home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 4

Как только обед закончился, всех начальствующих лиц из числа пленных, включая меня и Никиту, поставили у дверей душевой с мешками – с пустым и с полным свежим бельем. В душевой поддерживали порядок раздетые догола полицай Федя и два его добровольных помощника. Помывка пленных группами по 20 человек продолжалась почти 3,5 часа. Наконец дошла очередь и до меня. Когда я вошел в душевую, невольно обратил внимание, что на стене была нарисована разноцветная карикатура на человека, держащего во рту сигару. Под ней имелась надпись, сделанная крупными буквами: «Здесь вы можете лично побеседовать с Уинстоном Черчиллем». Почему именно в душевой нарисовали эту карикатуру? Наверное, для «повышения морального духа» летчиков, обучавшихся на данном аэродроме.

Утром в понедельник, 8-го Марта (никто тогда не вспомнил, что это Международный женский день), мне опять пришлось сопровождать шестерку пленных, транспортирующих парашу. И снова, бросив меня одного рядом с пустой бочкой, вся шестерка, не обращая внимания на мои протестующие крики, устремилась на грядки с луком. Однако теперь хозяин застал воров. Он заметил вчерашнюю потраву и поэтому пришел на огород пораньше, чтобы поймать грабителей. И это ему удалось. Он стал кричать, что будет жаловаться фельдфебелю Хебештрайту. Но мы не стали обращать на него внимания и быстро вернулись в гараж.

Скоро после отправки основной массы пленных на работу собрали в отдельную группу лиц, которым требовалась медицинская помощь. Фельдфебель, проводя осмотр, с большим сочувствием отнесся к Михаилу Ивановичу Снопкову, у которого разболелись зубы. Но в медсанчасти оказать помощь Снопкову не смогли и порекомендовали повести его завтра к стоматологу в город. Когда из медсанчасти с листком назначения фельдшера я зашел в караульное помещение, то увидел там того самого огородного хозяина, который сегодня утром грозился пожаловаться на нас фельдфебелю. Кроме обоих этих лиц, других немцев в помещении не было. Фельдфебель молча положил мой листок на стол, потом взял свою плетку с хлыстом и совершенно неожиданно трижды ударил меня по спине. От боли я едва не потерял сознание. Повернувшись к жалобщику, фельдфебель спросил его: «Ну как, ты теперь доволен?» А тот, совсем растерявшись от увиденной сцены, сказал: «Зачем же ты его так, ведь он совсем не виноват. Его не было среди воров, наоборот, он просил их не ходить на огород». – «А пусть научится заставлять людей подчиняться себе», – ответил фельдфебель.

От такого поступка коменданта я потерял самообладание и заявил, что впредь отказываюсь выполнять функции полицая и служить переводчиком. Выскочив из помещения, я побежал в ближайший ангар, где в это время товарищи разгружали грузовик с контейнерами. Ребята сразу пристали с вопросом, что со мной произошло, но у меня не было сил отвечать им, и они оставили меня в покое. Кто-то принес мне махорочную цигарку.

Покурив, я немного успокоился и стал думать, что же делать дальше. От безысходности появилась безумная идея – сейчас же убежать из лагеря, даже без личных вещей. Поэтому я встал и отправился к воротам, чтобы исполнить задуманное. Однако передо мной вдруг появился запыхавшийся фельдфебель, который удержал меня и негромко, униженно попросил: «Пожалуйста, прости меня, Юа, я с тобой очень плохо поступил, но я не мог иначе, ведь у меня среди немцев много недругов».

После этих слов я еще больше растерялся и не знал, как же мне теперь быть. Но фельдфебель, ободряя меня, добавил, что больше не будет заставлять меня заниматься работами, где требуется командовать пленными: «Для этого ты еще слишком молод и неопытен. Поэтому останешься только переводчиком». И от этих слов мне стало легче и я почти успокоился. Затем фельдфебель сказал, чтобы я никому из пленных, а особенно немцам, не говорил, что он просил у меня прощения.

Однако о том, что я был избит фельдфебелем, к вечеру так или иначе узнали все пленные в лагере и весь персонал его охраны, а также аэродрома. Пленные это поняли по моему внезапному появлению в ангаре в подавленном состоянии и приходу за мной коменданта, а немцы – по рассказам хозяина огорода своим знакомым. Но немцы, конечно, не знали, что фельдфебель просил у меня прощения. О подробностях моего избиения фельдфебелем и его извинении я все же рассказал некоторым соседям по комнате.

После ужина ко мне зашла вся шестерка пленных, которая утром выносила парашу, чтобы выразить мне сочувствие и поблагодарить за то, что я их не выдал фельдфебелю. А Снопков горько пошутил, что я «в условиях неволи героически отметил Международный женский день 8-го Марта». В общем, все происшедшее со мной укрепило мой авторитет среди товарищей.

Утром 9 марта после поверки и отправки пленных на работу фельдфебель распорядился, чтобы я отправился в город в качестве переводчика со Снопковым к стоматологу. Он попросил передать Михаилу Ивановичу, чтобы тот хорошо помылся, привел в порядок свою одежду и обувь. Сопровождать нас в городе было поручено конвоиру – старшему ефрейтору Михаэлю Шлихту, направленному в наш лагерь для прохождения дальнейшей службы после госпиталя.

Часам к десяти мы тронулись в путь – зашагали в город вверх по Казарменной улице. При этом, как положено, я и Снопков шли по мостовой, а Шлихт с винтовкой – по правому тротуару. Для меня и Михаила Ивановича это короткое «путешествие» стало первой почти свободной – без нахождения в строю – прогулкой по немецкому городу. И все в нем было нам интересно: и редкие прохожие, и начинающие расцветать незнакомые деревья, и чистота вокруг. Люди, останавливаясь, смотрели на нас, но заговаривали только с конвоиром.

Стоматолог жил с семьей в собственном красивом двухэтажном особняке, на первом этаже которого был зубоврачебный кабинет с обставленной комнатой ожидания. После осмотра рта Снопкова стало ясно – зуб надо удалить, что врач и сделал совсем не больно для пациента. Мы поблагодарили стоматолога, а Шлихт рассказал ему о порядке оплаты. Снопков был несказанно рад удалению зуба, уже давно не дававшего ему покоя. Он сказал мне, что два дня назад он намеревался просить сделать эту операцию двух лагерных… сапожников – Бердникова и Дудникова. Они уже не раз благополучно вытаскивали сапожными клещами больные зубы пленным, конечно без всякого обезболивания, но с дезинфекцией инструмента ацетоном, выдаваемым для разведения сапожного клея. Фельдфебель впервые отправил со мной пленного к немецкому стоматологу, но позже я еще несколько раз водил к нему товарищей вытаскивать и пломбировать зубы.

…Кстати, с обоими сапожниками, имевшими одинаковые немецкие клички Шустер, то есть Сапожник, я нередко общался в свободное время. Старший из них – Петр Романович Бердников – был уроженцем села Верхние Карачары Воронежской области и председателем местного колхоза, а Василий Иванович Дудников – москвичом, который в 1937 году работал прорабом при перемещении здания Московского Совета на улице Горького (ныне Тверская, 13). Оба были очень добродушными людьми и отличными рассказчиками. Кроме сапожных работ, они еще умели хорошо стричь волосы ножницами.

На обратном пути от стоматолога конвоир неожиданно попросил меня остановиться и посидеть на скамейке, наслаждаясь свежим воздухом и солнцем. Пока мы отдыхали, конвоир рассказал нам о себе. Родом он был из деревни недалеко от Каменца. В конце июля 1941 года в каком-то городке в Белоруссии он гулял в компании своих солдат с местными молодыми женщинами. Сильно запьянев, он потащился с одной из них в укромное местечко. Однако это кончилось для него очень печально: девушка незаметно сняла с его ремня штык и всадила его почти в сердце. Прошло много времени, пока товарищи хватились его и нашли уже без сознания. Почти два года ему пришлось пролежать в госпиталях. Он понимал, что во всех бедах виноват сам и Бог его наказал.

Этот охранник неизменно хорошо относился к пленным, и ему дали кличку Миша, чем он был очень доволен… А фельдфебель, как и обещал, освободил меня от всяких полицейских функций.

…В один из воскресных дней я по приглашению Миши Федерякина побывал в лагерной кухне. Миша показал мне имевшееся там кухонное оборудование, включая котлы с электронагревом, и различный инвентарь. Специальными ножами помощники Миши чистили кольраби, брюкву и картофель и резали лук, а в другой комнате занимались мясом, мукой и еще чем-то. Почти до конца плена на кухне работали пять человек: житель украинского села Александровка Огиенко Алексей Никонович (его прозвища Алекс и Толстяк), благополучно вернувшийся домой из плена; зарегистрировавшийся Сорокиным выходец из деревни Зазыблино Смоленской области Маленков Иван (по прозвищу Иван Маленький); Дмитрий Львов, о котором я ничего не знал; житель Кировской области Соколов Иван (прозвища – Вятский и Идёте из-за его вятского акцента); и Гудовичев Анатолий Михайлович, проживавший в городе химиков Дзержинске Горьковской (ныне Нижегородской) области, получивший прозвище Косолапый за то, что двигался как увалень.

К перечисленным товарищам хочется еще добавить жителя Архангельска Ивана Андреевича Уварова, по прозвищу Малютка, работавшего на кухне и в столовой для немецких военнослужащих. Он был хорош собой, немного говорил по-немецки и очень нравился немецким поварихам, официанткам и другим немкам. Однажды Иван принес нам попробовать деликатесный суп, приготовленный немецкими поварами для своих офицеров, сваренный из… пльзенского пива с добавлением небольшого количества муки и ягод необычной, черной бузины. Но этот немного пенистый сладковато-горький суп вовсе мне не понравился.

Мимо нас в свою столовую и на работу во главе с хозяином огородов проходили пять русских женщин. Их привезли из Курской области. Старшую, лет тридцати, и младшую, лет шестнадцати, звали Анями, точнее – Аня большая и Аня маленькая, а еще одну – лет семнадцати с симпатичным личиком – Зиной. Четвертой, очень скромной и с болезненным лицом, была Лида, лет двадцати пяти. Пятая – Надя, тоже лет двадцати пяти, обладала статной фигурой, большой грудью и вызывающей походкой. Увидев ее, даже наш пожилой и толстый фельдфебель Хебештрайт, а тем более его более молодые подчиненные и иные немецкие военнослужащие начинали цокать языком и потирать ладони. Многие завидовали хозяину огородов, думая, что он обладает этой женщиной, которой пленные дали прозвище Зверь-баба. Он резко менялся в лице и раздражался, когда при нем кто-то из пленных начинал разговаривать с подчиненными ему девушками.

После рабочего дня и по воскресеньям все девушки распоряжались своим временем свободно. Охраны у них, в отличие от нас, военнопленных, не было. За работу они регулярно получали зарплату немецкими марками, которые тратили главным образом на одежду.

Март подошел к концу, погода становилась все теплее и теплее. Благодаря тому, что для меня условия жизни стали значительно лучше, чем раньше в Шталаге IVB, нормы питания были несколько больше, я начал понемногу набираться сил и поправляться, приобретая внешность нормального человека. Иногда мне удавалось получить поесть что-то дополнительно – от повара Миши, от Никиты Рыжего, от сорба Николая и от пленных, находившихся на «выгодной» работе. Кроме того, в соответствии со своей «должностью» я пока не привлекался к тяжелым физическим работам. К весне оживились и мои соседи. Полицаю приглянулась семнадцатилетняя Зина, о чем он дал ей знать в длинном, красиво изложенном письме, которое предварительно показал мне. Но так как Федя и Зина не могли часто разговаривать друг с другом и сблизиться из-за постоянной опеки над девушками их хозяина, то Федя стал писать Зине длинные письма каждый день. Но Зина отвечала ему редкими и короткими записками, так как была малообразованной и к тому же в любовных делах не имела никакого опыта. Однако скоро Федю отправили в другую рабочую команду. Накануне отъезда он сказал мне, что хозяин огородов, узнав об этой переписке, пожаловался фельдфебелю. Так что, возможно, Федю отослали «от греха подальше».

…По-прежнему моей основной обязанностью в лагере было провожать с санитаром заболевших к врачу и помогать ему в разговорах с пациентами. Но однажды пациентом оказалась… Лида, которую привел в медсанчасть ее хозяин по работе. С моей помощью врач выслушал жалобы пациентки и начал задавать ей вопросы интимного характера. Лиде было очень неудобно отвечать на них в моем присутствии. Я тоже чувствовал себя неловко. Но ужасное для Лиды и для меня произошло тогда, когда девушку заставили почти полностью раздеться и стали осматривать ее органы. Я инстинктивно закрыл глаза ладонью. Оказалось, что с этим у Лиды все в порядке. Ей предписали соответствующее лечение и выдали лекарство.

Другой неприятный случай, связанный с медициной и, главное, с общечеловеческими принципами, произошел у меня через несколько дней. У одного из пленных оказалось сложное заболевание, и врач после его осмотра заявил, что не имеет возможности лечить этого пациента у себя. Я уговорил врача направить больного в госпиталь для военнопленных, который находился в деревне Шморкау под маленьким городом Кёнигсбрюк недалеко от Каменца.

И на следующий же день фельдфебель Хебештрайт распорядился отправить того больного в сопровождении конвоира в госпиталь. Однако конвоир заметил, что у больного два вещевых мешка, в которых гремели какие-то металлические предметы. Поэтому конвоир заставил раскрыть эти мешки и показать их содержимое. Оказалось, что в мешках находятся… шесть алюминиевых солдатских котелков, несколько кружек и с десяток ложек. Когда я спросил, зачем же ему такое количество приборов, он ответил, что они ему пригодятся для обмена на хлеб и курево. Тогда я предложил отдать хотя бы три котелка товарищам, которые за неимением котелка вынуждены есть суп из армейской каски. Но он не отдал ни одного котелка.

…На этом данная история не закончилась. Когда я сам попал в тот же госпиталь, о чем речь будет потом, этот тип все еще находился там. Увидев меня, он стал рассказывать, что я изверг и прислужник немцев и что будто бы я хотел отнять у него и присвоить себе котелки, но конвоир не дал это сделать. Но в лазарете в это время оказалось несколько человек из нашей рабочей команды, включая М.И. Снопкова, которые знали меня как человека порядочного, а этого типа, по их словам, как «самую настоящую сволочь».

…Март закончился. В один из первых дней апреля перед началом обеда, когда все обитатели нашей комнаты собрались вместе, к нам вошли унтер-офицер Петцольд и незнакомый молодой фельдфебель. Поздоровавшись, Петцольд прежде всего представил нас этому фельдфебелю – каждого по имени. Оказалось, что Петцольда переводят на работу в другой лагерь советских военнопленных, расположенный в деревне Виза чуть восточнее Каменца. Я поблагодарил его от имени товарищей и себя лично и пожелал ему счастья на новом месте. Фамилия нового фельдфебеля была Томшке.

Его очень заинтересовал пожилой пленный Гудзь, лицо которого немцу показалось очень похожим на лицо И.В. Сталина, особенно из-за прямого носа и пышных усов. Он громко воскликнул: «Это же настоящий Иосиф Сталин!» До войны Гудзь, обладавший такой колоритной внешностью, был председателем колхоза на Украине. Однако, поделившись со мной и Сашей этим мнением о Гудзе, поговорить с этим человеком фельдфебель не пожелал. В дальнейшем он стал называть Гудзя Шталиным, так как у немцев первая буква «С», стоящая перед буквой «Т», произносится как «Ш». Этому последовали и другие охранники лагеря.

Томшке начал заниматься утренними поверками пленных и распределением их по рабочим местам, а фельдфебель Хебештрайт совсем устранился от этих дел и явно пренебрежительно относился к своему новому коллеге, который вел себя довольно странно. Так, почти каждое утро Томшке присоединялся к уборщикам во главе с Никитой Рыжим и сам мыл из шланга пол. Это стало его любимым занятием. Кроме того, Томшке абсолютно безразлично относился к внешнему виду пленных и совсем не интересовался их работой и нуждами.

Как-то утром, выполнив свои обязанности, я стоял у гаража, греясь на солнышке. И вдруг, оглядываясь вокруг, ко мне робко подошел молоденький и очень красивый курсант авиационной школы. Деликатно поздоровался и представился Гансом Иоахимом Леманом из города Вернигороде. Он попросил разрешения поговорить со мной за углом гаража, чтобы нас никто не увидел. Оказалось, он знает, что я – бывший студент, а он тоже был призван в армию из вуза. Поэтому он решил, что мы можем поговорить друг с другом открыто.

Скоро он станет настоящим пилотом, и его могут послать бомбить русские города и другие объекты. Он считает, что немцы не выиграют войну, и не желает зря сложить на ней свою голову. Что же ему делать? Идеально было бы посадить бомбардировщик на ближайшем русском аэродроме, но это не дадут сделать члены своего же экипажа и другие немецкие самолеты. Может быть, выброситься с парашютом на Русскую землю и сдаться в плен? Его вопрос сильно озадачил меня: не является ли это провокацией? Но лицо собеседника было таким доверчивым, что мои сомнения сразу отпали. Но если он окажется там, то какие русские слова надо знать, чтобы сдаться в плен. Я их перечислил, и он их записал немецкими буквами в свой блокнот. Это были: «Здравствуйте! Гитлер капут. Я ваш, помогите мне». Но неплохо бы, сказал я, произнести еще пару матерных слов. Мы их тоже записали и прорепетировали.

Собеседник поблагодарил меня и назвал свой домашний адрес, чтобы мы, «дай Бог, могли после войны снова встретиться или вести переписку». Однако после войны, послав несколько писем по этому адресу, я не получил ответа. Немецкие знакомые сказали мне, что в конце 1945 года в доме поселились другие жильцы.

Тогда у меня появилась было мысль дать Гансу адрес моей матери, чтобы он, если попадет в плен, сообщил ей о судьбе сына. Но я быстро раздумал это делать, полагая, что это ей и моим родным это может только повредить.

В дальнейшем другие немецкие военнослужащие в разных местах обращались ко мне за советом, как лучше сдаваться в плен русским. А многих я сам агитировал совершить этот поступок. Многим гражданским лицам я говорил, что когда в Германию придут русские, то они установят в ней справедливую власть. Такая агитация была единственно доступной для меня патриотической работой на пользу Отечества.

Бежать из плена я, конечно, мог, но добраться до линии фронта или к партизанам – точно нет. Не мог совершить во вражеской стране и какие-либо диверсии, уничтожить какую-либо важную персону, так как при моем положении пленного встречаться с подобными лицами не имел никакой возможности. Убить же бедного и, как правило, немощного, пожилого и зачастую многодетного рядового солдата – своего конвоира или сжечь двор мелкого немецкого крестьянина было бы просто мерзким, нечеловеческим поступком.

Большинство военнопленных, включая и меня, часто занимались саботажем, незаметным или малозаметным для немецких прорабов или мастеров. Например, работали очень медленно и с низкой производительностью, ломали или портили предметы, которые загружали в вагоны или выгружали из них, выводили из строя машины, на которых работали, в основном чтобы передохнуть и т. д. Но такой саботаж, конечно, был малоэффективен. Главным оставалось выжить в плену, но не любой ценой, а нанося как можно меньше вреда сражающейся Родине.

Правда, значительная часть советских военнопленных в Германии все же не думала о патриотизме и не страдала от мысли, что за них отдают жизнь на фронтах их товарищи. Этому, к сожалению, я был свидетелем.

Но о том, что происходит в это время на фронтах, я и другие пленные в лагере были почти в полном неведении. Пользовались в основном слухами. Слушать, хотя бы тайком, немецкое или другое радио пленные не имели возможности, да и у простого немецкого населения все радиоприемники были отобраны. Их где-то хранили «до дня победоносного окончания войны». Не поступали в лагерь и газеты, в том числе и на русском языке. Можно было подумать, что деятели РОА перестали заниматься вербовкой военнопленных в свою армию. Как «истинный солдат», фельдфебель Хебештрайт без специального приказа начальства не допускал появления в лагере газет на русском языке и власовских агитаторов, считая их предателями своей Родины.


Глава 3 | В немецком плену. Записки выжившего. 1942-1945 | Глава 5