home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 1

В большом палаточном городке севернее Владимира-Волынского нас продержали почти две недели – до 8 сентября 1945 года. И только здесь мы узнали, что 2 сентября Япония капитулировала в войне и что до этого – 6 и 9 августа американцы сбросили атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки и что, наконец, Вторая мировая война закончилась. Однако подробности всех этих происшедших событий нам все еще были неизвестны.

Дни проходили скучно. Как и в Виттихенау и Швайднице в Германии, жили в казарменном режиме – никуда из городка не выпускали, много занимались строевой подготовкой и уборкой территории и палаток, в которых в основном лишь ночевали. Питались также в столовой, представлявшей собой несколько установленных рядом друг с другом под навесом полевых кухонь, получая еду в собственные котелки и кружки. Так как украсть или «организовать» иначе где-либо картофель или другие продукты у местных жителей, как в Польше, нам было уже невозможно, а купить что-то за деньги, которые еще не выдавали, мы тоже не могли, пришлось ограничиваться лишь положенным казенным питанием по «второй категории». Поэтому все ходили полуголодными. К счастью, погода оставалась теплой, и ночами мы не мерзли, но мучились из-за комаров и мошкары и оттого, что уборная и умывальники находились далеко от палатки. Один раз нам дали помыться в душе и устроили прожарку одежды от вшей.

Здесь за нами стали следить более строго. Так, при утреннем подъеме и отходе ко сну количество людей в каждой палатке проверяли не только простым счетом в строю, но и вызовом каждого по списку. Вероятно, опасались, что теперь, прибыв в свою страну, бывшие пленные легко могут самовольно покинуть городок и уехать из него к своим родным.

Через неделю пребывания в городке все составленные из нас ранее в Германии воинские подразделения в составе полка 21-й армии – батальоны, роты, взводы и отделения – новое начальство упразднило. Сформировали заново четыре рабочих батальона, которым, как нам заявили, предстояло направиться в различные края, республики, области и районы страны для выполнения восстановительных и других работ. При этом, наверное, учитывали выявленные в процессе предварительной фильтрации «степень виновности» каждого бывшего пленного в попадании им в германский плен и обстоятельства пленения – находился в окружении, был ранен, сдался добровольно, перебежал, был угнан как гражданское лицо и проч., а также поведение в плену. Кроме того, принимали во внимание профессию и специальность бывшего пленного, его возраст, семейное положение. В результате в том новом батальоне, где я оказался, не стало больше со мной вместе тех моих близких товарищей – Андрея Маркина, Андрея Дмитриевича Шныкина, Ивана Харченко и Евгения Волчанского, с которыми находился в Цшорнау в одной рабочей команде. Однако этих товарищей тоже отделили друг от друга. Лишь Иван Утюк попал в один взвод со мной. Помимо него сюда же вошли упоминавшиеся Зиновий Филиппенко и мой земляк и соплеменник Роман Никитин – новые товарищи, с которыми я познакомился и подружился в Виттихенау в Германии.

Из названных товарищей по Цшорнау лишь послевоенная судьба Утюка и Маркина мне известна, а с другими двумя из них больше никогда встречаться или наладить переписку не удалось. В 1947–1952 годах обменивался письмами с Зиновием Филиппенко, ставшим студентом одного из вузов в Симферополе в Крыму. Иван Утюк обзавелся в 1946 году новой семьей и так остался жить совсем в том поселке шахтеров в Донбассе, куда нас вместе после германского плена привезли работать.

А вот с Андреем Маркиным, проживавшим в Новосибирске после нескольких лет пребывания на тяжелых работах где-то в Сибири в рабочем батальоне, сформированном под Владимиром-Волынским, удалось к 1977 году начать переписку и вести ее до самой его кончины в 1980 году. Оказалось, Андрею, в отличие от меня и других бывших военнопленных, не предоставили статус участника Великой Отечественной войны, даже не наградили медалью «За победу над Германией». Поэтому не пользовался никакими привилегиями для участников войны. Работая на заводе, Андрей отличился тем, что предложил и внедрил в нем множество рационализаторских предложений, давших очень большой экономический эффект.

Командирами сформированных рабочих батальонов и подразделений в них, которым дали соответствующие гражданские наименования, стали не военные, а гражданские лица. И их начали называть просто начальниками, бригадирами и старшими, причем последними двумя вызывались быть отдельные люди из своих же бывших пленных, чтобы этим иметь себе какие-то выгоды. Мне мои новые товарищи тоже предлагали быть их старшим, но я отказался.

Вечером в тот же день после ужина я лишился летнего светло-розового кителя немецкого военнослужащего, который носил еще с Германии. Произошло это происшествие так. Поужинав и собравшись ночевать, я решил, как и в прошлые вечера, сначала прогуляться по территории палаточного городка. Когда стал проходить мимо контрольно-пропускного пункта, вдруг меня окликнул и попросил подойти к нему один из двух часовых – пожилой сержант с усами. Я подошел, и он сказал, что уже давно меня заметил и предположил, что я «парень хороший». Поэтому хочет попросить меня оказать ему услугу. Дело в том, что на днях он демобилизуется и уедет на родину – за Урал. Во время войны ему не пришлось побывать в Германии, и поэтому никаких немецких вещей, которые можно было бы показать дома своим близким, не имеет. А хочется сказать им, что в Германии был и что-то оттуда привез. В связи с этим очень просит меня отдать ему мой немецкий китель как его «трофей». К сожалению, он беден и не может ничего за китель заплатить. Мне стало очень жалко сержанта, и я, не раздумывая, согласился. Сразу снял китель, переложил содержимое его карманов в карманы гимнастерки под ним и отдал эту немецкую одежду солдату. Сержант глубоко меня поблагодарил, и мы с ним расстались. Теперь и дальше я ходил в будни одетым в серый гражданский пиджак, надетый на красноармейскую гимнастерку с «молнией», синие рабочие брюки над добротными ботинками и со старой темно-коричневой кожаной фуражкой немецких коммунистов (тельманка) на голове. Конечно, никакой теплой верхней одежды типа шинели, пальто или куртки я, как и большинство моих товарищей, не имел.

Утром 8 сентября после завтрака всему составу нашего батальона выдали сухим пайком продовольствие на трое суток. После этого, построив людей с личными вещами, погнали батальон с одним большим привалом на обед и с краткими остановками для отдыха километров тридцать до города Ковель. Прибыли туда к вечеру. Фактически самого города тогда не существовало – все его дома и другие постройки лежали в руинах. Там подвели нас к почти свободной от домов и прочих сооружений железнодорожной станции, где на колее железной дороги стоял поезд, сформированный из более чем десятка вагонов – общих пассажирских и товарных типа теплушка, приспособленных для перевозки людей.

Объявили посадку. Нашей бригаде в составе до 85 человек достался старый, требующий капитального ремонта пассажирский вагон, располагавшийся примерно в середине поезда. Никаких проводников в вагоне не было. В нем давно не работал водопровод. На переднем конце вагона стоял в углу бак с питьевой водой.

Я разместился на одной из вторых полок вагона в его средней части. Впереди и сзади нашего вагона находились теплушки, и как в них люди разместились, сказать не могу.

Когда наступило утро, поезд остановился на полчаса, мы выскочили из вагонов, чтобы где-то оправиться и помыться. Станция относилась к городу Бердичеву, и на ее территории уже трудились, таская разные тяжести, множество немецких военнопленных, которых охраняли наши солдаты. Мне с ходу попался вплотную навстречу молоденький, моих же лет пленный, и я с ним сразу заговорил по-немецки, спросив, где можно набрать котелок воды, чтобы помыться, и одновременно поинтересовавшись, откуда он родом. Немец с удивлением ответил на все мои вопросы, и тогда я, вспомнив, как мне самому приходилось плохо в плену, вынул из кармана гимнастерки нетолстый немецко-русский и русско-немецкий словарь, которым пользовался в Германии, и отдал его… пленному. При этом сказал ему: «Этот словарь выручал меня много раз в германском плену, а теперь пусть он поможет и тебе выжить в советском плену. Учи русский язык». Он взял книжку и, заикаясь и… едва сдерживая слезы, поблагодарил меня. Мне было очень жалко лишиться этой книжки, но в то же время стало легко на душе от возникшего чувства, что таким своим поступком помог сверстнику в беде. И так мы с ним, не назвав друг другу свои имена, расстались, после чего я направился в вагон.

Погода стояла солнечной. В вагонах поезда было душно. Поэтому многие из пассажиров после далеко не сытных завтрака и обеда часто не только выходили в тамбур, чтобы подышать свежим воздухом, но и забирались с той же целью или из баловства на крышу вагонов и сидели там и даже ходили по ней. Я тоже часто бывал в их числе. Когда поезд ускорил ход перед станцией Белая Церковь, с крыши моего вагона все находившиеся на ней товарищи слезли, и я тоже собрался это сделать. Однако внезапно увидел, как по крыше такого же, как наш, пассажирского вагона, прицепленного впереди соседнего к нам товарного, шагает свободно во весь рост против движения поезда рослый парень. В это время поезд стал приближаться к невысокому переходному мосту над рельсовой колеей, а парень этого не мог видеть и знать. Поэтому я начал махать ему руками, показывая, чтобы он немедленно улегся на крышу вагона или хотя бы нагнулся. Но он либо не видел этих моих знаков, либо не понимал их. В результате нижним краем пролета приблизившегося моста его так сильно ударило сзади по голове, что тот сразу упал как подкошенный, и было видно, что вот-вот свалится на землю. Я же благополучно проехал под мостом и как можно быстрее побежал по крышам своего и переднего вагонов к упавшему парню, чтобы удержать его и помочь. Однако было уже поздно – под ним натекла огромная лужа крови, а из его разбитой вдребезги задней части головы вывалились кусочки мозгов. Парень был мертв. Я с трудом удерживал его тело на крыше вагона, пока другие товарищи не подбежали на помощь и поезд не остановился на станции, где покойного сняли и увезли куда-то. Мне пришлось рассказать подробно местным представителям власти, а также своим товарищам, каким образом и как нелепо погиб этот несчастный бывший пленный, возвращаясь на родину. Пока поезд стоял, рабочие станции смыли водой из шлангов всю натекшую кровь.

К полудню 10 сентября мы прибыли к узловой станции Должанская рядом с городком Свердловском Ворошиловградской (ныне Луганской) области. Таким образом, поезд завершил свой путь.

Прибывших на станцию бывших пленных из состава рабочего батальона встретили представители руководства нескольких угольных шахт треста «Свердловуголь» комбината «Донбассантрацит». И эти представители быстро увели их в свои населенные пункты по согласованию с командиром батальона, строго учитывавшим, в каком конкретном вагоне поезда люди для данной шахты приехали.

Нас – человек около сорока пяти из нашего вагона – встретили два гражданских лица, назвавшие себя представителями шахты 3/4, расположенной в километрах двух юго-западнее от Должанской. Они сказали несколько приветственных слов и после этого в сопровождении нескольких милиционеров повели нас строем в поселок с названием Шахта 3/4 (теперь, кажется, Шахтерское).

Поселок и окружающая его местность на меня, привыкшего в Германии видеть везде и все время красивые дома и разные постройки с крышами (преимущественно островерхими) из красной черепицы, множество деревьев, зелени и цветов, идеальный порядок и чистоту, произвели тягостное впечатление. Здесь по сравнению с Германией оказалось все не так – вокруг серая степь, деревьев очень мало, дорог типа шоссе нет, жилища представляют собой длинные одноэтажные кирпичные дома и деревянные бараки, за которыми размещались группами белого цвета или посеревшие глинобитные хаты с огородами и редко с садиками. Везде грязно. Люди одеты плохо и очень бедны, попадалось много пьяных, всюду слышна была матерщина. Примерный схематический план поселка и местности вокруг него в 1945–1946 годах показан мною на вклейке.

Пока мы шли, множество местных жителей, особенно женщин с детьми, вышли смотреть на нас. При этом меня сильно встревожило то, что несколько человек из них вдруг громко обозвали нас власовцами и изменниками Родины, которых «привезли сюда для сурового наказания бессрочной каторжной работой в шахте глубоко под землей». Конечным пунктом нашего пути стала площадка рядом со зданием шахтоуправления, откуда уже вышла заранее и дожидалась нас группа руководящего состава шахты. Собралась также группа любопытных местных жителей – и здесь тоже в основном женщин и детей. Как только мы остановились, один из начальников – пожилой, интеллигентной внешности, белокурый и лысоватый мужчина ростом выше среднего и явно русский, который назвал себя заведующим шахтой (забыл его фамилию), – поздоровался с нами, обратившись словом «Товарищи», чего я от него никак не ожидал. Далее заведующий поздравил нас с прибытием на его шахту и заявил, что она, «испытывающая в данное время огромную нехватку рабочей силы, может с нашим прибытием быстро и резко увеличить добычу каменного угля – так нужного стране высококачественного антрацита». И он твердо уверен в этом.

Вторым взял слово также немолодой и высокий, но брюнет и с явным украинским выговором – секретарь партийной организации ВКП(б) на шахте. Он сразу предупредил, что нам, бывшим военнопленным, всегда следует помнить, что на прошедшей войне миллионы наших сверстников и отцов – советских солдат и офицеров – сложили на фронте свои головы и получили увечья, а мы благодаря плену, хотя, наверное, и много в нем выстрадали, остались живы. Поэтому нам необходимо самым эффективным, высокопроизводительным и, может оказаться, даже многолетним трудом в шахте хотя бы частично отплатить павшим и калекам и всему советскому обществу за то, что будем жить дальше. И лишь тогда можем со спокойной совестью вернуться домой на родину к своим семьям и близким. Или можем сделать иначе – привезти их сюда, построить самим жилье и жить с ними вместе здесь. Шахта окажет при этом посильную помощь. Конечно, работа в шахте очень тяжелая, но, к счастью, хорошо оплачиваемая – голодать, как в немецком плену, не придется.

Парторг одновременно напомнил, что тот, кто из нас самовольно покинет шахту и поселок хотя бы на несколько суток, будет считаться дезертиром и наказан еще по действующим в стране законам военного времени.

Затем выступил начальник отдела кадров. Он сказал, что будем работать не только в самой шахте 3/4, но и в ее недавно открытом филиале – шахте № 48, расположенной на территории, называемой Вторая колонна, – в полутора-двух километрах восточнее шахты 3/4. В перспективе шахта № 48 будет главной в поселке. Поэтому и шахтоуправлению дан этот номер. Жить будем в общежитиях и питаться по желанию каждого из нас в основном в буфете при обеих шахтах за свои заработанные деньги. Нормы на основные продукты определены продовольственными карточками, хлеба нам, как выполняющим очень тяжелую работу, полагается 1,1 килограмма в сутки. Поскольку сейчас мы не имеем никаких денег, то завтра получим в кассе шахты аванс по 500 рублей.

Работу начинаем с 0 часов 13 сентября. Она происходит по непрерывному графику, то есть без остановок на выходные дни. Продолжительность работы 8 часов в сутки. Обеденного перерыва нет, и перекусить захваченной с собой едой можно лишь на рабочем месте. Так же и с курением. Работа посменная: утренняя (дневная) смена длится с 8 до 16, вечерняя – с 16 до 24 и ночная с 0 до 8 часов. Все смены меняются только через месяц. Выходные дни для всех работающих один раз в неделю по установленному начальником смены графику. И в эти дни, которые будут в основном будничными, за отдыхающих будут работать подменные рабочие. За опоздание на работу и прогул каждый будет крепко наказан. Свободно перемещаться имеем право только в пределах Свердловского района области. В случае болезни или ранения лечение предоставляется шахтной медсанчастью, которая может освободить больного от работы до выздоровления, выписав оплачиваемый по закону больничный лист. Работа оплачивается в зависимости от выработки, а зарплата выдается два раза в месяц в виде аванса и подсчета.

Получим спецодежду: брезентовые куртки, брюки и рукавицы, портянки, а также ботинки (все на полгода) и специальные шахтерские твердые картонные каски типа фуражки из твердого картона, защищающие голову при неизбежных ударах ею об «потолок» угольной лавы или падении сверху куска породы или угля. Выдадут, кроме того, банное полотенце и на месяц 500-граммовые куски банного и хозяйственного мыла.

Я вместе с Иваном Утюком и Зиновием Филиппенко вместе с 18 товарищами попал в шахту № 48. После всего происшедшего оба этих представителя в сопровождении двух помощников и милиционеров повели своих людей к соответствующим общежитиям.

Наш дом оказался коридорного типа, с коридором сбоку – с западной стороны. Дом имел два входа и выхода – спереди и сзади. Несколько комнат в нем располагались окнами и дверью на восток. Посредине дома находились общие кухня с большой печкой, отапливаемой углем, умывальник и место для мелких стирок. В комнатах подальше от кухни – к заднему торцу дома жили в основном несколько женщин – работниц шахты. Во всех жилых комнатах были установлены самые простые деревянные койки с тумбочкой перед изголовьем. Все койки уже были с матрацем и застелены простыней, тонким одеялом и белой подушкой. В середине комнаты стояли большой стол и табуретки на каждого жильца. У двери в комнату была прибита к стене длинная вешалка для одежды. Каждая комната отапливалась изнутри своей печкой-голландкой, одна широкая стенка которой находилась в коридоре, а остальные три стенки – внутри самой комнаты.

Меня поселили впереди дома в крайней пятиместной комнате с двумя окнами вместе с давним (еще с Цшорнау) товарищем – украинцем Иваном Утюком и новыми – русскими Силаевым и Юровым и татарином Галиевым, имена которых не помню. Силаев и Юров были родом из Пензенской области. Первый из них быт высок ростом, молод, красив, холост и имел среднее образование, а второй – среднего роста, пожилой, достаточно образован, женат и многодетен. Оба были очень порядочными людьми и больше других коллег тосковали по родине, семье и другим родным. Поэтому, наверное, имея при себе лишь полученный осенью временный военный билет, убежали в начале мая 1946 года на пару суток домой и были за это сурово наказаны судом, о чем расскажу позже. Галиев же быт небольшого роста, почти неграмотен, малоэрудирован, плохо говорил по-русски и отличался большой скупостью.

Вселяясь в отведенную нашей пятерке комнату, я выбрал себе место с койкой, стоящей вплотную к широкой стенке упомянутой печки-голландки. Думал, что зимою мне рядом с печкой не будет холодно спать. Но вскоре оказалось, что я сильно ошибся: вследствие большего тепла от печки на моей койке развелось великое множество клопов, из-за которых мне приходилось испытывать во время сна страшные муки. А у товарищей, у которых такие же, как у меня, койки находились вдали у печки, клопов было значительно меньше. Естественно, клопы ползали не только по койкам и тумбочкам, но и по стенкам печи и стенам самого помещения. И мы давили их и тем образовывали везде противные красно-бурые пятна, которые уборщица ежедневно, сильно ругая нас, пыталась удалять мокрой тряпкой с мылом, но получалось это у нее не всегда хорошо. Других успешных средств борьбы с клопами, к сожалению, ни мы, ни уборщица тогда не имели…

По-видимому, я вызывал у многих местных жителей, особенно у начальства, раздражение, так как в такой фуражке сильно напоминал человека, преклоняющегося перед еще ненавистными им бывшими оккупантами – немцами. К сожалению, тогда, будучи молодым, я не очень разбирался в том, как мой внешний вид отражался на чувствах других людей.

Вселение новых жильцов в комнаты общежития происходило под руководством представителя шахтоуправления и милиционера и в присутствии старшей по дому – девушки Насти. Скоро представитель шахтоуправления и милиционер ушли, оставив нас одних свободными – без вооруженной охраны (ее не было и в дальнейшем) – и предупредив, чтобы завтра мы самостоятельно явились точно к 9 часам к зданию шахтоуправления.


Часть шестая ПРИБЫТИЕ В ДОНБАСС, ПОДНЕВОЛЬНАЯ РАБОТА В УГОЛЬНОЙ ШАХТЕ И ТРУДНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ – В РОДНУЮ ДЕРЕВНЮ И В МОСКОВСКИЙ ИНСТИТУТ СТАЛИ | В немецком плену. Записки выжившего. 1942-1945 | Глава 2