home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

1 января 1943 года из-за новогоднего праздника было в лагере в основном нерабочим днем (работали лишь повара, истопники, уборщики и некоторые другие). На воле царил легкий морозец, и на земле лежал тонким слоем снег. Никто в нашем бараке не поздравил друг друга с наступившим Новым, 1943 годом. Рацион и «меню» казенного питания оказались, несмотря на большой для всех людей праздник, такими же, как и в будничные дни.

Для меня день прошел главным образом в прогулках по территории лагеря с Михаилом Бровко. Опять зашли к его земляку-одесситу, поделились мнением о вчерашнем концерте, который зрителям понравился, но вызвал недовольство исполнителей из-за того, что их старание немецкое начальство почти ничем материально не поощрило.

В том же бараке я разговорился с пожилым пленным, работавшим на складе обмундирования и обуви, которым заведовал уже упомянутый фельдфебель Кинто. Случайно выяснилось, что тому пленному крайне необходим для правки бритвы широкий ремень, а у меня такой ремень имелся и бесполезно лежал в вещевом мешке. Я поинтересовался, чем бы он мог расплатиться за ремень. Мы договорились, что завтра он постарается достать со склада нужные мне шинель и пилотку в обмен за ремень. Я попросил, чтобы вещи, во-первых, были достаточно теплыми и новыми и, во-вторых, примерно такого цвета, как наши красноармейские гимнастерки, а не перекрашенными.

Утром 2 января 1943 года в нашей мастерской ее главный – немецкий шеф, русский шеф и старший переводчик Воробей, другие немецкие сотрудники и одновременно наши охранники поздравили всех пленных с наступившим Новым годом и пожелали пленным счастливого возвращения на родину после «скорого окончания войны».

Главный шеф и другие немецкие сотрудники были на новогоднем концерте, который им очень понравился, но они не знали, что я и Михаил были там артистами. Это сообщение их обрадовало, и все они нас похвалили, сказав, что мы подняли престиж мастерской и ее руководства перед комендатурой лагеря. За это нас угостили – каждого – тремя очень вкусными яблоками, которых мы давно не ели. Вечером, отдав ремень и старые шинель и пилотку «покупателю», я получил совершенно новую французскую шинель и пилотку цвета хаки. Вещи, как я и хотел, оказались зеленого цвета и сшитыми из толстого сукна. По покрою шинель напоминала прямое гражданское пальто с двумя внутренними нагрудными карманами и двумя наружными по бокам. Кроме того, с боковых сторон имелись прорези, куда можно было погружать руки для обогрева.

Теперь в новом обмундировании я выглядел совсем молодцом, и лагерные часовые, если бы не ярко-красные долбленые колодки, вполне могли принимать меня за французского военнопленного, поскольку на одежде не было знака «SU». Конечно, этот знак следовало немедленно нанести, но я решил пока воздержаться от этого до первого замечания немцев, которое, впрочем, так и не последовало. Товарищи по мастерской похвалили мою новую одежду.

16 января Марат и я снова «спикировали», как у нас выражались, на бурт с картошкой. В больших карманах моей новой шинели мне удалось унести «законные» и дополнительно прихваченные с поля 16 картофелин, из которых большую часть я отдал Михаилу Бровко. Растроганный этим, он заставил меня взять на добрую память его немецкий алюминиевый котелок с такой же крышкой, на которой можно было размещать второе блюдо. А я отдал ему свой красноармейский.

В воскресенье, 17 января, в нашем бараке опять организовали «общее собрание» и раздали несколько экземпляров газеты «За Родину», а также новой русской газеты «Заря», выходившей под девизом «Трудящиеся всех стран, объединяйтесь для борьбы с большевизмом!». Ответственным редактором газеты был как будто Н.В. Гранин. На первой полосе одного из номеров красовался большой портрет генерала A.A. Власова в советской военной форме, но без петлиц. Под портретом была статья об этом «видном бывшем советском генерале». На другой полосе находилось «Обращение Русского комитета к бойцам и командирам Красной армии, ко всему русскому народу и другим народам Советского Союза», якобы принятое накануне на совещании этого комитета в Смоленске.

Уже упоминавшийся руководитель лагерной группы агитаторов прочитал «Обращение» вслух, давая собственные комментарии. Целями комитета были объявлены: свержение Сталина и его клики, уничтожение большевизма; заключение почетного мира с Германией и создание в содружестве с Германией и другими народами Европы «новой России без большевиков и капиталистов». Красноармейцев и всех русских людей призывали к переходу на сторону «действующей в союзе с Германией Русской освободительной армии (РОА)». Замечу, что в Германии я почти ни разу не видел публикации, где бы содержалась критика в адрес В.И. Ленина. Чаще всего о нем вообще ничего не писали. Критиковали и проклинали в основном И.В. Сталина.

Собрание закончилось призывом к военнопленным поддержать «Обращение» и записаться в РОА.

Между тем в немецких газетах я почти ежедневно читал очень тревожные для немцев сводки с театров военных действий. Особенно бросались в глаза сообщения, что «крупные германские войсковые формирования во главе с генерал-лейтенантом Ф. Паулюсом, окруженные Красной армией в районе Сталинграда, в условиях жесточайшего холода, недостатка боеприпасов, топлива и продовольствия мужественно отбивают беспрерывные атаки противника, совершенно не считающегося со своими огромными потерями». Отмечалось, что противник имеет большое численное преимущество в живой силе и артиллерии, а также в танках.

В нашей мастерской и вообще в лагере немцы пришли от этих сообщений в уныние. Мой собеседник и покровитель Ганс тайком от своего начальства расспрашивал меня, какого я мнения об исходе этой войны. Я ответил, что пока не могу сказать ничего определенного.

В оперативных сводках отмечалось усиление налетов англо-американской авиации на города и промышленные объекты Германии, сообщалось о больших жертвах среди населения. А газеты, выходившие в Германии на русском языке, почти не давали об этом сообщений, вероятно опасаясь, что соотечественники не станут откликаться на призывы о вступлении в ряды РОА.

Вскоре по вечерам в бараки стали заходить фельдфебель из Особой команды, агитатор и писарь из отдела регистрации. Эти люди по заранее заготовленному списку вызывали к себе на беседу бывших артиллеристов 18–35 лет. Особенно их интересовали зенитчики. Их собирались направлять в качестве вспомогательного персонала на огневые зенитные точки на военные и особо важные промышленные объекты Германии, Норвегии, Дании, Голландии, Бельгии, Франции, Чехии и других оккупированных немцами стран. Всем обещали пищевое и другое довольствие, как и немецким военнослужащим.

Вызвали и меня. Увидев, что в данных обо мне не значится, каким конкретно артиллеристом я был, меня спросили об этом. Сообразив, что сейчас эти люди вербуют пленных на военную службу в германских войсках противовоздушной обороны, я соврал, что находился в противотанковой артиллерии в составе танковой бригады, номер которой указан в моем личном деле. Приняв во внимание мой ответ и то, что я очень худ и слабосилен, меня отпустили с миром. А некоторых артиллеристов – не зенитчиков, но имевших солидную комплекцию, рослых и физически сильных – включили в список «изъявивших желание добровольно служить в германской зенитной артиллерии в качестве вспомогательной рабочей силы» (в частности, подносчиков снарядов). В нашем бараке таких «желающих» оказалось пятеро, и их скоро отправили в Норвегию, где почти все они сложили голову.

В последние дни января во всех немецких газетах оперативные сводки были посвящены в основном Сталинградскому фронту, куда на помощь окруженным войскам якобы спешат на выручку с запада и юга другие германские части. А потом появились сообщения, что «фельдмаршал Паулюс вместе со своими высшими офицерами героически погиб» в Сталинграде. Вскользь написали еще, что имеется более сотни тысяч павших и что несколько тысяч немецких воинов оказались в советском плену. 6 февраля по всей стране объявили траур по погибшим. В церквах прошли богослужения.

После этих вестей многие из пленных стали сразу задумываться о том, как же помочь Родине, находясь в плену. И что же конкретно можно было сделать? Не работать? Но наша работа не была направлена против Родины. Бежать же из лагеря практически было невозможно, а причинять вред чему-либо внутри лагеря не имело смысла – это означало вредить самому себе. Оставалось лишь разоблачать лагерных агитаторов и отговаривать пленных записываться во власовскую РОА и немецкие воинские подразделения.

Немецкие хозяева и военнослужащие в мастерской были потрясены сообщениями о разгроме войск под Сталинградом. Покровительствовавший мне ефрейтор Ганс заявил, что теперь ему стало совершенно ясно, что Германия непременно проиграет войну и что «скоро придут сюда русские и будут всем немцам мстить». Он не знает, как ему и его семье подготовиться к этому. Я попытался успокоить его, сказав, что «таких бедных работяг, как он, русские солдаты – тоже в основном рабочие и крестьяне – и их партийный авангард не дадут в обиду. Все будет нормально».

Для советских военнопленных следствием катастрофы немецких войск под Сталинградом стало то, что власти Германии запретили избивать пленных, причем на нарушителя этого запрета можно было жаловаться и он мог быть (теоретически) строго наказан. Однако избивали нередко и после запрета. Тогда же отменили специальные «деньги» для военнопленных и распорядились оплачивать их работу настоящими немецкими деньгами, а также несколько улучшили питание.

Дела в мастерской пошли вяло. Работы для портных было очень мало, перестали поступать внешние заказы. Однажды дядя Вася заявил мне: «Юр, ты у нас все-таки не простой пленный, а переводчик – авторитетное лицо и среди нас, и среди немцев. К тому же москвич. А ходишь ты в затрапезном виде. Так нельзя. Я тебе сошью брюки из французских шинелей. Все равно мне нечего делать».

С помощью Ганса и кладовщика дядя Вася подобрал на складе необходимый материал. Он заявил, что будет шить брюки клеш, то есть как у моряков, с шириной внизу около 25 сантиметров. Во-первых, это красиво, а во-вторых, в этих брюках можно будет незаметно приносить с работы что-либо из съестного. Для этого надо на концы штанин натянуть носки или портянки и даже завязать их, а украденное, например картофелины, зерно, сигары и прочее, опускать сверху. Чем больше ширина штанины, тем больше в нее войдет «груза», но, конечно, он не должен мешать нормальной ходьбе.

Уже к концу следующего рабочего дня дядя Вася сдал мне свое «произведение искусства», а мои старые брюки закинули в кладовую, как тряпье. «Теперь, – сказал дядя Вася, – очередь за новым мундиром. Как только наберу нужный материал, приступлю к работе». Но, к сожалению, он не успел сшить этот мундир.

После поражения немцев под Сталинградом мы поняли, что следует скорее уходить из лагеря в рабочие команды, поскольку, только находясь в них, можно нанести существенный урон Германии, не выполняя или саботируя работы, имеющие отношение к войне (например, погрузку боеприпасов в вагоны). Можно работать медленно или только создавать видимость работы. К тому же из рабочих команд легче убежать и попытаться пробраться к своим войскам. Я вспомнил, что немецкий шеф мастерской, принимая меня на работу, обещал не задерживать меня, если я захочу уйти из мастерской. Повар сказал мне, что слишком «увяз» в лагере и не может его покинуть, но, оставаясь в нем, будет стараться обеспечивать военнопленным лучшее питание.

К концу февраля я несколько окреп, хотя, как и все, все еще мучился от голода. Поэтому я решил уволиться из мастерской и просить лагерное начальство отправить меня куда-либо в рабочую команду.

О своем внезапном намерении не успел даже сказать своим близким друзьям Михаилу Бровко, Марату, дяде Васе, Давыдову и повару (он очень рано ушел на работу). Я с ходу осмелился зайти в кабинет шефа и попросил его сегодня же отпустить меня, поскольку пребывание в лагере стало для меня совершенно бесполезным: в мастерской работы мало, и во мне как втором переводчике нет необходимости.

Шеф совсем не удивился моему решению и ответил, что хотя ему очень не хочется меня отпускать, но не сдержать своего обещания он не может. Он тут же вызвал в кабинет Юзефа и попросил его оформить мой уход из мастерской.

Мы зашли на склад к Кинто, которому я сдал мои ярко-красные долбленые колодки и взамен «по знакомству» получил пару неплохих ботинок на кожаной подошве с полагавшимися у немцев металлическими шипами.

Далее мы направились в отдел регистрации, где Юзеф, объяснив одному из писарей причину нашего прихода и попрощавшись со мной, ушел. Писарь вытащил из картотеки личных дел мою карточку, сделал в ней соответствующую запись и отложил этот документ в особую секцию. Сказал, что мне сообщат, куда я буду отправлен, и за мной придут, а пока он отведет меня для проживания в блок V. К сожалению, добавил он, на новом месте мне еще не дадут обеда. Когда я оказался в бараке 17, люди в нем уже пообедали и занимались мытьем посуды. Есть хотелось невероятно сильно. Я пытался уснуть на предоставленных нарах, но это не получилось. Со мной заговорил сосед. Разговор начался с того, что мне пришлось рассказать о себе, а затем он стал осторожно выяснять мое отношение к нашей Родине и мнение о том, кто же будет победителем в этой войне. Оказалось, что по всем затронутым вопросам наши взгляды полностью совпадают. Установив это, сосед признался, что был в Красной армии не красноармейцем, а майором, но зарегистрировался в плену старшиной, то есть красноармейцем. И мы с ним до первых дней марта 1943 года, пока меня не увезли из лагеря, находились в блоке вместе и успели подружиться. Как я позже узнал, он стал активным деятелем в одном из подпольных центров, но в конце 1944 года его и нескольких его товарищей немцы разоблачили и заключили в концлагерь, где он, очевидно, и закончил свой жизненный путь.

В этом бараке 17 все принесенное для еды распределяли так же, как и в других бараках. Я захотел было сразу же проглотить свою пайку хлеба, но сосед посоветовал превратить кусок хлеба в мелкие крошки и сварить из них в котелке хлебную кашу, заправив ее кусочком маргарина. Таким образом можно было продлить удовольствие от еды. Так я и сделал, однако такая каша, кисловатая на вкус, мне вовсе не понравилась. Единственное, что меня устроило, – это длительный процесс ее поедания. Конечно, я остался голодным, а ночью мне снилось, что я дома у родной матери, ем с мягким черным хлебом из глубокой белой тарелки очень вкусный куриный суп, а потом из белой чашечки пью чай с пышным саратовским калачом, черпая серебряной ложечкой пахучий мед.

Утром мы с соседом занялись подсчетом времени, оставшегося до окончания войны. Мы исходили из наличия людских резервов у воюющих сторон, и получалось, что примерно в июне 1945 года победа будет на стороне Советского Союза.

Днем я вышел прогуляться и оказался у ограды барака, где содержались пленные индийцы немусульманского вероисповедания. Вдруг один из них направился мне навстречу и поприветствовал меня по-английски: «Good morning!» – и крикнул, подняв кулак правой руки: «Сталинград, Сталинград!» Я продолжил диалог с индийцем, вспомнив английские слова, которые выучил, занимаясь английским языком в институте. Индиец показал мне место, где можно было пролезть к ним между землей и проволочной оградой. Не задумываясь об опасности быть застреленным, я пополз по-пластунски, однако задел за один из шипов колючей проволоки и порвал на спине свою новенькую французскую шинель.

Индийцы повели меня в свой барак и представили товарищам как русского гостя. И что тут началось! Многие стали пожимать мне руки и даже целовать. Меня усадили за стол и начали приносить мне подарки: шоколад, печенье, белые сухари, много кусочков сахара, конфеты и банки с консервами, даже двадцать пачек прекрасно пахнувших сигарет Medium. Поскольку все вещи в карманы не умещались, мне дали пакет. Им очень понравилось, что я хоть и плохо, но говорю по-английски. Они все спрашивали и спрашивали меня о «великой победе русских в Сталинграде», вообще о русских, о Советском Союзе, России, Москве, Сталине и многом другом. Причем большинство индийцев не сомневались, что Германия войну непременно проиграет. Однако были среди них и такие, которые, хорошо высказываясь о Советском Союзе, одновременно симпатизировали немцам, рассчитывая с их помощью и помощью японцев добиться независимости Индии от Великобритании.

Я хотел спросить, где эти индийцы попали в плен, но не стал, считая этот вопрос в данной ситуации неуместным. А они все же задали мне очень неприятный вопрос: «Почему ваш вождь Сталин не заботится о своих людях в плену и не хочет, чтобы им помогал Международный Красный Крест, посылая продовольствие и организуя переписку с родными? Ведь русские пленные очень сильно голодают и мучаются от произвола немцев». Пришлось ответить, что у меня не получится объяснить по-английски действия нашего вождя в данном вопросе.

Я хорошо понимал, что тому прекрасному приему, который мне тогда оказали индийцы, обязан не себе лично, а всему народу своей страны и ее армии. Наверное, я побыл у индийцев часа два. Они посочувствовали, что моя шинель порвалась при переходе в их блок, а один из них принес зеленые нитки и хотел починить шинель, но я не дал ему это делать, сказав, что вечером сам проделаю эту работу (действительно, это я сделал сразу, но не очень хорошо).

Наступало время обеда, и мне надо было возвратиться к себе. Я взял пакет с продуктами и в сопровождении индийцев подошел к дыре в проволочной ограде, через которую пролез утром. Но оказалось, что «задний ход» невозможен из-за неблагоприятного расположения шипов на колючей проволоке. Поэтому индийцы предложили вернуть меня «законным путем».

Поскольку на мне была французская шинель цвета хаки без опознавательного знака «SU», часовой принял меня за одного из французов, к которым он обычно не придирался, и свободно пропустил всю компанию.

Когда я пришел в свой барак, там уже раздавали суп и картофель в мундире. Мой сосед-майор получил для меня обед. Я рассказал ему о своих похождениях и очень обрадовал его, вручив ему две «диковины» – шоколадку и пачку сигарет. Мы оба закурили, распространяя чудесный запах табака. Естественно, этими сигаретами все немедленно заинтересовались и стали просить попробовать их. Один из пленных засек, что курева у меня имеется 20 пачек. Он подошел ко мне и тихо попросил отдать ему нераспечатанные 17 пачек за его мундир британского военнослужащего (наверное, офицера) и шапку-кубанку. Мундир был новенький и, как мне давно хотелось, цвета хаки. А кубанка оказалась из толстой плисовой материи черного цвета по вертикальной поверхности с красными полосками в виде креста наверху над синей шерстяной тканью. После такого «товарообмена» у меня получался полный комплект одежды цвета хаки. Новый мундир был мне впору и хорошо гармонировал с брюками клеш, шинелью и кубанкой на голове.

Когда принесли ужин, я вытащил из вещевого мешка банку какао, несколько кусков печенья, сухари и сахар и половину всего отдал майору. Раскрыв банку какао, мы насыпали его в кружки, налили в них горячий чай и положили сахар. Получился прекрасный и сытный напиток, который мы употребили с печеньем и сухарями, намазанными маргарином. Мы угостили какао многих товарищей, пока его совсем не осталось. Попробовали также конфеты, а пайки хлеба оставили на завтрак.

Утром, поддержанный майором, я задумал повторить «поход» к иностранцам. Но при этом у меня возникла проблема с кубанкой, которая явно не подходила к французской шинели. Поэтому я решил вместо кубанки намотать на голову белое махровое полотенце, создав видимость чалмы. И таким образом становился несколько похожим на индийца.

На этот раз я решил пролезть под ограждение, сняв с себя шинель, оставив ее в руках майора, пока не окажусь по другую сторону заграждения. На этот раз я направился в барак, где обитали индийцы-мусульмане. Войдя в барак, я сразу поприветствовал их на английском языке и сказал, что мне хотелось бы узнать, как они живут, какое у них настроение и знают ли о том, что в войне наступил переломный момент после поражения немцев под Сталинградом. Я спросил, не могли бы они помочь русским пленным хотя бы сигаретами и некоторыми продуктами, поскольку мы лишены помощи от Международного Красного Креста.

Как я и предполагал, мусульмане повели себя со мной точно так же, как и их немусульманские соотечественники. Были аналогичные долгие разговоры на английском и немецком языках и вручение подарков для меня и для других русских товарищей – в основном тех же сигарет Medium, которых набралось пачек пятнадцать, а также шоколадок, печенья, какао и еще чего-то. На этот раз все вполне уместилось в моих карманах. Когда я сказал, что завтра, вероятно, проведаю индийских друзей из другого барака, меня предупредили, чтобы я ни в коем случае не заходил в барак напротив, потому что там живут «плохие индийцы – немусульмане». Точно так же меня предупреждали накануне их соседи. Такая межрелигиозная вражда в индийском народе, где и немусульмане (индуисты, христиане, буддисты и другие), и мусульмане говорят в основном на одном и том же языке, меня очень удивила.

Перед уходом я стал наматывать на голову полотенце, превращая его, как мне думалось, в чалму, чем вызвал у хозяев дружный смех, так как все делал не так, как нужно. Наконец это дело уладилось, и я дошел в сопровождении трех индийцев до стыка блоков лагеря, где, к счастью, часового не оказалось. Сняв «чалму», я спокойно возвратился к ужину.

Часть принесенных подарков, особенно сигарет, я оставил для себя и майора, а большую отдал соседям и старшему по бараку, чтобы тот распорядился ими, как считает нужным, зная лучше меня, кто из его подопечных особенно нуждается в помощи.

В один из ближайших дней я сделал вылазку в бараки, где обитали французы, бельгийцы, сербы, греки и поляки. К сожалению, из-за того, что день был рабочий, бараки оказались более чем наполовину пусты – большинство ушли с утра в Мюльберг и в окрестные крестьянские хозяйства. Остались лишь несколько заболевших, тех, кто не нуждался в получении дополнительного питания у хозяев или вообще мог обходиться без хождения на работу, довольствуясь посылками из дома или из Международного Красного Креста. С обитателями этих бараков мне пришлось общаться на немецком языке. Тогда от них же я впервые услышал часто употреблявшееся с юмором пленными всех национальностей и даже немцами выражение «Камсы камса» (от французского «так себе») в ответ на вопрос: «Как дела?» У пленных оно означало: «Неплохо, то есть крадем все потихоньку, так и живем». В этот день при мне произнесли также «знаменитую» фразу «Гитлер капут!». Слово «капут» немцы очень часто говорили, когда что-то разбивалось, ломалось или выходило из строя.

Сербы, греки и поляки почти ничем не смогли меня «одарить», так как помощь от Международного Красного Креста и от родных до них доходила редко. Сербы были очень душевными в разговорах со мной, но, будучи православными, они очень плохо отзывались о хорватах, особенно об их вожде – немецком прислужнике Анте Павеличе.

Поляков и греков было в лагере лишь несколько человек. С ними я не разговаривал. Основная масса военнопленных поляков жила и работала вне лагерей.

Все полученное от французов, бельгийцев и сербов – главным образом простые сигареты в пачках – я легко поместил в двух карманах одежды. В свой барак вернулся из блока VII как раз к обеду. При этом сначала перед выходом из территории блока соорудил над головой из полотенца «чалму» и затем подошел к месту, где должен был находиться часовой. Но тот в это время по какой-то причине оказался в большой куче пленных, пришедших к воротам пищеблока с тележками и ведрами, чтобы получить обед для товарищей в своих бараках. Воспользовавшись этим, убрал с головы «чалму» и незаметно присоединился к тем пленным, благодаря чему благополучно возвратился к себе «домой». Здесь переложил принесенные вещи в вещевой мешок, за которым в мое отсутствие следил майор, пообщался с ним, пообедал, покурил и улегся до ужина спать.

Ночью с 1 на 2 марта погода в районе лагеря установилась морозной, и выпал снег, который, однако, часам к десяти утра 2 марта частично растаял. Предполагая, что мне уже скоро придется покинуть Шталаг IVB, я после завтрака все же решил еще раз посетить блок VII и побывать в нем в оставшихся двух последних бараках, где содержались главным образом англичане и в небольшом количестве американцы. Так как из-за растаявшего снега грунт под ним стал очень мокрым и мог сильно загрязнить мою одежду при переходе через узкое пространство между колючей проволокой ограды и землей, пришлось отказаться от этого способа, применявшегося в предыдущие дни. Поэтому надумал пройти в блок VII самым «нахальным» и рискованным методом – непосредственно мимо часового, стоявшего на стыке блоков II, III, IV и VI. Для этого вышел на территорию блока IV, что всем советским, а также многим несоветским пленным было разрешено, и за первым бараком тайком от посторонних лиц соорудил из длинного махрового полотенца «чалму» на голове. А дальше дошел до барака, где размещалась Особая команда лагеря, повернул за этот барак и вышел от него сзади – с его противоположного конца к месту нахождения часового. Здесь я поприветствовал его по-английски «Good day!» и, сделав вид, что, как индиец, накануне побывал по делам в Особой команде, преспокойно прошел в блок VII по коридорному пространству между блоками III и VI.

Вслед за посещением индийцев я побывал у англичан и американцев. Оказалось, что ни один пленный в обоих бараках не ходит ни на какие работы. В дневное время они прогуливались по территории блока, играли в карты, шахматы и шашки и читали книги.

Обитатели бараков приняли меня хорошо и с большим любопытством. Естественно, приветствие и разговор с ними пришлось вести на плохом английском языке, лишь иногда применяя немецкий. Чтобы это посещение было для меня не слишком унизительным, мне пришлось применить некоторую «хитрость». Войдя в барак и представившись, я говорил, что пришел сообщить союзникам об общей большой радости – победе Красной армии над немцами под Сталинградом. Конечно, они были прекрасно об этом информированы. Они поздравили меня с этим событием, а я сказал с огорчением, что мы не получаем никакой помощи ни от Международного Красного Креста, ни со своей родины. Мой намек сразу поняли, и в результате за 2,5 часа я получил от англичан и американцев 20 пачек сигарет Medium, с десяток плиток шоколада, много галет, две пачки индийского чая (кстати, индийцы его почему-то не дали), несколько банок сгущенного молока, какао, натурального кофе и еще что-то из деликатесов. А еще меня угостили очень вкусным супом из мясных консервов, который я заедал белыми сухариками, и дали кофе с молоком.

Между прочим, во время войны многие немцы вынуждены были довольствоваться кофе из зерен ячменя и чаем из разных листьев или моркови, поскольку морские транспортные связи Германии оказались нарушенными и она не могла получать кофе и чай.

Получив от англичан и американцев подарки и рассовав их по всем карманам, я, довольный, возвращался в свой блок. Однако вместо обычного часового я наткнулся на свирепого пожилого фельдфебеля. На мое приветствие «Добрый вечер» он не ответил, так как сразу определил, что никакой я не индиец, а обыкновенный советский военнопленный. Он подозвал меня указательным пальцем правой руки и, ничего не говоря, сильно ударил кулаком по лицу, а потом пригнал меня в лагерный карцер. Ничего не спрашивая, фельдфебель вытащил из моих карманов все дорогие вещи, но, к счастью, не тронул мои документы, находившиеся в карманах мундира. Увидев банку с натуральным кофе, фельдфебель очень обрадовался и засунул ее в карман своих брюк, а затем распихал по карманам остальные деликатесы, включая пачки сигарет и индийского чая.

Окончив обыск, он несколько раз огрел меня по голове резиновой дубинкой. Я упал на мокрый и частично обледеневший пол и не мог встать до тех пор, пока фельдфебель не ушел из карцера.

Хотя после ухода фельдфебеля я и надел на себя всю одежду и обулся, все равно ночью я не мог долго лежать на холодном полу, все время дрожал от холода. Постоянно мучила мысль, что меня завтра ожидает. С рассветом дверь карцера неожиданно открылась, и часовой меня выпустил, сказав, что я могу отправиться в свой барак. Туда уже принесли чай и начали раздавать по кружкам. Майор, которому я сразу рассказал о том, что со мной было, отдал мне мою вчерашнюю порцию хлеба и маргарина. Помыв лицо, левая щека которого немного опухла от удара, я улегся спать. Проснулся, когда к 12 часам принесли обед. Заглянув в вещевой мешок, я обнаружил, что там остались лишь пара сухарей, плитка шоколада и раскрытая пачка с пятью сигаретами.

Вспомнив, что на моей одежде нет маркировки «SU», отправился на склад вместе с соседом, который помог мне нанести по трафарету желтой масляной краской большие буквы SU. Их сделали на том самом месте, где я порвал шинель колючей проволокой. Теперь эти две буквы можно было считать своего рода дорогой медалью и гордиться перед немцами и другими иностранцами, что я – гражданин Советского Союза. (При этом я вспомнил известное стихотворение В.В. Маяковского «Стихи о советском паспорте».)

С утра 4 марта погода стала снова теплой и солнечной. В этот день майор постриг меня под польку и, закончив работу, разломил расческу пополам, отдав мне одну половинку на память – как будто знал, что скоро мы расстанемся. Так и случилось. На другой день после завтрака переводчик зачитал по списку фамилии 15 пленных, среди которых оказался и я. Нам объявили, что мы включены в состав большой рабочей команды в одном из городов недалеко от Мюльберга. В случае попытки побега по пути по беглецам будут стрелять без всякого предупреждения. Переводчик предупредил нас, что во время работы и проживания на новом месте нам придется сталкиваться с гражданским населением – и не только с мужчинами, но и с женщинами. Поэтому нам необходимо крепко запомнить, что за попытку вступления с немками в любовные отношения пленному грозит пожизненное пребывание в каторжной тюрьме, а за совращение немки – смертная казнь через повешение.

Оказалось, что на время путешествия старшим группы и посредником при разговоре пленных с конвоиром назначен я, как умеющий достаточно хорошо говорить по-немецки. В связи с этим мне приказали идти в первом ряду колонны ведущим левофланговым, чтобы передавать произнесенные по-немецки команды конвоира: «Вперед!», «Прямо!», «Правое плечо вперед!», «Левое плечо вперед!», «Стой!», «Налево!», «Направо!», «Смирно!», «Вольно!», «Разойдись!» и другие.

Но прежде чем мы вышли из блока, колонну задержал прибежавший агитатор из Особой команды лагеря с экземплярами газеты «Заря». Забегая вперед, скажу, что газета была датирована 3 марта 1943 года. Там под большим портретом генерала A.A. Власова на первой и второй полосах было напечатано открытое письмо «Почему я стал на путь борьбы с большевизмом». Мы прочитали его, когда ехали в вагоне поезда. Отмечу лишь, что в письме Власов утверждал, что, будучи командующим 2-й ударной армией, окруженной в болотах и явно обреченной на верную гибель из-за отсутствия боеприпасов и продовольствия, он сдался в плен не добровольно, а только после того, как почти месяц скрывался от немцев. Он призывал русских людей вступить в борьбу против Сталина, за новую Россию без большевиков и капиталистов, а военнопленных и молодых гражданских лиц – записываться в РОА.

Замечу, что некоторые объясняли стремление генерала Власова сформировать РОА, чтобы, обманув Гитлера и его окружение, спасти от голодной смерти миллионы советских военнопленных.

…Наконец конвоир крикнул: «Вперед, шагом марш!», и мы навсегда покинули Шталаг IVB.


Глава 5 | В немецком плену. Записки выжившего. 1942-1945 | Глава 1