home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4

Со второй декады июля мы работали на прессовке сена. Ничего нового в этом не было. Запомнилось только, как по дороге к хранилищу нас встречала пожилая чешка. Она открывала окно и, не опасаясь немцев, приветствовала нас словами: «Привет, товарищи!» – и часто протягивала нам бутерброды, извиняясь, что не может дать больше. Мы не всегда брали ее угощение, зная, что она отдает нам последнее, получаемое по продовольственным карточкам. Мы часто просто говорили ей: «Спасибо, спасибо!» Летом 1944 года мы стали смелее и, шагая по улице города, иногда громко пели советские военные маршевые песни, приводя в изумление местных жителей.

…Однажды в хранилище, где мы работали, молодой украинец привез огромный воз сена от какого-то немецкого крестьянина. Встретив Якоба и Шишкана, он поприветствовал их, вытянув вперед правую руку и произнеся: «Хайль Гитлер!» Но ни сорб, ни немец никак на это приветствие не прореагировали. Но наш молодой товарищ Ваня Трошков быстро подошел к украинскому парню и с ходу дал ему несколько пощечин, крича: «Ты, сволочь! Иуда! Предатель Родины! Знаешь ли ты, кому желаешь доброго здоровья? Теперь говори немцам: „Да здравствует товарищ Сталин!“» Мы едва успокоили Ваню, а его жертва, попросив прощения, обещала больше никогда не произносить такие слова. Он угостил нас табаком, получил от Якоба справку о сдаче сена и быстро уехал.

Из событий того лета мне запомнилось еще одно, довольно забавное. Рядом с нашим базовым помещением росли 12 раскидистых черешен, а на противоположной стороне находилась мастерская с вывеской «Изготовитель надгробных памятников», хозяину которой принадлежали те самые деревья. И вот этот хозяин договорился с нашими мастерами, чтобы пленные собрали всю черешню. Он дал нам несколько лестниц, по которым можно было взбираться на деревья. Хозяин разрешил нам есть черешни сколько угодно. Выполняя эту работу, некоторые буквально объелись черешней, так что одному сборщику ягод стало плохо. Но для меня в этот раз все обошлось благополучно.

У нас в лагере в числе новых пленных был украинец Петр Шамота, обладавший прекрасным тенором. Оказалось, что на фронте он услышал и запомнил знаменитую песню «Бьется в тесной печурке огонь» (или «Землянка»). Однажды в выходной он так задушевно исполнил эту песню, что у многих из нас появились на глазах слезы.

В хорошую погоду в выходные дни пленные во главе с Шамотой стали петь во дворе русские и украинские песни – лирические и маршевые. Их приходили слушать местные жители и особенно работавшие в округе советские граждане и поляки, даже часовые выходили из караульного помещения послушать эти песни. Только фельдфебель Хебештрайт не показывался на этих концертах. Ему очень не нравилось, что во время таких «представлений» пленные общались со своими земляками. Больше всего он не любил, когда приходили Тамара, Дуся, Маруся, Таня и другие девушки из Цшорнау и ближайших населенных пунктов. Фельдфебель видел, что девушки сильно возбуждают молодых пленных, а это мешает им нормально спать и работать на следующий день. В результате он вообще запретил заходить во двор гражданским лицам не немецкой национальности, поручив мне написать следующее объявление: «Внимание! Лагерь русских военнопленных. Всем цивильным русским персонам и полякам вход в этот двор строго воспрещен!» Однако этот текст мне не понравился. В нем, в частности, упоминались «русские военнопленные» и «русские цивильные персоны», а среди нас было также много нерусских, включая меня самого. Поэтому я написал по-русски так: «Внимание! Лагерь советских военнопленных. Всем гражданским лицам Советского Союза и полякам вход в этот двор строго воспрещен!» Потом я попросил поляка Федю Дубровского написать этот же текст по-польски латинскими буквами. В этот же день вернулся, демобилизовавшись из армии домой, к матери хозяйке Марии Шольце ее сын Вальтер, потерявший на фронте три пальца на правой руке.

…Наступило 18 июля 1944 года – день моего рождения. Вечером я купил у Доры в буфете бочку безалкогольного пива и с помощью товарищей вкатил ее вместе с насосом в казарму, где Леша Маляр и Андрей Маркин опять добавили в пиво спирт-денатурат. И так я угостил во время ужина около 50 товарищей. Накануне очень боялся, что, как и в прошлые годы, на свой двадцать третий день рождения я окажусь больным. Но, слава богу, этого не случилось.

А в следующий день я получил удивительный «сюрприз»: часовой Николай Билк вручил лично мне какую-то газету на четырех полосах, напечатанную еще летом 1943 года латинскими буквами. Но среди этих букв были и такие, над или под которыми находились кавычки, крючки или галочки. Название газеты, к сожалению, я забыл. Но вероятнее всего, оно было Cavas zersyve. Только с трудом прочитав сначала его, а дальше первые несколько строк текста пониже из-за написания их непривычными латинскими и другими буквами, сообразил, что эта газета опубликована на… родном мне чувашском языке. В переводе на русский язык ее название означает «Чувашский край», и оно фактически должно писаться дополненной для чувашей кириллицей «Чаваш сершыве».

Итак, немецкие высшие пропагандисты додумались уже до того, что издали специальную газету даже для такого относительно малочисленного российского народа – чувашей, которую и прислали мне, определив по картотеке военнопленных место моего пребывания. И наверное, ее получили и многие другие мои пленные соплеменники.

Газету специально напечатали не на принятом почти 75 лет назад алфавите И.Я. Яковлева на основе русского – кириллицы. И оказалось, это сделали по предложению чувашских военнопленных И.Н. Скобелева, А.П. Кадеева, B.C. Изосимова, П.Т. Трофимова и некоторых других. К ним позже присоединился Ф.Д. Паймук (Блинов), который в 1944 году стал выпускать незнакомую для меня общую для чувашей, мордвы, марийцев и удмуртов газету «За национальную свободу». Все перечисленные лица, вероятно, либо были сильно обижены советской властью, либо хотели активным сотрудничеством с немцами спасти или улучшить жизнь в плену. Они же, кроме Паймука, были авторами передовицы и всех антисоветских материалов в упомянутой газете на чувашском языке.

Очень жалею, что не могу сказать, были ли в конце последней полосы газеты ее полагающиеся выходные данные и фамилия редактора. Могло быть так, что я тогда по недомыслию не обратил на них внимания. Запомнил из газеты лишь то, что в ней сразу с первой полосы был напечатан большой отрывок из очень популярной в Чувашии до 1937 года этической и историко-революционной поэмы «Йерген» («Фаворит») одного из классиков чувашской литературы – поэта Шубоссини (Николая Васильевича Васильева), репрессированного и погибшего в 1942 году в заключении и позже реабилитированного.

В передовой статье, а также в других местах газеты было напечатано, как при советской власти стало очень трудно жить чувашам. Большевистская власть отняла у них землю, попирает их вековые обычаи и культуру, репрессирует интеллигенцию, и особенно учителей и писателей, насаждает везде русский язык в ущерб родному языку и т. д. Поэтому нужно со всем этим покончить, что можно сделать только с помощью немцев. Для этого чувашам-военнопленным, способным носить оружие, следует записываться в легион «Идель-Урал», в рядах которого служат только представители коренных народов, проживающих на территории между Волгой и Уралом, в частности: татары, башкиры, чуваши, мордва, марийцы и удмурты.

И такой легион действительно был создан, и в нем, по некоторым сведениям, в первое время, по заданию подпольной группы, находился даже знаменитый татарский поэт Муса Джалиль. Кстати, как я уже упоминал, немцы сформировали и использовали аналогичные, так называемые восточные воинские формирования также из лиц других народов Советского Союза. Так, были формирования из грузин, армян, кавказских мусульман, туркестанцев, латышей, эстонцев, литовцев и украинцев, особенно западных (в частности, они создали дивизию СС «Гатчина»). Действовали казачьи части. Однако описание всех этих формирований не входит в мою задачу. Отмечу лишь, что в плену мне ни с кем из военнослужащих легиона «Идель-Урал», а тем более с чувашами встречаться не приходилось.

В это время мой давний знакомый и информатор старший ефрейтор – шлёнзак сообщил мне, что Красная армия освободила от немцев столицу Белоруссии Минск и продолжает успешное наступление.

В июльские дни фельдфебель Хебештрайт потряс нас – не только пленных и солдат охраны лагеря, но и многих взрослых жителей Цшорнау – тем, что резко изменил свой образ жизни – он завел… любовницу, красивую и пышную семнадцатилетнюю немецкую девушку Эрику. Он поселил ее в доме, принадлежащем семье Микклих, и определил Эрике официальную должность поварихи. Она была обязана готовить еду лично для него и для охраны лагеря, а также заниматься уборкой комнат и караульного помещения.

В результате Сергей Селезнев (Андреас) перестал быть уборщиком и стал ходить со всеми пленными на обычные работы. Одновременно на эти же работы напросился Огиенко, которому давно надоело быть поваром. На кухне остались только два повара: старший – Иван Сорокин (Маленков) и младший – Дмитрий Львов. Но почти каждый день им помогали уборщик казармы старик Симон – Семен Евдошенко и еще кто-либо из товарищей, оставленных в лагере.

По словам часового Николая Билка, Эрика недавно осиротела и ни от кого не имела никакой поддержки. Вот и пришлось ей идти жить с земляком-фельдфебелем. С ее появлением в Цшорнау фельдфебель заставил построить в огороде под вязом деревянную беседку и часто сидел в ней с Эрикой, попивая кофе или чай и покуривая сигару. У хозяйки двора Марии Шольце он забрал небольшое помещение, в котором организовал крольчатник, куда стал ходить вместе с Эрикой любоваться кроликами и кормить их. А траву для этих животных приносил Семен Евдошенко, который рвал ее руками на огороде или на лугу вдоль берега речки. Случалось и мне помогать Евдошенко и подносить с ним траву. И пока фельдфебель совал кроликам пучки травы, Эрика смотрела не на них, а бросала страстные взгляды на меня, не смея, однако, сказать мне ни слова. Фельдфебель это заметил, но брал нарочно меня с собой: ему доставляло удовольствие видеть, как его молодая любовница и я невольно тянулись друг к другу, но ничего не могли сделать с этим.

Однажды вечером, когда я и товарищи уже сдали часовому верхнюю одежду, фельдфебель внезапно вызвал меня в свою комнату. Пришлось явиться к нему только в длинной ночной рубашке, в нескольких местах рваной. А в комнате фельдфебеля на кровати лежала на спине ничем не прикрытая и абсолютно голая Эрика и смотрела на меня с улыбкой. Я, конечно, очень смутился, а фельдфебель с усмешкой дал мне на завтра какое-то мелкое поручение. Стало ясно, что фельдфебель специально устроил мне этот спектакль, чтобы позабавиться моим смущением.

О судьбе Эрики я узнал спустя более 25 лет после войны, когда ее видели в Дрездене растолстевшую, но все еще красивую, с супругом. Она расспрашивала обо мне и передавала приглашение посетить ее в мой следующий приезд.

…20 июля произошло в Германии событие, потрясшее всю страну, – было организовано общеизвестное покушение на Гитлера, оказавшееся неудачным. Одним из следствий этого события стало то, что абсолютно всех граждан Германии и даже военных, как в головном уборе, так и без него, обязали приветствовать друг друга с известным пожеланием здоровья фюреру – «Хайль Гитлер!». Если раньше даже при этих словах военные могли только прикладывать к головному убору ладонь правой руки, то теперь надо было сопровождать приветствие вытягиванием вперед правой руки. Прежде так обращались друг к другу лишь гражданские лица, служащие органов государственной безопасности и внутренних дел и военные подразделений войск СС и без головного убора – другие военные.

Конечно, за неудачное покушение на Гитлера поплатились жизнью множество немецких офицеров и генералов, включая даже самых высоких из них по званию, а также гражданских лиц.

В ближайшее после этого происшествия воскресенье неожиданно вечером в Цшорнау из Хонштайна прибыл и ночевал в комнате фельдфебеля инспектор. Это был пожилой и прихрамывающий офицер, присланный для проверки лагеря. Перед отходом пленных ко сну он с фельдфебелем зашел и в нашу казарму. К счастью для фельдфебеля, в ту ночь никто из нас не занимался приготовлением пищи, что официально было запрещено. В этот вечер фельдфебель пришел к нам еще раз и попросил меня утром в присутствии проверяющего устроить «спектакль», то есть, построив пленных, доложить фельдфебелю по-военному и на немецком языке, как это было один раз в прошлом году.

Сразу после подъема я объявил товарищам о просьбе фельдфебеля. После завтрака в присутствии двух конвоиров все выстроились, как обычно, по пять человек в шеренге. Как только появились проверяющий лейтенант и фельдфебель, я скомандовал строю по-русски «Смирно!», приложил вытянутую ладонь правой руки к головному убору, строевым шагом подошел к лейтенанту и по-немецки попросил его разрешить обратиться к фельдфебелю. Тот, пораженный таким обращением, конечно, разрешил. После этого, не опуская руки, я доложил фельдфебелю четко по-немецки, что советские военнопленные, кроме двух поваров, двух сапожников и одного уборщика, оставленных в лагере, построены и готовы к работе. Больных не имеется. После этого я назвал себя и исполняемую мною функцию. Фельдфебель скомандовал «Вольно!», я опустил руку, и мы обошли строй, после чего я встал впереди строя левофланговым.

Конвоиры хотели было двинуть строй на работу, но лейтенант внезапно подошел ко мне и спросил, почему я не обратился к нему и фельдфебелю по обязательной теперь форме, то есть с вытягиванием вверх правой руки и со словами «Хайль Гитлер!». Я ответил, что являюсь русским солдатом и поэтому обращаюсь и к немецким военным так, как положено в нашей армии. Лейтенант больше ничего не сказал. Действительно, встречая в военном городке немецкого офицера, я почти всегда приветствовал его именно так, как было принято у нас. Они же с явным удовольствием отвечали мне по-своему. Между прочим, такое приветствие немецкому военнослужащему нередко помогало пленному избежать придирки и даже наказания.

На этот раз проверка лагеря закончилась благополучно. Кстати, проверяющий нашел, что питание у нас поставлено лучше, чем в других лагерях. Он одобрил и сооружение высокого проволочного ограждения лагеря, но фельдфебель, как всегда, похвастался, что может убрать все ограждения, но пленный не убежит, если его хорошо кормить. Однако в конце августа фельдфебелю пришлось убедиться, что неплохое питание не всегда может удержать пленного от побега.

В последней декаде июля и в первой половине августа на территории военного городка мы снова копали котлован для другого противопожарного бассейна. Этой работой занимались в основном те же пленные, которые накануне закончили строительство дороги от летного поля аэродрома в лесной массив. Работали мы небольшими группами также и на железнодорожном вокзале, и на некоторых других объектах.

В один из дней августа в военном городке нам пришлось испытать большое потрясение, а я едва не лишился жизни. В этот день у котлована вдруг появился офицер интендантской службы и грозно приказал мастеру Диттриху и нашему часовому немедленно направить часть пленных на другую, очень срочную и важную работу. Пленным предстояло вместе с солдатами из «роты выздоровления» освободить от стрелкового оружия склад и погрузить его на грузовик с прицепом, видимо для отправки куда-то на фронт.

Когда нас привели на склад и мастер объяснил, какое дело нам поручается, я понял, что мы не должны его выполнять, – ведь это совсем не гражданская работа и она направлена против наших солдат, сражающихся на фронте против фашистов. Почти все товарищи согласились со мной. Мастер передал интенданту, что мы отказываемся от такой работы. Тот сразу пришел в бешенство и, брызгая слюной, начал кричать на меня и на всех нас. Вдруг он вытащил из кобуры пистолет и приставил его к моей голове. Но в этот момент Сергей Кулешов, Анатолий Гудовичев, Петр Анохин и Рахим Мирзаев бросились на офицера и оттолкнули его в сторону. И тут же все наши начали просто орать на интенданта. На помощь офицеру бросились трое солдат, размахивая штыками. К счастью, в это время недалеко оказался полковник – заместитель командира запасного танкового полка, дислоцированного в военном городке, и одновременно содержатель нашего лагеря. Услышав громкие крики и ругань, полковник и сопровождающие его лица поспешили к складу. Разобравшись в причине конфликта, полковник распорядился немедленно отпустить нас и отправить обратно на котлован.

Естественно, случившееся на складе стало сразу известно нашему фельдфебелю. После ужина он вызвал меня и всех, кто спасал меня от офицера. К удивлению, фельдфебель одобрил наши действия, сказав, что мы проявили себя как настоящие солдаты – патриоты своей Родины. Однако в душе фельдфебеля все же таились опасения за возможные неприятные последствия этого инцидента, потому что через какое-то время фельдфебель избавился от Сергея, Толи и Рахима, а также от некоторых других.

Через несколько дней Иван Пик, часто шнырявший по территории военного городка с целью что-либо стащить в казармах или в квартирах, проходя мимо бывшего склада оружия, заметил, что солдаты под командованием того же интенданта затаскивают в помещение с грузовиков какие-то ящики и мешки. Иван установил, что в них продукты питания, курево и спиртное, которые немцы, отступая, вывезли из Италии, Франции и других стран.

Иван сообщил об увиденном членам своего «колхоза» Леше Маляру, Саше Зинченко, Виктору Чайкину, а также членам другого «колхоза» Сергею Кулешову и Толе Гудовичеву. Все решили, что надо понаблюдать за складом и в подходящее время проникнуть туда, вскрыв дверной замок.

Однако операцию мы провели совсем по-другому. Иван Харченко обнаружил на складе небольшое, чуть-чуть приоткрытое внутрь вентиляционное окно. Когда наш мастер Диттрих и часовой куда-то отлучились, оставив пленных одних под мою ответственность, наша компания отправилась как бы в туалет, по одному, по два человека, и собралась у склада, который никем не охранялся. Однако окно оказалось настолько узким, что проникнуть через него мог только я, да и то без одежды. Откуда-то притащили чурбак, и высокий ростом Леша Маляр подсадил меня к окошку. Я схватился за край проема руками и с трудом, повернувшись на бок, пропихнулся в помещение, упав на стоявшие у стены ящики. Затем я выбрал несколько ящиков и коробок, которые могли пройти через окно. Затем товарищи бросили мне молоток и клещи, и я открыт ими три больших ящика, достав оттуда несколько банок и бутылок. Конечно, я очень волновался, зная, что если попадусь, то мне грозит расстрел.

Пока я находился внутри склада, товарищи уносили и прятали нашу добычу во временном тайнике. Потом в течение нескольких дней продукты тайком перенесли в Цшорнау. Поскольку никто не видел воров, то кладовщик не стал сообщать начальству о краже, вероятно испугавшись взыскания за свою непредусмотрительность. Но в тот же день я и Маляр признались фельдфебелю в нашей «организационной», как он выражался, работе, не назвав, однако, других исполнителей. При этом мы преподнесли фельдфебелю бутылочку коньяку и коробку сигар, чем он остался очень доволен. Кроме того, в последующие дни, когда наши пленные возвращались с работы в лагерь, фельдфебель не стал их обыскивать.

Радость от удачного налета на продовольственный склад на следующий день лично для меня омрачилась тем, что в одном из последних номеров газеты я наткнулся на сообщение, что в результате англо-американской бомбардировки в Бухенвальде погибли лидер Коммунистической партии Германии Тельман и ведущий функционер социал-демократической партии Брайтшайд. Но через десять дней до нас дошла радостная весть: попавшийся нам навстречу французский пленный, подняв для приветствия правую руку с зажатым кулаком, сообщил, что столица Франции Париж освобождена от оккупантов.

После этой радостной вести не прошло и трех дней, как в нашем лагере случился побег. Когда, окончив рабочий день, мы выстроились, чтобы вернуться в Цшорнау, наши конвоиры недосчитались трех человек. Отсутствовавшими оказались бывший старший уборщик в лагере Сергей Селезнев, Николай Николаенко и его близкий друг Николай Давиденков. Стало ясно, что ребята убежали.

Естественно, фельдфебель пришел в бешенство и заявил, что оба конвоира за допущенный побег будут уволены со службы в лагере и отправлены на фронт. Досталось и мне, как старшему рабочей команды. Но я высказал предположение, что беглецы, возможно, скоро возвратятся, и это несколько успокоило коменданта. Фельдфебель сказал, что беглецы далеко не уйдут, а когда их поймают, то они будут расстреляны или направлены в один из штрафных лагерей.

…Вероятно, в связи с побегом пленных в лагерь приехал старший инспектор, имевший звание капитана. Вечером перед отходом ко сну они зашли к нам в казарму и сообщили, что беглецы пойманы и направлены в штрафной лагерь. А утром фельдфебель и для этого капитана устроил «спектакль» с моим докладом. Вероятно, это тоже помогло фельдфебелю избежать наказания за допущенный побег. Его оставили на занимаемой должности. Но после посещения лагеря инспекторами обоих часовых куда-то от нас забрали.

Спустя много лет после войны мне довелось узнать о судьбе беглецов. Во время служебной командировки я встретил в Калинине Селезнева, и вот что он рассказал. В день побега они спрятались в подвале одной из дальних казарм в военном городке, а ночью вышли из укрытия и двинулись в путь. У них было намерение пробраться в Словакию. Днями отсыпались и отсиживались, а ночами двигались, ориентируясь по Полярной звезде. Ночью добывали себе питание, в основном картофель, во дворах и на полях местных крестьян. Однажды ночью, проникнув через незапертую дверь на кухню в дом какого-то крестьянина, они забрали со стола почти целую буханку хлеба. Утром хозяин поднял тревогу, и несколько местных мальчиков из гитлерюгенда пошли с овчарками по следу беглецов и обнаружили их в лесу за варкой картофеля. Затем из местной жандармерии беглецов отвели в ближайший лагерь военнопленных в Хонштайне, а затем отправили в небольшой штрафной лагерь в Судетской области Чехословакии, где 9 мая 1945 года их освободила Красная армия.

Одним из новых часовых стал житель Каменца, где раньше он работал преподавателем привилегированной местной школы. Это послужило для пленных поводом дать ему прозвище Интеллигент. И действительно, этот часовой был исключительно хорошим человеком – всегда спокойным, вежливым, аккуратным, очень эрудированным и добрым. Даже фельдфебель, со всеми грубый, не повышал на него голос. Такой же, как он сам, была и его супруга, часто навещавшая мужа во время несения им службы. Оказалось, они потеряли на фронте единственного сына.

…Погода в сентябре 1944 года почти не отличалась от летней. В связи с этим фельдфебель дал нам возможность ночевать вне помещения, чтобы в это время уничтожить в казарме клопов, которые не давали никому нормально спать. Против них решили применить боевое отравляющее вещество – газ хлорпикрин. Мы вынесли из казармы все свои личные вещи и сложили их в окопы в огороде. Затем в казарме плотно заклеили полосками бумаги щели в окнах и между полом и дверями. Часовые Вилли Нииндорф и Николай Билк, надев противогазы, разместили в помещении шашки с хлорпикрином, раскрыли их и быстро выскочили наружу.

Итак, оказавшись вне казармы, мы от нечего делать занялись кто чем может. А Шамота, братья Омельченко, Мозжухин, Саша Зинченко, Русличенко и еще кое-кто, включая и меня, стали петь старинные русские и украинские и современные советские песни. Услышав пение, начали собираться слушатели – жители деревни, русские и украинские девушки, поляки. Иногда они подпевали нам. Фельдфебель с Эрикой и часовые, не находившиеся на дежурстве, присоединились к слушателям.

Обедать, ужинать и ночевать нам пришлось сидя в окопах. Хорошо, что не было дождя. Вечером, на следующий день, когда все вернулись с работы, Нииндорф и Билк, снова надев противогазы, вошли в казарму и проветрили помещение, пленные вымели с нар и с пола кучи погибших клопов. Их набралось чуть ли не целое ведро, которое отдали хозяйке для кур. И так мы наконец освободились от клопов!

…На станции поздним летом и ранней осенью, как и в прошлом году, мы часто «пикировали» на большое картофельное поле и нередко на рабочем месте пекли на костре или варили в ведре картофель. Ни хозяин картофельного поля, ни часовые к нам почти не придирались, а часовые иногда ели картофель вместе с нами.

Однажды на станцию привезли на двух грузовиках под конвоем около двадцати женщин, одетых в одинаковые тюремные кофты и юбки. Наш часовой разговорился с их конвоиром и узнал, что эти женщины почти все немки, которых посадили в концлагерь за какие-то провинности. Но среди них были также отдельные чешки и венгерки. Оказалось, арестанток прислали для выполнения погрузочных работ.

Мы увидели, что эти женщины очень истощены и голодны. Поэтому мы решили отделить от своей порции по две картофелины и отнести их в ведре этим женщинам. Чтобы охраняющий часовой этому не воспрепятствовал, мы поставили ведро в… нашу выгребную уборную, находившуюся возле железнодорожной колеи. После этого Иван Пик подошел к женщинам и жестами дал им понять, что им надо забрать там ведро и потом вернуть его пустым на то же место. Женщины его сразу поняли и позже тайком зацеловали Ивана так, что он еще долго ходил гордым и счастливым. В дальнейшем Иван не раз приносил этим женщинам картошку, которую мы «организовывали» непосредственно на картофельном поле. Кое-кто из нас отдавал женщинам и свой суп в котелке.

В какой-то из осенних дней меня с тремя товарищами послали на железнодорожный вокзал, чтобы выгрузить из товарного вагона мешки с пшеницей и доставить их на чердак двухэтажного дома возле Бастионной башни, где раньше мы перелопачивали зерно. Пока мы работали, нас увидели девушки, недавно поселенные на втором этаже. Это были наши соотечественницы. Оказалось, немцы их угнали, отступая из Белоруссии. С разрешения мастеров мы зашли в помещение, заставленное двух– и трехъярусными нарами. Усадив нас на стульях, девушки рассказали о себе. В скором времени их должны были распределить на работу в городе и у крестьян. Пока пищевое довольствие они получали от суконной фабрики, где кое-кто уже начал работать. Никаких часовых, как у военнопленных, у них не было, распоряжалось ими цивильное немецкое начальство. Затем девушки поинтересовались, что нам известно о положении на фронте и скоро ли кончится война. На эту тему я им устроил небольшую лекцию.

В конце сентября нам пришлось выгружать на вокзале 50-килограммовые мешки с горохом, чечевицей, пшеницей и сахарным песком. Вынося мешки из вагона, мы складывали их в кузов грузовика и длинный прицеп, затем, сидя на них, ехали на склад. По дороге нам доставляло большое удовольствие как бы нечаянно сбрасывать на дорогу один-два мешка. Мешок, как правило, лопался, и его содержимое оказывалось на дороге. Увидев это, ребятишки и женщины выскакивали из домов и начинали собирать руками и щетками зерно, горох и даже россыпи сахарного песка. Нам было и забавно и радостно, что своим рискованным поступком мы обеспечивали полуголодных жителей города таким набором продуктов.

Такие мешки мы обычно поднимали на чердаки трех-пятиэтажных казарм вдвоем – один взваливал его на спину, а другой поддерживал сзади. Но когда конвоира не было рядом, кое-кто поднимал мешок и без помощника. Я тоже однажды решил проверить, на что я способен, и пронес мешок с сахарным песком до пятого этажа.

Обычно мы скрывали от хозяев свои возможности и говорили им, что слабосильны из-за плохого питания. Конечно, мы не упускали случая, чтобы подкормиться. Как-то мы разгружали прибывший из Венгрии вагон с мармеладом, упакованным в ящики. Несколько таких ящиков мы разбили, и каждый доставал оттуда мармелад и ел его горстями. Вместе с нами лакомились часовой и два мастера.

Разумеется, при всех таких выгрузках мы не возвращались в лагерь без продуктов, помещенных в карманы и даже в штанины брюк, но встречавший своих подопечных фельдфебель редко обыскивал нас, хотя знал, что мы возвращаемся далеко не с пустыми руками. Но так бывало лишь тогда, когда никто из пленных не попадался до возвращения в лагерь.


Глава 3 | В немецком плену. Записки выжившего. 1942-1945 | Глава 5