home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

8 ноября было выходным днем. Работали из нашего барака лишь повара на пищеблоке и два уборщика. Я, как и вчера после обеда, снова прогулялся по территории блока, на этот раз с Михаилом Бровко. Погода выдалась не холодной, сухой и ясной. И мы хорошо видели находившиеся не очень далеко от нашего лагеря типичные немецкие дома и другие постройки с высокими красными крышами из черепицы. Заглядывались на людей, копошащихся у домов и работающих на поле, на женщин и детей, едущих по дороге на велосипедах. И так хотелось вырваться на волю, побыть на свободе…

После обеда я надумал полежать, но это не удалось: в барак неожиданно пригнали около 50 пленных из соседних бараков, из-за чего стало очень тесно. Многим пришедшим пришлось стоять в проходах между нарами. Вслед появились немецкий офицер в звании капитана, пожилой мужчина в гражданской одежде и молодой человек в немецком офицерском пехотном обмундировании, но с «русскими» знаками различия. За ними вошли старший полицай, как всегда с нагайкой, и средних лет военнопленный.

Все они уселись на стульях и скамейках, после чего старший по бараку предоставил слово пришедшему военнопленному. Он оказался руководителем группы агитаторов. Этот руководитель объявил негромким голосом об открытии собрания военнопленных блока IV и представил собравшимся пришедших «высоких» лиц из Особой команды. В начале своей речи он сказал, что вчерашний день на нашей многострадальной Родине считался великим праздником Октябрьской революции. Она должна была, по замыслу ее организаторов, Ленина и Троцкого, принести народу мир, социализм, свободу и жизнь в достатке. Земля должна была принадлежать крестьянам, а заводы и фабрики – рабочим. Далее оратор отметил, что всего этого не случилось. Сталин повел страну совсем не так, как предполагал Ленин. Сталин выгнал из страны и уничтожил Троцкого, установил в государстве жестокий диктаторский режим, расстрелял почти всех соратников Ленина, отнял у крестьян полученную ими после революции землю, загнав их в колхозы и совхозы, довел до голодной смерти население в Поволжье и на Украине, вернул крепостное право. Он первым начал войну с Германией, из-за чего и мы, собравшиеся здесь, мучаемся в плену, а наши товарищи на фронтах гибнут массами и истекают кровью. В тылу терпит великие муки гражданское население. Необходимо избавить Родину от Сталина и его приспешников. И это мы можем сделать лишь с помощью германских вооруженных сил, которые уже близки к победе. После победы мы договоримся с руководством Германии о дальнейшем устройстве нашего государства, следуя принципам, которых придерживался Ленин. Поэтому в данное время нашей первоочередной задачей является всяческая поддержка усилий Германии в борьбе с ненавистным всему народу сталинским режимом. Для этого желательно, чтобы мы вступили в создаваемую генералом A.A. Власовым Русскую освободительную армию (РОА) либо в национальные или немецкие подразделения.

Всех желающих сделать это оратор пригласил заходить к нему для записи по рабочим дням. Многих слушателей, включая и меня, будущее нашей страны, которое можно было представить себе из выслушанной речи, вполне устраивало, и за это вроде стоило бороться с оружием в руках. Позже мой знакомый повар сказал, что подобного рода речами Особая команда лагеря обманывает военнопленных, чтобы легче было вербовать их в антисоветские войсковые формирования. И между прочим, несколько пленных в лагере, то ли поддавшись этой агитации, то ли по своему убеждению или из-за невозможности выносить голод и другие мучения в плену, подали тайком от своих товарищей заявление о зачислении их в РОА. После этого их скоро уводили и незаметно для других пленных увозили из лагеря.

Далее оратор предоставил слово курсанту из школы пропагандистов. Тот заявил, что в подтверждение рассказанному предыдущим оратором прочтет «Открытое письмо Сталину» от видного большевика Ф.Ф. Раскольникова, опубликованное во многих газетах мира. Раскольников был одним из близких соратников Ленина, создателем Красной Волжской флотилии в Гражданскую войну, а позже – одним из организаторов всего Советского военно-морского флота. Потом он стал дипломатом и служил послом Советского Союза в Болгарии. В 1937 году Сталин потребовал от Раскольникова возвратиться в Москву. В это время были расстреляны многие видные военачальники, и Раскольников понимал, какая участь ожидает его по возвращении. Он отказался приехать и позже написал открытое письмо Сталину с перечислением всех его антинародных и антисоциалистических действий.

Приятным голосом и с артистическими приемами офицер зачитал это письмо. И все слушали его с огромнейшим вниманием. Офицер сообщил также, что Расколь-никову пришлось эмигрировать с семьей во Францию, но в сентябре 1939 года он при странных обстоятельствах закончил свой жизненный путь.

Далее решил блеснуть знанием русского языка сам зондерфюрер лагеря, выступивший с кратким сообщением о положении на фронтах. Коверкая русские слова, он сказал, что «доблестные германские войска стоят на берегу Волги в Сталинграде и бьют большевиков и жидов-комиссаров на всех фронтах. Сталина ждет скорый конец. У большевиков не осталось людских резервов, но они безжалостно бросают остатки бедных русских солдат в атаки – на верную смерть, подгоняя сзади комиссарами».

«Собрание» на этом закончилось, и начальство ушло. Ушли также пленные из других бараков. Но пришедшие из соседнего барака портные дядя Вася и Давыдов рассказали, что произошло у них рано утром 7 ноября. Оказалось, что в их бараке среди военнопленных медиков находится известный советский писатель, Степан Павлович Злобин, написавший в начале 30-х годов роман «Салават Юлаев», который я с удовольствием прочел в школьные годы. После войны СП. Злобин на основе собственного опыта пребывания в немецком плену рассказал в романе «Пропавшие без вести» о том, как советские военнопленные мужественно вели себя в лагере.

Так вот, этот писатель 7 ноября перед утренней поверкой громко поздравил всех с Великим праздником Октября и выразил твердую уверенность, что наша Родина обязательно победит в этой войне. Он призвал пленных делать все, что в наших силах, чтобы способствовать победе.

Я попросил друзей свести меня в их барак, чтобы взглянуть на писателя. Они согласились. Писатель, худой и одетый как и другие обычные военнопленные, сидел за столом, ожидая ужина, и разговаривал с одним из медиков. На вид ему было лет сорок. Он выглядел типично русским человеком – среднего роста, шатен, курносый. Через два дня его отправили в лагерный филиал № 304 в Цайтхайне. Замечу, что в романе С.П. Злобина описано очень много из того, что испытал и я в плену.

Однажды вечером в наш барак вместе с охапкой газеты «За Родину» нам принесли махорку и раздали ее по пачке даже некурящим, которые обычно ее обменивали на что-либо съестное. Среди тех, кто нам принес эти дары, оказался симпатичный офицер, от которого пахло духами. Он сидел за столом очень близко от моих нар. Воспользовавшись этим, я вступил с ним в разговор. Я узнал, что он тоже бывший московский студент, попал в плен в начале октября 1941 года в окружении под Вязьмой. Совсем недавно он окончил курсы пропагандистов где-то под Берлином. Теперь ждет в нашем лагере назначения на соответствующую должность в одном из формирований РОА генерала Власова. Живется ему неплохо, всегда сыт, отлично одет, иногда выпивает и «ходит к девочкам», а главное – «живет только сегодняшним днем». Уходя, он угостил меня сигаретой и пригласил захаживать к нему в тот барак, где он работает в составе Особой команды. Но поселился он на частной квартире в Мюльберге.

Пока я общался с офицером, за этим наблюдал мой знакомый повар, и, как только я остался один, повар сделал мне замечание – почему я разговаривал с «этой сволочью, рядом с которой и стоять не следует». Пришлось кое-как оправдываться и отбросить возникшую было мысль о поступлении на пропагандистские курсы и о записи в РОА.

В субботу, 21 ноября, я, как всегда голодный, прогуливался по территории лагеря. Проходя мимо карцера, я неожиданно услышал просьбу: «Друг, дай закурить!» Я тут же остановился и вынул из кармана кисет с махоркой. Щепотку табака с обрывком бумаги я сунул в щель окна. Задымив цигаркой, узник предложил мне обмен: «Я отдаю тебе пайку хлеба, а ты за нее – махорку на 10 цигарок, коробку спичек и порцию маргарина».

Я сразу сообразил, что такой обмен для меня очень выгоден – ведь крошечный кусок маргарина ничто перед хлебом по калорийности. А без десятка щепоток махорки и неполной коробки спичек я вполне могу обойтись. После раздачи ужина, не став ничего есть, я помчался с порцией маргарина и горстью махорки к окну карцера. Узник ждал меня перед окном. Обмен состоялся без всяких слов. С радостью развернул я упаковку и обнаружил, что в ней не хлеб, а… угольный брикет. И мне не оставалось ничего другого, как мысленно поблагодарить за преподанный мне урок.

Однажды вечером я увидел, что Марат возвратился из умывальника, держа в руке котелок с водой и двумя большими картофелинами. Он поставил котелок в очаг, а после вечерней поверки, не очистив кожуру, съел одну из картофелин. И тут я не выдержал и спросил у друга, где же он достал картофелины. Вместо ответа, Марат тихо предложил мне пойти с ним в «поход» завтра после окончания рабочего дня.

На следующий день после обеда Марат повел меня в сторону пищеблока. Около пищеблока стояли длинная фура и с десяток пленных вместе с полицаем. Марат подошел к полицаю, о чем-то поговорил с ним и потом объяснил мне: «Я упросил полицая взять тебя в эту компанию. Придется помучиться, но зато всем разрешат взять по паре картофелин».

Привратник открыл ворота, и, сопровождаемые конвоирами, мы потащили фуру по дороге к заснеженному полю и остановились у одного из ближайших буртов, где хранились предварительно хорошо высушенные клубни картофеля. Сверху ров был покрыт соломой и слоями земли. По всей его длине через каждые 3–5 метров были установлены вытяжки. Такой простой способ хранения овощей непосредственно на поле в Германии применяли очень широко, так как зима там обычно бывает не такая суровая, как у нас.

Сменяя друг друга, мы раскидали лопатами и вилами слои снега, земли и соломы, после чего нагрузили картофель на фуру. Потом бурт снова привели в порядок. Работа длилась около получаса. Затем под строгим контролем каждый взял по две картофелины. И мы потащили фуру в лагерь, периодически останавливаясь, чтобы передохнуть.

По ходу движения многие быстро и незаметно для конвоиров взяли из фуры еще по две-три картофелины. У меня тоже появилось желание прихватить еще пару картофелин, но я это сделал неловко, так что один из конвоиров сразу это увидел и, громко выругавшись, толкнул меня прикладом винтовки в спину и сильно ударил кулаком в лицо. Я свалился на землю, а конвоир извлек из моих карманов все клубни и закинул их в фуру. Мне было не столько больно, сколько обидно за свою нерасторопность.

Из всех пленных никто, даже Марат, за меня не заступился. Но конвоир, шедший впереди, сказал моему обидчику, что нельзя быть таким свирепым. Это меня так тронуло, что я закричал по-немецки: «Спасибо, спасибо, товарищ!» Но это ничего не могло изменить – я все равно остался без картофелин.

…Фуру дотащили до двора пищеблока, где картофель из нее должна была выгрузить другая команда, относящаяся к этому блоку. По дороге «домой» Марат пытался утешить меня и предложил взять его пару картофелин. Но я отказался. Возвратились мы в барак как раз к ужину, который на этот раз я съел совсем без аппетита. Так я отметил праздничный день 5 декабря – день «самой лучшей в мире Сталинской конституции государства рабочих и крестьян». Он оказался тем днем, когда меня в третий раз за все время плена избил немецкий солдат.

Не могу не отметить, что в подобной ситуации все военнопленные из других стран, в частности французы, как правило, очень дружно, не боясь быть застреленными конвоиром, заступались за товарища, даже применяли силу к обидчику. Но советские военнопленные, и в особенности русские и украинцы, поступали так крайне редко – каждый старался беречь свою шкуру.

Пленные тащили не обязательно продукты питания, но и любые вещи, особенно мелкие и ценные, которые можно было спрятать в одежде незаметно для часовых и потом обменять на хлеб или другое съестное у товарищей и часто – у самих немцев. В последнем случае меняльщику нередко требовались услуги переводчика, в качестве которого приходилось бывать и мне, за что перепадало какое-нибудь вознаграждение.

В тяжелейших условиях немецкого плена выживал в основном тот, кто не сидел сложа руки, питаясь лишь мизерным пайком. Надо было всячески изворачиваться, чтобы найти себе дополнительное питание. Наиболее распространенным способом была кража, но это требовало от пленного прежде всего отсутствия страха перед часовым, умения на время усыпить его бдительность. Нужно было быть очень наблюдательным, находчивым и ловким, найти для совместных действий подходящего товарища. Я хорошо запомнил слова, которые часто повторял комендант нашего лагеря, пузатый проныра и пройдоха Пауль Хебештрайт: «Солдат должен уметь все организовать, но при этом не попадаться». Под словом «организовывать» фельдфебель имел в виду «украсть»…

Менее распространенным способом добывания пищи было изготовление каких-либо игрушек – их продажа или обмен на кусок хлеба или другое съестное, даже за спирт.

Легче было жить не в одиночку, а «колхозом». Это означало, что несколько товарищей, добыв съестное, складывали его в «общий котел». Важно было достать не только еду, но и дрова или угольные брикеты. Если член «колхоза» работал там, где его хорошо кормили, например у немецкого крестьянина, то этот человек оставлял свою долю лагерной пищи в пользу товарищей.

…Между прочим, с помощью Марата я совершил еще два «похода» за картошкой, окончившиеся вполне благополучно. Добытые картофелины я варил по две штуки, одну съедал сразу, а другую оставлял на утро.

В воскресенье 6 декабря после обеда в бараке опять появился офицер-пропагандист, который сразу же направился к моим нарам и поинтересовался, почему я не заходил к нему. Пришлось соврать, что трудно было отпроситься у шефа с работы. В это же время ко мне подошел повар, позвав меня «попить кофе, пока он не остыл». Под этим предлогом он быстро увел меня «от греха подальше».

Нам опять принесли пачки газеты «За Родину», и пожилой агитатор громко зачитал помещенный в одном из последних номеров обзор военных действий, где мельком было отмечено, что под Сталинградом германские войска героически сражаются в условиях окружения.

Я запомнил день 7 декабря, когда впервые получил за свою работу в мастерской зарплату за ноябрь – 10 марок двумя маленькими бумажками. Но эти «деньги» были специальными, предназначенными только для военнопленных, о чем я писал выше. В следующую субботу я приобрел в лагерном киоске напечатанный на тоненькой бумаге карманный немецко-русский и русско-немецкий словарь, изданный в Лейпциге в 1940 году. Благодаря этому словарю у меня отпала необходимость в записывании новых для меня немецких слов в самодельной книжечке. А в сентябре 1945 года я отдал этот словарь молоденькому немецкому военнопленному, работавшему на станции Бердичев, сказав ему: «Этот словарь хорошо послужил мне, когда я был в вашем плену, а теперь пусть так же послужит тебе и поможет выжить в советском плену».

Как-то при разговоре в мастерской с ефрейтором Гансом я поинтересовался, не может ли он найти для меня книжку по грамматике немецкого языка. Тот обещал поискать книгу у себя дома. И действительно, примерно через неделю Ганс вручил мне изданный в начале 30-х годов солидный учебник по немецкой грамматике, сказав, что он пользовался им, когда учился в школе, и теперь дарит мне эту книгу на память.

…Забегая далеко вперед, отмечу, что этот очень хороший учебник я привез из плена в Донбасс, но там его листы из-за отсутствия другой бумаги «скурили» соседи по общежитию. Та же судьба постигла и красивое издание «Декамерона» на немецком, – обе книги я с большим трудом вывез из Германии. На мои протесты против подобного варварства товарищи не обращали никакого внимания, в конце концов и я присоединился к этим курильщикам.

25 декабря немцы устроили для себя и для нас короткий рабочий день в честь праздника Рождества Христова. За день до Рождества в нашей мастерской Ганс установил на стуле маленькую елочку, которую украсил разноцветными ленточками.

В команде сапожников мой друг Михаил Бровко случайно увидел своего земляка, который участвовал как гитарист и куплетист в кружке самодеятельности. Он сообщил нам, что в ночь под Новый, 1943 год в клубе лагеря намечено организовать небольшое представление, а его участникам дадут «что-то вкусненькое поесть». Михаил и одессит позвали меня участвовать в этом представлении. В клубе мы зашли в комнату за сценой к руководителю кружка лагерной самодеятельности. Он оказался сценаристом и режиссером намеченного представления. Меня он встретил ласково и сказал, что по росту и комплекции я подхожу на роль… 1942 года, которую должны исполнять два артиста. Один из них – рослый и сильный – Михаил будет находиться внизу, а другой менее тяжелый – я буду стоять у него на плечах. На них накинут общий длинный балахон черного цвета с незаметными для публики отверстиями для глаз и с белой надписью «1942». При этом голову верхнего артиста увенчает колпак, а ниже изобразят лицо Деда Мороза с белой бородой. Когда мы выйдем на авансцену, к нам приблизится артист, скрытый под красным балахоном с надписью «1943». Возможно, его роль будет играть мальчик, которого еще предстоит найти. Этот артист произнесет детским голосом: «С Новым годом!», а потом начнется выступление участников самодеятельности. Мы договорились начать репетиции со следующего вечера.

К концу этого разговора в комнату режиссера зашли лагерный руководитель и его русский заместитель. Режиссер вкратце рассказал им о нас – исполнителях начальной части представления, инициаторами которого, как оказалось, были именно эти начальствующие лица. Они поинтересовались сначала, кто мы такие, откуда родом, кем были и как очутились в лагере. Но перед тем как мы уже хотели покинуть клуб, вдруг руководитель попросил Михаила Бровко выйти с ним из комнаты. На обратном пути мы спросили Михаила, что хотел от него особый руководитель. Явно расстроенный произошедшим, Михаил ответил, что он заставил его спустить брюки, чтобы посмотреть на его… половой член. Он хотел убедиться, не обрезан ли он у Михаила, как у еврея, так как в его обязанность входила тщательная проверка каждого пленного, имевшего неарийскую внешность.

Итак, каждый вечер мы репетировали в клубе. Но первые два раза пришлось работать без балахона, который еще только кто-то готовил. С репетициями все обошлось благополучно. На роль 1943 года русский эмигрант подобрал из своей среды какого-то мальчика, говорившего по-русски и с которым никто из нас, пленных, не общался. К 31 декабря все было готово к представлению. Нас привели примерно к 8 часам вечера в клуб на сцену вместе со всеми участниками кружка самодеятельности.

Многие из артистов сразу же незаметно заглянули в зал. Первые четыре ряда там были заняты исключительно немцами в военной форме. На остальных рядах сидели агитаторы, полицаи, регистраторы, переводчики комендатуры и Особой команды лагеря, медицинский персонал, старшие жилых бараков и еще кто-то из других привилегированных, а также небольшое количество рядовых советских военнопленных и пленных из других стран.

Две яркие электрические лампы освещали сцену. Перед закрытым занавесом сцены появился заместитель зондерфюрера – пожилой эмигрант в черном костюме с белой рубашкой и черной бабочкой, который на немецком и русском языках объявил концерт открытым, поздравив зрителей с Новым годом и пожелав всем доброго здоровья, счастья и особо – «скорейшего завершения войны против большевиков и империалистов-плутократов, которая успешно ведется доблестными германскими вооруженными силами».

Затем он ушел за занавес, и состоялся мой и Михаила выход, а исполнитель роли 1943 года чистым детским голосом сказал нам по-русски: «Спасибо тебе, 1942 год. Ты славно отслужил свой срок и идешь в бессмертие, а теперь на смену тебе пришел я». В ответ Михаил громко произнес: «Спасибо и тебе! Служи дальше, но делай это лучше меня!»

Занавес полностью открыли, и на сцене появились руководитель кружка самодеятельности и русский переводчик, которые и повели концерт. Единственным музыкальным инструментом у артистов была гитара, на которой попеременно играли, распевая песни и частушки, одессит и еще несколько пленных. Два артиста прочитали стихи Пушкина, Некрасова, Лермонтова и других русских поэтов. Однако для немецкой публики частушки и стихи на русском языке не представляли никакого интереса, так как они ей не были понятны, а лагерный переводчик, как и любой другой, был не в состоянии передать их прелесть на немецком языке. А вот мотивы русских песен немцам понравились, и они много хлопали, даже просили исполнить некоторые песни на бис. В частности, их привела в восторг общеизвестная в те годы советская песня М.И. Блантера «Катюша», конечно с измененными словами. Заинтересовала также песня «Крутится, вертится шар голубой» из кинофильма «Юность Максима», тоже с другими словами между припевами: «Волей жестоких владык из Кремля ввергнута в битву почти вся земля. Будет в войне победителем тот, кто справедлив, кого любит народ». Но особенно понравилась песня «Стенька Разин», которую попросили исполнить трижды, причем немцы подпевали на своем языке.

Концерт закончился часам к десяти вечера. Всем участникам дали за работу необычные для лагеря продукты. Мне и Михаилу заместитель зондерфюрера вручил… по большой головке чеснока. Не ожидавшие лишь такой мизерной и непонятной оплаты за свой труд, мы сначала даже не знали, что с этим чесноком делать. Но все-таки нашли ему применение, добавляя крошками в суп и натирая им куски хлеба.

В барак мы вернулись к несколько запоздавшей из-за концерта вечерней поверке и сразу, не дождавшись наступления 12 часов ночи, то есть Нового, 1943 года, легли спать и заснули. Точно так же поступили почти все в бараке. Итак, закончился тяжелейший для граждан нашей страны проклятый 1942 год. Во всей моей дальнейшей жизни такого плохого года для меня уже больше не было.


Глава 4 | В немецком плену. Записки выжившего. 1942-1945 | Глава 6