home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

Нам предстояло обработать три участка земли – два с западной стороны военного городка, а один – с северной, поэтому нас разбили на три группы и привели сначала на склад огородного инвентаря. Когда наша группа пришла на участок, я заметил там турник, брусья и другие устройства для гимнастики. Захотелось подбежать к ним и поупражняться, но для этого не было сил. Прошло больше года, когда я набрался сил и мне удалось на глазах у красивой и надменной, явно ненавидевшей русских дочери Штайнорта подтянуться и выполнить на том турнике не очень сложное упражнение. С тех пор эта девушка начала узнавать меня, но все же ни разу не поздоровалась.

На первом участке старший нашей группы был рассудительный и спокойный москвич лет тридцати пяти – Андрей Дмитриевич Шныкин, получивший прозвище Комендант Москвы, так как до войны работал комендантом студенческого городка во Всехсвятском. В этом общежитии доводилось бывать и мне у друзей – студентов МИ С.

Второй участок для пленных представлял наибольший интерес. Дело в том, что рядом находился пятиэтажный дом, на первом этаже которого находились кухня и столовая для военнослужащих, а сзади дома имелись большие секции для мусора, золы и пищевых отходов. А это давало нам возможность находить там кое-что из еды, а также подбирать окурки. Мне удавалось извлекать оттуда интересовавшие меня немецкие газеты и журналы, которых я не мог достать в лагере. Для меня и моих товарищей они имели очень большое значение: ведь из них мы по сводкам германского военного командования узнавали о положении на фронтах. Старшим группы на втором участке был назначен очень солидный и спокойный Виктор Иванович Чайкин, проживавший до войны в городе Красногвардейске (ныне Гатчина) Ленинградской области. На этом участке пятеро наших товарищей строили выгребную яму – уборную для всех наших групп.

На всех земельных участках в военном городке наиболее тяжелые работы велись весной и осенью. Весной перекапывали и рыхлили землю граблями, делали грядки, высаживали семена различных овощей, и особенно много – шпината, салата, кольраби, брюквы, моркови, репы, свеклы, капусты, лука, чеснока. Летом поливали грядки, но урожай с них собирали сами немцы. Состав пленных, трудившихся на огородах и на других местах, часто менялся: как только у начальства появлялась более важная и срочная работа, то второстепенные работы, типа огородных, немедленно прекращали и пленных направляли на новый объект.

Пока на втором участке выгребную уборную еще не построили, пленных водили в туалет солдатской столовой и кухни. Последствием этого стало то, что некоторые сумели разведать, где в этом доме можно добыть что-нибудь из еды и курева, а также стащить вещи. А позднее, отпрашиваясь, чтобы сходить в выгребную уборную, они нередко проникали и в солдатские казармы, и в квартиры офицеров или гражданских лиц, где прихватывали съестное, курево и все прочее, что плохо лежало и что можно было обменять на еду и денатурат.

Когда мы копали землю и делали грядки, наш распорядитель – сорб Якоб – постоянно твердил нам по-немецки: «Immer langsam immer langsam, eilt nicht» («Всегда не спешите, не торопитесь, работайте медленно»). Эти же слова мы слышали от немцев почти на всех работах, кроме особо срочных, типа разгрузки или погрузки вагонов. От нас требовали прежде всего высокого качества работы, а не быстроты. Кроме того, многие из них не торопили пленных просто из-за жалости к ним…

20 апреля немцы скромно отметили день рождения Адольфа Гитлера, а 22 апреля я во время утренней поверки не побоялся напомнить всему строю, что в этот день в 1870 году родился В.И. Ленин. Но со стороны немцев это не вызвало никакой реакции.

Суббота, 24 апреля, не стала для нас коротким рабочим днем – пришлось трудиться почти дотемна. В этот день надо было обязательно разгрузить вагоны и освободить путь для другого состава. Я предупредил Штайнорта, что заставлять нас работать до позднего вечера незаконно, но из этого ничего не вышло.

Через несколько дней фельдфебель Хебештрайт после утренней поверки тщательно выбрал из нас 30 человек и заявил, что эти люди, в число которых попали и мои друзья Иван Осокин и Гудзь, будут отправлены в другую рабочую команду, далеко от Каменца. Так и произошло.

В конце апреля на аэродром начали прибывать дополнительные немецкие военнослужащие в форме авиаторов. Это привело к тому, что на территории лагеря стал ощущаться недостаток помещений. Тогда аэродромное командование предложило фельдфебелю Хебештрайту освободить большой гараж, занимаемый пленными, и переселить их в соседний, малый гараж. Поэтому оба праздничных дня 1 и 2 мая мы занимались перетаскиванием нар на новое место. Перетащили также столы, скамейки, стулья, парашу, вешалки, наладили водопровод для умывания и привели в порядок электроосвещение. Теперь я, Саша Зинченко, Миша Федерякин и Никита Парфенов расположились уже не в отдельной комнате, как раньше, а вместе со всеми.

Распорядок дня в малом гараже остался неизменным, то есть вечером, в 20 часов, часовые запирали его снаружи на замок, а в 5 часов 30 минут утра следующего дня открывали. Иногда часовые и фельдфебель навещали пленных даже глубокой ночью, проверяя их присутствие. Жизнь на новом месте затрудняло отсутствие хотя бы небольшой печки, так что мы не могли сварить себе дополнительную еду или вскипятить воду, просушить намокшую одежду и обувь.

Вечером 4 мая, когда все пленные вернулись с работы, в гараж зашли вместе со старшим ефрейтором Шлихтом оба фельдфебеля – Хебештрайт и Томшке. Хебештрайт объявил, что с завтрашнего дня комендантом лагеря и руководителем нашей рабочей команды становится Томшке, а он покидает нас и вообще Каменц, так как получил более высокое назначение. От имени всех товарищей я пожелал Хебештрайту успехов на новом месте, и все три немца ушли.

На следующий день после утренней поверки Томшке объявил, что ему необходимы человек пять плотников, столяров и слесарей, и к ним 10 помощников, которые должны поработать пару недель на аэродроме. Из желавших попасть в эту группу с моей помощью отобрали нужное количество.

Сначала нас завели на склад, где нам выдали метлы, щетки, ведра, гвозди, лопаты, строительный инструмент. Место работы располагалось на левом берегу реки Шварце-Эльстер. Это был небольшой запущенный деревянный барак, который предстояло привести в порядок и окружить со всех сторон колючей проволокой. Я поинтересовался у Томшке, для кого же мы готовим этот барак. Он ответил, что выполняет приказ, полученный из Гроссрёрсдорфа, а кто конкретно будет проживать в бараке, пока ему не известно.

Наступил очередной банный день, и Томшке взял меня с собой для получения белья. Мне пришлось тащить за собой тележку. С городского вокзала мы проехали на поезде две остановки. Гроссрёрсдорф, куда мы прибыли, оказался очень тихим, чистым и уютным городком. На складе нам выдали белье в двух мешках, которые я погрузил на тележку. К обеду мы вернулись «домой».

Утром Томшке сказал, что он решил изменить порядок смены белья в бане, применявшийся раньше при большом количестве моющихся. Теперь можно было выдавать свежее белье не по окончании мытья голым людям, а перед посещением бани.

Когда я приступил к раздаче белья, каждый норовил получить комплект получше. В результате мне – последнему – досталось довольно рваное белье. Хотя я мог выбрать лучшее, я этого не сделал специально, чтобы не строить из себя «начальство», тем более что нижнее белье все равно скрыто под рубашкой и брюками. Так я поступал всякий раз, за что меня товарищи ценили, хотя не раз предлагали брать белье первым.

…К концу третьей недели мая наступил перерыв в работах на товарной станции, а на аэродроме закончилась подготовка лагеря для приема новых пленных. К этому времени наши огородные работы тоже закончились, и начальство привлекло нас на другие дела: человек двадцать отправили в каменный карьер, двоих – на канализационную станцию, десять взяли, чтобы привести в порядок тюки прессованного сена. А еще 10 человек, включая меня, Сережу Кулешова и Тиму Добринского, сорбы Юрий, Якоб и Йохан, а также немец Макс Кунат взяли с собой и повели в город без конвоира. Наши сопровождающие были в синей спецодежде с фартуками и рюкзаками, в которых находились полотенце, мыло, ножик, ложечка, а также съестное для завтрака и обеда, которые устраивали соответственно в 9 часов 30 минут и 16 часов. Их съестное обычно состояло из холодного и полусладкого эрзац-кофе в термосе и тонко нарезанных кусков хлеба, смазанных топленым салом. Хлеб помещался в алюминиевой коробочке.

Хотя с нами и не было конвоира, мы все равно шли строем по три человека в ряду, а мастера – по тротуару. Все встречавшиеся по пути местные жители и даже дети очень дружелюбно приветствовали мастеров, а с ними и нас. Некоторые интересовались нашим «путешествием». И здесь отмечу, что немцы, особенно в сельской местности и в небольших городах, при встречах друг с другом и с незнакомыми людьми, включая пленных, бывали чрезвычайно приветливы. Многие жители были одеты, в соответствии с их профессией и должностью, в стандартные форменные одежды различного цвета с погонами. Свою форму имели, например, не только полицейские, жандармы и железнодорожники, но и почтовые работники. По дороге мы остановились перед серой башней с конической крышей из ярко-красной черепицы. Якоб сказал, что эта башня является частью бывшей городской крепости и называется Бастионной, ей уже более 400 лет. Недалеко от башни находился величественный собор Святой Марии. Возле башни расположился почти ее ровесник – бывший Дом солода, двухэтажное здание, предназначенное для варки пива.

В ближайшем переулке мы зашли в небольшой выложенный камнем двор и спустились в подвал дома, где должны были заниматься переборкой сложенной на полу картошки. Тима Добринский тут же задал вопрос, нельзя ли сначала зажечь костер и испечь для каждого хотя бы по паре картофелин. Но оказалось, что это невозможно: нет дров, жильцы дома будут возражать, могут выказать претензии.

Работа шла медленно, но весело. Сорбы, понимающие по-русски, и пленные вели разговоры на разные темы. Порой шутили, рассказывали о женщинах, дискутировали по поводу существования Бога, жаловались на жизнь, прогнозировали, когда и в чью пользу окончится война. Однако через некоторое время, когда я пошел с Якобом в туалет, он сообщил мне, чтобы я и мои товарищи не очень откровенничали при Юрии втором, так как он хотя и сорб, но состоит членом нацистской партии.

При наших разговорах мастер Йохан часто ворчал, из-за чего Тима Добринский с ходу придумал для него прозвище Фарисей, хотя и не знал, что это означает. Примерно через месяц Якоб сказал об этом прозвище Йохану. Йохан, очень религиозный человек, почти рыдая, просил меня сделать все возможное, чтобы это «проклятое прозвище» больше не произносилось. Только тут Добринский и я узнали, что фарисеи были врагами Иисуса Христа.

…Точно в 9 часов 30 минут мастера прекратили работу, помыли руки, вынули из рюкзаков еду и приступили ко второму завтраку. При этом каждый из них поделился с нами ломтиком хлеба, а кто мог, дал закурить. Предлагали и кофе, но мы дружно отказались. Точно то же самое мастера проделали и в 16 часов.

По дороге на обед со мной разговорился Кунат. Оказалось, что вместе с Диттрихом он проживает в доме на Казарменной улице, напротив главного КПП военного городка. В отличие от сорбов он ходит обедать домой, где у него больная жена и шестеро голодных детей, поэтому он не призван в армию. Ему известно, что я был студентом престижного вуза в Москве и, следовательно, комсомольцем, поэтому он не боится признаться мне, что совсем недавно состоял членом Коммунистической партии Германии и активно работал в местной партийной организации. А теперь организация не существует: многих посадили в концлагерь или послали на фронт, а некоторые, как он, затаились. Что ему делать дальше, он не знает. Я посоветовал ему пока воздержаться от каких-либо опасных действий, а дальше будет видно, ведь вермахт потерпит от Красной армии сокрушительное поражение.

Кунат сказал также, что сорбам жить лучше, чем ему, так как они проживают в соседних с Каменцем деревнях и селах и имеют земельные наделы, скот и птицу. А он с семьей живет только на продовольственные карточки.

В обеденный перерыв я увидел, как к нашему очень солидному на вид товарищу Кузьмичу (Русанову Ефиму Кузьмичу) подошел старший ефрейтор и угостил его сигаретой. Увидев это, я и еще несколько пленных решили стрельнуть покурить. Ефрейтор вынул из кармана всю пачку сигарет и отдал ее просителям, сказав, что больше у него курева нет, но он постарается принести его завтра. Оказалось, что вездесущий Кузьмич уже несколько дней знаком с этим ефрейтором, похожим на него и лицом, и комплекцией.

Подошел к этому немцу и я. Кузьмич назвал ему мое имя и сообщил, что я являюсь переводчиком и старшим рабочей команды. Тот назвал свое имя и фамилию. Оказалось, он не немец, а шлёнзак, то есть поляк из немецкой Верхней Силезии. Он был ранен на Африканском фронте и после частичного выздоровления оставлен служить в этом военном городке. Очень хотел бы помочь русским пленным, чем может. В дальнейшем он действительно помогал нам по мелочам, мы встречались с ним на территории военного городка почти до апреля 1945 года.

Разговаривая с этим ефрейтором, я вспомнил, что на Украине и на германо-польской границе шлёнзаки очень скверно обходились с нами – советскими пленными. Поэтому я решил и с этим шлёнзаком быть осторожным, полагая, что он, возможно, является тайным агентом или служащим Особой команды в военном городке. Но все же я обратился к нему с просьбой приносить мне центральные немецкие газеты, особенно упоминавшуюся V"olkischer Beobachter. И он стал приносить их мне, иногда передавая через других.

Таким образом, я имел возможность читать товарищам по-русски оперативные сводки с фронтов и иные интересные публикации. Это чтение заметно помогало мне в освоении немецкого языка. Этому особенно способствовало то, что я сразу записывал все новое, что слышал от немцев.

За время плена я научился писать по-немецки готическим шрифтом и говорить почти без акцента. Как-то мастер Фридрих сказал мне, что «настоящий немец – это тот, который может очень быстро и четко выговорить предложение „Фри ин фрише фишер фишт ди фише“ („Рано утром при утренней свежести рыбак ловит рыбу“). И я научился произносить это быстро и правильно, как „настоящий немец“».

Выходной день запомнился мне тем, что перед обедом мы пообщались с девушками из Курской области, приходившими в столовую. При этом Толя Шишов, его «опекуны» Иван Астраханский и Кузьмич остановили их и, особенно заглядываясь на фигуристую и грудастую Надю, делали ей комплименты. Мы поинтересовались, как девушки живут, что у них нового. Кто-то получил письмо с родины, недавно у них побывал власовский пропагандист – выпил с ними самогонки и оставил кучу газет «Заря». Они обещали принести нам эти газеты и сдержали слово, но ничего нового я в них не нашел.

В последней неделе мая у нас на аэродроме случилось заметное событие. В небольшой барак за проволочной оградой, который недавно был нами приведен в порядок, поселили человек тридцать голландских военнопленных. Вообще, этих людей следовало бы назвать не военнопленными, а интернированными, так как, по существу, они даже не успели повоевать с немцами, которые в 1940 году молниеносно захватили их страну. В 1943 году, после сокрушительного поражения немцев под Сталинградом, в странах, оккупированных Германией, включая Нидерланды, резко усилилось движение Сопротивления. Немцы считали, что основными вдохновителями и предводителями этого движения могут стать бывшие военнослужащие, поэтому решили их заблаговременно изолировать от остального населения, арестовав и отправив в Германию. Так они и попали к нам. Среди них находился один, похожий на китайца. Оказалось, его мать была из Индонезии, бывшей тогда колонией Нидерландов.

Все голландцы не нуждались в переводчике, так как их язык, по существу, тоже немецкий. Мне было легко с ними разговаривать. Для охраны голландских военнопленных в штат охранников добавили еще двух часовых. Работать голландцев водили отдельно, и нам не позволяли с ними общаться. Питание им выдавали из кухни для немецкого цивильного персонала и пригнанных из СССР гражданских лиц, то есть наших девушек из Курской области.

Склад и кухню, откуда мы получали горячую пищу и другое довольствие, у нас отняли, зато теперь мы стали это получать в пищеблоке, где питались и курские девушки и голландские военнопленные. Для этого пришлось некоторое кухонное оборудование перевезти со старого места и запустить на новом, что потребовало не менее трех суток. К этой работе были привлечены, кроме поваров и уборщиков, братья Омельченко, Маляр и красавец блондин Толя Шишов. В это время Толя успел «свести с ума» работавшую на кухне большую Аню и завести с ней «большую любовь» – весной Аня родила от Толи мальчика.

Меня в эти дни вместе с шестью товарищами (Иваном Пиком, Сергеем Комсоставским, Тимой Добринским, Виктором Чайкиным, белорусом Мишей Капраловым и еще кем-то) мастер Якоб приводил без конвоя на городской вокзал. Я в основном был там переводчиком. На вокзале нас заставили выгружать из одного товарного вагона на грузовую машину мешки с ячменем и разгружать их на местном пивном заводе Kamenzer Brauerei. Мы получили великое удовольствие, дважды проехав до завода и обратно на грузовике по городу, увидев некоторые его достопримечательности и… выпив дважды по кружке Malzbier – солодового, не хмельного пива, которым нас после разгрузки мешков угощали рабочие завода – поляки и старые немцы.

Под предлогом сходить в туалет некоторые наши работники сумели обследовать примыкающие к вокзалу пустыри и установили, что на них имеются сарайчики, в которых железнодорожники содержали кроликов. Ребята приняли это обстоятельство к сведению, решив, что, когда в нашем жилье появится печка, можно будет сварить или зажарить кролика, а может быть, и собачье мясо, так как вокруг водилось немало собак.

…По обеим сторонам шоссе, по которому пленных водили на работу и обратно, росли яблони. Яблоки почти созрели, и кто-то из передовых в колонне пленных бросал с ноги свою колодку на ближайшую яблоню. Яблоки сыпались на шоссе, и шедшие сзади сразу подбирали их вместе с обувью товарища. Яблоки быстро делили на всех, иногда даже угощали конвоиров, которые бывали этому рады, особенно если яблоки оказывались хорошего сорта.


Глава 5 | В немецком плену. Записки выжившего. 1942-1945 | Глава 7