home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 2

Скоро из большого гаража вышел фельдфебель Пауль Хебештрайт, фамилия которого означала в зависимости от ситуации «Поднимай спор» или «Гаси спор».

Как и унтер-офицер Петцольд, он был средних лет и среднего роста, тоже одет в форму пехотинца без шинели и в полугалифе. На ногах у него были скрипучие воинские ботинки и высокие, до колен коричневые краги из толстой свиной кожи. На голове сидела фуражка с высокой тульей. Он был курносым и голубоглазым, имел большой живот и очень свирепое лицо. На широком кожаном ремне висел спереди слева заключенный в кожаную кобуру пистолет. Фельдфебель посасывал толстую сигару. За фельдфебелем возникла тщедушная фигура пленного русского переводчика. Он был одет в стандартный серый джемпер немецкого солдата и темно-зеленые брюки навыпуск, которые носили советские военнопленные. Кроме указанных лиц, у ворот гаража появилось несколько любопытствовавших – «старых» военнопленных.

Фельдфебель молча и пристально осмотрел каждого прибывшего, заглядывая в глаза. Затем, вынув изо рта сигару, зычным голосом потребовал у переводчика узнать, получали ли мы сегодня довольствие. Ответ на вопрос фельдфебеля пришлось дать мне, как старшему нашей группы. Но я сделал это не на русском языке, как того ждали переводчик и фельдфебель, а по-немецки, причем грамотно и почти без акцента. Я сказал, что сегодня рано утром мы выпили только по кружке чаю без ничего, так что теперь никакого продовольствия не имеем. Фельдфебель удивленно посмотрел на меня и теперь уже мне поручил перевести следующее: «Скажи товарищам, что вы сейчас получите горячий обед». Я перевел сказанное, и все сразу повеселели.

Фельдфебель спросил мое имя. Услышав, что я Юрий или Юра, он решил, что будет звать меня Юра, но у него получилось только Юа, поскольку, как и многие немцы, он не мог четко выговаривать звук «р». Узнав, кто я по профессии и где учил немецкий язык, объявил, что с этого момента я назначаюсь вторым переводчиком лагеря. Месяца через полтора, когда число пленных в рабочей команде было уменьшено почти наполовину, фельдфебель превратил меня в первого и единственного лагерного переводчика. Услышав о своем назначении, я ответил, как и подобало в таком случае: «Так точно, господин фельдфебель, мой долг с этим согласиться».

Мое назначение фельдфебель приказал принять к сведению первому переводчику Саше, унтер-офицеру Петцольду и подошедшему старшему стрелку, которого звали Николаус – Николай Билк. Этот солдат был вооружен плоским штыком от винтовки. После этих переговоров нас завели в одну из боковых комнат с бетонным полом и с очень маленьким окном над дверью. Там нас оставили на попечении Саши, который назвал свою фамилию – Зинченко. Он сообщил, что сейчас сюда принесут для нас хлеб и горячий обед, а после обеда мы будем распределены по местам постоянного проживания. Естественно, мы стали расспрашивать его, что нас ожидает здесь: как будут кормить, где предстоит работать, есть ли возможность куда-либо «спикировать» для добычи дополнительной еды и т. д. Оказалось, что в рабочей команде, которая носит номер 1062 и относится к базовому лагерю Шталаг IVA в Хонштайне (Hohnstein), находится около 160 советских военнопленных. Они занимаются тем, что под строгой охраной часовых помогают немцам подвозить и отправлять на станцию специальные металлические контейнеры, загружаемые продовольствием, медикаментами и еще чем-то. Эти контейнеры летчики сбрасывают на парашютах или без них своим войсковым частям, попавшим в окружение. Особенно интенсивно эта работа велась с декабря 1942 года по конец февраля 1943 года, когда в окружении под Сталинградом находилась 6-я армия Паулюса. На всех работах с контейнерами пленных охраняют военнослужащие – авиаторы и ответственные за своих подопечных гражданские лица – «прорабы», как их называют по-русски.

От Саши мы узнали, что есть и другие работы, но не тяжелые и обращаются немцы с пленными не слишком сурово. Не было еще ни одного побега, хотя осуществить побег больших проблем не представляет, однако затем перемещаться по территории Германии будет практически невозможно – беглецов очень быстро ловят.

В самом лагере и на работах, выполняемых вне аэродрома или не связанных с ним, пленных караулят от 6 до 8 пехотинцев во главе с фельдфебелем. Они находятся в караульном помещении, а в свободное время – кто у себя дома, кто – в бараке. В основном это солдаты пожилого возраста, прибывшие из госпиталей тяжело раненные фронтовики, лица не годные к активной службе по состоянию здоровья, а также освобожденные от отправки на фронт по семейным обстоятельствам.

Утром всех пленных выстраивают у гаража и устраивают им поверку перед отправлением на работу, затем прорабы или мастера забирают пленных с собой. После окончания рабочего дня эти же лица приводят пленных обратно в лагерь и «сдают» их по счету комендатуре. Заболевшие или травмированные пленные освобождаются от работы на определенное время и получают лечение в местной санитарной части.

Вечером, в 20 часов, после ужина здание гаража охранники запирают до 5 часов 30 минут. Вечерней поверки с выстраиванием пленных не бывает, поскольку их уже сосчитали после возвращения с работы, а количество оставшихся в гараже больных и другого персонала охране всегда точно известно. В 22 часа 30 минут объявляется отбой и все пленные обязаны ложиться спать.

Пленным, за исключением отдельных особо доверенных лиц, не разрешается ходить без сопровождения конвоира по территории аэродрома. Строго запрещается бывать возле казарм, где проживают немецкие военнослужащие.

По воскресеньям пленные проводят время только «дома». Днем разрешается выйти из гаража и побыть рядом с ним на свежем воздухе, но под охраной часового. Обычно по выходным дням все должны заниматься приведением в порядок себя и одежды. Азартные игры немцами преследуются. Примерно раз в месяц пленным дают помыться в душе и сменить нижнее белье.

Рассказав все это, Саша ушел, так как наступило время обеда и ему необходимо было заниматься организацией доставки его пленным, работающим в ангарах и на железнодорожной станции.

Скоро двое пленных, работавших на кухне, привезли к нам на тележке в сопровождении упомянутого стрелка Билка обед в закрытых крышкой металлических (а не в деревянных, как в Шталаге Г/В) бачках. На первое был горячий густой мучной суп из кольраби с кусочками мяса, на второе – картофель в мундире, по 9—10 штук на каждого. Каждому полагалось по пайке хлеба весом 250 граммов (то есть одна буханка весом 1 килограмм на четверых) и маргарина и раз в неделю – банка мясных консервов весом 700 граммов на 15 человек. Пайки хлеба и маргарина были уже нарезаны на кухне и оказались ощутимо большими, чем в Шталаге IVB.

Билк удивил нас тем, что, войдя к нам с обедом, поприветствовал всех на ломаном русском языке: «Добри-день, Панове!» Затем из карманов своего мундира вынул «деликатес» – четыре большие луковицы порея с длинными и плоскими перьями, сказав: «Это от меня для всех». Пока мы разливали суп по котелкам и делили его лук, Билк продолжал разговор, употребляя много слов, одинаковых с русскими или похожих на русские. Когда что-то не получалось, он обращался ко мне по-немецки и просил перевести сказанное.

Он сказал, что зовется Николаем и что он не немец, а «сербске». Мы удивились: ведь сербы живут в Югославии. На это Николай уточнил – он является не сербом, а сербске, а это не одно и то же. Немцы называют сербске сорбами или вендами. Так мы впервые узнали о существовании в Германии славянского народа.

Оказалось, что семья Николая живет поблизости в деревне Писковиц и его не отправили на фронт только потому, что у него восемь малолетних детей. Мы поняли, что Николай, как славянин, симпатизирует русским, и это нас очень тронуло. В тот же день нам стало известно, что Николай получил от советских пленных приятную для него русскую кличку Коля. В конце дня унтер-офицер Петцольд и тот же Николай привели нас в зал гаража, где собрались после работы его «старые» жильцы. С ужасом мы установили, что там спят на полу более двух третей пленных и лишь 50 жильцам, прибывшим в лагерь еще в 1942 году, достались 10 металлических трехъярусных и 10 деревянных двухъярусных нар. Они были такими же, как в Шталаге IVB и в других лагерях, поскольку изготовляли их по единому германскому стандарту DIN. На ложах всех нар имелись подстилки в виде тонких тюфяков и маленькие подушки, а также легкие одеяла. Все они были из грубой и темной ткани. У пленных же, спавших на полу, никаких постелей не было. Уходя на работу, они забирали с собой личные вещи. После ухода людей двое уборщиков промывали пол из шланга и чистили его швабрами, а потом надолго открывали настежь ворота гаража, проветривая его.

В гараже были батареи, но на улице стало тепло, и их отключили. Ночью окна заставляли светомаскировочными щитами. Разумеется, в углу находилась большая бочка – параша, а также умывальник и ванна.

Меня, как «очень важное и для немцев, и для моих товарищей» лицо, то есть переводчика, Петцольд по указанию фельдфебеля поселил в крайнюю комнату с тремя двухъярусными деревянными нарами, свободное ложе на одних из которых отвел мне. Окно комнаты было зарешечено и имело маленькую форточку. На полу стояла металлическая переносная вешалка, на которой висело пять чьих-то шинелей и головных уборов. Так что здесь впервые в плену я получил возможность спать более или менее по-человечески, то есть на постели с тюфяком, одеялом и подушкой. Мешки с личными вещами здесь лежали рядом с подушками, а под нарами виднелись домашние туфли – пантофели на деревянной подошве, которые поздно вечером принесли и мне. Рядом с окном вместе с несколькими стульями находился стол с листками чистой бумаги, карандашом, ластиком, ручкой и пузырьком с синими чернилами, а также пепельницей. На стене имелась длинная полка, заставленная котелками, кружками, тарелками и другими кухонными вещами.

А самое главное – в комнате была металлическая раковина с водопроводным краном и верхней полочкой для мыла, зубной щетки и зубного порошка. Я радовался возможности умыться, почистить зубы, помыть посуду после еды и вдоволь напиться чистой воды.

Моими соседями вместе с Сашей и главным поваром Мишей Федерякиным оказались: высокорослый санитар Николай Павлович, бывший капитан-артиллерист, записавшийся при регистрации рядовым санинструктором, полицай Федор Журавский, бывший старший лейтенант, и старший уборщик лагеря Никита Парфенов, как и я – рядовой красноармеец, а до призыва в армию – колхозник.

Санитар держал в комнате небольшой запас простых лекарств, включая марганцовку, йод, порошок древесного угля и еще что-то, а также перевязочный материал, чтобы оказать первую помощь. О себе он ничего не рассказывал.

Федя-полицай, как его звали все пленные, был родом из Белоруссии и заявлял, что является по национальности поляком, хотя польского языка не знал. Как полицай он был человеком гуманным, неспособным кого-либо из пленных обидеть, а те, наоборот, нередко оскорбляли его за ненавистную им должность.

Никита (Никита Парфенович Парфенов) был человеком лет сорока. До войны он проживал в деревне Юфа-ново Издешковского района Смоленской области. Из-за рыжеватого оттенка волос он получил прозвище Никита Рыжий. Никита был хитер и, когда это ему было надо, притворялся дурачком. Большинство пленных относились к Никите презрительно, поскольку он, помимо своей основной обязанности, единственный в лагере занимался уборкой караульного помещения, кабинета и комнаты фельдфебеля, прислуживая ему вроде денщика и получая от него и от других немцев остатки еды. Меня Никита уважал и после войны года два со мной переписывался.

О Саше я узнал, что он родом из украинского города Славянска. В школе он проучился восемь лет, немецкого языка вовсе не изучал и немного освоил его по разговорам немцев между собой, когда, попав в июле 1941 года в плен, работал на большой немецкой кухне в Минске. Скоро пришел Саша, а за ним минут на десять заглянул зачем-то Миша (Михаил Митрофанович) Федерякин, являвшийся русским шефом кухни. Мне было приятно услышать, что мы оба бывшие студенты старших курсов. Миша сообщил, что родом он из-под города Грязи Воронежской области. Пленные почему-то дали ему прозвище Цыпленок. В 1947 году, разговаривая в Московском институте стали с бывшим однокурсником и будущим доктором технических наук Васей Голиковым, я узнал, что Миша – его двоюродный брат. Вася сказал, что Миша не вернулся с войны и никто из родных ничего не знает о его судьбе. Я оказался единственным, кто сообщил им кое-что о Мише.

Все соседи были рады иметь меня в рабочей команде. И Николай Павлович, и Федя Журавский, и Миша Федерякин немного владели немецким языком, а Миша Федерякин знал язык лучше, чем они. Однако до меня и до Саши им было еще далеко. А Никита знал лишь несколько немецких слов и объяснялся со своим шефом в основном пантомимами и… на русском языке.

После ухода Миши к нам зашел фельдфебель Хебештрайт в сопровождении унтер-офицера Петцольда, державшего белую повязку, карандаш, маленькую кисточку, ученическую ручку с пером и склянку с черными чернилами, которые он положил на стол.

Фельдфебель грузно уселся на стуле и поинтересовался, как я устроился. Потом он сказал, какие обязанности возлагаются на меня. Прежде всего, вместе с санитаром я буду сопровождать больных или травмированных пленных в медико-санитарную часть, где мне предстоит помочь врачу в качестве переводчика. Фельдфебель заметил, что среди пленных есть типы, которые, чтобы не идти на работу, симулируют болезни, наносят себе небольшие раны, а также применяют другие ухищрения. Следовательно, задача переводчика – помочь врачу в разоблачении таких проделок.

По существу, эти лица являются самыми бессовестными и нахальными эксплуататорами своих же близких товарищей. Ведь никого из пленных не отпустят до тех пор, пока они не выполнят весь объем работы, будь группа в полном или не в полном составе. Так что напрасно они говорят, что таким саботажем помогают своей сражающейся родине. Фельдфебель, старый «солдафон» времен Первой мировой войны, был тончайшим психологом, и для него было достаточно внимательно посмотреть на своего визави, чтобы узнать, что он собой представляет и о чем думает.

Фельдфебель, вероятно, догадывался, что некоторые из пленных, судя хотя бы по их выправке, являются не рядовыми солдатами, а офицерами, скрывшими при регистрации свое фактическое воинское звание. От них он старался поскорее избавиться, отправив в другие лагеря. Фельдфебель побаивался военнопленных, которые, с его точки зрения, были чересчур образованными и развитыми, предпочитая иметь в своем подчинении дисциплинированных, исполнительных и послушных пленных.

Фельдфебель требовал от всех и во всем аккуратности – и в одежде, и в работе, и в любых поступках. Он был суров, прямолинеен, порой невыдержан, часто впадал в гнев и давал волю рукам, то есть резиновой дубинке и плетке, которую какой-то пленный изготовил ему с хлыстом из бычьего полового члена. Часто фельдфебель в сильном гневе при посторонних и на улице избивал пленного, попавшегося при краже чего-либо или провинившегося по другой причине. Тогда фельдфебель гонял остальных пленных на плацу, командуя: «Ложись! Вставай!» «Иначе нельзя, – говорил он, – народ может подумать, что я покровительствую пленным. А за это можно получить взыскание от начальства». Обычно на следующий день он отходил и, пожалев побитого, оставлял его «дома» или посылал на хорошую (в смысле питания) работу.

Всех перебежчиков, власовцев и других, сознательно вставших на сторону Германии и особенно поступивших там на военную службу, он считал прямыми изменниками родины. «Солдат, – считал он, – должен быть всегда верен своей родине, даже в плену». Поэтому он не допускал в лагерь без приказа сверху власовских агитаторов или вербовщиков в РОА.

…Следующей моей обязанностью, как и у первого переводчика Саши, фельдфебель определил «выходы на конкретные рабочие места по вызову немецких производителей работ и мастеров, который может поступить по телефону или через курьера в комендатуру лагеря». Еще я должен был помогать унтер-офицеру Петцольду или другому немецкому военнослужащему, выполняющему функции писаря, правильно записать в немецкой транскрипции русские фамилии и имена пленных. Иногда могла потребоваться помощь полицаю Феде Журавскому в поддержании порядка. Мне могли поручить сопровождать группу пленных даже при выносе параши из гаража, при доставке пищи из кухни и т. д.

Как от переводчика Саши и полицая Феди Журавского, от меня фельдфебель потребовал вести «систематическое воспитание своих пленных товарищей». Надо было напоминать им о необходимости «вести себя прилично, особенно перед немецким населением».

«Некоторые пленные, – говорил фельдфебель, – кричат немцам: „Гитлер капут“ – и заявляют, что Германия проиграет войну, а когда русские придут, то они за все жестоко отомстят и не оставят нетронутой ни одну женщину. Такое совершенно недопустимо. И за такие действия этих явных дураков будут строжайше и безжалостно наказывать экзекуцией, помещением в карцер или переводом в штрафной лагерь, причем пострадают не только они сами, но и мы – их воспитатели». Фельдфебель пояснил мне, что я имею право свободно перемещаться по территории аэродрома, прилегающей к гаражу, ангарам, медико-санитарной части, кухне и месту опорожнения параши. Однако для этого нужно обязательно носить на левом рукаве белую повязку с надписью «Переводчик». Я должен сделать чернилами эту надпись. Все нужное для этого принес Петцольд.

Мои соседи по комнате тоже имели белые повязки, означавшие, что их обладатели относятся к начальствующему составу лагеря, но некоторые перестали их носить, так как работающие на территории аэродрома хорошо знали, кто они такие. Скоро и я не стал носить повязку.

Когда во дворе уже совсем стемнело, я успел написать на принесенной мне белой повязке ручкой и кисточкой чернилами большую надпись «Dolmetscher» («Переводчик»). Тогда же вернулся с работы Миша Федерякин. Он принес свою пайку хлеба и маргарина и бидончик с горячим эрзац-кофе. Миша поделился всем этим со мной, мы выпили по кружке кофе и улеглись раздетыми до нижнего белья, немного поговорили и крепко уснули. Моя первая ночь на новом месте прошла спокойно.


Глава 1 | В немецком плену. Записки выжившего. 1942-1945 | Глава 3