной армии и рабочих. В момент этого разговора зашли 10 человек из комсостава Балтфлота и Красной армии. Некоторые лица имели ордена Красного Знамени. Спустя несколько минут пришли оппозиционеры с Черноморского флота, и они говорили, что победа за ними, духом не следует падать»[767].

Другой секретный сотрудник донес о нелегальном собрании троцкистов, в котором участвовали курсанты военной школы имени ВЦИК. «К. Радек, — сообщал агент, — говорил о том, что на военную школу ВЦИК необходимо обратить самое серьезное внимание, т. к. она является одной из сильнейших организаций Московского гарнизона, и если удастся завербовать достаточное количество сторонников оппозиции, то другие военные организации и части будет легче обрабатывать»[768].

По имевшимся в ОГПУ сведениям, военная троцкистская группа действовала в Москве на правах нелегального райкома и возглавлял ее бывший командующий Приволжским военным округом С. Мрачковский. В данную группу входили также: начальник Смоленских пехотных курсов С. Дрейцер, несколько слушателей Военной академии — Я. Охотников, Б. Булатов, Б. Кузмичев и др.[769]

Собранная чекистами агентурная информация, материалы сводок наружного наблюдения показывали, что Л. Троцкий, возможно, готовит открытое выступление с использованием военных. Потенциальная опасность могла стать реальной угрозой. Вот почему ОГПУ проинформировало высшие партийные инстанции о замыслах троцкистов, приурочив свой доклад к началу августа 1927 г. Чекисты надеялись, что складывающуюся ситуацию оценят участники объединенного пленума ЦК и ЦКК, который открывался 6 августа.

Л. Троцкому ничего не оставалось, кроме попытки легализовать в своем выступлении совещания с военными, придав им форму объективного обмена мнениями. Судя по стенограмме пленума, это ему не удалось. «Несколько военных работников, — оправдывался вождь оппозиции, — под влиянием возможной угрозы войны обменялись за последний период мнениями по поводу состояния наших вооруженных сил… из числа этих товарищей назовем тов. Муралова — инспектора военно-морских сил, тов. Путна и тов. Примакова — командиров корпусов, снятых за оппозиционные взгляды, тов. Мрачковский и тов. Бакаев»[770].

Как следует из слов Л. Троцкого, результатом этих обсуждений являлся некий документ, заключающий в себе программу изменений, необходимых для поднятия революционного уровня и боеспособности армии. Указанный документ Л. Троцкий намеревался передать в скором времени председателю Совнаркома А. Рыкову для рассмотрения на заседании Политбюро.

Подобные разъяснения не были восприняты всерьез, и даже прозвучали обвинения в его адрес по поводу подготовки военного переворота. Да и как иначе можно было расценить «совещания» у рядового члена ЦК (каковым к этому времени являлся Л. Троцкий) группы действующих и отставных военных. Напрашивался вопрос: почему они не докладывали по команде, т. е. своему наркому, начальнику Штаба РККА или другим членам РВС СССР о серьезных недостатках в боеготовности Красной армии? На этот вопрос ответа Л. Троцкий не дал, но пророчески заявил, что вскоре будет предпринята попытка обвинить в повстанческих намерениях оппозицию.

Именно по такому пути и пошли чекисты, вдохновляемые членами Политбюро. А конкретный повод реально дали сами оппозиционеры в сентябре 1927 г.

Через агента из числа родственников участника оппозиции Т. Щербакова чекисты установили, что последнему поручено оппозиционером-нелегалом (псевдоним «Зеф») организовать подпольную типографию для размножения троцкистских материалов[771].

Воспользовавшись намерением Т. Щербакова приобрести печатный станок, сотрудники ОГПУ представили ему своего агента — бывшего врангелевского офицера. Сделка состоялась, и Т. Щербаков был арестован. На первом же допросе он заявил, что связан с группой военных, помышлявших о военном перевороте по типу произведенного Пилсудским в Польше[772].

16 сентября 1927 г. ОГПУ проинформировало Политбюро о данном факте. По личному указанию И. Сталина материалы ОГПУ надлежало рассмотреть на ближайшем заседании 22 сентября. Помощник генсека И. Товстуха незамедлительно разослал всем членам и кандидатам в члены Политбюро, а также членам президиума ЦКК уже подготовленный на базе чекистских материалов проект извещения о раскрытии нелегальной троцкистской типографии. Данный документ, после его утверждения, предполагалось разослать всем членам и кандидатам в члены ЦК, ЦКК ВКП(б), членам президиума исполкома Коминтерна и секретарям обкомов[773].

На заседании Политбюро проект извещения одобрили, а 6 октября, оценив реакцию адресатов, приняли и конкретные меры против троцкистов[774].

Теперь чекисты отошли на задний план, уступив главную роль партийным следователям и партийной пропагандистской машине.

Однако не все в ЦК и ЦКК приняли на веру агентурные и следственные материалы ОГПУ о связи троцкистов с военными заговорщиками. От В. Менжинского потребовали более подробного доклада еще до начала работы октябрьского пленума ЦК ВКП(б). Найденный нами в архиве ФСБ РФ машинописный документ на восьми листках, скорее всего, является стенографической записью доклада председателя ОГПУ, прочитанного им для группы членов ЦК и ЦКК ВКП(б).

Текст документа позволяет восстановить картину причастности троцкистов к «военному заговору». Оказывается, к концу сентября 1927 г. чекисты арестовали пятерых участников «заговора» (двое из них являлись командирами РККА среднего уровня, а остальные были демобилизованы незадолго до ареста). Ни одного из них осведомитель (бывший врангелевский офицер) не знал, но получил информацию о подготовке ими заговора от П. Тверского, в свою очередь связанного с устроителем подпольной типографии троцкистов Т. Щербаковым. Именно за такую тонкую цепочку, связующую троцкистов-подпольщиков и «подготовителей заговора», и ухватились в Политбюро. Необходимо данный факт подчеркнуть, ибо, судя по докладу В. Менжинского, ОГПУ работало только над разоблачением подпольной типографии, и совершенно неожиданно сотрудники, руководившие агентом, получили от него сведения о подготовке «военного заговора»[775].

Особенно интересна в плане нашего исследования заключительная часть доклада председателя ОГПУ. Оказывается, агент КРО — врангелевский офицер — сообщил чекистам о «военном заговоре» раньше, чем о нелегальной троцкистской типографии. Однако этому не придали особого значения, т. к. слишком невероятной казалась связь «заговорщиков» с заместителем наркома по военным и морским делам С. Каменевым. И только когда тот же агент дал информацию о подпольной типографии и связи ее работников с «заговорщиками», в ОГПУ «всполошились»[776].

Выяснения всех деталей дела до начала работы очередного пленума в ЦК и ЦКК не хотели. Ярый сторонник И. Сталина секретарь ЦКК ВКП(б) Е. Ярославский категорически запретил В. Менжинскому произвести допросы 14 членов партии, втянутых в дело «военного заговора». Е. Ярославский мотивировал свое указание желанием руководящего партийного центра (читай И. Сталина — A. З.) «не слишком обострять атмосферу»[777].

Такие установки еще раз подтверждают наш вывод о том, что генсеку и его сторонникам важен был лишь новый повод для обвинения троцкистов в намерении устроить «военный заговор».

Об этом свидетельствует и отсутствие в делопроизводственных документах ОГПУ за 1927–1928 гг. даже упоминания о вскрытом заговоре. Все, что нам удалось разыскать, — это факт заведения именно в это время наблюдательного дела на С. Каменева под условным названием «БОМ».

Итак, подготовлявшегося троцкистами военного заговора не было. Однако это не означает, что в нелегальной троцкистской организации не принимали участие военнослужащие РККА и РККФ, а также сравнительно недавно исключенные из партии и демобилизованные командиры и политработники. Во второй половине 1927 г. за участие в конспиративной троцкистской деятельности только из Военной академии РККА было отчислено 17 человек[778].

В. Путна, В. Примаков и Н. Муралов разработали по поручению Л. Троцкого военную часть платформы оппозиции, активно участвовали в налаживании нелегальной работы. И только благодаря заслугам перед страной они не были исключены из ВКП(б). Первых двух лишь сняли с занимаемых должностей командиров корпусов и направили на военно-дипломатическую работу за границу, надеясь оторвать их от троцкистской организации[779].

По поручению ЦК ВКП(б) Особый отдел ОГПУ в конце 1927 г. подготовил специальный доклад «О политическом состоянии Армии», в котором содержался специальный раздел: «Отражение внутрипартийного положения в Армии». Чекисты констатировали, что активных оппозиционеров в войсках было немного. Однако наиболее сильные и деятельные группы троцкистов имелись в военных вузах, в частности в Академии, а также на судах Балтийского и Черноморского флотов. В указанном документе отмечалось: «В результате проведенной предсъездовской работы — исключения из партии и Армии активных оппозиционеров, положение партийной организации Армии можно считать вполне здоровым. Остается, безусловно, некоторое число шатающихся, но активной работы не ведущих… Но оппозиционные работы внутри Армии, антипартийная работа внутри Армии, антипартийная борьба вообще, чрезвычайно активизировала весь антисоветский контрреволюционный элемент»[780].

Согласно данным Политического управления РККА, в период с декабря 1925 г. по 15 ноября 1927 г. было привлечено к партийной ответственности за поддержку оппозиции 80 членов партии из числа военнослужащих, а с конца 1927 г. по февраль 1928 г. — еще 131 человек[781].

В течение 1928 г. сотрудники особых отделов выявили более десяти троцкистских групп в войсках, из которых наиболее крупные были вскрыты в частях Владимирского гарнизона, на кораблях и в береговых подразделениях Балтийского флота, в Армянской и Грузинской дивизиях Краснознаменной Кавказской армии[782].

Сотрудники ГПУ Украины арестовали члена Киевского подпольного троцкистского центра И. Полякова. Судя по обнаруженным у него при обыске документам, он поддерживал связи с военнослужащими гарнизона и привлекал их к нелегальной работе[783].

Однако установить этих лиц не удалось, поскольку И. Поляков категорически отказался давать какие-либо показания.

Аналогичная ситуация сложилась и в октябре 1928 г. при аресте Р. Сахновского — активного оппозиционера, члена Всесоюзного троцкистского центра, бывшего ответственного сотрудника Разведывательного управления Штаба РККА. Из нескольких оборудованных им тайников чекисты изъяли текущий архив центра, разного рода листовки и, что особенно важно, шифры для связи с региональными группами[784]. В этих шифрах работа в Красной армии обозначалась условным названием «№ 50»[785]. Однако в захваченной переписке никаких данных о связях троцкистов с военнослужащими не имелось. Вероятно, что Р. Сахновский, как опытный подпольщик, успел уничтожить часть документов. Никаких показаний в ходе допросов он также не дал.

Некоторые сведения об оппозиционной работе в частях и учреждениях РККА Секретный отдел ОГПУ получил в феврале 1928 г. от арестованного троцкиста В. Воробьева. В стенограмме его допроса было зафиксировано: «Бывая у Мрачковского (активного троцкиста, бывшего командующего Приуральским, а затем Западно-Сибирским военным округом — A. З.), часто встречал у него военных товарищей. Как я узнал позже, эти товарищи были участниками военной группы, которой руководил тот же Мрачковский. Военная группа в Москве существовала, как будто, на правах района»[786].

Однако фамилий и мест прохождения службы участников группы В. Воробьев не знал. Арестованный вскоре сам С. Мрачковский от дачи показаний отказался, подтвердив лишь сам факт своей нелегальной троцкистской деятельности.

Приведенными фактами, указывающими на неразоблаченных троцкистов в РККА, далеко не ограничивается информация, добытая Секретным и Особым отделами ОГПУ. Вполне возможно, что такого рода данные явились одним из оснований для поиска «врагов народа» среди военнослужащих в последующие годы.

Как симптом продолжения нелегальной работы троцкистов в армии рассматривались частые контакты исключенных из партии и уволенных из РККА оппозиционеров, которые в начале 30-х годов стали возвращаться из ссылки. ОГПУ фиксировало встречи Е. Дрейцера, С. Мрачковского, Я. Охотникова, Б. Булатова с оставшимися на службе М. Зюком, Д Шмидтом и В. Путной. Не порывал связи с указанными лицами и В. Примаков, который (как видно из его заявления в ЦКК ВКП(б) летом 1928 г.) признал ошибочность своих взглядов лишь под угрозой исключения из партии. «Остается одно, — указывал он, — принять условия, предложенные партией»[787].

Как видим, сторонником сталинского большинства в ЦК ВКП(б) В. Примаков стал вынужденно. Да и как могло быть иначе с активным троцкистом, в течение нескольких лет открыто выступавшим против Генерального секретаря, его линии во внешней и внутренней политике.

В отношении В. Примакова, В. Путны и других «военных оппозиционеров» вполне применим вывод известного исследователя троцкизма В. Роговина. Он констатировал: «Едва ли можно полагать, что в последующие годы (т. е. 1930–1934 гг. — А. З.), когда сталинские преступления многократно возросли, эти люди сменили свои оценки на прямо противоположные и „изжили“ свои оппозиционные настроения»[788].

В свете вышесказанного объяснима реакция органов госбезопасности на вновь восстанавливаемые связи «бывших оппозиционеров». В период 1932–1934 гг. возобновляется активная разработка тех из них, кто остался на службе в РККА. Это хорошо прослеживается на примере упомянутого выше В. Примакова.

В августе 1933 г. в 8-м отделении СПО ОГПУ, занимавшемся исключительно борьбой с оппозицией внутри ВКП(б), был подготовлен меморандум по материалам на В. Примакова. Сотрудники СПО отметили, что он «в июне 1928 г. подал заявление о разрыве с оппозицией двурушнического характера, продолжая фактически оставаться на своих троцкистских позициях»[789].

В заключение меморандума ставилась задача осуществить углубленную агентурную разработку В. Примакова в направлении выявления его подпольной троцкистской деятельности и связей. В ПП ОГПУ по Уралу посылается письмо, в котором предлагается начать работу по командиру стрелкового корпуса В. Примакову, рассматривая его как активного троцкиста. Аналогичное указание последовало затем в Ростов-на-Дону, куда вскоре он был назначен помощником командующего СКВО[790].

Опасения чекистов относительно возможного оживления попыток троцкистов наладить контакты со своими единомышленниками из числа командиров РККА усилились после заявления в Особый отдел ЛВО М. Зюка, признавшего ошибочность своих прежних взглядов. Последний сообщил, что на контакт с ним вышел «неразоружившийся» троцкист Е. Дрейцер и предложил вновь начать конспиративную деятельность[791].

Эта деятельность военных, по словам Е. Дрейцера, должна быть направлена прежде всего против К. Ворошилова, рьяно проводившего установки И. Сталина в армии. Смещение военного наркома рассматривалось как одна из задач, поставленных, якобы, Л. Троцким[792].

В 1934 г. произошло совершенно неожиданное для Особого отдела ОГПУ событие, как бы подтверждавшее «переворотнические настроения» среди бывших троцкистов. Начальник штаба артиллерийского дивизиона Осоавиахима А. Нахаев 5 августа вывел отряд курсантов в центр столицы в расположение Московской пролетарской дивизии и там обратился к ним и красноармейцам с речью и призывом: «Долой старое руководство, да здравствует новая революция, да здравствует новое правительство»[793].

После таких слов А. Нахаев повел курсантов на захват караульного помещения с целью завладения оружием. И только небольшая группа военнослужащих, которую возглавил один из осведомителей Особого отдела, не позволила осуществить преступные намерения. В ходе следствия выяснилось, что А. Нахаев открыто поддерживал троцкистскую оппозицию в 1926–1928 гг., за что был исключен из партии и уволен из РККА[794].

Значение, которое было придано делу А. Нахаева, подчеркивалось тем, что в его допросах участвовали Г. Ягода и начальник СПО ГУГБ НКВД СССР Я. Агранов, а о развитии следствия докладывалось И. Сталину. Генсек не удовлетворился сообщениями чекистского руководства и потребовал добиться у подследственного признаний, что он член нелегальной троцкистской организации и иностранный шпион. «Он (Нахаев — A. З.), должно быть, агент польско-немецкий или японский, — писал И. Сталин Л. Кагановичу, — чекисты становятся смешными, когда дискуссируют с ним об его „политических взглядах“… Он призывал вооруженных людей к действию против правительства, — значит его надо уничтожить»[795].

Приведенные слова И. Сталина были восприняты в НКВД как директива. С этого времени к бывшим троцкистам следовало применять обвинения еще и в связи с иностранными спецслужбами, а мера наказания должна была стать самой суровой.

Развитие оперативной работы ОГПУ по бывшим троцкистам в РККА выходит за рамки нашего исследования. Отметим лишь, что все они во второй половине 30-х годов были арестованы и расстреляны по ложному обвинению в подготовке террористических актов против тогдашних руководителей страны и партии.

Как жертв политических репрессий, их, конечно же, реабилитировали. Террористами они, безусловно, не были. Однако нельзя отрицать очевидных фактов их «товарищеских» встреч, обсуждений в резко критическом плане политики и деятельности, проводимой И. Сталиным, а также оценки личности члена Политбюро, военного наркома К. Ворошилова. В условиях политических реалий 30-х годов все это рассматривалось как первая стадия организационного объединения бывших оппозиционеров, вне рамок легальности. Не обращать внимания на данное обстоятельство органы ОГПУ не могли. Поэтому они вели активную разработку ряда командиров РККА, пытаясь вовремя уловить переход их к реальным действиям.

Одна лишь оперативная работа по троцкистам не удовлетворяла И. Сталина. Он настаивал на доведении дел до конца, т. е. до арестов. Это следует из его записки членам Политбюро от 25 сентября 1936 г.: «Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года»[796]. Как мы сейчас знаем, в активные деятели блока были записаны и бывшие оппозиционеры из числа командиров РККА.

Итак, подведем некоторые итоги того, что предпринимали органы государственной безопасности с 1922 до начала 1930-х годов для обеспечения политической надежности РККА и РККФ.

Отметим, что влияние на состояние политической лояльности войск прежде всего оказывала общая ситуация на международной арене и социально-политическая и экономическая обстановки внутри страны. В этом плане выделяется несколько фаз в рамках изучаемого периода. Первая фаза характеризуется относительным снижением политического напряжения в красноармейской массе после завершения так называемой «малой гражданской войны» и перехода к НЭПу. Улучшалось, пусть и не в том темпе, которого хотелось бы властям и военному командованию, снабжение частей и учреждений Красной армии и Флота всеми видами довольствия. Сохранявшиеся недостатки в жизнедеятельности войск уже не связывались красноармейцами напрямую с политикой РКП(б) — ВКП(б) и Советской власти. До рубежа 1926–1927 гг. наблюдалось незначительное количество антисоветских и антибольшевистских проявлений, носивших групповой характер. «Крестьянские настроения» выражались, в основном, в негативных высказываниях рядовых военнослужащих относительно налоговой системы и привилегированного положения рабочих по сравнению с крестьянством, «ножниц» цен на товары промышленного и сельскохозяйственного производства.

Внутрипартийная борьба конца 1923 — начала 1924 г. и даже снятие Л. Троцкого со всех военных постов в 1925 г. практически не волновали красноармейскую массу, затронув лишь отдельных командиров и политработников высшего и среднего звена.

Политическая инертность войск заметно повлияла на положение особых отделов в общей системе органов ГПУ — ОГПУ, которым предписывалось сосредотачивать внимание на хозяйственных и воинских преступлениях и вообще не заниматься борьбой с контрреволюционными проявлениями в РККА и шпионажем. Можно утверждать, что особые отделы лишь косвенно участвовали в укреплении политической надежности войск через вскрытие и пресечение хищений продовольствия и имущества, давление на командование путем информирования о недостатках в снабжении, о случаях искривления дисциплинарной практики и отрыве комполитсостава от красноармейцев, а также о моральном разложении отдельных начальников.

Единственное, о чем можно говорить в плане обеспечения политической лояльности военных кадров, это меры особых отделов по контролю за процессом наметившегося группирования бывших офицеров, своевременное распыление вызывавших сомнение групп, участие в общеармейских кампаниях «чисток» комсостава.

Хорошо налаженной и разветвленной сети осведомления особые отделы не имели, о чем не раз говорилось на разного рода совещаниях, съездах, в директивах ОГПУ.

Вторая фаза деятельности органов госбезопасности в рассматриваемом направлении началась в середине 1927 г. и продлилась больше года. «Военная тревога 1927 г.» на фоне низкой боеготовности РККА и Флота побудили высшие политические инстанции, военное и чекистское руководство принять жесткие меры в сфере обеспечения политической надежности войск. Основные усилия сосредотачивались на борьбе с троцкистской оппозицией и ее стремлениями найти поддержку в воинских частях и учреждениях РККА, с проявлениями антивоенных и крестьянских настроений. Последние явно усиливались ввиду постепенного перерастания чрезвычайных мер по хлебозаготовкам в «чрезвычайщину» как систему.

Развитие осведомительной сети среди рядовых военнослужащих и младшего комсостава стало насущной необходимостью и настойчиво реализовывалось. Особым отделам де-факто и де-юре возвратили функции борьбы со шпионажем и контрреволюционными явлениями в РККА и Флоте. Были приняты организационные и оперативные меры по укреплению совместной работы особистов и территориальных органов ОГПУ по обслуживанию переменного состава территориальных частей и соединений, которые составляли большинство в штатной структуре Красной армии.

С 1927 г. среди военнослужащих неуклонно возрастало количество группировок негативной направленности, перераставших из «бузотерских» в антисоветские и националистические. Об этом убедительно свидетельствует статистика как самих особых отделов, так и военной прокуратуры.

Третья фаза связана прежде всего с ужесточением политики на селе, переходом к сплошной коллективизации и уничтожению кулачества как класса (1929–1933).

Результаты анализа материалов органов ОГПУ этих лет указывают на то, что «крестьянские настроения» не просто усиливались и радикализировались, но и перерастали уже в «повстанческие». Серьезное влияние на красноармейскую массу оказывали «ходоки» — делегаты из деревень, просившие военнослужащих о поддержке селян. Письма из дома содержали аналогичные призывы. С целью затруднения внешнего влияния на армию органы ОГПУ активизировали работу подразделений политконтроля (ПК). Даже в ущерб интересам других направлений оперативной деятельности чекисты перешли от выборочного к 100-процентному контролю корреспонденции, идущей в воинские части, изымая содержащую призывы к неповиновению, неисполнению приказов, к повстанческим действиям, захвату оружия и установлению связи с местными антисоветскими группами.

Из Москвы особым отделам приказывалось переходить от профилактических (гласных и через осведомителей) мер к арестам, обыскам и возбуждению уголовных дел.

Третья фаза деятельности особых отделов по сохранению и укреплению политической надежности войск характеризуется активным подключением чекистов к реализации указаний высшего военного руководства об изъятии из РККА социально чуждых и классово враждебных элементов. С другой стороны, особисты инициировали принятие четко регламентированной системы, определяющей привлечение воинских контингентов к участию в раскулачивании. Основными чертами этой системы являлись жесткое ограничение применения войск и глубокая фильтрация личного состава выделяемых частей и подразделений со стороны особых отделов. Любые эксцессы, возникающие при использовании военнослужащих, выявлялись чекистами, и об этом незамедлительно информировалось командование. В некоторых, наиболее вопиющих случаях, например по «Медынскому делу», доклады поступали лично Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) И. Сталину.

ОГПУ инициировало и настойчиво проводило в жизнь положение, при котором семья военнослужащего не могла быть раскулачена и выслана. Это позволялось делать только после демобилизации его из РККА.

Меры, принимавшиеся органами госбезопасности, во многом дополняли и значительно усиливали действия командования и политических органов. Их совместными усилиями удалось не допустить в крестьянской, по сути дела, Красной армии масштабного, а тем более вооруженного сопротивления военнослужащих партийно-советской политике на селе, несмотря на всю трагичность процесса коллективизации и ликвидации кулачества как класса. Подавлять вспышки восстаний не только воинских частей, но даже мелких подразделений не пришлось.


§ 1. Обеспечение безопасности войск в условиях «малой гражданской войны» | Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК - ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934) | § 3. Бывшие офицеры как объект оперативного воздействия органов ОГПУ