Book: Наш Современник 2008 #8



Наш Современник 2008 #8
Наш Современник 2008 #8

Журнал Наш Современник


Журнал Наш Современник 2008 #8


(Журнал Наш Современник - 2008)

Наш современник 2008 N 8

ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ

И ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИЙ

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ

У Ч Р Е Д И Т Е Л И:

Союз писателей России ООО “ИПО писателей”

Международный фонд

славянской письменности

и культуры

Издается с 1956 года

Главный редактор

Станислав КУНЯЕВ

О б щ е с т в е н н ы й с о в е т:

В. И. БЕЛОВ,

Ю. В. БОНДАРЕВ,

В. Г. БОНДАРЕНКО,

B. Н. ГАНИЧЕВ, Г. Я. ГОРБОВСКИЙ, Г. М. ГУСЕВ, Т. В. ДОРОНИНА,

C. Н. ЕСИН, Д. А. ЖУКОВ, Л. Г. ИВАШОВ, С. Г. КАРА-МУРЗА,

B. Н. КРУПИН,

A. А. ЛИХАНОВ, М. П. ЛОБАНОВ,

C. А. НЕБОЛЬСИН, И. И. ПЕРЕВЕРЗИН,

B. Г. РАСПУТИН,

A. Ю. СЕГЕНЬ,

C. Н. СЕМАНОВ,

B. В. СОРОКИН,

C. А. СЫРНЕВА, А. Ю. УБОГИЙ, Р. М. ХАРИС, М. А. ЧВАНОВ

Ж^

Николай ЕВДОКИМОВ

Нелидово. Повесть …………………….. 5

Владимир БОГОМОЛОВ

“Жизнь моя, иль ты

приснилась мне?..” …………………… 23

Николай ЛУГИНОВ

Застава Саньгуань. Повесть …….. 41

Олесь КОЖЕДУБ

Утка по-пекински …………………….. 83

Анатолий УВАРОВ

В камыше ……………………………….. 98

Елена ПАНФИЛОВА

Назад, к себе… Рассказ ………….. 121

Николай ОВЧИННИКОВ

Домовой. Сказ ………………………… 127

Виктор ТРОШИН

Грех юности ………………………….. 134

Жоэ^аа

Геннадий СКАРЛЫГИН

Но не исчезла арматура… ………….. 3

Михаил АНДРЕЕВ

Жизнью неотмеченный родник …. 21

Сергей МАКСИМОВ

Русский мотив ………………………….. 38

Николай ИГНАТЕНКО

Мне грустно без тебя… ……………… 80

Сергей ЯКОВЛЕВ

Скоро черёмухе цвесть… ………….. 95

Эдуард БАЛАШОВ Россия в нас


Юрий ПЕРМИНОВ

Живу! - Здесь Россия… …………

Олег ПОРТНЯГИН Есть лишь вера, надежда, любовь!


Галина ЦЫПЛЁНКОВА Ах, мечта моя былинная…

Максим ЕРШОВ Бог ты мой, как же


хочется в поле… Поэтическая мозаика


106

110

117 125

130 148

Виктор ХЛЫСТОВ

“Город гордится историей

и сегодняшним днём”………………113

© “Наш современник”, 2008

М О С К В А

Сергий, архиепископ

Самарский и Сызранский

От религиозного воспитания -

к возрождению России…………….152

Аман ТУЛЕЕВ

Чтобы мечтали жить в Кузбассе…. 195

Ксения МЯЛО

Всего лишь миллион……………….204

Джульетто КЬЕЗА

В сумерках “договорного

капитализма” …………………………211

Ирина МЕДВЕДЕВА,

Татьяна ШИШОВА

Царство судей …………………………230

Степан СУЛАКШИН Диагностика экономической политики России ……………………241

Александр КАЗИНЦЕВ Возвращение масс ………………….168

Лидия ПОЛЯКОВА Неравнодушный ……………………..248

Олег КОРНИЕНКО

Неугомонное сердце ………………..155

Алексей СОЛОМИН Алексей Толстой как зеркало русской контрреволюции ……….159

Елена МОЧАЛОВА

Искусство сызранской

иконописи ……………………………… 162

Сергей КОЗЛОВ

Параллельные метели …………….258

Николай БУРЛЯЕВ

“Летопись “Золотого Витязя” …. 266

Валентин КУРБАТОВ

Верой и правдой,

силой и кривдой ……………………..283

Сергей КУНЯЕВ

“Чем Русь издревле дышит…” …. 286

Редакция внимательно знакомится с письмами читателей и регулярно публикует лучшие, наиболее интересные из них в обширных подборках не реже двух раз в год. Каждая рукопись внимательно рассматривается и может, по желанию автора, быть возвращена ему редакцией при условии, что объем рукописи по прозе - не менее 10 а. л., поэзии - 5 а. л., публицистике - 3 а. л. Срок хранения рукописей прозы 2 года, поэзии и публицистики - 1,5 года. За достоверность фактов несут ответственность авторы статей. Их мнения могут не совпадать с точкой зрения редакции. Компьютерная верстка: Г. В. Мараканов Операторы: Ю. Г. Бобкова, Е. Я. Закирова, Н. С. Полякова Корректоры: С. А. Артамонова, С. Н. Извекова, А. А. Чижова Зарегистрирован Мининформпечати Российской Федерации 20.06.03. ПИ N 77-15675. Сдано в набор 10.07.2008. Подписано в печать 28.07.2008. Формат 70х108 1/16. Бумага газетная. Офсетная печать. Усл. печ. л. 22,4. Уч.-изд. л. 20,14. Заказ N 1315. Тираж 9000 экз. Адрес редакции: Москва, К-51, ГСП-4, 127051, Цветной бульвар, д. 32, стр. 2.

Адрес “НС” в Интернете: www.nash-sovremennik.ru

E-mail: mail@nash-sovremennik.ru

(Рукописи по e-mail не принимаются).

Отпечатано в типографии ФГУП “Издательский дом “Красная звезда”, 123007, г. Москва, Хорошевское шоссе, 38.

Наш Современник 2008 #8

СКАРЛЫГИН Геннадий Кузьмич родился 17 января 1950 года в Кемеровской области. Окончил факультет журналистики ТГУ. Печатается в журналах: “Наш современник”, “Российский колокол”, альманахе Академии поэзии, “День и Ночь”, “Начало века” и других. Вышло шесть поэтических книг. В 2006 году избран председателем Томского отделения Союза писателей России, Секретарём правления Союза писателей России

ГЕННАДИЙ СКАРЛЫГИН НО НЕ ИСЧЕЗЛА АРМАТУРА…

Решетчатое небо сентября,

Размывами блистает побережье.

Я становлюсь всё тише, всё прилежней.

И так же всё смотрю я на тебя.

И в череде блистательных забот

Прокрутим эту жизнь наоборот.

Всё так же зеленеют наши всходы,

А мы светлеем от любой работы.

И я смотрю всё так же на тебя,

А ведь прошло уже тысячелетье.

И прорастает наше долголетье

В решетчатое небо сентября.

Нет ни времени, ни пространства:

Нас несёт и сметает судьба.

Помолись же за Русь и славянство!

Коль такая пошла “молотьба”.


Помолись за несжатые нивы,

За бескормицу в отчем краю.

Слышь, в лесу топоры наточили.

Это жизнь вырубают твою.


* * *


Я ворую солому с колхозных полей,

Мне, мальцу, ещё только двенадцать.

Я верёвку беру, одеваюсь теплей,

Чтобы ночью к копне подобраться.

Нам без топлива зиму никак не прожить.

Воровал я и уголь с откосов.

И тепло от печурки, где уголь горит,

Отвечало на много вопросов,

Тех, что в школе учитель домой задавал,

А потом нас допрашивал строго,

Но не мог я понять, оттого что был мал,

Почему меня сторож не трогал.

Как увидит, что я на вагоны полез,

Отвернётся в тулупе с берданкой.

Долго смотрит он в сторону, прямо на лес,

Самокрутку прикрывши ушанкой.

Наши жизни сильно измельчали.

Гулко в поле после молотьбы.

Загорится свечка от печали,

Но погаснет от худой молвы.

Измельчало всё, что привечали,

Что на ниве вольной проросло.

Всласть на площадях мы покричали.

Ну и что? Всё ветром унесло.


Станиславу Куняеву

Всё полустанки, полустанки

Сквозь дым связующих времён.

Летим - небесные подранки -

С белёсой прядью, словно лён.

Летим сквозь рваные равнины,

И станционный шум, базар.

Талдычит ряд торговок длинный.

Скрипят и рвутся тормоза.

Сойти бы в этом промежутке,

Варёной бы картошки съесть.

И кажется, в летящих сутках

И вечность, и безумство есть.

А вот и церковь (здесь когда-то

Крестила бабушка меня),

И дом, бревенчатый, горбатый,

И школа сельская моя.

И всё как будто бы в тумане.

Из гипса девушка с веслом.

Да - время.

Время не обманет,

Оно всё бьёт и бьёт челом.

Уже осыпались фигуры.

Из гипса виден их каркас.

Но не исчезла арматура,

Ещё связующая нас.


Наш Современник 2008 #8

ЕВДОКИМОВ Николай Семёнович родился в 1922 году в посёлке Бобр Минской области. Участник Великой Отечественной войны. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Автор около тридцати повестей и рассказов, большинство из которых переведены на иностранные языки, экранизированы. Член Союза писателей России. Профессор Литературного института. В “Нашем современнике” печатается с 1973 года

НИКОЛАЙ ЕВДОКИМОВ НЕЛИДОО

ПОВЕСТЬ

В каком веке живешь, папаня?

Что случилось с деревней Нелидово? Ничего вроде не случилось, как жила, так и живет. Мужиков, правда, поубавилось, кто из-за пьянства ушел в вечную дорогу, а кто поумирал от недугов, подхватил вроде пустяшный грипп, покашлял, посопливился и вознесся на небеса. Мог бы, возможно, и выжить, покоптить еще немного, порадовать этот свет своим присутствием, если бы добрался до врача. Но кому охота в такую даль переться, ведь от Нелидова до врача - это все равно что в Кремль до президента. Нет, ближе и скорее к небесному доктору. Но если всё же добрался до земного доктора, то уж от него в аптеку за лекарством лучше не суйся. Загадка такая появилась: "Что дешевле, похороны или таблетки в аптеке?" Ответ: "Конечно, похороны дешевле". прочем, всем ясно, какое лекарство нужно от любой болезни и для облегчения организма - пол-литра. Оно пригодно от всего, даже от самой жизни.

Оскудело немножко Нелидово из-за того еще, что парней, молодых красавцев, в армию забрили, а некоторые в тюрьму угодили. Многие девки едва из пеленок выбрались, недолго думая, замуж выскочили, однако детишек рожать не захотели. прочем, тут вот какая закавыка еще: ныне-то не все

мужики годятся к этому делу, некоторые стараются, но ничего не получается. Здесь, конечно, опять лучшее лекарство - самогонка или муть какая-нибудь подешевле, вроде тормозной жидкости.

Народ в Нелидово умный, деловой, такие умельцы, что быстро сообразили, как облегчить жизнь и себе, и односельчанам: срезали электрические провода и уволокли на металлолом. Деревня несколько лет живет без электричества, как в древние времена, при лучине. А на столбах полюбили вороны садиться и орать бестолково. Сердито орут, а потом гоняются друг за другом по всему небу. А ведь от проводов электрических польза еще такая была, что они оживляли жизнь, подпевая ветру гудением и пением.

Но это присказка. се, однако, началось оттого, что унизили Нелидово. Жестоко унизили. Некие деловые люди скупили вокруг деревни многие гектары совхозной земли, огородили двухметровой стеной и исчезли. Так и стоят за стеной уже несколько лет поля, живя бесхозной жизнью. Название этой земли появилось: "Коттеджный поселок "Отдохновение".

Самое бойкое место в деревне была школа - шум, гам, звонок на уроки тренькал живым голосом, а ныне тут паутиной висит печаль. Окна заколочены, дверь заперта на два амбарных замка.

осиротевшую школу почти каждый день приходит учительница Мария Петровна, отпирает замки, входит в класс, смахивает веником паутину в углах, вынимает из кармана звонок, звонит, говорит: "Здравствуйте, дети", пишет на доске домашнее задание по арифметике и сидит в полутемном классе, закрыв глаза, слушая, как школа тихо, затаенно шуршит, оседая от пустоты и одиночества, даже будто вздыхает от старости, стараясь не пугать, не огорчать Марию Петровну. Но она все слышит, принимая школьную боль своим сердцем.

Сюда часто заходит Андрей Иванович Стулов, он, между прочим, висел когда-то на областной Доске почета, ездил на всякие заседания в район, а ныне он - никто, печальный житель униженной деревни.

ойдя в класс, он садится за первую парту напротив Марии Петровны, ставит бутылочку с мутной самогонкой, вздыхает, вынимает два стаканчика, разливает в них эту жидкость и просительно говорит:

- Чего уж тут, не обессудь, Петровна, выпьем за надежду и процветание Руси нашей великой, прости за высокопарство.

Мария Петровна колеблется, вздыхает:

- Ну как не выпить за процветание…

И цедит из стаканчика, выпятив губы, призакрыв грустные глаза, лицо ее становится совсем немолодым, усталым от переживаний, хотя ей всего-то от роду тридцать пять годков. Опечалена она не только бесшкольной жизнью, но и будто бы вдовьей долей - муж ее уехал в Москву и растворился без слуху и духу несколько лет назад.

- Ну, еще по одной за процветание Отечества.

- Уже было за процветание, - грустно говорит Мария Петровна.

- Было, - соглашается Андрей Иванович, - ну, я сам выпью, можно?

- На здоровье. Почему, Иваныч, так жить хочется? А жить почему-то все хуже?

- Не знаю. Я теперь, Петровна, ничего не знаю, ничего не понимаю. Плодородную землю у нас украли, работы нет. Как это так? Хотя, может, надо сознавать, что хуже не будет. Хуже никогда не бывает, потому что жизнь всегда вперед движется, а не назад, хуже - это только кажется человеку от незнания диалектики и от нетерпения его внутренней жизни и надежды. Подумать, так человеку всегда хочется чего-то лучшего, чего у него нет, ему плохо будто бы, а потом постепенно хорошо становится. спомни, как плохо было, потом на лад пошло и стало нормально. от теперь опять плохо, однако на самом деле все к лучшему идет. Прогресс - он неизбежен.

- Тогда почему была деревня, как деревня, народ жил, ребятишки бегали, в футбол играли? А ныне? Забором огородили, стеной неприступной…

- Подожди, набегут еще ребятишки, в школе отбоя не будет, как прежде.

- Не будет, Иваныч. Откуда? Да и учиться теперь никто не хочет, все о больших деньгах мечтают. Откуда дети возьмутся, скажи?


- Откуда, откуда, - уже сердясь, сказал Андрей Иванович, - на огороде вырастут, под капустным листом. Нарожаем, кому надо, я помогу, не мужик, что ли?

- Постыдись, охальник, жену с год как похоронил, а такое мелешь…

- Эх, Петровна, - вздохнул Андрей Иванович, - прости. Душа пустая. Покоя ищет, а нет покоя, прости, ради Бога, несчастненький я, прости…

Он засунул бутылку в карман, ушел.

Он ушел, а Мария Петровна еще долго сидела, глядя в пустое пространство бывшего класса, написала на доске решение задачки, которую недавно там начертила, позвонила в звонок: "Урок окончен, до свидания, дети, до завтра", заперла школьные двери на два амбарных замка, закутала их в целлофановые пакеты от дождя и ушла.

Расставшись с Марией Петровной, Андрей Иванович постоял на крыльце, подправляя покосившуюся вывеску "Начальная школа N 5 Соколовского района", и вдруг увидел, как мимо проскользнула Клавдия - дочка, явно стараясь, чтобы он ее не заметил. Но он заметил.

- Стой, - крикнул. - Откуда?

- "Откуда, откуда"! С оттудова.

Еще и двенадцати не было, чтобы возвращаться из еревкино. Там, в еревкино, за пятнадцать километров помещалась ныне школа для всей округи, туда и ходили несколько оставшихся деревенских ребят.

- Опять прогуляла, - сказал Андрей Иванович, - экзамены на носу. ыпускной ведь год, нельзя так…

- Ну и чего? - подойдя, с вызовом почти крикнула Клавдия. - Сам больно ученый, давай ругай, надоело мне.

Совсем девка отбилась от рук без матери, да и при матери росла самовольная, не понимая ни отцову, ни материну науку, палец в рот не клади. буквальном смысле, у нее и прозвище такое появилось, три года ей было, когда соседская девочка Наташенька - где она теперь? - играла и дала ей облизнуть палец, измазанный вареньем, так Клавка - хвать и откусила бы палец. Наташенька кричит от боли не своим голосом, а Клавка хохочет, ей весело, зубастой.

- Сейчас же домой! огороде дел невпроворот.

- Ага, одна нога там, другая еще дальше, - сказала Клавдия, увидела, что на дороге появился итька - охламон, делая вид, что случайно он тут появился, и сиганула за ним, поднимая пыль.

- Ну, погоди, - незлобиво погрозил Андрей Иванович и пошел туда, куда ходил неизменно каждое утро и без чего уже не мог существовать. Он знал, она звала его, потому что ей неуютно было без свидания с ним в своем неземном одиночестве.

Он шел вдоль изб по той безжизненной деревне, к которой так и не смог не то что привыкнуть, но и смириться. Здесь, в этом кажущемся покое, где только ветер лениво шевелил листья на деревьях, не было тишины, а была тоскливая пустота. Можно было задохнуться от тугого пространства, сдавливающего грудь, в котором глохли все звуки. Нет, этого не было прежде, не было. Он задыхался, понимая, что пустота живет не вне его, а в нем. Он останавливался, поднимал голову, глядя в небо на бегущие облака и почти кричал беззвучно громким отчаянным голосом: "Где ты? Там ли ты?" едь где-то же должен быть ушедший человек, потому что невозможно смириться, понять, что родной человек исчез, растворился, превратился в пыль. Зачем же она жила на этой земле? "ера!" - шептал он, вглядываясь в высокое небо, глаза его ничего не видели, только плыли перед ним радужные круги. "Ты где?" - вопрошал он, не веря, что смерть - конец жизни, конец не только ее жизни, но и его внутреннего покоя.

Он приходил на кладбище, сидел у могилы, находя успокоение, не было мыслей, и потому чувствовал свою душевную отдаленность от всего, что вокруг жило, трепетало, шевелилось. Он ложился на землю возле могильного холмика, закрыв глаза, прислушиваясь, что делается далеко под землей, под корнями цветов и верхнего слоя надмогильной земли. А там была своя жизнь - шуршание невидимых жуков в тайных норах, осторожный бег му-


равьев, испуганный вздох травы, ждущий опасности от человека. Но больше, как ни старался, как ни напрягал слух, ничего не слышал, никак не удавалось ему уловить дыхание еры Федоровны. Она ведь так близко, совсем рядом лежала под тонким слоем земли, и он хотел верить, что это шуршание жуков, муравьев, трепет травы - и есть ее дыхание.

Каждый раз прилетала ворона, устраивалась на сосне и каркала отчаянным голосом, пробуждая его от полусна. Андрей Иванович смотрел на нее, не понимая, что ей тут надо. Почему кричит отчаянным голосом, словно тоже оплакивает кого-то. Она покричит, поплачет и улетит, нарушив его уединение, вернув из той жизни, в которой он только что прожил неповторимые мгновения единения со своей благословенной ерой Федоровной.

Он верил, когда от сырой, пригреваемой солнцем земли поднимается влажный утренний туман, что от этого тумана, от испарений земли исходит только им одним ощущаемый родной запах. Так она, ера, дышала всем телом, пробуждаясь от ночного сна. Она где-то здесь, рядом. И в то же время ее не было тут, не было рядом. Он был одинок, но чувствовал, что и она - где? где она? - так же одинока в своем далеке.

Был день. Собрав на огороде последние огурцы, зелень всякую, она поплелась на базар в Заречье. Дальняя дорога эта выматывала последние силы, вернулась уставшая, радуясь ста рублям, которые выручила за свой товар.



- Прости, Андрюша, я полежу немного, - легла в горнице, нежно, виновато ему улыбнулась и сразу уснула.

Спала она долго, до позднего вечера, никогда так долго днем не спала. Ему приятно было, что она отдыхает. Может быть, сны хорошие видит, держа на лице улыбку, с которой засыпала. Он на цыпочках входил в горницу, видел эту ее улыбку, застывшую во сне, и уходил довольный, что не нарушил ее покой.

Уже в сумерках, в вечерней полутьме, говоря: "Проснись, ночь уже", - подошел, прикоснулся к ее губам и понял: она не проснется никогда, она спит вечным сном с этой нежной, виноватой улыбкой. Он не вскрикнул, не испугался, встал на колени, уткнулся лицом в ее груди, прикрытые легким сарафаном, и ужаснулся - всегда мягкие, всегда добрые, податливые, они были тверды, как камень. Это было самое страшное, что он испытал в то мгновение: ее родное, ласковое, парное тело источало холод, было равнодушно и к нему, и к здешнему миру.

Прибежала Клавдия, рыдала, скулила, твердя какие-то отчаянные слова, а он стоял на коленях, уткнувшись лицом в ее шею, пахнущую еще родным запахом. Потом ночь вошла в избу, пробралась во все углы и прикрыла Андрея Ивановича и еру Федоровну своим одеялом и держала их так до рассвета, когда осторожно сняла это последнее в их жизни покрывало…

Неделю он пил без просыпа, допился до того, что стал ловить чертей, которые нахально ползли по нему - черные, увертливые, ухватишь в кулак, а они, как слизняки, - прыг оттуда… Что было, если бы Клавдия однажды не отволокла его к озеру и не спихнула в студеную, ключевую, вечно ледяную воду.

- Что уделала с отцом, дура? - орал он, очумев от страха и холода, выбираясь на берег.

- Поплавай еще! - сказала она жестким голосом и снова спихнула в воду.

- Ах, ты, стерва! - орал он, пытаясь выбраться на берег, но и на этот раз она столкнула его обратно.

Озеро было глубокое, бездонное, Андрей Иванович захлебнулся и сразу пошел ко дну, вынырнул с выпученными глазами, размахивая руками, что-то мыча.

- Ну, хватит, помоги, утопну! - выкрикнул, наконец. Она постояла, посмотрела на него, сказала:

- Не утопнешь, - и ушла.

Домой он вернулся нескоро, мокрый, жалкий, продрогший, сел на крыльце, посидел, позвал тихим, не своим голосом:

- Клав? А Клав?


Она вышла из избы, долго смотрела на него. Он молчал, она молчала. Наконец, виновато он выжал из себя:

- Спасибо, доченька… Она села рядом, обняла его:

- Я, папанька, у Лизкиной рощи волка видела.

- Расплодились, значит…

Потом она натопила баньку. Он попарился, выгнал из тела похмельную дурь, попросил прощения у покойницы за свое непотребство и с того дня постарался вести приличный образ жизни.

Что значит - приличный образ жизни? У него уже давно не было приличного, достойного образа жизни. С некоторых пор, как появилась стена вокруг деревни, он не жил, а существовал, оставшись без дела. Существование поддерживала в нем только супруга ера Федоровна да растущая доченька Клавдия. жизни его образовалась пустота, не было подлинной полноценности, которая определяет место каждого на земле. И хотя оставалась единственная услада - любимая жена, все же для полного объема человеческой жизни этого недостаточно, если некуда приложить руки. Теперь же, когда и ера Федоровна его покинула, мир опустел. А Клавдия? Что Клавдия? Он безразличен ей, у нее свои современные заботы, она стремительно растет для будущей жизни, в которой видит радостный свет, а он ничего там не видит. И пусть Клавушка творит, созидает неведомую ему непонятную будущую жизнь, в которую он никак не верит.

Андрей Иванович вынул заветную бутылочку, налил полстаканчика.

- Извини, ерочка, так положено, с поминанием тебя, - выпил, полил из бутылочки чуть-чуть на могилу и ушел.

С кладбища Андрей Иванович шел мимо церкви Космы и Дамиана. И хотел бы ее обойти, прокрасться стыдливо бочком, незаметно, чтобы церковь не ощущала его появления, но не мог пройти, разрушенные стены словно притягивали, и он шел к ним, топтался возле, ощущая свою непоправимую вину, свой грех. А грех его состоял в том, что одно время, когда был бригадиром, устроил здесь мастерскую, где ремонтировали тракторы и комбайны.

Ныне здесь восстановительные работы, недавно появился батюшка, молодой священник отец Николай, который с тремя рабочими наводил порядок. Сам художник, он и иконы писал, и стены расписывал. Но для чего он восстанавливал старую церковь, от которой почти ничего не осталось, для кого все это - ведь почти не было в деревне людей?

Андрей Иванович увидел отца Николая в глубине церкви, который высоко на лесах расчищал старую роспись купола, где плыл Господь Саваоф в первый день творения, хотел войти, но, как всегда, последнее время после смерти еры почувствовал, ноги не идут туда, кто-то не пускает его. Почему? Какой грех за ним? едь он не верит в Бога, не может поверить, потому что всю жизнь верил в… прочем, во что он верил, да и верил ли во что-либо, а, может, жил вообще без всякой веры, жил по инерции, исполняя предписанные обязанности.

Отец Николай сам подошел к нему, поздоровался. Был он совсем молод, хилая бородка неестественно обрамляла его юное лицо. глубине церкви собирала кирпичи его жена, матушка Алена, юная красавица, она улыбнулась Андрею Ивановичу, что-то сказала, он не расслышал, что, но от ласковости этих людей, от их юной приветливости он почувствовал некоторую родственность к ним и сказал:

- Ищу свою еру, где-то она вокруг, где-то рядом, дыхание ее ощущаю, а где она… смириться не могу…

- У Господа душа ее, - сказал батюшка, улыбнувшись. - Она крещена была?

- И я крещен, бабушка в детстве крестила. Только, батюшка, грехов у меня много, знаю, что ты скажешь, знаю. Но не могу я, как наши многие начальники, бывшие партийцы. Рванулись в церковь, и крестятся, и свечи ставят, и руки у них не отсыхают.

- Не осуждай, это тоже немалый грех - осуждать, порадоваться надо, значит, Господь к их душам прикоснулся.


- Не осуждаю, но вера не рубаха - скинул, другую надел. Пострадать надо, покаяться. Простит мне Господь грех мой, но память-то о грехе останется, как зубная боль неизлечимая. Хочу я, батюшка, верить, как покойница верила, но не могу. Неужели она ушла, и пути наши разошлись… Скажи мне, для чего ты, батюшка, церковь восстанавливаешь? Для кого? Деревня умирает.

- Не умрет. Будет церковь, деревня оживет. Будет так, верь.

- Не знаю, опустела душа, пустота, пустота…

Идя из церкви, Андрей Иванович думал: почему каждый раз, как он встречает отца Николая, чувствует облегчение от своей тоски, почему разговаривает с этим юным попиком легко и свободно, как с хорошо знакомым человеком, которому можно поведать все самое сокровенное, словно тот прожил долгую умудренную жизнь, а ты еще пасешься в юношеской полутьме. Отчего так?

Навстречу ему брел, волоча раненую еще в Отечественную войну левую ногу, весь перекосясь, дед Макар, - сделает шаг, покряхтит, постоит и дальше идет. Увидев Андрея Ивановича, дед Макар радостно воскликнул:

- Я, Андрюха, моцион совершаю, сустав разрабатываю, хрустит, зараза, там, думаю, червяк завелся, свербит, наружу просится, а выходить не хочет. Как думаешь, может, крапивой постегать? - И, не дождавшись ответа, спросил: - Не слыхал, говорят, появились какие-то права человека? Ты бы сходил в район, привез, пока не поздно, а то враз расхватают, народ жадный, себе поболе, другим объедок. Сходишь? Может, льгота какая?

- Ах, дед, какие права человека? Для чего?

Андрей Иванович махнул рукой, ушел, оставив старика в недоумении.

Дед Макар смотрел ему вслед, размышляя: как это не нужны права человека, такой документ доказывает, что ты существующий человек, нельзя, наверное, ныне жить без прав человека. Дед Макар удивлялся: совсем выпал из натуральной жизни Андрей Иванович, был деловой мужик, а теперь пылит землю без всякой полезности, неинтересный гражданин.

молодости дед Макар был большой озорник, умел разговаривать на языках всякой живущей твари. Отдыхает на крыльце, а рядом на березе ворона устраивается, посидит, посидит, соскучится, да как ни с того ни с сего заорет "кар-кар". И дед Макар в ответ "кар-кар", она опять "кар-кар", и он ей то же самое во все горло. от так и орут, перебивая один другого. Еще вороны прилетят, заинтересуются, облепят все ветви, послушают и тоже каркать начнут на всю деревню. Получается, разговаривают они, да бойко так, вроде будто на собрании какой-то вопрос выясняют. По-собачьи дед Макар тоже умел разговоры вести, с лошадью говорил, с коровой мычал, в свинарнике любил с поросятами беседовать. А то, бывало, залезет на чердак, оглядит окрестности, помашет руками, как крыльями, и запоет по-петушиному, на манер молодого кочета, и в ответ ему не то что все деревенские петухи кукарекают, аж до еревкино долетает их перепев. Уникальный был в молодости мужик, ныне уж в свои восемьдесят два года остепенился. прочем, выйдет ночью во двор по малой нужде, запищит тоненько-тоненько, как комарик, и тут же в ответ ему всякая ночная неведомая волшебная тварь за-гундосит пискляво нехорошими голосами.

Поглядел дед Макар вслед Андрею Ивановичу и забыл, куда и зачем шел. А куда он шел? Зачем? едь дело какое-то было, человек без дела ничего не осуществляет.

Клавдии в избе не было, портфель лежал на столе, куда его положил Андрей Иванович. Это что же происходит? Совсем девка от рук отбилась. Где болтается? Уже солнышко на закат пошло, уже Звездочка с луга пришла, стонет, доить пора.

Он взял ведро, подоил, парное молоко пахло сладостью, в запахе этом была какая-то тайна. Лесом пахло? Травой? Грибом? Откуда грибом? Откуда лесом? Да, молодой свежей травой пахло. И не травой, нет. А чем-то незнакомым и в то же время таким знакомым и родным, чем-то невозвратно ушедшим, древним, как детство, как мамины руки, когда она укладывала его спать, говорила своим неповторимым, никогда не забываемым голосом: "Андрюшенька, голубок мой" и, положив на мягкую перину, пела песенку.


Андрей Иванович, Андрей Иванович, разве так пахнет парное молоко? Коровой оно пахнет, ее нутром и больше ничем. И все-таки чем оно пахло, когда ера Федоровна несла ведро из хлева, цедила, наливала ему пенистую влагу, и он пил, жадно глотая, а ера Федоровна, улыбаясь, говорила, нет, не говорила, а ворковала: "Ой, не захлебнись, Андрюша". Он и не захлебывался, не зная, пьет ли теплое, только что рожденное молоко или пьет ласковый, ослепляющий свет из ее смеющихся или тревожных глаз. от оно, чем пахло, парное молоко - светом, льющимся из ее глаз. Да, да, это так. едь пахнет же солнечный свет, или лунный свет, или мелькнувшая молния - вот так пахло светом ее глаз.

Где же Клавдия? Он прошелся вокруг избы туда-сюда, покричал: "Клава!", но бесполезно. Еще позвал, еще. И понял, что искать ее надо у итьки-охламона, последнее время она ошивается возле него. Парню скоро в армию идти, вот он и болтается без дела, чуть ли не каждый день устраивает себе проводы: напьется и орет всякую похабщину. Нашла, дура! Не иначе, Клавдия у итьки. итька жил со своей прабабкой асилисой, мать его, алентина, который год обретается в Москве, нанялась ухаживать за чужим ребеночком за большие деньги, за доллары, бросив бабку и сына фактически на произвол судьбы. Раз в полгода, а то и реже, навещает их, наведет на путь истинный, оставит немного денежек и - даже переночевать иногда не успевает - летит быстрым шагом в далекую Москву. Бабка асилиса - достопримечательность деревни, а может, и всей России. Сто четырнадцать лет ей, а ведет самостоятельный образ жизни, еще шебаршится в огороде и в саду. Известно, что перед Первой мировой войной, в 1912 году, ей исполнилось двадцать лет. Именно в этот год к бывшему барину, фамилия его была Нелидов (потому и деревня так называется - Нелидово), приехал известный художник, который увидел горничную асилису и так восхитился ее красотой, что написал асилисин портрет. Ныне копия картины хранится в краеведческом музее, а сам портрет в Москве. Он так и называется - "асилиса". Разговоры ходили, будто бы барин Нелидов имел тогда с горничной асилисой любовные отношения, однако проверить этот слух за давностью лет невозможно. Теперь никакой красоты в бабке асилисе не было: обыкновенная сгорбленная старуха, плохо видит, плохо слышит.

- Забыл обо мне Господь, - говорит. - Почему забыл, не знаю, в дорогу мне пора, а все бытую и бытую.

Из молодости своей она будто бы ничего не помнит и про портрет говорит, что не помнит. советское время ее приглашали в школу, чтобы рассказала молодому поколению, как при царе крестьянам вредно жилось. Так она такое рассказала, что лучше бы и не приглашали. Память у нее отшибли прожитые годы. Отшибли-то отшибли, да только недавно случилось просветление. Два года назад из-за границы, из Франции, приехал поглядеть на свое родовое гнездо молодой правнук бывшего барина Нелидов Феликс Сергеевич. Гуляя по деревне, он заглянул и к асилисе. Она увидела его и обомлела: узнала в нем бывшего барина, у которого прослужила горничной несколько своих счастливых лет. Правнук так был похож на прадеда, что бедная асилиса одурела от радости и пала ему в ноги.

- Батюшка! Знала, встречусь с тобой, не бросишь меня, сердечный, не сгибнешь на войне поганой. Знала, не убьет тебя германец и красноармейцы не тронут. А ты… Не забыл меня, родненький!.. Ребеночка нету, прости, не получился ребеночек.

Уехал Нелидов к себе во Францию, а асилиса никак не могла взять в толк, что это не старый барин приезжал, а правнук его. И плачет, и радуется, что свершилось ее желание.

- Ты кто будешь-то? - спросила она, щуря подслеповатые глаза, увидев Андрея Ивановича. - Ты это, Иваныч?

- итька дома?

- Нету, шастает где-то, деловой.

- Бездельник, шалопут, Клавку с толку сбил. Заходила она?

- Была Клавушка, была. Добрая, душевная девочка.

- Школу прогуляла, деловая.

- Что за беда! Жизнь сама всему научит.

- Да, такая жизнь многому научит, - Андрей Иванович вздохнул, повернулся к двери.

- Иваныч! - крикнула асилиса.

- Ну?

- Может, в еревкино пойдешь? Тувалетной бумаги нет, беда. Купи.

- "Тувалетную" бумагу ей! Лопухом подотрись.

Дома Клавдии по-прежнему не было. На улицу вышел, походил вокруг, покричал: "Клава"! - но разве дозовешься? Неожиданно в соседней избе, давно покинутой племянницей Серафимой, за забитыми досками окном увидел в щели свет от свечи. Подошел, смех услышал, в щелку глянул и такой срам увидел, что едва на ногах устоял: на Серафиминой постели Клавка с итькой устроились, блудом занимались.

Откуда силы взялись, плечом дверь сорвал, схватил полуголую Клавку за волосы и поволок на улицу. Она орала благим матом, упиралась, он поднял ее на руки и, как бревно, втащил в избу, снял ремень и, не помня себя, огрел изо всей силы. Она вырвалась, забилась за шифоньер.

- Убью! - сказал он, бросил ремень и почувствовал, дурень, что разрыдается. То ли от злости, то ли от жалости к доченьке своей непутевой или к самому себе. Срам, срам-то какой! Дожили!

Клавдия кричала из-за шкафа:

- Ты что, очумел? Что делаешь, сбесился?

- Потаскуха! Тебе семнадцать лет, дура! Стыда нет! Девка честь свою до свадьбы должна хранить. Кому такая порченая нужна?

- Ты что мелешь? каком веке живешь, папаня?

Расхрабрившись, она вылезла из-за шкафа, побежала в сени, чтобы выскочить во двор, если что, и, мстительно грозя отцу пальцем, сказала дурным голосом:

- Чья бы корова мычала! Сам-то какой? сех девок перещупал, пока мамку не обрюхатил. До самой ее смерти с ней забавлялся. Я что? Глухая? Не слышала, что ли, как каждую ночь ее терзал? Пыхтишь, как паровоз, а она: "Ой-ей, сладенький, ой-ей, родненький" Спать из-за вас не могла. "Сладенький"!

- Дрянь! Такое про покойницу, про мать родную… Чтоб язык у тебя отсох!

Он схватил ремень, замахнулся, она оголила зад:

- Бей!

Но он не ударил, сплюнул:

- Закрой жопу, бесстыжая.

- Злодей, террорист. - Клавдия выскочила во двор и, сломя голову помчалась по дороге, не зная куда.

Он сидел на крыльце, ожидая ее, успокаиваясь. Дождик капал, одинокий, робко постучал по деревьям в саду, поискал что-то на крыше и ушел, чахлый такой, застенчивый. Запахло живой травой, мокрым забором. Андрей Иванович услышал неповторимый влажный аромат мелиссы, разросшейся у крыльца, возникающий только в редкие ночные мгновения, так не похожий на то, как пахнет мелисса днем. Он сорвал ее стебель, зажал в руке и потом долго ощущал резкий и тонкий запах мяты, впитавшийся в его ладонь.

Стояло долгое июньское предвечерье, солнце уже село, а закат всё не гас. Огненная полоса тлела на горизонте. А когда небесное зарево, наконец, погасло, мелькнул последний светлый луч. На земле в полусумерках еще мгновение был виден дальний лес, откуда катился тихий шум ветра. темнеющем небе сверкнула белая звезда и тихо, медленно поплыла, изредка мигая красным огоньком. Это был самолет, вез незнакомых людей, возможно, в другие страны, и они сейчас глядели в иллюминаторы и не знали, что внизу, поднявши голову, смотрит на них Андрей Иванович, всю жизнь мечтавший полететь на самолете, чтобы взглянуть на иные загадочные края, но так и не полетевший, потому что не успевал вспахивать землю, на которой жил. А теперь? А теперь земля обезлюдела, осиротела, не вспахана, куда теперь от нее лететь?




Медленный самолетик уплыл, а вместо него появилась настоящая звезда, за ней другая, и скоро все далекое небо стало светлым от их голубого свечения, опустилось низко, чтобы Андрей Иванович хотя бы разглядел и порадовался их красоте. А такое небо и таких звезд, как в эту ночь, не всякому посчастливится увидеть и перечувствовать.

етерок проскользнул по лицу, лист прилетел, задыхаясь, упал на плечо, удобно устроился там - устал, пусть отдохнет немного. Но полежал мгновение, сорвался и помчался в свой далекий путь. Далеко за лесом, в немыслимой дали, бесшумно сверкнула сухоросица. Потом еще и еще раз. этом сверкании далекой тихой молнии будто бы было какое-то соперничество с солнцем, словно эти сполохи пытались разжечь горизонт, осветив ночь. Но солнце было равнодушно к потугам молнии, сухоросица сверкала, вспыхивала, осветляя на секунду далекую даль и, наконец, утихла.

Постояла тихая, спокойная, прозрачная тьма ночи. А потом тучи приплыли, закрыли звезды, повеяло ветром и летучим дождем. етер зашуршал по деревьям, брызгая теплыми струями, весело играя листьями и травой, дождь стучал по крышам, ломился в окна. По дороге, что-то мыча слабым пропитым голосом, пытался бежать итька.

- Где Клавдия? - крикнул Андрей Иванович.

- Чего?

- Клавка где?

итька постоял в луже, фыркнул, сплевывая:

- Чего надо?

- Где Клавдия, спрашиваю?

- Я, что, ее пасу? Дядь Андрей, я не пойму, это что, дождь идет?

- Солнышко светит, голубок. Пить надо меньше. Погоди, я еще голову тебе оторву за Клавку.

- Это хорошо, - сказал итька. - Дядь Андрей, ты… ты… - и не смог подобрать слова, поплелся дальше

- Стой, - крикнул Андрей Иванович. - Оставь Клавку, подойдешь к ней, я тебе женилку оторву…

- Чего?

- Женилку оторву, вот что!

итька постоял, недоумевая, наконец, сообразил.

- Ты что говоришь-то, дядь Андрей? Лучше выпить дай. Да не дашь, ну тебя.

Пошатнулся, едва удержался на ногах, ушел шатаясь, обрызганный дождем.

Прошел час, другой, ливень прекратился, опять всё запахло травами и деревьями, впитывающими влагу, в небе появился клочок свободного пространства, через который выглянула звезда, пока одна. А за ней выползли другие.

Случилось странное, необычное событие: когда дождь стих и наступила легкость и прозрачность в природе, Андрей Иванович услышал в этой прозрачной тишине задушевное, пронзительное пение. Один женский голос сменился другим - первый вел, а второй тихо подхватывал эту песню. Откуда здесь, в деревне, где давным-давно можно услышать разве только пение двух-трех петухов, откуда эта задушевная, тихая песня, рвущая душу своим воспоминанием о том, что давно уже ушло из их жизни? Он с удивлением узнал, что один голос был Клавкин, его дочери, в нем было так много чувственности, что-то ерино, материнское, зрелое томило и возвышало душу.

Он ушел в избу с этой далекой песней, плывущей над ночной деревней, утихла его обида на Клавдию, он горько признал, что жизнь неумолима в своем движении, и как хорошо, что хоть иногда над Нелидово еще звучат молодые голоса, помнящие старые песни.

Удовлетворенный, он уснул.

Разбудила его Клавдия.

- Не ругайся, иду в школу, иду. чера алентина приезжала, сегодня уедет - ей в городе хорошо, с ребеночком сидит, доллары получает. Хотела с итькой попрощаться перед армией, а он упился, в сарае валяется.


- На что он тебе такой, Клавдия?

- Найди другого. Где найдешь? се вокруг такие. Или в тюрьмах сидят… Она выбежала на улицу, встретила алентину, которая бежала, обливаясь потом. Андрей Иванович окликнул ее, но она не остановилась:

- Извини, Иваныч, опаздываю, хозяйка на день отпустила. Последи за итькой, а?

- За ним следи - не следи… Твоя бабка просила туалетную бумагу…

- Привезла… Дворянка она у нас! Бегу, Иваныч, бегу…

А бежать-то ей до автобуса несколько километров. А дальше целый день на железной дороге маяться.

…Через две недели занятия в школе закончились. Клавдия готовилась к выпускному вечеру, перебирала свои и материны платья. ытаскивала из сундука, из кладовки забытые, лежалые платья, но найти ничего не могла. се эти старые наряды, бережно хранившиеся долгие годы, выглядели не то что бедно, а нищенски. Плесенью от них пахло.

Наконец, она сняла с вешалки в шкафу заветное свадебное платье матери, которое ера сама себе сшила перед свадьбой и в котором они с Андреем отправились в загс, сопровождаемые всей деревней. Мужики нашли где-то старые крытые барские сани, старательно отремонтировали, поставили на колеса, запрягли в эту карету тройку лошадей и помчались с бубенцами в район. ера была неотразима в своем простеньком ситцевом платьице, что-то в нём было оригинальное, свое - то ли кружева на рукавах и на подоле, или пояс на ее узкой талии. Забыть те мгновения, как она поднималась по лестнице к дверям загса, осознавая свою привлекательность, невозможно. И сейчас, когда Клавдия сняла с вешалки это платье, Андрей Иванович чуть не вскрикнул: "Не надо, не трогай". И в тоже время увидел, что и это заветное платье, которое держала в руках дочь, потеряло свой блеск, свою красоту, провисев долгие годы в тесном шкафу.

Клавдия посмотрела на отца, как бы спрашивая: "Я примерю?" И он кивнул в ответ.

Она надела платье и преобразилась, он увидел свою молодую жену и увидел Клавдию - дочь, вдруг впервые поняв, что перед ним не девочка, а девушка, длинноногая, узкая в талии, высокая в шее, красавица. Она была не то чтобы похожа на мать, а лучше, изящнее, тоньше, чем ера, которую он выносил из загса на руках. Сердце дрогнуло не от радости, а скорее от скорби, может быть, досады, что эта красавица, его дочь, далека от него своим неожиданным новым обликом и скоро отлепится от него, оставив в последнем одиночестве. И странно, будто возревновал к мифическому будущему.

этом платье, надев мамины туфли-лодочки, Клавдия и пошла в ерев-кино на последний школьный праздник.

Еще не рассеялась июньская короткая ночь, еще были видны яркие вспышки фейерверка, который вспыхивал над еревкино, еще не запел самый первый бдительный петух у деда Макара, как Клавдия вернулась. На вопрос отца, почему так рано, ничего не ответила, стряхнула с ног туфли, один из них залетел аж в сени, сбросила на пол платье и молча забралась в постель.

Он поднял с пола мятое платье, расправил, повесил в шкаф. Она увидела, как он аккуратно, бережно это делает, села, сказала с ожесточением:

- Надоело. се девки одеты, как люди, я одна в старье, нищенка. Платье дурацкое, с кружавчиками, кто такие теперь носит? Посмешище.

Повернулась к стене, заснула. Он вздохнул, подумал, что все перемелется и что утро вечера мудренее, и тоже попробовал соснуть.

Но утро не оказалось мудренее вечера. Клавдия подоила корову, прополола огород, убралась в избе, во дворе. Андрей Иванович не мог упрекнуть ее, она всегда была хозяйственная и, если что делала в избе, в хлеву, в саду, то, как и покойница ера, старательно, аккуратно, но сегодня возилась долго и небрежно. А в полдень побежала к асилисе узнать адрес алентины.

У асилисы происходили свои события: итьку наконец-то вызвали в военкомат с вещами. Почему его не взяли весной в призыв, не понятно, но


сейчас в неположенный срок он очень почему-то понадобился армейским начальникам.

- Что притащилась? Должна знать, Клавка, - вещал итька не обычным, а авторитетным, командирским голосом, - я в деревню не вернусь. Не надейся. Ты мне, телка слюнявая, кривоногая, не нужна, найду не такую кралю.

- Ох, ты, заяц ушастый, ты мне, что ли, нужен? Нос на полверсту, вся морда - клюв у дятла. Я тебя презираю и игнорирую, тупорылый. Ха-ха! - она демонстративно засмеялась ему в лицо и ушла.

Пришла домой, посмотрела в зеркало, спросила:

- Пап, я разве кривоногая?

- Ты красавица, дочка, ножки у тебя, как у молодой козочки. Она подошла к нему, обняла:

- Я взяла адрес алентины. Уеду. Нельзя жить так. нищете. Уеду. Он ждал, что это случится, но не ждал, что так скоро, и все время боялся, что не сможет ее остановить.

- Не надо, Клавушка, - пробормотал беспомощно и, рассердившись на себя, на свою слабохарактерность, закричал, багровея: - Я тебе уеду! се мозги вышибу!

Она засмеялась:

- Ты красивый, когда злой. Мамку тоже так пугал?

- Дура! Коза непутевая.

Она "замекала" по-козьему, убежала во двор.

се же это свершилось. Через неделю, собрав кое-какую одежду, она уехала. Попросила пятьсот рублей на дорогу, он долго возился в бумажнике, отсчитывая по десятке, она взяла бумажник, вынула все, что там было.

- Зачем тебе деньги, ты их никогда не любил, а мне пригодятся. Так она ушла, обрекая его на полное одиночество.

www

…Давно не было такой снежной зимы. Метель буйствовала днем и ночью, наметая сугробы, крутя белые воронки, засасывая в них и деревья, и человека, и уносимых ветром беспомощных птиц. электрических столбах, торчащих из сугробов, было что-то жуткое: проводов не было, но столбы гудели, подвывали разными голосами. длинные, нескончаемые ночи слышался вой волков, они бродили уже вокруг деревни.

Метели ломились в окна и в дверь избы, холод проникал во все щели, расползаясь по полу. Андрей Иванович спал на печке, где вместе с ним в тепле спали домашние пауки, тараканы, мухи, заснувшие на зиму, и какая-то неведомая, невидимая, но слышная своим бормотанием запечная чудь. Они покусывали его, отчего он, ворочаясь с боку на бок, долго чесался в полусне. Потрескивали, дотлевая, угли, розовый отсвет лежал на полу.

эти длинные ночи, когда он никак не мог заснуть, он с особой остротой ощущал пустоту, одиночество, свою ненужность на этой земле, где дни его не так давно были наполнены заботами. И ныне его часто охватывало беспокойство оттого, что ему будто бы надо бежать в овощехранилище или на скотный двор, где должна отелиться очередная корова. Но поняв, что некуда спешить, стонал, как от зубной боли. Казалось, что жизнь прожита, что в свои пятьдесят два года он не нужен никому: ни себе, ни Клавдии, которая отлепилась от него, как от докучливой обузы, застряв где-то в Москве без слуху и духу.

Осенью, поняв, что Клавдия не вернется к зиме, он продал Звездочку. Он вел ее, накинув веревку, она упиралась, словно чувствовала, куда ее ведут из родного дома. Андрей Иванович останавливался, гладил по спине, уговаривал ласковыми словами, стараясь не смотреть ей в глаза. Она всё понимала, первое время позволяла доить себя только хозяйке, ере-покойнице, а когда еры не стало, болела, потерянно бродила по лугу, лежала на солн-


цепеке, даже не отгоняла мух. И сейчас, когда Андрей Иванович привел ее в еревкино к новому хозяину, она уткнулась мордой ему в плечо, то ли пискнула, как теленочек, то ли промычала беспомощно. Он чувствовал на лице ее теплое дыхание, пахло так хорошо, так привычно, парным молоком пахло, он взглянул в ее влажные прекрасные глаза и быстро ушел, не оборачиваясь.

Однажды ночью метель внезапно прекратилась, небо прояснилось, открыв бесконечный трепещущий свод, усеянный бесчисленным множеством звезд, на земле даже посветлело от них, над сугробами крутилась снежная пыль, деревья в саду застыли в белой пене, которая иногда беззвучно стекала с них. Стояла пронзительная тишина.

дали, там, где церковь, шевелилась низкая звезда. Или это из самой церкви дрожал слабый огонек?

Андрей Иванович побрел туда, подошел. Постоял на паперти, прислушиваясь, приоткрыл дверь и первое, что увидел: над иконостасом в восстановленном приделе Космы большие буквы: "Рождество Христово". Перед алтарем отец Николай, облаченный в священнические одежды, читает Евангелие. Он почти поет торжественно, вызывая тревогу и испуганное благоговение, церковь пуста, и кажется, что всё происходит не в реальности, в полусне. этой мистической гулкой тишине вдруг раздался голос матушки. Она пела так проникновенно, так чувственно, что у Андрея Ивановича по всему телу пробежал озноб. Никого нет, церковь пуста, и только эти два голоса как бы соединяют бытие с полубытием, реальность с нереальностью. Что это, конец света или начало жизни, возникающей из полутьмы?

Рука Андрея Ивановича сама потянулась ко лбу, чтобы перекреститься, но он не перекрестился, ушел в смятении, тихо закрыв дверь.

Казалось, вьюжная зима никогда не кончится, но весна пришла внезапно, прояснилось небо, солнце осветило дали, сугробы оседали, отбрасывая размытые голубоватые тени, текли, бежали из-под снега холодные прозрачные ручьи, таяли сосульки, образуя у крыльца лужицы, в которых купались солнечные лучи. Летали бестолковые вороны, синички верещали в голых смородиновых кустах. Солнце слепило глаза, снег вокруг играл радужным блеском.

За стеной, отгородившей бывшее поле и полуразваливающийся скотный двор, появились какие-то люди, поставили рабочие домики; утром и вечером, буксуя в грязи, грузовики привозили строительные блоки, сбрасывали прямо в тающий снег, бульдозер появился, снес все постройки вокруг коровника. По ночам там, за стеной, горели фонари, хотя в деревне по-прежнему так и не появилось электричество.

один из таких дней, когда Андрей Иванович обрезал в саду яблони, он услышал, что кто-то прошел по дороге, сказав: "Привет, Иваныч". Андрей Иванович оглянулся, но увидел уже только спину человека в черной куртке. его походке, в прямой спине, в посадке головы показалось ему что-то неотразимо знакомое. Он постоял, глядя, куда же направится этот незнакомый знакомый человек. А направился он к дому Марии Петровны, учительницы, и Андрей Иванович с удивлением узнал этого пришельца. Это объявился пропавший муж её Федор Ахрамеев.

Ахрамеев пнул ногой дверь, она была не заперта, вошел в избу. ыбежала в сени Мария и, прислонясь к стене, стала оседать на пол, полуоткрыв рот. Он мельком взглянул на нее, молча прошел в горницу, скинул мокрые сапоги, куртку, лег на лавку, буркнул:

- Пожрать есть что-нибудь?

У Марии не было сил подняться, ослабев, она испуганно сидела у двери и хотела что-то сказать, а сказать не могла.

- Ты померла или жива? - крикнул он.

Он полежал, дожидаясь ее, не дождался, вышел к ней.

- Очумела? ставай!

- Это ты, Феденька? - наконец, вымолвила она. - Где ты был?

- Очухалась? Жрать давай, дура!

Полдня прошло, прежде чем она пришла себя, а потом, когда поняла, что произошло настоящее чудо, которого она уже и не ждала: вернулся Фе-


дор, жданный и уже нежданный Феденька, то не могла наглядеться на него. Он ел, она сидела рядом и любовалась, как он ест, как кладет в рот картофелину, смачно жует ее, чмокая губами, как запивает молоком, а молоко стекает по щетинистому небритому подбородку. Феденька и прежде был красив, а сейчас он казался ей еще лучше, еще краше, еще милее. Первый испуг от неожиданной встречи еще не прошел, но, глядя на Федора, она испытывала удивление и восторг. Дом ее, ее душа, все вокруг наполнилось ощущением радости. Это, наверное, и есть счастье, чувство, которое давно покинуло ее и которое так неожиданно вернулось к ней.

Она натопила баньку и, как прежде, пошла с ним, робея и стесняясь наготы, чувствуя свое тело, постаревшее, уставшее за эти годы, а он, обнаженный, казалось, был еще лучше, чем раньше, сильнее, мускулистее, желаннее. Она ждала, что он обнимет ее своими большими руками, обцелует ее всю горячо и ласково, прикоснется губами к ее груди, аккуратно, с жадной нежностью - памятливы, незабываемы для нее были эти мгновения.

Он окатил ее из ведра водой, стал намыливать ей спину и вдруг резко нагнул ее, больно держа за бедра… Она стояла, согнувшись, испытывая неловкость, стыд, унижение и боль.

Эти же чувства стыда и унижения она испытала и вечером, когда, ложась спать, он бросил ее на кровать, навалился всей тяжестью своего тела, сопя. Федя, Феденька, где же ты, тот ласковый, нежный, бережный муж, обнимающий ее теплыми, мягкими руками? Где же ты, Федя, Феденька? Чужой мужик давил ее, сопя, и она, кусая губы, терпела, преодолевая одно только желание - сбросить его с себя.

Неделя прошла, Федор таскался по деревне, находил себе собутыльников, приносил с собой пол-литра, пил, спал, опять уходил, опять спал.

Забрел он и к Андрею Ивановичу, спросил:

- Угостишь?

- Нет, ты же не просыхаешь.

- А что делать? Скажи, умник, кому мы с тобой теперь нужны? Хоромы господам будешь строить? А я, хватит, настроил, накланялся. Угостишь? Налей, ну!

- Нет.

- Погоди, и ты тут сопьешься, - зло сказал Федор, ушел.

Мария не могла сдержаться, плакала, оставаясь одна, в страхе ожидая, каким вернется Федор. Он не разговаривал с ней, только орал, обзывая непотребными словами. За все эти дни она не услышала ни одного ласкового, доброго слова: нет, не этого человека она ждала, не о нем тосковала, печалясь и жалея его. Почему он стал таким? Она не хотела, не могла называть его по имени, потому что слишком долго молилась, ожидая, произнося с надеждой: "Федя, Феденька".

- Не люблю я тебя такого, - решившись, с отчаянием сказала она. - Что случилось с тобой, Федька?

- Разговорилась! - он ударил ее наотмашь, она упала, приподнялась, он снова ее ударил.

Она вползла в сени, схватила топор.

- Не подходи!

Он подошел, пнул ее сапогом, еще и еще раз, ушел.

ернулся ночью, она спала - не спала, ждала - не ждала, сжавшись от страха и боли. полутьме видела, как он сбросил куртку, сел за стол, уткнул голову в руки и сразу заснул, наверное. И она, успокоившись, заснула. Но он не спал, сидел, раскачиваясь, кусая губы, и вдруг заскулил тихо, жалобно, как щенок.

Она очнулась от этого отчаянного его стона, замерла от тоски и жалости, долго слушала, наконец, спросила, едва шевеля распухшими неожиданно губами:

- Что с тобой, Федя? Он промолчал, затих.

Уже на рассвете подошел к ней, откинул одеяло, посмотрел ей в лицо, ничего не сказал, накинул куртку, взял шапку, пробормотал: "Живи!" - и ушел.


Она выбежала на крыльцо в одной рубашке, не чувствуя холода, хотела что-то крикнуть, но только открывала рот, не произнося ни слова, захлебываясь ветром.

Он шел по дороге, загребая сапогами снег, обвеваемый метельной пылью, прикрывая лицо.

Потом она часто думала, что, наверно, душа Федора изныла, очерствела в скитаниях, а она не смогла понять, что ожесточило его, превратив в другого человека. Она ждала от него ласки, доброго слова, прежних чувств, а он, наверно, ждал от нее того же. А в ней не нашлось ни терпения, ни доброты, чтобы понять его. едь он же к ней вернулся, домой. И опять ушел. Куда? Зачем?

Почти каждое утро она шла в школу, но и здесь не находила покоя. Наоборот, еще острее чувствовала свое одиночество. Сидя в пустом классе, где, закутанные в паутину, грелись по углам одинокие пауки, не о детях думала, а все о нем, Федоре, вспоминая, как каждое утро, когда она еще спала или делала вид, что спит, он в рассветной полутьме отрезал краюху хлеба, пил молоко и осторожно, боясь ее разбудить, уходил в поле. А потом, уже окончательно проснувшись, она слушала далекий шум его трактора, как будто желавший ей доброго утра.

Через щели забитых досками окон пробивалось розовое солнце, тоненькие лучи его дрожали, пересекая класс, капель стучала по карнизу, на стене, где висел покосившийся портрет президента, пузырились влажные обои. Иногда заходил Андрей Иванович, садился за парту, вынимал бутылочку, спрашивал:

- Просвети, Мария Петровна, от кого произошел человек? се-таки, наверное, от обезьяны, недобрые люди, злые…

- Я понимаю, - говорила она, - ты потому так говоришь, что осуждаешь меня, я понимаю…

- Нет, Петровна, за что мне тебя осуждать?

- Грех на мне, Иваныч.

- Какой грех? Не твой это грех.

- А чей же?

- "Чей, чей?" Не знаю. Кто окружил наши поля непроходимой стеной? Кто оторвал людей от земли? Федора согнал с трактора, с комбайна, погнал шляться по белу свету? Он же механизатор первостатейный, его поле зовет. Как тут не озлобиться, Петровна? Мы кто теперь? Не знаю. Я пахарь, не каменщик, не столяр. Пахари мы, земле братья, родственники. Погибнем, куда денется Россия? Сопьемся, это уж как дважды два - пять.

Она грустно засмеялась, вспомнив, как, бывало, Федор приходил к концу занятий, ждал у приоткрытой двери, а потом провожал домой и спрашивал, передразнивая Митюху Клюева: "Марь Петровна, а батяня мой говорит, что дважды два - пять. Кому верить?"

- Давай выпьем, Петровна, облегчим душу?

- Тебе что, Иваныч, не с кем выпить?

- Много ли я пью, с тобой душевнее… Давай за Федора, за мою Клавушку.

Они выпили. Мария Петровна почмокала губами, попросила, стесняясь:

- Я бы еще выпила…

Он разлил, они выпили, она сказала:

- Неправда, Иваныч, не от обезьяны человек произошел.

- Нет, Марьюшка, от обезьяны, от зверя… - сказав так, он забирал свою бутылочку, стаканчики и уходил.

Ну его, лучше бы не приходил, только еще больше растревожил ее.

Из школы она обычно шла в церковь, подолгу молилась у иконы Дами-ана-целебника, прося исцелить, смягчить душу раба Божьего Федора, простить ее грех, совершенный во гневе.

Ей хотелось, но она стеснялась подойти к отцу Николаю рассказать ему обо всем, что мучит ее, исповедаться. Однако он сам подошел к ней, спросил:

- Что тебя тяготит, сестра?


Она заплакала и, рыдая, рассказала ему, как выгнала мужа, подняв над ним топор. Отец Николай долго говорил с ней, и она ушла от него успокоенная, умиротворенная.

ернувшись домой, сидела на крыльце, смотря, как куры бродят по двору, как пьют талую воду из лужиц, а петух Женька копается у сарая, квохчет не по-доброму, сердито.

Нет, не успокоил ее душу отец Николай, не смирилась она сердцем, знала, что если Федор и вернется, на что у нее не было никакой надежды, если он вернется такой же, она не сможет принять его. Нет, не сможет. "Господи, прости меня, не смогу я, не смогу!" Так хочется, так она ждет того, чтобы вернулся Федор, но тот, прежний, любимый… Но, увы, ведь не бывает, чтобы прошлое возвращалось. Минувшего не вернуть.

Дни бежали, неделя за неделей. За стеной шла торопливая жизнь. На бывшем поле строители рыли котлован, складывали фундаменты будущих коттеджей, звучала русская-нерусская музыка.

деревне все чаще и чаще стали появляться какие-то деловые люди, которые настойчиво интересовались, не продаются ли здесь дома за хорошую цену. К Андрею Ивановичу зашел презентабельный мужчина, поздоровался, вежливо спросил, не продается ли его дом, огорчился, предложил большие деньги. Уехал, однако через неделю снова приехал, долго уговаривал Андрея Ивановича продать если не дом, то хотя бы сад с огородом, и опять ушел огорченный.

этот же день Андрей Иванович встретил на дороге пьяного, едва стоявшего на ногах деда Макара. Шел он, шатаясь, бормоча что-то.

- Сидел бы дома. Куда в таком виде? - сказал Андрей Иванович.

- Иди себе, - отмахнулся дед, - по делу иду. Но едва Андрей Иванович отошел, дед закричал:

- Стой! К тебе иду, Иваныч! - крикнул, но на ногах не устоял, опустился на травку. - Ну, пьяный, ну да, хорошие люди угостили… Дело к тебе…

Андрей Иванович пытался помочь ему встать, но встать дед не мог, Андрей Иванович присел рядом на теплую землю.

- Андрюха, понимаешь, хорошие люди приходили, просили избу продать. Денег кучу дают. Продам! Мне и в сарае места хватит.

- Ты в своем уме? Не понимаешь, чего они хотят? По всей деревне шастают. У меня были, у асилисы были. Она старая, но из ума не выжила, как ты. "Голубки, - сказала, - идите на х…" Так прямо и сказала. от тебе и асилиса. А ты? Очнись. сарае он будет жить. Снесут они и избу, и сарай, и сад вырубят, коттеджи построят, продадут и смоются.

- Больно умный, - перебил его дед, - наплел ерунду. Деньги дают большие.

- Ничего не дадут.

- Доллары, - возмутясь, вскрикнул дед, повалился на землю Андрей Иванович попытался его поднять, но дед отмахнулся, повернулся на бок и заснул.

…От Клавдии не было никаких вестей с тех пор, как уехала. Уже вишни и яблони отцвели, на черемухе завязались ягоды, сныть зацвела белым цветом, заполонив весь двор, кукушка давно прилетела и куковала в лесу, шиповник буйно цвел. Андрей Иванович жил в тревоге и обиде. Успокаивало одно: если бы что случилось, то алентина как-нибудь сообщила, но и она не появлялась, тоже забыла асилису, которая, впрочем, не унывала, любила посидеть в саду и беседовать с Андреем Ивановичем. С тех пор, как приезжал из Франции правнук Нелидова, ее словно прорвало, она вспоминала о молодости то, что не могла вспомнить прежде.

Порывшись в своем сундуке (большой старинный сундук занимал почти половину комнаты, заперт на тяжелый медный ключ, который висел у нее на шее вместе с изящным крестиком), она достала с самого дна шкатулку, которая с мелодичным звоном открывалась крохотным ключиком. Чего только не было в шкатулке - все заветное, все драгоценное для души: засушенный полевой цветочек василек, потерявший свою синеву, ставший белым,

бумажные царские деньги, золотая монета с изображением царя-батюшки, российский серебряный рубль двадцатых годов, батистовый платочек, коричневый пузырек с высохшими духами (но от него всё равно пронзительно и нежно пахло), грамота лучшей доярки колхоза "Заря коммунизма", справка о реабилитации Петра Сергеевича олкова, бухгалтера колхоза "Заря коммунизма", ее мужа, расстрелянного в 1937 году, письма с фронта сына Григория, свидетельство о его смерти в 1969 году, выписка из роддома о рождении правнучки алентины в 1975 году (3 кг 200 г), извещение о гибели внука Сергея олкова в Аганистане в 1983 году и, наконец, пожелтевший листок бумаги, который асилиса долго держала в руках, не решаясь показать Андрею Ивановичу. Наконец, передала, сказав:

- Это тайна моя, с собой в могилу заберу…

Он развернул листок, там лежали две царские ассигнации по 500 рублей, и было написано: "Сердце мое, асёна, сокровище мое, я вернусь, сохрани дитя. Никита Нелидов. 26 сентября 1915 года. Благослови тебя Господь".

Стояли душные июльские дни, солнце пекло нещадно, трава и листья на деревьях пожухли, по ночам набегали тяжелые тучи, грохотал гром, с треском раскалывая воздух, сверкала молния, все душное пространство гремело, обещая дождь, но дождя не было вторую неделю. Что-то жуткое, неестественное происходило в природе. Где-то горели леса, пахло гарью.

Однажды Андрей Иванович проснулся оттого, что вся изба была окутана едким дымом. Задыхаясь, он выбежал во двор, почувствовал запах не огня, а бензина и упал от сильного удара по голове.

Очнулся на дороге в отдалении от дома, охваченного огнем. Горели и два соседних дома, в которых давно никто не жил. Шел дождь, тихий, скорбный, ленивый, осыпая пожарище мелкой водяной крупой, от которой огонь не утихал, а словно разгорался сильнее.

История деревни Нелидово подошла к концу.

Наш Современник 2008 #8

АНДРЕЕВ Михаил Васильевич родился в Бундюрском лесоучастке Чаинского района Томской области в 1954 году, окончил Томский институт АСУ и радиоэлектроники в 1976 году, Высшие литературные курсы (г. Москва) в 1985 году, член Союза писателей РФ. Автор книг “Лиственный свет”, “И звезда высоковысоко”, “Подранок”, “Нетелефонный разговор”, “Земной срок” и других. Лауреат премии им. Горького, лауреат премии Ленинского комсомола.

МИХАИЛ АНДРЕЕВ ЖИЗНЬЮ НЕОТМЕЧЕННЫЙ РОДНИК

Опять холщовые дороги вновь поползли со всех сторон, невозмутимо тащит ноги по перелескам почтальон.

Подвода медленная катит по размороженной земле, и солнечные блики скачут вслед по тележной колее.

Не веря скорому итогу, объездчики кустарник жгут,

рябина красная дорогу перебегает там и тут.

Идут машины бортовые, куда-то неустанно мчат, и механизмы поршневые в них нескончаемо стучат.

Ура! - тому, что есть дорога, что солнце небо золотит, и смысл главного итога узнать не скоро предстоит.


Когда на маленькой окраине И было, как обычно, ветрено,

большого города весною снег таял как-то неумело,

снега неумолимо таяли, кому-то было просто велено

отхаркиваясь немотою, успеть, покуда не стемнело.

и быстро рвался трос веревочный, Кому-то было просто некогда,

и буксовали гулко шины, и шлепал он, где меньше снега,

то трактор помогал трелевочный кому-то было просто некуда

вытаскивать автомашины. нести названье Человека.

КОСТЯНИКА

Есть места, где весело и дико, там танцует в зарослях река и стоит стеною костяника, словно регулярные войска.

Там под осень будет всё забавней: небо глубже, величавей пруд. Там бидон с аптечной белой марлей мне под эту ягоду дадут.

Есть места. Они чудны и в слякоть. Вот откуда этот мир велик: костяника - косточки да мякоть - жизни неотмеченный тайник.

ОЛК

Ветры тучи в клочья растрепали. Снег струями по полю ползет. Старый волк, отбившийся от стаи, по лесу иссохшему идет.

Страшен волк. Глаза его упруги. Лоб туманом белым обнесен. Но прекрасен: средь кромешной вьюги срока на земле не знает он.

У тела и разума разные пути,

иди да иди, иди да иди,

все равно нет числа дорогам и снам,

волнистым, с тугими краями, полям,

все равно ты привыкнешь к своей судьбе,

как к полу привыкают в родной избе.


Наш Современник 2008 #8

ВЛАДИМИР БОГОМОЛОВ "ЖИЗНЬ моя, иль ты ПРИСНИЛАСЬ МНЕ?.."

ГЛАВЫ ИЗ РОМАНА

КОМУ ОРДЕНА И МЕДАЛИ, А НАМ НИЧЕГО НЕ ДАЛИ…

(ОТДЕЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ 1944-1945 гг. О НАГРАЖДЕНИИ ДЕЙСТУЮЩЕЙ АРМИИ)

ИЗ ПРИКАЗА u КОМАНДУЮЩЕГО ОЙСКАМИ

ЗАПАДНОГО ФРОНТА генерала армии . Соколовского 2 апреля 1944 года

N 071

…Произведенной проверкой установлено, что в 222-й стрелковой Смоленской дивизии грубо нарушается Указ Президиума ерховного Совета СССР от 10 ноября 1942 года о награждении военнослужащих Действующей армии. Командир 222-й стрелковой Смоленской дивизии генерал-майор

Продолжение. Начало в NN 6-7 за 2008 г.


Грызлов вместо того, чтобы награждать правительственными наградами военнослужащих за проявление воинской доблести, отваги и геройство, на протяжении длительного времени при награждении отдельных военнослужащих руководствуется соображениями личного порядка, награждая людей незаслуженно, ни в чем не проявивших себя и даже плохо относившихся к выполнению своего воинского долга.

августе 1943 года генерал-майор Грызлов, будучи в нетрезвом состоянии, снял с себя орден "Красная Звезда" и нацепил его капитану м/с Каи-повой Г. А., с которой находился в близких отношениях. Одновременно снял орден "Красная Звезда" со своего адъютанта и отдал его рядом стоящей с Каиповой лейтенанту м/с Куралес М. П.

Спустя некоторое время генерал-майор Грызлов обязал командира медсанбата дивизии капитана м/с Драпкина оформить на них задним числом наградные листы, что капитан Драпкин и выполнил, хотя знал, что они награждены незаслуженно.

Генерал-майор Грызлов, имея близкую связь со старшиной м/с Былин-киной А. М. и грубо нарушая установленный порядок оформления наградных материалов, сам составил на старшину м/с Былинкину реляции, подписал их и дважды на протяжении 45 дней (27.6.43 г. и 14.8.43 г.) наградил ее, хотя она плохо относилась к работе, большинство времени проводила в землянке Грызлова.

Старший сержант Жеребцова 3. Д. часто пела на созываемых у генерал-майора Грызлова вечерах, находилась с ним в личных отношениях и за это была награждена в октябре 1943 г. медалью "За боевые заслуги". По личным мотивам генерал-майор Грызлов также незаслуженно наградил орденами "Красная Звезда" старшин м/с Куликову Н. П. и Ремизову А. А.

Командир 666-го артполка этой же дивизии майор Тынский, находясь в близких отношениях с сержантом Санаткиной . А., незаслуженно наградил ее медалью "За боевые заслуги". Санаткина числилась телефонисткой, но своих служебных обязанностей не выполняла.

Командир медсанбата дивизии капитан м/с Драпкин беспринципно относился к награждению своих подчиненных, составлял на них несправедливые реляции, стремясь угодить генерал-майору Грызлову.

ПРИКАЗЫАЮ:

1. За беззаконные действия и легкомысленные отношения к награждению правительственными наградами отдельных военнослужащих исходя из личных соображений командиру 222-й стрелковой Смоленской дивизии генерал-майору Грызлову объявить выговор и предупредить его о неполном служебном соответствии.

2. Предложить генерал-майору Грызлову отменить свои неправильные приказы о награждении правительственными наградами старшин м/с Ремизовой А. А., Куликовой Н. Н., Былинкиной А. М., капитана м/с Каиповой Г. А., лейтенанта м/с Куралес М. П. и старшего сержанта Жеребцовой 3. Д. и ордена и медали у них отобрать.

3. За неправильное награждение медалью "За боевые заслуги" сержанта Санаткиной . А. исходя из личных мотивов командиру 666-го артполка майору Тынскому объявить выговор и предложить ему отменить свой приказ о награждении Санаткиной и медаль у нее отобрать.

4. За беспринципное отношение к награждению правительственными наградами и за составление неправдивых реляций на своих подчиненных командира медсанбата дивизии капитана м/с Драпкина снять с занимаемой должности и назначить с понижением.

5. Удалить из 222-й стрелковой Смоленской дивизии с откомандированием в 208-й запасной полк старшин м/с Ремизову А. А., Куликову Н. Н., старшего сержанта Жеребцову 3. Д. и сержанта Санаткину . А.

6. Обратить внимание оенного Совета 33-й армии на то, что в 222-й стрелковой Смоленской дивизии перечисленные безобразия творились на протяжении длительного времени и проходили для генерал-майора Грызлова безнаказанно.


7. Просить Народного Комиссара Обороны Маршала Советского Союза товарища СТАЛИНА снять командира 222-й стрелковой Смоленской дивизии генерал-майора Грызлова с занимаемой должности*.

"Наш Ванюшка за войну получил медаль одну, А Татьяне за… - две медали и Звезду!"

(Из окопного фольклора)

ИЗ ПРИКАЗА ПЕРОГО ЗАМЕСТИТЕЛЯ НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ МАРШАЛА СОЕТСКОГО СОЮЗА Г. ЖУКОА

14 апреля 1944 г.

N 083

…Произведенным расследованием установлено, что бывший командир 1593-го истребительного противотанкового артиллерийского полка Герой Советского Союза полковник Щербинко Павел Андреевич, используя свое положение, незаконно награждал и представлял к медалям и орденам своих родственников. Так, личными приказами Щербинко и по его представлениям, в которых излагались явно вымышленные подвиги и заслуги его родственников, награждены:

жена Щербинко - Тельных А. М. - медалями "За боевые заслуги" и "За отвагу", орденами "Красная Звезда" и "Отечественная война 2 степени";

брат - Щербинко . А. - медалями "За боевые заслуги" и "За отвагу", орденом "Отечественной войны 2 степени";

дочь - Щербинко Алла, 15 лет - медалями "За отвагу" и "За боевые заслуги".

Желая увеличить число полученных им наград, полковник Щербинко лично присвоил не принадлежащие ему ордена "Красное Знамя" и "Красная Звезда" и носил их. Орден "Красной Звезды" им был снят с погибшего командира батареи капитана Деркач.

ПРИКАЗЫАЮ:

1. За мошенничество, злоупотребление своим служебным положением бывшего командира 1593-го истребительного противотанкового артиллерийского полка полковника Щербинко П. А. разжаловать из полковников в майоры и назначить с понижением - командиром артиллерийского дивизиона.

Незаконно выданные награды в установленном порядке аннулировать.

2. озбудить ходатайство перед Президиумом ерховного Совета Союза ССР о лишении Щербинко Павла Андреевича звания "Герой Советского Союза".

Приказ объявить всему офицерскому и генеральскому составу Красной Армии до командира полка включительно.

ИЗ ПРИКАЗА ЗАМЕСТИТЕЛЯ НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ МАРШАЛА СОЕТСКОГО СОЮЗА А. АСИЛЕСКОГО

21 мая 1944 г.

N 0133

Бывший командир 64-го стрелкового корпуса генерал-майор Анаш-кин М. Б. в связи с отъездом в Москву в распоряжение Главного управле-

* 10 апреля 1944 года генерал-майор Грызлов Ф. И. от командования 222-й стрелковой дивизии был отстранен; 7 июня 1944 года назначен командиром 156-й стрелковой дивизии.


ния кадров НКО 2 мая 1944 года, уже не будучи командиром корпуса*, специальным приказом N 014/н наградил:

Орденом "Отечественной войны 2 степени" - свою жену Анашки-ну А. .;

Орденом "Красной Звезды" - своего адъютанта капитана Кузнецова Н. Г.;

своего шофера старшего сержанта Гетманова Н. А.;

своего ординарца старшего сержанта Носова С. И.,

причем, присвоив им вымышленные должности: Гетманову - командира отделения легковых машин 64 ск**, Носову - командира отделения ординарцев Управления корпуса.

сем этим лицам были выданы выписки из приказа и отпускные билеты сроком на один месяц как отличившимся в борьбе с немецкими захватчиками.

ПРИКАЗЫАЮ:

За нарушение предоставленных прав, выразившееся в незаконном награждении орденами: своей жены, адъютанта, шофера и ординарца, генерал-майору Анашкину Михаилу Борисовичу объявить выговор.

Предупреждаю командиров частей и соединений, что впредь за подобные явления в соответствии с Указом Президиума ерховного Совета ССР от 2 мая 1943 г. будут предавать суду оенного трибунала.

Приказ объявить до командира полка включительно.

ИЗ ПРИКАЗА

КОМАНДУЮЩЕГО ОЙСКАМИ 1-го УКРАИНСКОГО ФРОНТА

МАРШАЛА СОЕТСКОГО СОЮЗА И. КОНЕА

10 июня 1944 года

N 01170

связи с успешным форсированием реки Днепр командованием 40-й армии 25 сентября 1943 г. было отдано приказание командиру 309-й стрелковой дивизии к исходу дня 25 сентября 1943 г. представить списки на рядовой, сержантский и офицерский состав, которые первыми форсировали реку Днепр.

ыполняя это приказание, командир дивизии тогда же приказал командиру 957-го стрелкового полка представить указанный выше список, что последним и было сделано.

число лиц, которые первыми форсировали реку Днепр, были включены: командир 2-го батальона - капитан Токарев Николай Данилович и заместитель командира батальона по политической части - старший лейтенант Наумкин Иван асильевич.

последствии было установлено, что капитан Токарев и старший лейтенант Наумкин в список лиц, которые первыми орсировали реку Днепр, были включены без всяких к тому оснований. момент форсирования реки Днепр Токарев никакого участия в подготовке своего батальона к переправе через водный рубеж не принимал, сам на правый берег реки Днепр не переправлялся, отсиживался на левом берегу в стороне от батальона и на рассвете 24 сентября 1943 г. там же, на левом берегу реки, был ранен в ногу и эвакуирован в медсанбат.

Старший лейтенант Наумкин еще за несколько дней до подхода батальона к реке Днепр и ее форсирования заболел венерической болезнью и был эвакуирован в тыловой госпиталь.

Расследованием также установлено, что списки на лиц, которые первыми форсировали реку Днепр, составлялись наспех - к этому важному делу отнеслись несерьезно.

* 11 мая 1944 года генерал-майор Анашкин М. Б. назначен командиром 129 стрелкового корпуса 47 Армии. ** Ск - стрелковый корпус.


ПРИКАЗЫАЮ: Ходатайствовать перед Президиумом ерховного Совета Союза ССР о лишении звания "Герой Советского Союза" капитана Токарева Николая Даниловича и старшего лейтенанта Наумкина Ивана асильевича - как незаслуженно присвоенные.

ИЗ ПРИКАЗА

КОМАНДУЮЩЕГО ОЙСКАМИ 48-й АРМИИ

ГЕНЕРАЛ-ПОЛКОНИКА РОМАНЕНКО

15 мая 1945 г.

N 0185

Несмотря на ряд приказов: НКО N 0133-44 г., фронта N 0123-44 г., армии N 0259-44 г. повсеместно продолжаются факты грубых нарушений по наградам:

1. Наградные листы на военнослужащих, отличившихся в боях, рассматривались с большой задержкой.

2. Приказы о награждениях и выписки из этих приказов высылались на места с опозданиями.

3. Серьезные нарушения выявлены при проверке отделов кадров дивизий в учете награжденных и представленных к правительственным наградам. Так, вследствие запущенности учета и отсутствия проверки наградных листов, в 1088 си* из 103 человек, представленных к наградам, 45 были уже награждены, но значились ненагражденными.

4. Отделения кадров дивизий нередко представляли отчеты на врученные орденские знаки, тогда как фактически они вручены не были по причине выбытия награжденных по ранению, гибели и другим обстоятельствам.

5. Рассмотрены вопиющие случаи незаконного представления к наградам и награждения лиц не за боевые заслуги, а исключительно за личные услуги по вымышленным реляциям.

Командир 713 самоходного полка гв. подполковник асильев своим приказом якобы за боевые подвиги наградил медалью "За боевые заслуги" старшину медслужбы Новикову и вторично ее же представил к награждению орденом "Отечественной войны 2 степени" по вымышленной реляции, в которой указал, что она под огнем противника вынесла с поля боя и оказала медицинскую помощь 6 офицерам и 15 сержантам, по этой же реляции командир 29 ск уже своим приказом наградил ее орденом "Красная Звезда".

Произведенным расследованием установлено, что старшина медслужбы Новикова никакой помощи раненым не оказывала, а живет с подполковником асильевым. Больше того, в обращении с ним и офицерами ведет себя крайне грубо, развязно, подрывая тем самым его авторитет. При получении награды заявила: " строй не стану. Подумаешь, важность какая, звездочкой наградили", опошляя тем самым правительственную награду.

Приказом командира 106 сд** орденом "Красная Звезда" награждена старший писарь отделения кадров сержант Иванова (кроме того, по данной должности она в 1944 г. получила еще две правительственные награды: орден "Красной Звезды" и медаль "За боевые заслуги"). Установлено, что все награждения произведены незаслуженно и только потому, что сержант Иванова является сожительницей начальника отдела кадров дивизии майора Анохина.

Командир 19 самоходной артбригады гв. полковник Земляков своим приказом наградил сержанта Егорову орденом "Красной Звезды" за сбор ценностей (золото, серебро) и сержанта Землякова, якобы за спасение жизни комбрига в бою, орденом "Красной Звезды".

Проверкой установлено, что сержант Егорова в бригаде числилась старшим писарем, сбором ценностей не занималась. Фактически награждена за сожительство с гв. полковником Земляковым.

* Сп - стрелковый полк. ** Сд - стрелковая дивизия.


Сержант Земляков в Берлинской операции никакого подвига не совершил и, пользуясь родственными связями с полковником Земляковым, отсиживался в РТО* бригады.

Ефрейтор Гуськова Е. А., машинистка политотдела, награждена медалью "За боевые заслуги" за то, "что она самоотверженно работала на своем посту, выполняла ряд ответственных поручений, мужественно переносила трудности продолжительных переходов в условиях окруженных немецких групп"**. "Самоотверженная работа" ефрейтора Гуськовой заключалась в личном обслуживании командира полка майора Острякова в "походных условиях".

Младший сержант Калинина Е. И., машинистка 4 отделения штаба дивизии, награждена орденом "Красной Звезды" за "своевременное и честное оформление документов, личное бесстрашие работать в любой обстановке". Установлено, что Калинина Е. И., не имея специальности машинистки, эту работу не выполняла, никаких подвигов не совершала, фактически сожительствует с начальником 4 отделения майором Смирновым.

ызывает недоумение и нарекания офицеров занижение качества наград.

Непонятно, какие такие "боевые заслуги" могли проявить повар Аниси-мова и кладовщица АХЧ штаба корпуса Смирова, за что получили ордена "Красной Звезды".

то же время ст. л-т Левшин А. А., зам. командира 95 отдельной штрафной роты, награждается этим же приказом только орденом "Отечественной войны 2 степени" за то, что он отбил сильную контратаку немцев на плацдарме западного берега реки Одер, силами своей роты атаковал противника с фланга, был ранен, но с поля боя не ушел. Командир взвода связи л-т Зайцев все время апрельских боев был на передовой, был тяжело ранен, потерял глаз, был представлен командиром батальона связи к ордену "Красная Звезда", а получил только медаль "За боевые заслуги".

ПРИКАЗЫАЮ:

1. Принять меры к устранению недостатков в работе по наградам как в отделениях кадров дивизии, так и в полках.

2. Решительно улучшить работу по награждению, и в особенности в учете награжденных.

3. Проверить реляции наградных листов и пересмотреть награждения по приказу N 040 от 27 марта 1945 г.

4. Пункты приказа о награждении недостойных лиц: старшины м/с Новиковой, писаря отделения кадров сержанта Ивановой, сержантов Егоровой, Калининой и Землякова отменить.

5. За игнорирование и опошление правительственной награды и нетактичное поведение к офицерскому составу старшину м/с Новикову разжаловать в рядовые и перевести в другую часть.

6. За антигосударственную практику награждения и обман командирам 713 самоходного полка гв. подполковнику асильеву и 19 самоходной арт-бригады гв. полковнику Землякову объявить выговор, предупредить о неполном служебном соответствии, при повторении подобного - предать суду оенного трибунала.

7. Начальника отдела кадров дивизии майора Анохина за аморальное поведение и беспринципность от должности отстранить.

ПИСЬМО КОМАНДУЮЩЕГО 136 СТРЕЛКООГО КОРПУСА

КОМАНДИРУ 126 ГАРДЕЙСКОЙ СТРЕЛКООЙ ДИИЗИИ

ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ ГРИБАКИНУ

На мое имя поступил материал по вопросу награждения ашей жены - медсестры приемо-сортировочного взвода медсанроты вверенной ам дивизии, старшего сержанта медслужбы Грибакиной Любовь Антоновны.

* РТО - резервный тыловой окоп. ** Так в документе.


Указанный материал, еще не попав ко мне, получил нехорошую огласку, причем у командующего войсками армии и у члена оенного Совета сложилось мнение, что заслуги ашей жены, описанные в реляции ашими подчиненными, являются неправдивыми, а само награждение - незаконным.

Так, в изложении боевых заслуг, в частности, сказано, что аша жена является участницей летнего наступления 1944 года, участницей форсирования и удержания плацдармов на реках Нарев, исла и Одер, причем только с 20 по 25 апреля с. г. при форсировании Одера она якобы "лично приняла и обслужила 470 раненых бойцов и офицеров и всем им оказала доврачебную неотложную помощь". Как написано в одном из двух представленных мне наградных листов: "Бесстрашная, энергичная и неутомимая медсестра Грибакина в течение многих суток без сна и отдыха самоотверженно боролась за жизнь сотен советских воинов и почти всем им спасла жизнь".

Нелепость и ложь угодливого словоблудия аших подчиненных несомненны. Насколько мне известно и как свидетельствуют факты, даже в период напряженных боев, когда медсестры и врачи действительно работали круглосуточно и падали с ног от усталости, аша жена появлялась в медсанбате на 3-4 часа, а все остальное время находилась с ами в землянке, в блиндаже или на квартире, обслуживая ас как мужа в быту, за столом и, извините за точность формулировки, в постели, за что боевые награды никаким статусом не предусмотрены.

Если ы забыли, позволю напомнить, что пренебрежение ашей женой своими прямыми воинскими обязанностями во время тяжелых боев в марте с. г. было отражено комсомольцами медсанроты в "Боевом листке", который по ашему приказанию был тотчас снят, так как в этой обоснованной критике ы усмотрели подрыв ашего авторитета, хотя подрывали свой авторитет только ы сами, в связи с чем ам и пришлось писать объяснение члену оенного Совета армии.

аша трогательная забота о молодой жене приняла выраженный антигосударственный характер и потому, целиком присоединяясь к мнению командующего войсками армии и члена оенного Совета, считаю необходимым посоветовать ам, во избежание дальнейших неприятностей и компромента-ции звания и чести советского генерала, пересмотреть этот наградной материал и немедленно приказом за ашей подписью отменить пункт о награждении ашей жены орденом "Красной Звезды" или же передать этот вопрос мне для доклада командующему и принятия объективного решения.

Подписанные ами наградные листы возвращаю.

Генерал -лейтенант

Лыков

ТА ЛЮДИ ЖЕ ОНИ СЕ, ЛЮДИ…

(отдельные документы от 26 мая 1945 г.)

ШИФРОТЕЛЕГРАММА

Чрезвычайно важно! есьма срочно! 24.5.45 г Берлин

Приказание частям, дислоцированным в Германии

24 мая 1945 г. на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии выступит ерховный Главнокомандующий, Председатель


Государственного Комитета Обороны СССР, Нарком обороны Маршал Советского Союза товарищ И. . СТАЛИН с речью "О героических боевых делах Красной Армии и Советского народа в еликой Отечественной войне ".

ПРИКАЗЫАЮ:

1. о всех корпусах, дивизиях и подразделениях, где есть радиоприемники, осуществить слушание выступления тов. Н. . СТАЛИНА.

Довести текст речи тов. И. . СТАЛИНА до всего личного состава.

2. Красноармейские фронтовые, армейские, дивизионные газеты должны выйти не позднее 8 часов утра 25.5, для чего набор текста организуйте так, чтобы он происходил по мере приема, то есть с момента начала передачи по радио. Первые экземпляры газет, не ожидая полного выпуска тиража, немедленно разошлите по всем частям и соединениям.

3. Политорганам после получения газет обеспечить во всех подразделениях проведение коллективных текстуальных читок и специальных бесед-политинформаций, митингов и подготовить выступления личного состава.

4. Обеспечить материалами наглядной агитации выпуск стенгазет и боевых листков, постоянно освещать ход проведения митингов, охват личного состава, количество выступавших и наиболее характерные выступления.

О проведенной работе докладывать ежедневно к 12 часам в очередных политдонесениях.

Начальник штаба войск

генерал-полковник

Малинин

ДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА ПОЛИТОТДЕЛА 425 сд 26.5.45 г.

Об откликах личного состава на речь товарища И. . СТАЛИНА на приеме в Кремле 24 мая 1945 г.

ыступление ерховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища И. . СТАЛИНА на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии 24 мая сего года с величайшим воодушевлением и огромной радостью воспринято личным составом дивизии. 25 мая после получения армейской и дивизионной газет во всех подразделениях были проведены коллективные текстуальные читки и специальные беседы-политинформации, носившие, как правило, задушевный характер.

связи с историческим выступлением товарища И. . СТАЛИНА "О героических боевых делах Красной Армии и советского народа в еликой Отечественной войне" и его замечательными проникновенными словами о русском народе в частях дивизии уже 25 мая изготовлено 30 фанерных щитов наглядной агитации с лозунгами следующего содержания:

"Да здравствует лучший друг русского народа еликий СТАЛИН!"

"Слава великому русскому народу - наиболее выдающейся нации и руководящей силе Советского Союза!"

"Да здравствует великий русский народ!"

Личный состав с огромной радостью и величайшим волнением слушал и читал проникновенные слова еликого Сталина. Офицеры, сержанты и рядовые, не довольствуясь личным прочтением выступления ождя, сходились группами и читали проникновенные слова любимого полководца вновь и вновь.

Каждый спешил поделиться впечатлением и прочитать это исключительное выступление еще и еще раз.

25 мая в 11.00 после соответствующей подготовки во всех частях и спецподразделениях дивизии состоялись митинги. Митинги прошли в торжествен-


ной обстановке на предельно высоком идейно-политическом уровне и под знаком величайшей любви и беспредельной преданности воинов-победителей партии Ленина-Сталина и к своему вождю - еликому Сталину.

На митингах выступили лучшие бойцы и офицеры, отличившиеся в боях за Родину.

Старший лейтенант Северов . П., член КП(б), командир штабной артиллерии, Герой Советского Союза, сказал:

"Товарищ Сталин в своей выдающейся речи отметил, что в самые трудные для нашей Родины дни именно русский народ с исключительным мужеством принял на свои плечи всю тяжесть борьбы с немецкими захватчиками, одолел их и спас нашу Родину и все человечество, за что перед всем миром сказал спасибо всему русскому народу и поднял тост за его здоровье. Трудно выразить словами охватившие нас чувства радости и гордости за такую правильную и мудрую оценку, данную гениальным вождем, творцом и организатором всех наших побед. Да разве после этого найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы смогла пересилить русскую силу"*.

Капитан Кузнецов, начальник штаба 2-го дивизиона, член КП(б), образование высшее, награжденный орденами "Отечественная война I и II степени", "Красная Звезда", отметил:

" своем выступлении товарищ Сталин очень ясно и справедливо оценивает русский народ, который не терял веры в победу, шел на жертвы, чтобы обеспечить разгром гитлеровской Германии. Из 8204 Героев Советского Союза, русских - 5588 человек. Это подтверждает ведущую роль русского народа в еликой Отечественной войне среди всех народов Советского Союза. Слава русскому народу!"

Комсомолец-стрелок, красноармеец Богданов П. П. 1924 года рождения, русский, образование 6 классов сказал:

"Товарищ Сталин дал справедливую оценку русскому народу, потому что в трудный момент 1941-42 гг. всю тяжесть на себе вынесли русские люди. Украинцы, белорусы, казахи и другие прятались и часто сдавались в плен".

"Никогда, никогда не забыть, - сказал майор Малышев, - этих глубоко впадающих в душу, теплых слов товарища Сталина. Как он любит русский народ! И на эту любовь русский народ отвечает тем же. Я горжусь тем, что являюсь сыном великого русского народа".

ыступающих часто прерывали бурными аплодисментами и возгласами:

"Да здравствует наш родной Сталин, величайший полководец всех времен и народов!", "Слава великому Сталину, вдохновителю и организатору наших побед! Под его мудрым руководством мы пойдем к новым вершинам величия и славы!", "еликому русскому народу, нашему старшему брату - Слава!"

Однако наряду с исключительным подъемом и воодушевлением личного состава, о чем наглядно свидетельствуют приведенные выше восторженные и сугубо положительные отклики, при проведении митингов, текстуальных читок и бесед-политинформаций отмечены случаи недопонимания отдельными военнослужащими исторического выступления товарища И. . СТАЛИНА, а также единичные нездоровые высказывания, более того, в дивизии имело место чрезвычайное отрицательное проявление.

25 мая утром в 2/116 сп**, когда парторг 5 роты, помощник командира взвода старший сержант Захорошко, выступая перед личным составом батальона с трибуны, сказал, что имя товарища И. . СТАЛИНА вдохновляло нас с первого дня войны и что, по сути дела, товарищ И. . СТАЛИН в трудные минуты был с бойцами в каждом бою и в каждом окопе, рядовой Кулиев Гусейн Мамед оглы, не попросив даже слова, вскочил с места и закричал: "Зачем так говоришь? Я был с тобою рядом, а его ни разу не видел! Я что - слепой?"

Красноармеец Кулиев Гусейн Мамед оглы, 1916 г. р., урож. села Нотису Кельбаджарского района Азербайджанской ССР, азербайджанец, беспар-

* Последняя фраза - видоизменённая цитата из предсмертного монолога Тараса из "Тараса Бульбы" Н. . Гоголя. (Ред .) ** 2-й батальон 116 стрелкового полка.


тийный, образование 2 класса, до войны - пастух в колхозе, призван в армию в июле 1941 г., имеет два тяжелых ранения, четыре легких и тяжелую контузию, награжден орденами "Красной Звезды", "Славы III степени", медалями "За отвагу", "За боевые заслуги", "За оборону Севастополя" и "За оборону Кавказа".

Замполитом полка майором Захаровым и замполитом батальона капитаном Шимко с рядовым Кулиевым Гусейн Мамед оглы проведена индивидуальная разъяснительная работа. Он строго предупрежден о недопустимости подобных высказываний. связи с его возможной антисоветской настроенностью будут предприняты соответствующие меры.

Не исключено, что его выкрики связаны с перенесенной им в 1942 г. тяжелой контузией, и потому командование полка предложило в трехдневный срок направить его на освидетельствование к армейскому психиатру.

Отдельные военнослужащие не совсем правильно поняли в выступлении товарища Сталина оценку исключительных заслуг и руководящей роли русского народа.

Так, например, командир огневого взвода 1 дивизиона лейтенант Тихонов, беспартийный, заявил:

"о всех документах я числюсь украинцем, хотя отец у меня русский. Как разъяснил товарищ СТАЛИН, русский народ является наиболее выдающейся нацией, а про украинский народ он ничего не сказал, и я не желаю оставаться украинцем. Я имею право и буду добиваться, чтобы во всех документах меня переписали в русские. И если командование не удовлетворит мою просьбу, я обращусь к товарищу СТАЛИНУ".

Лейтенанту Тихонову разъяснено, что хотя отец у него русский, но национальность в СССР определяется по матери, а мать у него украинка, отчего основания для изменения национальности у него нет, он должен остаться украинцем и не беспокоить командование, а тем более Советское Правительство необоснованными просьбами.

На митингах, во время коллективных читок и на политинформациях, отдельными рядовыми, сержантами и офицерами различных национальностей, в частности украинцами, грузинами, белорусами, армянами, казахами и другими, задавались вопросы, свидетельствовавшие о низком образовательном уровне и недостаточной политической зрелости некоторых военнослужащих. Чаще всего они спрашивали, какими же являются остальные народы, если они не выдающиеся, при этом наиболее несознательные даже осведомлялись: "А мы что же, люди второго сорта?"

2/15 сп* трое грузин - сержант Качулия, рядовые Чикашвили и Ру-хадзе обратились с вопросом, являются ли грузины выдающейся нацией.

о всех случаях недопонимания разъяснялось, что как наиболее выдающуюся нацию и руководящую силу товарищ И. . СТАЛИН в своем выступлении определил только русских. отношении других национальностей ничего сказано не было, следовательно, все они являются обыкновенными рядовыми нациями, однако абсолютно равноправными в единой братской семье народов Советского Союза.

Политаппаратом дивизии, парторгами и комсоргами подразделений, агитаторами рот, батарей и взводов проводится неустанная, неослабная поголовная политико-воспитательная работа по предотвращению чрезвычайных происшествий и аморальных проявлений и, в частности, пьянства и барахольст-ва, по предотвращению бытового сращивания военнослужащих с немецким населением и панибратских половых связей с немками**.

Как и в предыдущие недели, вся партийная и политико-воспитательная работа в дивизии проводится в соответствии с указанием члена оенного

* 2-й батальон 15-го стрелкового полка.

** Директива Ставки ГК N 11072 от 20 апреля 1945 года, названная впоследствии "Об изменении отношения к немцам", заканчивалась фразой: "Улучшение отношения к немцам не должно приводить к снижению бдительности и панибратству с немцами". Поскольку в то время, естественно, не могло быть и речи о каком-либо панибратстве с солдатами германской армии или мужчинами-немцами, во многих частях и соединениях эта фраза была истолкована как директивное предостережение Ставки от связей с немками.


Совета армии генерал-майора Мосолова: "Дойти до души каждого рядового, сержанта и офицера".

период с 21-го по 26-е мая политработниками дивизии проведены в подразделениях 29 задушевных бесед на темы:

"еликий Сталин - вдохновитель и организатор всех побед советского народа".

"Товарищ Сталин - величайший стратег и полководец всех времен и народов, спаситель всего цивилизованного мира".

"Как советский закон карает изменников Родины и дезертиров".

"Партия большевиков - вдохновитель и организатор победы над немецко-фашистскими захватчиками".

этот день - день всенародного торжества - выступления заканчивались долгими и бурными аплодисментами всех участников митинга и стихийно возникающим мощным троекратным "Ура!" в честь товарища И. . Сталина.

связи с выступлением товарища И. . Сталина нами разработаны тезисы и тексты на тему "еликий русский народ - наиболее выдающаяся нация и руководящая сила Советского Союза". ыступление товарища Сталина на приеме в Кремле командующих войсками Красной Армии еще больше усилило любовь к еликому ождю и Полководцу, укрепило веру в то, что под его гениальным руководством русский народ и Красная Армия и в период мирной жизни будут стремиться к достижению новых побед во имя процветания нашей Родины.

СПЕЦДОНЕСЕНИЕ НАЧАЛЬНИКА ПОЛИТОТДЕЛА 101 СД 26.5.45 г.

Доношу, что командир 2-й батареи 122-мм гаубиц 2-го дивизиона 96-го артиллерийского полка 101 стрелковой дивизии гвардии капитан Гречухин Михаил Никитович, 1896 года рождения, русский, беспартийный, образование высшее, в Красной Армии с июня 1941 года, участие в войне с июля 1941 года, награжден орденами "Александра Невского", "Отечественной войны I степени", орденом "Красной Звезды", а также за участие в Гражданской войне - орденом "Красного Знамени", уроженец поселка Ливны Ливенского р-на Орловской области, жена Гречухина Евдокия Ивановна, проживает там же, 26 мая сего года, находясь в состоянии алкогольного опьянения, выступил с яростной антисоветской агитацией, полностью раскрыв свое истинное вражеское нутро.

Проявилось это во время организованного группой офицеров обособленно "праздничного" обеда, когда к полученным на каждого 100 граммам водки было добавлено три литра спирта-ретификата*, принесенного командиром дивизиона майором Ковалевым по случаю присвоения ему очередного воинского звания, так что на каждого из семи присутствовавших за столом офицеров кроме положенной водки пришлось более четырехсот граммов спирта.

Преступно принижая исключительную роль товарища И. . СТАЛИНА в Октябрьской революции и гражданской войне, Гречухин заявил, что будто бы при жизни Ленина товарищ И. . СТАЛИН совершенно не был известен и якобы "вынырнул" лишь после смерти Ленина. Когда офицеры полка капитаны Батурин и Чурилов стали говорить о заслугах товарища И. . СТАЛИНА в Гражданской войне, Гречухин заявил, что сам является участником Гражданской войны, знал многих видных военачальников и руководителей, но "о Сталине тогда ничего не слышал".

о время спора капитан Чурилов начал доказывать, что товарищ И. . СТАЛИН еще при жизни Ленина был генеральным секретарем ЦК КП(б), но Гречухин и это утверждение отвергал, заявив, что из присутствующих он старше всех по возрасту и хорошо помнит те годы, а Чурилов их

* Так в документе. Правильно - ректификат.

3 “Наш современник” N 8

знает по книжкам, он тогда еще "под стол пешком ходил", и ему бы лучше молчать, чем пересказывать "печатное вранье".

Столь же чудовищную клевету Гречухин допустил в адрес еличайшего Полководца и Стратега всех времен и народов товарища И. . СТАЛИНА и в разговоре о событиях Отечественной войны. Окончательно опьянев, он заявил, что "Гитлер обдурил Сталина как простачка", и главная беда в том, что "мудрый и непогрешимый просрал начало войны", и потому мы "драпали от границы до Москвы и до Сталинграда". Несмотря на возражения майора Ковалева, капитанов Батурина, Долинского и Чурилова, Гречухин упорно доказывал, что нападение немцев будто бы "застало нас врасплох", была "сплошная паника" и якобы на всех уровнях "было потеряно управление войсками". Гречухин утверждал, что в первые дни войны мы потеряли большую часть "безнадежно устаревшей авиации" и немцы будто бы "полностью господствовали в небе", а на земле немецкой пехоте, вооруженной новейшими автоматами "шмайссер", противостоял "русский Иван с четырехгранным штыком винтовки образца 1891 года", и "неудивительно, что миллионы бойцов и командиров оказались в плену у немцев, а миллионы других - погибли". Как заявил Гречухин, и в начале и в конце войны "русский Иван был для высшего командования всего лишь пушечным мясом", и потому от Москвы до Берлина "земля на полтора метра кровью напоена".

Члены КП(б) капитаны Долинский и Батурин и беспартийный лейтенант Гуженко, не сговариваясь, поодиночке покинули застолье, во время которого пили мало и не опьянели и, проявив высокую политическую сознательность и патриотизм, по собственной инициативе без промедления сообщили в политотдел дивизии об ярых антисоветских высказываниях Гречухи-на, о чем сейчас же для принятия срочных мер нами был проинформирован отдел контрразведки "Смерш" дивизии.

Сегодня ночью Гречухин арестован и для проведения следствия этапирован в отдел контрразведки "Смерш" армии.

Члены КП(б) майор Ковалев и капитан Чурилов и член ЛКСМ старший лейтенант Батлук, бывшие очевидцами и свидетелями антисоветских высказываний Гречухина и не доложившие о них, за недонесение с целью укрывательства будут привлечены к строжайшей партийной и комсомольской ответственности. Одновременно перед оенным Советом армии будет поставлен вопрос о невозможности оставления майора Ковалева в должности командира дивизиона в связи с утратой им политической бдительности и принципиальности.

СПЕЦСООБЩЕНИЕ ОЕННОГО ПРОКУРОРА

425 СТРЕЛКООЙ ДИИЗИИ

МАЙОРА ЮСТИЦИИ БУЛАХОСКОГО

ОЕННОМУ ПРОКУРОРУ 71 АРМИИ

О злостном барохольстве

25 мая 1945 года согласно данной мною санкции был произведен обыск в служебном помещении и на квартире у начальника полевого отделения N 72 Госбанка СССР при штабе 425 стрелковой дивизии капитана Полоз-кова Александра Святославовича и у бухгалтера отделения старшего лейтенанта Львова Михаила Николаевича.

У капитана Полозкова А. С. обнаружено 27 чемоданов, из них при обыске изъято 23 чемодана со следующим имуществом:

1. Костюмов мужских шерстяных - 9 шт.

2. Отрезов шерстяных для мужских костюмов - 14 шт.

3. Платьев женских разных и отрезов на платья - 45 шт.

4. Мужской и женской обуви - 32 пары.

5. Белья мужского и женского - 29 пар.


6. Меховых изделий (каракуль, лисы, белка) - 21 шт.

7. Постельные принадлежности - 17 комплектов.

8. Столовые серебряные приборы (ложки, вилки, ножи) - 26 комплектов

9. Часы ручные импортные - 8 шт.

10. Патефонных пластинок немецких - 93 шт.

се изъятое имущество сдано по актовой описи на склад АХЧ штаба дивизии.

Кроме того, у Полозкова изъяты квитанции на отправку семье 16 посылок общим весом 156,4 кг, хотя, согласно Постановлению Государственного Комитета Обороны СССР N 70540 от 1 декабря 1944 года, он как офицер имел право отправить только пять посылок весом 10 килограммов каждая.

О злостном барахольстве и незаконных действиях Полозкова А. С. прошу незамедлительно проинформировать оенный Совет 71 армии для принятия соответствующих мер.

У старшего лейтенанта Львова М. Н. при обыске ничего подлежащего изъятию не обнаружено.

Приложение - по существу дела на 4 листах.

ЛИЧНОЕ ПИСЬМО НАЧАЛЬНИКА ШТАБА 71 АРМИИ

ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА АНТОШИНА

КОМАНДИРУ 425 СТРЕЛКООЙ ДИИЗИИ

ПОЛКОНИКУ БЫЧЕНКОУ Н. А.

Серия "К"*

Дорогой Николай!

Обращаюсь к тебе с доверительной просьбой.

чера к нам прибыл с бригадой Особоуполномоченный Наркомата Государственного контроля СССР полковник и/с** Попов Семен Лукич для комиссионной проверки учета и сохранности трофейного имущества.

Учти, что должность эта генеральская, а мужик он отличный, и хотелось бы сделать его пребывание в армии не только полезным для дела, но и приятным для него. Как оказалось, он заядлый охотник, и увидев у меня коллекционную двустволку, весь буквально затрясся. Я ему ее, конечно, отдал, а ты из имеющихся у ас на складах отбери еще парочку самых лучших из специального хранения, желательно с золотой инкрустацией или с тремя кольцами фирмы "Зауэр" или "Голланд-Голланд" штучного исполнения, и без ссылки на меня, как бы между прочим, подари ему.

Ружьишко для тебя мелочевка, и основная просьба в другом: пожалуйста, организуй для него сегодня же ночью охоту на кабана в заповеднике. Там, в бывшем господском дворе, есть старик-немец илли Бортшайдер, лесник, свяжись с ним через Хусаинова, который его хорошо знает, и он все сделает. За кабана или даже двух нас с тобой не повесят, а полковнику будет праздник, жизнь у них в Москве скучная и скудная, потому я и решил порадовать его охотой.

Не подумай, что я хочу его задобрить или обласкать, хотя и это не помешало бы. Мы с тобой воевали, а не воровали, и задницы у нас чистые. Но ты же знаешь, какой запутанный и неразрешимый вопрос и сколько трофейного имущества во время боев было брошено, расхищено и просто так уничтожено. Нашей вины в том нет, однако тут и трезвый на ровном месте может поскользнуться и даже упасть. Нам же с тобой, Николаша, это совсем ни к чему.

Через подполковника Глазкова (ОК фронта***) сегодня узнал, что представление на тебя с положительным заключением оенного Совета еще в

* "К" - конфиденциальное.

** И/с - интендантской службы.

*** ОК - отдел кадров.

з*


прошлую пятницу, 18 мая, отправлено в Москву, и, как он сказал, по всем бумагам у тебя - "зеленая улица". Так что прими мои предварительные поздравления, пара новых генеральских погон за мной!

Мой водитель к 19.00 вместе с полковником доставит тебе коробку: три бутылки армянского коньяка, икорку, балычок, анчоусы, сардины и т. п. Если нужно чего добавить, не поленись, и ужин, и завтрак на природе сделай достойно высокого положения Особоуполномоченного. Мужик он отличный!

Не мог все это сказать тебе по телефону и потому пишу. По прочтении уничтожь - береженого Бог бережет!

Я перед тобой в долгу.

Дружески обнимаю.

Твой Иван.

P. S. Одновременно посылаю тебе коробку продуктов для поездки за семьей. Прасковье Филипповне от меня низкий поклон. До встречи!

ПОЛИТДОНЕСЕНИЕ

Доношу о гибели политработника майора Худякина И. Ф.

Офицером контрразведки "Смерш" майором еселовым проведено обстоятельное расследование. Установлено, что Худякин И. Ф. покончил жизнь самоубийством 26 мая с. г. в 0 часов 15 минут, выстрелив из личного табельного оружия себе в голову.

Причиной такого трагического конца в эти радостные и счастливые для всего народа дни окончания войны стало получение в начале мая Худякиным отказного письма* от жены, в котором она всячески оскорбляет и унижает его и сообщает, что вышла замуж за другого, более для себя подходящего и устраивающего ее как мужчина. Как последняя сволочь еще и прислала ему фотокарточку, где она снялась с новым мужем.

Окончательно добила Худякина еще и тем, что он якобы не является отцом их ребенка. Перенести такое оскорбление и унижение отцовских чувств, чести и достоинства мужчины и офицера Худякин не смог. И как только такую тыловую блядопатриотку** земля носит!

Майор Худякин И. Ф. - боевой офицер, воевал с 1942 года, прошел с боями до Берлина, награжден орденами и медалями.

Одновременно ходатайствую о захоронении майора Худякина со всеми почестями, как погибшего при исполнении служебных обязанностей, а не как собаки - аморального, разложившегося самоубийцы. Извещение о смерти и аттестат высылать больше некому: родственников у погибшего Худякина нет.

Прошу санкционировать.

Начальник политотдела

ПИСЬМО ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА ШАЕЛЬСКОГО ГЕНЕРАЛ-ПОЛКОНИКУ СМИРНОУ

Личное

Многоуважаемый Александр Иванович!

Пользуясь оказией, командировкой в Германию, и в частности в ашу армию, подполковника Синева, посылаю ам это личное, конфиденциальное

** См. главу "Как это было", "НС", 2008, N 6. *** Так в документе.


письмо и прежде всего выражаю глубокое соболезнование в связи с гибелью ашего сына, которого мы с Ольгой асильевной помним еще ребенком.

аша супруга, Ирина асильевна, обратилась к тов. И. . Сталину как к Наркому Обороны с письмом, которым просит разрешить выкопать останки ашего сына в Германии и перевезти на территорию СССР для захоронения на одном из московских кладбищ.

Как ам, очевидно, известно, решение о перевозке тел погибших в боях на территории противника генералов и Героев Советского Союза для захоронения на территории СССР принимается в каждом отдельном случае непосредственно Заместителем Наркома Обороны СССР генералом армии тов. Булганиным Н. А. по ходатайствам оенных Советов фронтов и армий, направленных ему через оенный Совет Главупраформа (Директива НКО N 515361 от 21.03.45 г.). Замечу, что речь идет только о генералах и Героях Советского Союза и о перевозке сразу после их гибели, а не об эксгумации спустя месяцы для перезахоронения.

При всем стремлении, моем и генералов Смородинова И. . и Карпоно-сова А. Г., пойти навстречу просьбе Ирины Константиновны для доклада (в порядке исключения) руководству НКО, в данном случае обязательно требуется ходатайство оенного Совета фронта, в котором ам, полагаю, не откажут. Каким будет решение Заместителя Наркома, предсказать невозможно.

Для сведения сообщаю, что разрешений в порядке исключения за это время дано всего девятнадцать, хотя, как мне достоверно известно, значительно большее количество перезахоронений с перевозкой останков погибших на территорию СССР осуществлено и осуществляется неофициальным путем.

Надеюсь, ы оцените значение этой информации, сообщить которую Ирине Константиновне я, к сожалению, не имею права.

Пользуясь случаем, поздравляю ас, дорогой Александр Иванович, с присвоением ам в последние месяцы высоких званий генерал-полковника и Героя Советского Союза и желаю здоровья и успехов в прекрасном служении Родине.

С давним глубоким уважением.

аш Шавельский*

* Генерал-майор Шавельский, начальник Управления по учету погибшего и пропавшего без вести рядового и сержантского состава.


Наш Современник 2008 #8

СЕРГЕЙ МАКСИМОВ РУССКИЙ мотив

Где-то за осенними дождями, за почти что сброшенной листвой, средь полей, изрезанных ручьями, ждёт меня так долго дом родной.

И сейчас, когда ветра с размаху брызгами бросаются в стекло, на груди готов рвануть рубаху. Что же так сегодня тяжело?

Знаю, со стола смахнув пылинку, как все дни, а их не сосчитать, молока объёмистую крынку для меня на стол поставит мать.

МАКСИМОВ Сергей Григорьевич родился в 1959 году в г. Анжеро-Судженске Кемеровской области. Окончил Кемеровский государственный институт культуры. Стихи Сергея Максимова публиковались в журнале “Наш современник”, в периодической печати, в литературный альманахах “Поэзия, “Сибирские Афины”, в коллективных сборниках: “Век дракона”, “Ответная реакция”, “Ковчег”, “Монета на ребре”, “Мороз и солнце”, “Это мы, господи!”. В 1995 году вышла первая книга стихов и песен поэта “Концерт без заявок”. Член Союза писателей России


Плохо оттого, что я невольно и в желаньях маму обкраду. Плохо, нестерпимо мне и больно: я не скоро к ней опять приду.

Свет потухнет в доме. Печка красным из щелей прочертит по стене. Но тепло забытое напрасным облаком потянется ко мне.

Дрожь идёт. От падающих капель и листва и сердце - всё дрожит. Бьёт октябрь больной и резкий кашель, грудь тоской простуженно болит.

СЕЕРЯНИН

Я ходил на Диксон. Шёл с утра.

Мне в спину - рыбнадзор и ветерок.

В ногах - муксун, четыре осетра -

короче, конфискация и срок.

И надо ж так: бензин взять не успел.

В туман подкрались, выждали момент.

Мне шурин - брат жены - всё, помню, пел:

- Ох, попадёшься… Как накаркал, мент…

Живём на берегах одной реки,

а жить никак не можем по-людски.

Им в три мотора - что не догонять!

Вот лодки замелькали в пелене.

Чуть сблизились - они давай стрелять

сначала в лодку, а потом по мне.

Я тоже дробь на жаканы сменил

и вертанулся лихо, как в кино.

Из двух стволов в моторы им влепил.

Они трухнули, кинулись на дно.

Живём на берегах одной реки,

а жить никак не можем по-людски.

Вторую лодку я не различал.

Чуть отошёл - послушал: гонит, гад.

Бензина нет. К тому же груз не мал.

А бросишь - всё одно, ты виноват.

И главное, как ставят-то вопрос:

с сетями все гребут, а мне - смирись…

А если я родился здесь и рос?

На удочку лови и не чешись?

Живём на берегах одной реки,

а жить никак не можем по-людски.

Мне сыновья сказали:

- Будем ждать. Недолго, пап, - добавили ещё. А тот, кто в лодке, с ходу стал

стрелять.


Он мне - в плечо, и я ему - в плечо. Простите, думал, папку, пацаны. Теперь, когда опять сведут пути. Я целюсь… В лодке - брат моей жены. К нему… А он в крови… И мне:

- Прости.

Живём на берегах одной реки,

а жить никак не можем по-людски.

Да что за жизнь! Он “уходи” сказал. Мотор вдали… Ожили. Думай так. Я наскоро его перевязал. Я:

- Арестуй! А он:

- Беги, дурак!

Я уходил на Диксон. Шёл с утра. Мне в спину - рыбнадзор и ветерок. В ногах - муксун, четыре осетра - короче: конфискация и срок…

Живём на берегах одной реки,

а жить никак не можем по-людски…

РУССКИЙ мотив

Галине

Этот русский мотив Сердце больно залил. Вот и жить начала

песня. Эх, была не была ночь, как сажа бела, где со мной ты спала

вместе.

Не о том, не о сём мы с гитарой вдвоём вечерком да вздохнём тихо.

Мы устроим в душе прежний рай в шалаше. Нам не страшно уже лихо.

Здравствуй, брат-вечерок, разжигай костерок. Я черкну пару строк.

Можно? И строка за строкой отзовётся тоской. Ой-ёй-ёй, ой-ёй-ёй,

сложно.


Наш Современник 2008 #8

НИКОЛАЙ ЛУГИНОВ ЗАСТАА САНЬГУАНЬ"

ПОВЕСТЬ

О забытом прошлом и возможном будущем

Это было давно. И происходило все это, как я помню, в пятом Северо-Западном пограничном округе, самом беспокойном, пожалуй, из всех.

Так давно, что многое поросло мхом, занесено летучим песком, заплыло землей.

Тем более что нет ничего относительней нашей памяти.

Любой может усомниться: а было ли это вообще? А особенно дотошный еще и спросит: "Если даже и было, то так ли на самом деле?"

Не берусь сполна утверждать, что так. Ибо слишком много лет прошло с тех пор, и ныне у меня, кажется, уже не осталось свидетелей и очевидцев. Да и сам я запамятовал, когда был призван и определен на службу в этот округ, поскольку в те далекие и юные свои времена считал, видимо, что это не столь уж и важно. И документов с тех пор не сохранилось. прочем, могут и найтись потом где-нибудь в архивных завалах, как находят строители, роя землю, черепки прошлых времен, в их числе и рукотворные свидетельства знаменитой эпохи Чжоу.

* Повесть Николая Лугинова "Застава Саньгуань" является частью большого повествования "Граница".

ЛУГИНОВ Николай Алексеевич - народный писатель Якутии, родился в 1948 году. Окончил физико-математический факультет Якутского государственного университета и Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А. М. Горького. Секретарь правления Союза писателей России, член Президентского Совета Республики Саха (Якутия). Автор повестей “Роща Нуоралджыма”, “Песня белых журавлей”, “Дом над речкой”, рассказов и пьес. Живёт в Якутске


Да, много раз возвращались мы вновь в этот постылый, порядком надоевший и древний, как самое время, мир. Столько раз перерождались, что, кажется, совсем запутались в своих жизненных круговоротах. И многое ныне переменилось, и каждый из нас стал далеко не тем, кем был на самом деле. И слишком многие слабовольные, еще не полностью освободившись от старых грехов, обрели новые. И это, наверное, веление судьбы, кармы. Когда все течет вокруг тебя, все меняется, то и сам не останешься на месте, как бы этого ни хотел. И, оглянувшись назад, видишь, что все было тогда в ином облике, ином воплощении, в ином измерении даже…

И кто знает смысл всего этого? А никто ничего и не знает… И все бы ничего, если бы мы с этим незнанием своим смиренно согласились. Но нет же. И ничего не знающий скрывает это, выдает себя за знающего нечто. И этим вводит многих в заблуждение. Сам слепой, он навязывается в поводыри другим несчастным слепцам и ведет их в никуда. Ныне время слепых поводырей - но когда, спросить, оно было другим?

И я берусь вам рассказать о том, что случилось тогда, лишь так, как я это помню. И если в чем-то я ошибся, что совсем не исключено, и сошел с тропы истины, то не обессудьте. Ибо и впрямь это было давно, слишком давно…

опросов к миру у человека много. А ответов нет. Но если даже и находятся иногда, то лишь много позже.

И эти вопросы, накапливаясь веками, подчас превращают мысль в непроходимую лесную чащобу. А главное, зарастают пути к старым, уже добытым истинам.

Пора, пора бы начать расчищать старые пути к старым забытым истинам.

А некто пытливый все продолжает задавать новые и новые вопросы: почему? отчего? зачем? И как ему ответить, когда сам ни в чем толком не уверен? А ответить предположительно - значит и дальше запутывать и без того запутанные истины.

Но попытаться ответить все-таки надо бы. Ибо есть надежда, что из этого пытливого вопрошающего вырастет тот, кто наконец-то сможет хоть как-то прояснить и упорядочить наши запутанные мысли и дела.

от эта надежда и двигает нами, заставляя снова и снова выдвигать свои версии произошедшего некогда, перебирая свою долгую, но подчас весьма смутную память. И в ней опять вопросы, вопросы…

Как часто любил повторять давний мой мудрый сослуживец, один дурак задаст столько вопросов, что десять умных не ответят…

www

- Когда появился первый пограничник?

- Тогда же, разумеется, когда возникла первая граница. И было это так давно, что люди уже и не помнят времена безграничья, покрытые мраком. С тех пор на земле много чего произошло, много воды утекло в Янцзы и Хуанхэ, великое множество жизней и смертей прошло. Похоже, и мы не раз еще уйдем и придем опять в этот древний безответный мир, а границы останутся. Граница же без стража теряет смысл.

- А первый пограничник, интересно, кто он был такой? И где, и каковы были обязанности его?

- Хотел бы отвечать с конца, потому что на первые два вопроса у меня нет и не может быть точного ответа. Но я все-таки начну сначала. Итак, кто он был такой? Как кто? Непременно воин, такой же, как и мы с тобой… Где он был? Конечно - на границе, где ему еще быть. Каковы были его обязанности? На это я могу дать достаточно четкий ответ, ибо это уж я по себе помню.


На Первого и на всех последующих пограничников была возложена святая обязанность охранять родину от чужбины, свое от чужого, родное от враждебного…

Если мы ближе к Концу, то он, Первый, был в Начале…

Невольно напрашивается вопрос, если был Первый, то когда придет Последний пограничник… Когда? О, это будут, судя по всему, ужасные времена!.. И да избавит нас севышний Тенгри жить в них.

Да, Последнего пограничника, самого-самого несчастного из всех нас, снимут с поста тогда, когда рухнут все границы… Когда исчезнут понятия своего и чужого. И если раньше это казалось невозможным, то ныне, к великому сожалению, все идет к тому.

Начнется новая эра - без границ, без государств и государей, без понятий своего и чужого, родного и враждебного. Но мир слишком велик, необъятен и жесток, чтобы маленький человек мог считать все в нем своим, родным. И в человеке, боюсь, вместо любви к своему малому и родному поселится равнодушие к большому, неохватному. А равнодушный - он страшен. И это будет страшная эра, самая неразборчивая и циничная, где заставят брататься святого с последним грешником.

Но это будет уже иная История - или, скорее, конец ее. Ибо уже никакого смысла - для нашего нынешнего разумения - дальше не будет. Наши времена уже прошли, и потому мы не можем ничем противостоять этому. Пусть будет так. Главное, чтобы нас тогда не было.

Нам, старым пограничникам, нечего делать там, в том мире без границ, без своего государства, без родины.

Мы согласны, скорее, превратиться в безгласные камни на распутьях истории, в верстовые столбы ее - чтобы лишь безучастно смотреть на все то новое и безумное и запоминать… для кого?

И безучастно ли?..

www

Но много ли я помню? О-о, из своих земных перевоплощений я столько успел перезабыть… Но все же помню, что каждый раз я почему-то становился пограничником, только служил в разное время и в разных странах. А по причине того, что границы проходят, само собой, по самым что ни на есть окраинам, часто и не ведал, что творилось в столицах, в более-менее важных областях страны.

Да, очень многое я забыл, но вот службу при заставе Саньгуань помню довольно четко. Может, потому, что мне довелось прослужить там в разное время раза три. Если не четыре.

Именно там произошли в свое время интереснейшие события. И не столько сами события, они-то на всех границах более или менее одинаковые. Главное, на той заставе в то время служили известнейшие люди, о которых ныне знает едва ли не весь мир.

Поэтому о ней, заставе Саньгуань, и расскажу вам.

История заставы Саньгуань

Подлинная история заставы Саньгуань, а именно когда и кем впервые она была основана, теряется в глубинах веков. Многие возмущались бесполезностью охранять голые горы, где ничего не растет и на многие ли вокруг никто не живет. Да и содержать границы по таким дальним и труднодоступным рубежам было не только очень трудно, но и накладно. И на самом деле, кое-кому сложно было понять, почему равнинный Китай так далеко и высоко в горы выдвинул свои границы. Зачем? На то были, конечно, свои основания: стране необходимо было не только внешнее, за чертой границы, но и внутреннее военное предполье, где можно было бы успеть встретить и отразить врага, не допустив его до цветущих равнин. Поднебесной, к то-


му же, всегда было стремление к территориальному самоограничению. Существовал даже запрет на разбредание населения, заселявшего пустынные территории за пределами страны, ибо из-за этого нередко возникали воинственные территориальные претензии кочевников на покинутые полвека назад пастбища…

Итак, застава Саныуань была определена здесь с незапамятных времен. По крайней мере, она уже точно стояла еще до основания династии Чжоу. А это будет… да, этому будет на сегодняшний день* уже не меньше семи веков.

С тех пор целое море воды утекло по двум главным рекам, Янцзы и Хуанхэ, много династий сменилось внизу на равнине, а застава осталась незыблемой, словно ничего и нигде не менялось. Как будто некогда единый Китай не распался на многие враждующие между собой отдельные государства со своими внутренними границами.

На самом деле интересы и бывшей великой империи, и нынешних на ее месте мелких государств в этом направлении остаются прежними, ибо застава занимает действительно стратегически важный пункт, не раз проверенный многовековой историей, между истоками двух великих рек: с юга Янцзы и Хуанхэ с севера, между которыми здесь всего около 300 ли**.

По этим местам проходит древний торговый и военный тракт между Тибетом и Китаем. По нему провозится не только множество товаров, которым нужны охрана и контроль - в таких местах издревле и постоянно обитали контрабандисты, промышляющие незаконным провозом золота, алмазов и прочих драгоценных камней, добываемых в горах.

Здесь имели место важные исторические события. Много раз крупные чужеземные войска вторгались тут в Китай: тибетцы, хунны и динлины, другие кочевые тюркские племена. А вылазок небольших разбойничьих банд и вовсе было не счесть.

Охрана границы - главная забота заставы, а она требует постоянной скрупулезной работы, здесь нужен глаз да глаз за всем, днем и ночью.

Чтобы заблаговременно знать намерения противоположной стороны, в глубину ее гор и степей снаряжаются тайные разведывательные отряды и группы, засылаются отдельные лазутчики, внедряются свои люди в купеческие караваны.

При вторжении же и вовсе дорог был каждый час. Надо было успеть перехватить противника в этом узком месте и задержать его до подхода армейских частей, которые располагались в основном внизу, на равнине. Дело в том, что в горах почти всегда холодно. Да и содержание большого войска здесь обходилось намного дороже.

ообще же, служба пограничника, где бы застава ни находилась, никогда не считалась хоть сколько-нибудь приемлемой. И мало кто добровольно изъявлял желание служить на границе.

основном начальство само определяет, кому служить здесь, чаще всего - в виде отбывания за провинность. Между прочим, многие в Чжоу имеют древние тюркские, в частности хунские и динлинские корни. от из таких, большей частью, и формируются пограничные отряды. Ибо считается, что они имеют наследственную привычку ко всяким суровым условиям и опасностям, выносливы и отличаются почти маниакальной преданностью клятве и долгу. Не зря из века в век кочует усмешливая поговорка про упрямого тюрка, что если его поставишь на сторожевой пост и забудешь снять, он будет стоять до смерти, а после и дух его никому там проходу не даст… С другой стороны, учитывалось дурное влияние на окружающих своенравной тюркской крови, которая в любой момент могла забурлить в нищих низах, вылиться в протесты, в слепой бунт, в стихийное противостояние с властями. Поэтому их на всякий случай расселяли, держали на окраинах, на менее плодородных землях. И с их помощью же пресекали вторжения более диких бывших родственников их.

* Имеется в виду, что сегодня V в. до н. э., а точнее 570 г. до н. э. ** 300 ли - около 150 км.


www

о время долгой службы генерала Дин Хуна, возглавлявшего Северо-Западный пограничный округ, всю контрабанду этих мест держал знаменитый контрабандист Чжан Чень.

Так случилось, что они были знакомы еще с юных лет. И с тех давних пор много раз сталкивались друг с другом на границе.

Дин Хун раз десять, не меньше, ловил его с поличным и передавал в руки правосудия. Как там вершились суды, никто толком не знал. Судить его судили, но через четыре-пять лет, а то и раньше, он снова оказывался здесь. И все повторялось снова.

Так "два неразлучных дружка", как за глаза с издевкой называли их, дожили до старости.

Дин Хун от рядового дозорного дослужился до генерала, стал командующим округом, прославившись своим усердным служением. А тем временем и Чжан Чень тоже усердно делал свою "карьеру", только в совсем другом, противоположном деле. От рядового мальчика на подхвате, подносчика, подручного дорос до главного организатора, стал вожаком тайного и весьма разветвленного контрабандного промысла. И, в отличие от своего извечного врага, обрел большое богатство по обе стороны границы, заимел большие связи.

Прошли полные тревог и трудов десятилетия. Оба, каждый в своем деле, приобрели непререкаемый авторитет, стали - каждый по-своему, опять же - почтенными лицами, но пришло время отойти от дел и тому, и другому.

Незадолго до этого внизу у реки построили новую заставу, а старая, находившаяся на сторожевой горе, стояла за ненадобностью пустой и за каких-то несколько лет пришла в запустение.

Когда Дин Хун вышел в отставку, в его родной деревне за долгую его службу никого из родных уже не осталось: умерли, поразъехались… Поэтому решил он на постоянное жительство остаться при старой своей заставе, которая оказалась теперь единственным родным местом на земле. ысшее командование выделило ему часть еще крепких строений старой заставы, Денщика, караульного, одного коня и двух ослов в придачу. Свою бывшую контору он перестроил под жилье, нанял прислугу и стал, не торопясь уже никуда, доживать отпущенное ему небесами. Но недолго продолжалась его спокойная, наконец-то, жизнь.

Случилось так, что в это время отошедший от дел Чжан Чень тоже стал искать место, где бы отдохнуть, наконец, от своей более чем бурной и переменчивой жизни, провести остаток лет в полном удовольствии. Сначала попробовал было устроиться у теплого моря, но не понравилось - сыро, да и непривычна была ему морская стихия, чужда. У реки на равнине, утопающей в садах, тоже не мог прижиться, уж слишком жарко, к тому же чужой здесь всем. Попытался даже пожить по ту сторону границы, в Тибете, но там-то уж вовсе было холодно, ветрено, зима без перерыва.

И в конце концов он решил обосноваться здесь, в привычном месте, и выкупил у военного ведомства остаток пустующих строений Старой заставы. Ему нравилось здание бывшей временной тюрьмы - своей добротностью, прежде всего, надежностью, своими толстыми стенами, сложенными из крупных каменных блоков. Здесь много раз поневоле приходилось ему коротать под стражей дни и ночи… Человек более чем состоятельный, теперь он все заново отремонтировал, поставил новые окна и двери. Но решетки почему-то решил оставить и даже велел покрыть их позолотой - как бы споря с кем-то в гордыне, как бы назло кому-то или в насмешку…

Конечно, он мог бы себе позволить куда лучшее жилище, заказать любой дворец, и ему бы построили. Но темен человек в желаниях своих… К нему стали ездить именитые гости, даже некие вельможи, занимающие высокие должности в провинции. их число входили, видимо, и его бывшие подельники, и покровители. А скорее всего - нынешние, поскольку бывших мошенников не бывает. А если и встречаются, то весьма редко.

Так, по крайней мере, думал Дин Хун. И кончилась у него слишком спокойная для его натуры жизнь. Начавшаяся было от безделья тяжелая стар-


ческая скука и чувство покинутости всеми, ненужности никому - всё это разом ушло.

Как некогда говорил друг его далекой юности Лао Цзы: пустота наполнилась содержанием, то есть смыслом.

Снова он выходил на вышку заставы, как на службу. журнале, сшитом из тростниковых листьев, записывал каждое казавшееся ему подозрительным действие Чжен Ченя. Пристально следил за его многочисленными гостями, за тем, куда посылалась его прислуга.

Хоть по видимости Чжан Чень и отошел от дел, но к нему то и дело приходили молодые и алчные контрабандисты - за советом, за ручательством и поддержкой обросшего связями матерого старца. Заезжали нередко и бывшие ученики, чтобы выразить ему свое почтение. Странно, но и у этих профессиональных мошенников иногда случаются вполне человеческие взаимоотношения, привязанность и признательность.

Старик устраивал пышные приемы, а порой звал к себе и местных крестьян, и те охотно принимали почетное для них приглашение. идимо, среди них были те, которые давно связаны с его старым делом, кто помогал подносить его товар, прятать, передавать по цепи дальше.

А Дин Хуна крестьяне побаивались. Для них он всегда был суровым, неприступным стражем государственных интересов, начальником, наказывавшим за многочисленные мелкие нарушения. А они всегда были. Часто возникала необходимость "сходить на ту сторону" то на охоту, то за грибами-ягодами, за редкими травами и снадобьями. Да мало ли за чем, в конце концов, ведь никакая граница не может точно очертить и ограничить, вместить в себя жизнь.

Так уж устроено бытие, что у человека всегда есть желание того, что находится за гранью дозволенного в обществе ли, в государстве. Большая часть этих нарушений сравнительно безобидна и нередко имеет своей причиной недостатки самого государственного устроения.

Дин Хун, понимая это, старался на многие такие мелочи закрывать глаза, однако и не мог не делать хотя бы внушения или предупреждения очередному нарушителю.

Крестьяне - народ хоть недалекий по видимости, но тонкий, и все это понимали. И потому они старого генерала не то что не любили или ненавидели, а просто побаивались и уважали за особую беспристрастную честность и справедливость.

Но печальная истина состояла все-таки в том, что контрабандист, подрывающий экономическую основу государства (от коего никакой пользы народу, как казалось, не шло), был ему, народу, понятнее, родней и ближе, чем охраняющий государство и их личную безопасность пограничник.

Народу нет дела до того, почему казна пуста, почему государство не может в полной мере противостоять голоду, эпидемиям, нашествиям врага и прочим напастям.

А если в окрестность ворвется вражье войско, народ тут же бросится из деревень спасаться в крепость заставы. оины отобьют врага, заставят уйти восвояси, а народ вернется к своим домам и делам и тут же забудет своих спасителей, без всякого подчас повода начнет хулить и ругать их.

оспоминание о страшном начале

Он на всю жизнь сохранил в памяти весь ужас того сырого, промозглого, холодного утра…

его детский безмятежный сон вдруг ворвались громкие, чем-то похожие на волчий вой причитанья матери. Проснувшись мгновенно, он прежде увидел ее, бьющуюся в истерике в руках плачущего тоже отца. друг она вырвалась, упала на него, сына, и стиснула его в судорожных, до хруста костей, объятьях:

- Будь проклята эта жизнь!.. Пусть он сгинет, весь этот несправедливый мир! О горе мне… как мне вынести это горе?! Как мне жить дальше с этим горем? Как мне жить без моего родненького, без сыночка моего…


Он никогда не видел мать такой, всю в слезах, растрепанной и страшной в неизвестном, непонятном ему пока несчастье, которое вдруг обрушилось на их семью.

Оказывается, из-за прошлогодних ранних заморозков и недобора в урожае семья не смогла выплатить положенные налоги и за это теперь у нее отбирают сына - его самого…

- Сыночек, дорогой, прости нас за все… Прости меня за то, что произвела тебя на эту проклятую землю!.. Зачем… ну, зачем я это сделала?! И простишь ли ты меня когда-нибудь за это?!

Мать снова забилась в истерике, и в этот момент вдруг стала такой чужой, незнакомой и страшной, что Дин Хун сам заплакал от страха и зловещей неизвестности впереди…

Тут сбежались соседи, стали жалеть и успокаивать мать. Но были и те, которые будто бы даже осуждали ее. Почему-то их слова запомнились ему на всю жизнь.

- Ну что ты так сильно убиваешься? Нельзя же так, в самом деле… Так можно и прогневить всесильных.

- Ну, вот… что вот с них возьмешь, если дикая кровь варварского рода вскипает?.. Синеокие хунны - они все такие, а уж во гневе и подавно… се сокрушить могут!

- Это, видно, судьба. Карма. Значит, так надо, на все воля тех, которые обитают за синим Небом… К тому и заморозки были, чтобы собирать мальчиков на грядущие воинские дела. Там все заранее запланировано. И что тут сделаешь против высшей воли Тенгри?.. Больно, обидно за сына, но что ж делать? Надо покоряться судьбе…

- Может, и не пропадет он, выживет. Если в нем древние варварские корни оживут, так он в тамошних диких нравах может даже предводителем ихним стать, каким-нибудь начальником. Как знать… едь Тенгри-то ихний бог, тюркский. Поэтому он им многое прощает, но и, видимо, помогает тоже.

И еще ему запомнился горячий шепот отца, который торопился напутствовать его:

- Запомни, сыночек родной, у нас не было другого выхода. Мы были вынуждены отдать тебя. Только тебя они требовали, им нужны солдаты. Я им говорил, что мал еще ты… как я их умолял! А они свое: в самый раз, пока обучим, подрастет… Сынок, тебе будет там тяжело, очень тяжело. Но ты держись, помни, что ты из рода великих хуннов, не опозорь его! Помни одно - ты наш спаситель… Ты спасаешь сейчас семью, ты защищаешь ее. И дальше будешь защищать, теперь уж воином. Запомни это!..

Мать в прощальный миг как бы пришла в себя, собрала себя, крепко-крепко прижала его к своей груди, словно хотела вобрать его обратно в свое нутро… Дин Хун чуть не задохнулся в последнем материнском объятии, но чьи-то сильные руки грубо вырвали его. Мать - страшная в своем горе, на себя не похожая, горбоносая, голубоглазая, с растрепанными рыжими волосами - осталась стоять у раскрытой настежь двери их хижины…

То суровое утро как заступом отсекло всю его прежнюю, пусть в нужде и нехватках, но все-таки детскую, сравнительно беззаботную в кругу семьи жизнь, отбросив его самого в суровое до жестокости существование в чужом мире.

И началась совсем иная, какую он не мог раньше даже представить себе, реальность, где все было ново, странно и поначалу дико. Его загнали в толпу таких же, как он, сопливых, несчастных, орущих мальчиков и повели всех по западному тракту.

Да, вначале все были одинаковы в своем несчастье, равны. Но вскоре их немудреное общество начало расслаиваться, делиться на некие группы, уровни: низшие, средние, высшие. Это происходило как бы случайно, само собой, но здесь же обнаруживалась и некоторая закономерность. Каждого из них непостижимым образом прибивало к определенному слою.

Дин Хун быстро понял, что он во многом резко отличается от большинства сверстников, прежде всего своей внешностью и повадками, унаследо-


ванными от кочевых предков. Это было плохо, поскольку так или иначе отталкивало его от других, ставило в особые условия, как чужого. И потому каждый раз ему приходилось отстаивать свою особость и свое достоинство, собирать себя для отпора.

Но в то же время в нем было нечто такое, чего опасались еще до проявления и чему чаще всего уступали. Только потом, по прошествии лет, успешно пройдя через многие жесткие испытания и схватки, он понял: в нем чувствовали жесткую волю, умение подавлять противника избытком энергии, силы и бесстрашия, выражая другими словами - нечто нечеловеческое даже, в минуты гнева по-носорожьи неукротимое…

первом же серьезном бою он в неравной схватке зарубил пятерых. И потом много раз, когда противник, бывало, подавляющим большинством теснил их к отступлению, Дин Хул один увлекал соратников своих в безнадежную, казалось бы, атаку и чудесным образом переламывал ситуацию.

Многие жители его провинции имели тюркские, а точнее динлинские, хунские корни, считавшиеся средь коренных китайцев, которых всегда было больше, как бы низкосортными. обществе было принято объяснять многие неустройства, беды и происшествия нежелательным, в общем-то, влиянием и действием необузданной, непокорной и непредсказуемой степной крови. У кого-то признаки ее со временем становились не так заметны, и они старались скрыть их. Но тем, у кого она слишком ясно проступала, было поел ожней. А у Дин Хуна налицо были все признаки истинного тюрка: синие зоркие глаза, соломенные кудри, нос с горбинкой и высокий рост. Нравом же Дин Хун был весь в отца: выдержанным, терпеливым. Завоевав, честно заслужив себе высокое положение и почет, он все-таки до конца нес в себе ощущение чужеродности своей, особости.

Пересыльный пункт

Изречение старых мудрецов, что судьба человека формируется задолго до его появления на свет, имеет множество подтверждений.

Древние правители Поднебесной так мудро - и, надо добавить, жестко, если не жестоко, - устроили жизнь и добились такого послушания законам, правилам и порядку, что на скамью подсудимых человек естественным образом попадал крайне редко, можно сказать - в исключительных случаях. Даже такие мелкие правонарушения, как дерзость и непослушание, были почти искоренены в обществе.

Но государству всегда нужны работники для строительства крепостей, оборонительных сооружений и каналов, нужны солдаты для армии и пограничных застав, матросы для флота. Добровольно, понятное дело, на это никто не шел.

Поэтому оно и ввело закон, по которому семью, не выплатившую положенные налоги, отдают под суд. А суд, в свою очередь, выносит решение о лишении свободы одного члена семьи на срок от года до пяти лет. Таким образом и забирали одного из сыновей, который по возрасту подходил разнарядке.

Так, после засухи Года обезьяны, были приговорены к общественным работам Ли Эр, Дин Хун, да и почти все другие их сослуживцы. Под общественными подразумевались самые тяжелые работы по строительству оборонительных сооружений и каналов. елись они безостановочно круглый год, невзирая на зимний холод и летнюю жару.

Условия содержания работников были жуткие, многие не выдерживали и погибали, и об этом ходили в народе устрашающие слухи.

Осужденные вначале попадали в общий пересыльный пункт, где их распределяли по стройкам, а самых лучших и подходящих по возрасту отбирали для службы в армию… Это было светлой надеждой, почти спасением для осужденного.

Еще с древности мудрые правители создавали во всех серах, слоях государства и общества выверенную иерархию ценностей. сегда и везде,


куда бы ни попадал человек, был выбор, в любой тяжелейшей повинности обязательно предусмотрена была в жесткой системе возможность продвижения от худшего к лучшему, от одного человек с ужасом отталкивался, а к другому тянулся и стремился изо всех сил.

Отобранных на службу в армию служители пересыльного пункта в течение месяца испытывали в специально созданных, устроенных для этого условиях, где раскрывались скрытые склонности и возможности каждого.

едь главная суть человека подчас глубоко сокрыта внутри, в нем самом под многими наслоениями вторичного, несущественного, и он об этом, главном, даже и сам порой не догадывается. Но оно видимо сквозило под наметанным пытливым взором опытных служителей пересыльного пункта.

Он размещен был при старой крепости, построенной не менее тысячи лет назад. Почерневшие от времени, обросшие мхом камни придавали высоким стенам грозный и мрачный вид. Множество внутренних двориков, отсеков, комнат были очень удобны для сортировки и распределения вновь прибывших.

одних помещениях ее было очень холодно, в других, наоборот, чрезвычайно жарко натоплено и оттого душно.

По каким-то неведомым, одним служителям известным признакам их сортировали сначала в группы по 50 человек. Затем между ними, внимательно вглядываясь в лица, медленно прохаживались мрачные старики, что-то прикидывая, и по их знаку подручные из мальчиков постарше, следующие за ними, хватали очередную, как всем казалось, жертву и уводили в неизвестность. Оставшиеся несчастные, как правило, в большинстве своем тут же начинали хныкать, плакать, умоляя не забирать их, - ведь они, в сущности, были еще дети, несмышленыши.

Тайна темной комнаты

После очередной, в пятый или шестой раз, пересортировки Дин Хун попал в очередной отсек, где содержалось десятка полтора довольно бойких подростков.

Удивительным образом получалось так, что в результате многих перемещений из отсеков во дворик и обратно с ним вместе неизменно оказывался небольшого роста, худой и молчаливый парнишка по имени Ли Эр.

Замкнутость его объяснялась, наверное, тем, что его довольно часто пытались обидеть - и из-за чего?! Из-за того только, что он имел непропорционально большую голову и длинные уши… Многим озорникам так и хотелось дернуть его за уши или надавать щелчков, что и делали.

Странно устроена человеческая натура. Сам, попав в нелегкую ситуацию и еще не выйдя из нее, он и тут находит себе жертву для издевательств, на которой срывает всю свою злость и обиду на собственную беспомощность.

Дин Хун, жалея этого малость нелепого и безответного по характеру подростка, спутника невольного своего, уже не в первый раз защищал его от обидчиков. Пришлось и тут дать отпор наглецам, поставив их на место своим уже тяжеленьким кулаком. На шум драки и плач незадачливых задир тут же заглянул надзиратель. Его опытный усталый взгляд сразу же остановился на смирно присевшем тут же Дин Хуне - уже хорошо известном, кажется, средь служителей - и на прижавшемся к нему большеголовом мальчишке. И поманил их пальцем к двери, повел по длинному узкому коридору.

конце его он отпер какую-то дверь и втолкнул их в темную комнату. Тусклый свет из маленького окошка, пробитого через толстую стену, не в силах был осветить и четверть ее, вдобавок не видели ничего непривычные к темноте глаза.

Подростки стояли у двери, не зная, что делать, ждали, когда обвыкнутся в темноте их глаза. Дин Хуну показалось, что кто-то в комнате есть, он явно ощущал на себе чьи-то тяжелые взгляды из глубины ее. А вот и обозначились вроде бы три темных высоких силуэта.

- А, это ты, генерал… - раздался сиплый, несомненно старого человека, голос. От неожиданности парнишки отшагнули, прижались к двери, но та была за ними уже заперта.

4 “Наш современник” N 8


- Ну, что молчишь-то - а, генерал? Как тебя звать-то?

- Кого? Меня? Меня зовут Дин Хун… Но я не генерал.

- ижу, что пока еще не генерал. Но и вижу, что будешь большой человек. Что ж, неплохо, что ты есть такой… Что родом из презренных тюрков. Ничего, потерпи. Из презренных подчас выходят отборные. А из отборных - избранные. Это твой путь.

- Но я же… я не солдат еще даже. ы смеетесь надо мной, почтенный.

- И не думаю. Будешь и солдатом, и командиром, все это впереди. се свершится в свое время. Надо только смелости и удачи, а еще верности своему делу. Надо только суметь дойти, дожить, дослужиться. Ты сумеешь. Ты сильный, ты большой человек.

- А это кто там за тобой прячется? - сказал уже другой голос, совсем скрипучий, старческий. - А ну-ка, выйди на свет! Что за заморыш недоношенный такой?! Маленький, ушастый, головастый… ф-фу-у!.. Ну и уродина! И как его пропустили в пограничники?!

- Это Ли Эр! - громко, освоившись уже, ответил Дин Хун и вытащил из-за спины своей, вытолкнул вперед своего отчаянно сопротивлявшегося спутника.

Три тени будто даже вздрогнули, а следом издали нечленораздельные звуки то ли удивления, то ли восхищения, не понять:

- Ка-ак?! Неужели он?! Ну да… Но что за день такой, но какая удача!

- Да, за большим человеком прятался великий человек!..

И все трое один за другим смиренно и почтительно склонили свои головы:

- Да, поистине это он, великий учитель… Долго, ох как долго ждали мы его!

- Благодаренье Тенгри Небесному за нашу удачу!..

А самого Ли Эра будто подменили. Только что смущавшийся, не желавший даже вперед выйти, он уже спокойно, сосредоточенно как-то вглядывался в эти темные фигуры, а потом спросил голосом, в котором явной была некая усмешка:

- И что, я тоже стану генералом? Может, маршалом даже? Ничего себе…

- О нет, что там генералы и маршалы. Сколько их было и будет…

- Так неужели… императором? Что-то непохоже…

- О нет, нет! И императоров было и будет еще много.

- А жаль… - усмехнулся бескровными губами Ли Эр, и по глазам его было видно, что он не верил говорившим. - Я бы запретил тогда войну и солдат по домам отпустил… Тогда кем же?

- О, ты станешь величайшим среди великих…

И тут из глубины комнаты раздался звук, напоминающий звон оборвавшейся струны, и наступила тишина.

- Эй, где вы там… Что замолчали? Отвечайте, - уже с некоторой повелительной ноткой сказал туда осмелевший мальчишка, но все было тихо. И даже силуэтов тех не было видно, как ни вглядывались они туда.

Тогда они вначале с опаской прошли вглубь комнаты, которая была всего-то шагов в семь-восемь, не больше, но там, к их удивлению, уже никого не было. Даже, подумав, по стене пошарили, поискали потайную дверь, но стена была глухая. Куда вдруг делись только что бывшие, говорившие здесь люди?

Нет, все это было более чем странным, не вмещающимся в их малый еще разум.

Ли Эр совсем замкнулся, замолчал то ли в растерянности, то ли в какой-то упорной своей мысли. Первым пришел в себя, как всегда, Дин Хун. Он не любил подолгу задумываться, тем более что думать тут было теперь бесполезно: ну, раз исчезли - то и пусть!.. И решил подшутить над своим напарником невольным - к которому успел уже привыкнуть, даже привязаться.

- Скажи, Ли Эр, давеча, когда на тебя набросились эти олухи, тебя ударили по голове?

- Конечно, ударили, да еще как… Ты-то большой, сильный, тебе не понять, как это больно, - отвлекаясь от своего раздумья, простодушно ответил Ли Эр, не подозревавший о подвохе.


- Да, видно и вправду тебе сильно вдарили, если так…

- Что - так?

- Ну как… Померещилась же тебе сейчас всякая дребедень…

- Как?! Ты что, хочешь сказать, что ничего тут только что не видел и не слышал?

- Нет, конечно. А что было-то? Расскажи, мне интересно.

- Ну и ну!.. Да мы же вместе всё слышали, ты же сам разговаривал с ними и даже на их вопросы отвечал…

- Да ничего не было. - Дин Хун выразил самое искреннее удивление. - Ты, парень, совсем что-то заговариваться начал…

- Ну как же так?! Сказали же, что ты генералом…

- Я - генерал?! Ты что, не в своем уме? Какой из меня генерал, ты посмотри? Я даже обыкновенным солдатом еще не скоро стану…

- Значит, будем считать, что ничего не было?

- Да откуда быть? Камера-то заперта…

Тут Ли Эр окончательно обиделся на него и надолго замолчал.

Навстречу службе и служению

Прошло несколько дней после памятного события в темной комнате, но сколько ни приглядывались, ни вслушивались Дин Хун и Ли Эр в голоса служителей, никаких даже отдаленно похожих не услышали. Нет, голоса таинственных старцев были слишком характерны, чтобы спутать их с остальными.

Однажды рано утром, когда рассвет только еще вступал в свои права, их подняли всех, вывели и построили в ряды на главной площади старой крепости. И стали выкликивать имена попавших в самый престижный список пограничников. Каждого счастливчика провожали из рядов с неописуемой, вполне понятной здесь завистью. Дин Хун почему-то не сомневался, что обязательно попадет в этот список, но куда больше обрадовался, когда вслед за ним встал в новый строй и его маленький большеголовый друг. идно, те, кто отбирал, уменье соображать ценили не меньше, чем силу, ловкость и отвагу.

Когда их вывели, наконец, из старой крепости и повели на запад, на востоке уже поднялось солнце. После сырого затхлого воздуха старой крепости все с удовольствием вдохнули прохладный западный ветерок с ароматами цветущих лугов и зеленой тайги.

Так началось их странствие по путям земным, и были они долгими, трудными и извилистыми. Пути, полные неожиданностей и всяческих испытаний.

Но так или иначе, а прошли они свои пути-дороги с честью и, считай, до конца.

Дин Хун и Ли Эр прослужили вместе на заставе Саныуань всего пять лет - но известно, сколь много значат в судьбе человека эти начальные годы юности, как глубоко западают они в память, в сердце, ведь именно в эти годы приобретаются, подчас на всю жизнь, лучшие и вернейшие друзья. И как долго длились они, и сколько было вместе пережито, переговорено обо всем, прочувствовано… Да, пути их затем разошлись, разведены были по служебным дорожкам, но все равно они всю последующую жизнь были как бы вместе. Мысленно обращались друг к другу, спорили, а то и ссорились, и опять мирились - словно находились рядом.

И чем дальше, тем больше проникался каждый из них глубочайшим уважением к другому. Каждый в своем деле имел множество единомышленников, учеников и последователей, но ни тот, ни другой так и не обрел себе иного друга, более близкого, кровного, кроме как из казарменных лет юности…

Жизнь иногда как будто и вправду насмехается над человеком, даже над такими значительными личностями, какими стали Дин Хун и Ли Эр. За свою долгую жизнь Ли Эр выучил очень многих, все время надеясь найти средь них, выделить умнейшего, лучшего наследника учения своего, но так и не нашел, не дождался его. А воспитал его главного последователя не кто-нибудь, а неотесанный в науках ечный Стражник, Дин Хун…

4*


С какой-то особой теплотой всю жизнь вспоминал Ли Эр о своей, вообще-то суровой и нелегкой, службе на заставе Саньгуань. Именно там, во время долгих дозоров на посту, уставившись в пустынные, уходящие друг за друга горы, научился он сосредоточиваться, собирать и направлять свою мысль. С тех пор он так полюбил снежные отроги Куньлуня, что под старость вернулся к ним.

После службы на границе Ли Эр в течение семи лет раз за разом сумел сдать три экзамена и стал медленно, но верно продвигаться, подниматься по ступеням государственной службы. И дослужился до должности главного архивариуса Царства Чжоу и до отставки оставался при ней, дающей ему немалые возможности в разработке своего учения.

А семьей он так и не обзавелся и большую часть жизни прожил в подаренной ему государем усадьбе на берегу маленькой горной речки, в окружении своих многочисленных учеников. Им он часто рассказывал о своем храбром и сильном друге Дин Хуне, о хитром и везучем противнике его, контрабандисте Чжан Чжене.

Но как ни учил, ни старался Ли Эр, достижения учеников на стезе философии, на взгляд учителя, были весьма скромными. Но, странное дело, при этом многие из его воспитанников стали начальниками различных пограничных застав, капитанами сторожевых кораблей или просто служивыми людьми, посвятившими свою жизнь не добыванию отвлеченных философских истин, а таким вполне реальным вещам, как охрана закона, границ, об-ретенье иных земных ценностей. Нет, умеет усмехаться жизнь над некоторыми нашими желаниями и стремлениями…

Два юбилея

есной года Зайца* генералу Дин Хуну отметили семидесятилетие. Была распутица, разлились все притоки великих рек Янцзы и Хуанхэ, поэтому гостей было сравнительно немного. Поздравил и вручил высокую награду императора "за долгую и безупречную службу и укрепление границ государства" заместитель главнокомандующего Хуан Ли. Как было издавна заведено по военному ведомству, было торжественное построение всего командного состава Северо-Западного пограничного округа, а затем по-воински суховатый стандартный прием, на который собрались сподвижники из соседних пограничных округов и застав, всякое гражданское начальство с окрестных городов и провинций.

общем-то, сам Дин Хун остался доволен всем этим: не забыт, отмечен самим императором, почтен соратниками, что еще надо? Не писатель, не ученый знаменитый, не каллиграф же он, а скромный служака, каких в государстве множество.

Настала осень. И тут случился другой юбилей, тоже семидесятилетний, на этот раз не пограничника, а "как раз наоборот", как шутили многие, добавляя: "главного контрабандиста Северо-Запада", а именно Чжан Чженя.

Этот странный юбилей поразил многих своим размахом. Было приглашено огромное количество самого разномастного народа. К изумлению многих, матерого контрабандиста поздравили даже несколько вполне официальных лиц. Среди них замечены были представители министерства внешних связей, торговли и мануфактуры, даже от морского ведомства приехали.

А вообще, кто он такой, Чжан Чжень? Конечно, в поздравлениях никто не называл его крупнейшим контрабандистом всего Северо-Запада, а с жаром говорили о нем как о "хорошем человеке", "отзывчивом и учтивом друге" и, наконец, договорились до того, что он якобы "человек, много сделавший для расширения и установления связей с дружественными соседними народами"… Ну, а восхваления вроде "бескорыстный, щедрый, мудрый" сыпались как из куля.

Из множества этих речей, более чем непристойных из-за своей наглой лжи, получалось, что не просто незаконные, а явные преступные деяния юбиляра, много раз подтвержденные официальными судами, были самым что

* Год Зайца - 509 г. до н. э.


ни есть благом для государства, которое, дескать, не всегда понимало и ценило его добродетель, а порой даже и преследовало. оровские дела по ввозу-вывозу ценностей мимо таможни трактовались как бескорыстное и безобидное распространение товаров и их пропаганда, как, в конечном счете, расширение связей между народами и, ни много ни мало, их культурами. общем, любые грязные дела эти дружки-прохиндеи оправдывали, даже явные преступления юбиляра подавали как подвиг.

Они находили те старые статьи закона, которые были впоследствии отменены, и расценивали их былое нарушение виновником торжества как его прозорливость. Этак можно ставить было под сомнение любой закон вообще, ибо завтра он может быть изменен или вообще отменен…

Дин Хун на свой юбилей Чжан Чженя, конечно же, пригласил как соседа: такова традиция, с ней не очень-то поспоришь, и тот сидел за общим столом.

А тут Чжан Чжень посадил его на почетное место и представил всем как своего добродетеля, который много сделал, чтобы его жизнь состоялась…

"Конечно, будь моя воля, я бы таких, как он, совсем не выпускал на свободу. Так и жил бы он до сих пор в клетке… прочем, по его же собственному выбору так оно и получилось", - мрачно подумал Дин Хун, глядя на позолоченные решетки бывшей тюрьмы.

С тех пор, как они, всю жизнь боровшиеся друг с другом, в конце концов опять обосновались рядом, старый стражник границ еще чаще стал вспоминать дружка своего Ли Эра, ныне почтенно именуемого Лао Цзы. И тогда, в казармах, да и долгие еще годы потом Дин Хун отчасти не понимал, а скорее не принимал его образа мыслей. Многие весьма мудреные изречения Ли Эра он вовсе отвергал, потому что они в корне разрушали его, пограничника, систему ценностей, которые должны всегда быть, по его разумению, предельно ясными и простыми.

Например, его постулаты о недеянии. Если буквально понимать его, то выходило, что незачем ту же границу охранять и ловить нарушителей. се равно-де вернется все на круги своя, все само свершится так, как должно. И тебе, пограничнику, незачем вмешиваться в естественный круговорот событий…

юности любой резок в суждениях, и Дин Хун тоже не отличался терпимостью. Ему казалось, что друг только тем и занимается, что все доводит до абсурда, до сознательного запутывания смысла многих деяний человеческих, нарочно смешивает понятия добра и зла, истины и лжи, закона и преступления. И с пеной у рта защищал очевидные, казалось бы, вещи, возмущался их намеренно нечетким определением, зыбким толкованием. А друг таинственно улыбался, снисходительно слушая его горячие возражения, словно сам уже был глубоким стариком: "Что тебе сейчас доказывать и разъяснять; придет время - сам все поймешь…"

Со многим почти так и получилось. Почти, но не со всем. Если долгая жизнь действительно подтвердила подлинную сложность многих явлений, то с другой частью его рассуждений Дин Хун ни при каких условиях не мог согласиться и сейчас. На это был наложен запрет в самом существе его, через который перешагнуть он не мог и не хотел, и всё тут.

На земле все имеет свой предел, край, достаточно четкие очертания границы, где кончается одно и начинается иное. Иначе и не может быть, потому что так устроен реальный мир. Даже звери метят пределы своих владений и следят, чтоб чужак не нарушал их. А людям тем более нельзя без границы. Нельзя нарушать или игнорировать существующие границы, тысячелетние установления, разумные законы. Иначе недалеко и до беды. Это на руку только тем, кто паразитирует на этом, ищет своей шкурной только, а не общей выгоды.

Нельзя смешивать основные понятия, на которых держится мир, а тем более подкапывать их. Иначе он станет зыбким, как болото, нарушится всякое равновесие - добра и зла, хорошего и плохого, суши и моря. Между подвигом и преступлением должна быть не только четкая грань, но и широкое поле различения. конце концов, нельзя, чтобы Пограничник нашел общий


язык с Контрабандистом. Пусть они останутся в вечном противостоянии. Никоим образом нельзя допустить, чтобы они вступили в родственную или иную связь, заимели общие интересы, а значит, и общую мораль. Ибо тогда морального, нравственного не будет вообще… А это начало конца!

О законе и совести

Среди этого торжества или, если можно так выразиться, "праздника беззакония" Дин Хун один возвышался хмурой скалой. Слушая приторно-сладкие и складные панегирики, он не без иронии восхищался изворотливым искусством ораторов не говорить главного, в то же время выворачивая все наизнанку и представляя черное белым, белое - серым, а явное - спорным. И когда совершенно неожиданно предоставили слово ему, он только на какой-то миг усомнился, стоит ли давать отпор этой вакханалии лжи и славословий, все равно же ни в чем не убедишь этих мелких и подлых как на подбор людишек… а ведь и действительно отобранных сюда, подумал он, по вполне определенным "качествам". И встал во весь свой огромный, самую разве малость осаженный старостью рост, медленно окинул тяжелым взглядом льстивые и наглые, разгоряченные вином и едой лица… Мгновенно установилась неестественная, когда сдерживается даже дыханье, напряженная тишина.

- Никогда не думал раньше, в молодости, что жизнь такая долгая и сложная штука, - начал он издалека. - Если ее прожить полностью, до наших с юбиляром лет, то можно, оказывается, дожить до самых невероятных вещей… Например, услышать самые неожиданные толкования простых и понятных, казалось бы, незыблемых истин и основ. от я, человек, всю жизнь отдавший охране границы, сегодня оказался за юбилейным столом человека, который нарушение этой границы сделал своей профессией. Кстати, сидя здесь, я не поленился подсчитать, что только я ловил его тридцать два раза…

- А кроме тебя, ни один пограничник меня за всю мою жизнь ни разу и не смог поймать, - гордо вставил слегка подвыпивший Чжан Чжень, и его слова были встречены восторженными возгласами гостей, их бурными аплодисментами, адресованными, кажется, им обоим.

- И вот, в конце концов, мы оказались за одним столом, живем по соседству. Конечно, нарушителем был не он один. Их было много. Но почти все они сгинули по тюрьмам или заработали смертную казнь… И часто, удивительное дело, за менее значимые преступления, чем у нашего юбиляра… Почему? Кто мне объяснит? Почему он дожил до этого дня, хотя по всем статьям не должен бы дожить?! - Дин Хун опять медленно окинул потупившихся гостей пытливым взглядом старого гончего пса и не получил ответа.

- А все потому, что он обладал неким звериным чутьем, ощущал границу, черту, за которой уже лежит меч палача, и никогда не преступал ее. Печальное противоречие бытия в том, что жизнь по Закону и жизнь по Совести почти никогда не совпадают. Если закон постоянно меняется, как погода, иногда ужесточается, а иногда и, наоборот, смягчается по обстоятельствам, то грани совести - никогда. прочем, это сложнейшая и спорная часть нашего бытия. Многие спотыкались об эти противоречия, а большинство до разборки таких сложностей даже и не доходят…

- А ты-то сам за что? За Закон или за Совесть? Чем ты прожил жизнь? - снова вставил вопрос Чжан Чжень под одобрительно-подобострастный шум гостей.

- Я - пограничник. А граница - это закон. есь распорядок границы, все меры дозволенного и недозволенного расписаны в законах государства, в уставах службы, в предписаниях и приказах. И я как служивый человек никогда не нарушал закон. о всяком случае, старался не нарушать.

- А совесть?

- Совесть - дело частное, личное, а потому эфемерное, - сказал кто-то из приближенных хозяина. - Да, крайне неточная, нечеткая, эфемерная материя…


- Сомнительно… - возразил другой. - Прежде всего, материя ли эта ваша совесть?

- Ну тогда, если хотите, некая субстанция…

- Чего тут спорить об определении совести? И кто тут, спросить, взялся спорить о ней?! Странные вы люди, - резко оборвал лицемерную говорильню старый пограничник. - Совесть - она или есть, или ее нет. У кого-то она спит, а у кого и вовсе отмерла за ненадобностью… Но трудно себе представить более материальную вещь, чем совесть у порядочного человека. Сначала она начинает ныть, зудить, потом разрушает сон, и ты теряешь покой, ты терзаешься, думая, как исправить… А ведь именно по совести, по ее очертаниям и ощущениям пишутся хорошие законы, правила поведения, взаимоотношений между людьми и государствами. Другое дело, что много искажений в них вносит интерес - личный или групповой, или даже национальный. И из-за этого получаются искаженные законы, нарушающие покой и равновесие в мире А что такое интерес? Это чаще всего жадность, корысть…

Тут Дин Хун понял, что никто его уже не слушает. Такая уж была тут публика, сборище горбатых, которых только могила исправит. И тогда он сам прервал себя и сказал им, усмехнувшись:

- Но что вам говорить об этом?.. Не-ет, о совести, я вижу, мне с вами никогда не договориться…

Он вышел из-за пиршественного стола и направился прочь. Никто, даже хозяин, не посмел остановить его. Перешел, точно границу, дорогу и оказался у себя дома.

Но мысль, заданная там, продолжала работать, и надо было додумать ее и высказать, облечь в слова - ибо мысль человеческая может существовать по-настоящему только в словах. Позвал четырех слуг своих - двух денщиков, кучера и повара, - посадил перед собой, коротко поведал о "разговоре с глухими", что был сейчас в застолье, спросил:

- Как вот вы думаете, откуда в нас совесть? Что, каждый сам ее у себя растит, себе навязывает? Или это тот, кто за синим Небом, нам ее дает?

После некоторой заминки ответил повар, худенький, вопреки делу своему, молчаливый обычно человек:

- Мы не знаем, господин. Совесть - это когда всем хорошо. И большим людям, как ты, и маленьким. А когда хорошо, что же спрашивать? Мы и не спрашиваем.

- Да в том-то и дело, что кругом нехорошо! Что всё не по ней здесь совершается - и потому раздоры, склоки, войны… Что, люди не хотят, чтобы им было хорошо? Нет же, вроде бы хотят… А не получается. Кто-то обязательно хочет, чтобы у него было лучше всех… А у других хуже - так? Знаю, что так - давно знаю. Но как их уравнять в желаниях? Что для этого надо сделать?

- О, этого не скажет, наверное, и наш повелитель, правитель Поднебесной. Ни севышний Тенгри, обитающий за синими небесами… - проговорил задумчиво Старый Денщик, он уже привык говорить с ним, генералом, довольно откровенно, ибо он один из всех сослуживцев остался рядом с ним. - Не скажу, даже если и знаю…

- Ну а если даже скажу, - возразил ему повар, явно южных кровей, - кто их послушает? То-то… Как истинный китаец вам говорю, мы народ крайне практичный, даже прагматичный, но, к сожалению, совсем не набожный народ, как кочевые тюрки.

- Ну, не знаю я на счет тюрков, но ведь от них к нам пришла их великая вера в Занебесного Тенгри, - мрачно ответил Старый Денщик, видимо, заступаясь за предков.

- ыходит, все-таки совесть должна устанавливать границы, законы? Я им так и сказал, но разве они поймут это… И все беды оттого, что эти границы нечетки у нас, размыты? едь именно средь такой расплывчатости и заводятся всякие паразиты, контрабандисты… Но, допустим, установим мы точные, по совести, границы - а кто их будет охранять? Меня, простого пограничника, будь я хоть трижды генерал, на это не хватит… да, я делал только самую грубую работу, соблюдал и охранял самые грубые и несо-


вершенные законы. А тут ведь придется не только внешние границы в порядке содержать, но и внутренние, между людьми. И даже внутри каждого человека… И как, скажите, и кто сможет это сделать?..

- Не знаем, господин. Наверное, даже тем, кто обитает за Небом, это не под силу…

Ах, если бы Ли Эр был сейчас рядом!.. Но что-то говорило ему, что и вместе они вряд ли разрешили бы задачку эту. Не так уж и трудно спорить с теми, обжирающимися сейчас за богатыми столами заурядного, хотя и ловкого, мошенника. Куда труднее порой найти общий язык, общее согласное решение с единомышленником. Ибо он такой мудреный, что запутает тебя даже в простейших и очевидных вещах.

Инь Си - ученик двух учителей

После двух юбилейных торжеств Дин Хуна обуревали сложнейшие чувства и мысли, с множеством запоздалых и поэтому особенно неприятных для него откровений и, мягко выражаясь, противоречивых выводов. Пограничник все должен делать вовремя, ибо поторопился или опоздал хоть на самую малость - потерял контроль над ситуацией, упустил нарушителя.

ообще, Дин Хун прожил, а точнее сказать, прослужил свою долгую жизнь с достаточно четким и ясным представлением о добре и зле, правде и лжи, справедливости и неправедности.

Беда в том, что не везде и не всегда существует, как этого ни хотелось бы, четкая разграничительная линия, разделяющая два противоположных и часто взаимоисключающих начала, когда кончается одно и начинается совершенно другое, полностью первому противоречащее…

Значит, должно бы существовать некое подобие нейтральной пограничной зоны, разделяющей эти противоположные начала. А в жизни этого нет и быть, считай, не может.

Но без этого человечество ждет печальное будущее: обязательно найдутся те, которые воспользуются нечеткими, неточными границами и сознательно запутают все изначальные ориентиры - главные ценности, определяющие, разделяющие понятия добра и зла, а там начнется нечто невообразимое.

се это было понятно априори, то есть без доказательств, и потому он всегда инстинктивно уходил от раздумий на сей счет, полагая их и бесполезными, и в чем-то даже опасными для человеческого сознания - да, уходил от них, как от края обрыва, с которого можно сорваться… Додуматься можно до самых невероятных вещей.

Сегодня же его неожиданно для самого себя осенила крайне неприятная мысль, от которой даже передернуло…

Он ощутил совершенно четкую и реальную связь свою с Чжан Чженем - именно личную, персональную… Хотя этого не должно бы быть никогда и ни при каких обстоятельствах, настолько далеко разведены были они по полюсам жизни. Но это есть. Это данность, от которой никуда не денешься.

Это самое дикое, что может представить себе настоящий пограничник: связь с контрабандистом!.. Пусть даже сюрреальную, мистическую, существующую в ином измерении. Но связь, тем не менее, настоящую и неразрывную - и именно поэтому, по большому счету, недопустимую.

А для истинного пограничника это преступление… пусть не в реальных уголовных статьях, а по Кодексу ысшего Суда, перед которым, в конце концов, там, за синими небесами, непременно предстанет каждый пограничник.

Что там гласит тот Кодекс в отношении подобных связей, Дин Хун не знает, но ясно, что обвинение будет предъявлено и что доказательства некой вины будут найдены, иначе бы все эти мысли не встревожили его так сейчас, не смутили его пенсионный покой. На то есть у Кодекса свои следователи, чтобы выискивать, выяснять и устанавливать. И дело даже не в нем лично, а в том, чтобы другие знали, видели опасность таких связей и, в конечном счете, устрашились их…


Дин Хун прославился тем, что за время своей долгой службы он почти полностью извел нарушение границы в крупных, хорошо организованных формах. Многих контрабандистов-воротил он вынудил перейти на легальную купеческую торговлю, выгодную его родине.

По меньшей мере три раза он заранее обнаруживал тайные передвижения вражеских войск и сумел скудными силами главной заставы в трудных боях удержать их до подхода армейских частей. Этим он предотвратил большие несчастья для всего Чжоу. Нападения захлебывались еще в самом начале, и любители разбойной поживы бывали успешно изгоняемы.

Сам Император не раз вручал ему высшие награды государства и присвоил генеральское звание, доверив ему командование Северо-Западным пограничным округом. Так исполнилось таинственное предсказание в темной комнате.

Еще задолго до Дин Хуна при главной заставе была собрана большая по тем временам библиотека. Говорят, начало ей положил какой-то ныне забытый старый учитель, который в юности служил здесь. И, видимо, справедливо говорят, что с тех пор выходцы с заставы Саныуань делали успешную карьеру не только в армии, но и в самых разных сферах государственной деятельности. Многие из них занимали высокие должности при дворе Императора. Несколько бывших пограничников даже стали художниками и музыкантами. А двое прославились как знаменитые каллиграфы, работы которых высоко ценились у самой взыскательной публики не только в Чжоу, Лу, Ци, Чу, но и в других окрестных странах. Нет, вовремя усвоенная грамотность, в юности привитая тяга к знаниям многое значат в жизни человека.

Дин Хун и при исполнении обязанностей, и в своем непритязательном быту был, вообще-то, весьма немногословен. Да и о чем говорить прирожденному солдату, как не о делах службы. Но иногда, в редкие минуты особого расположения духа, он рассказывал о своем великом друге - и всегда с нескрываемой гордостью, с некоторым оттенком удивления. Инь Си, будущий начальник Северо-Западного пограничного округа, который станет генералом в тридцать лет, был одним из прилежных воспитанников и слушателей Дин Хуна. А пока он пребывал в капитанах и командовал одной из рядовых застав. Но многие сослуживцы догадывались, что "этот мальчик" далеко пойдет, и потому относились к нему предупредительно, а за глаза с ревностным недоумением: за какие такие заслуги прочат ему большое будущее, которое вряд ли доступно большинству из них? Наверное, они плоховато понимали смысл того, что называют преемственностью, - в отличие от юного капитана, сразу принявшего и глубоко усвоившего все главные установки и принципы своего учителя по службе, по жизни, по образу мысли. И поднимаясь по служебной лестнице все выше, Инь Си только укреплялся в них, превыше всего ставя честь пограничника. И надо отдать должное мудрости кадровиков из Пограничного управления, увидевших это в нем и назначивших его преемником старого генерала.

Бережно хранил в памяти Инь Си рассказы своего Наставника об Учителе, посягнувшем на вечные истины. Хотя эти старые друзья одно и то же событие могли трактовать по-разному и делали зачастую взаимоисключающие выводы, Дин Хун каким-то образом умел более выпукло передать не столько свою, сколько куда более сложную позицию бывшего сослуживца и товарища.

Именно это, скорее всего, и сделало Инь Си учеником сразу двоих учителей. С юных лет склонный к размышлениям над сущностью этого мира, он как губка впитывал в себя их посылы и выводы, противоречия и согласия, их мнения о природе и причинах происхождения добра и зла, об истине и заблуждениях.

минуты особого расположения старого генерала он просил его рассказать о своем большеголовом друге юности. Дин Хун сразу оживлялся, в суровых глазах его загорались оживленные огоньки, и он порой очень подробно, в тончайших деталях передавал суть их очередного спора - всегда с легкой самоиронией, с особой доброжелательностью к другу, с уважением


к его точке зрения, даже если был категорически не согласен с ней. И никогда не выпячивал свою, а наоборот, пытался понять доводы своего не менее упрямого, пожалуй, собеседника, который реально отсутствуя, удивительным образом умел явно присутствовать и вести активную полемику.

А разногласия были. И особенно далеко заходил, например, их спор о деянии и недеянии.

По всем этим и другим причинам на заставе с ее совсем, казалось бы, неподходящей казарменной обстановкой среди воспитанников сложилась традиция предпочтения грамотности и познаний, поисков смысла бытия, размышлений о тех самых, некоторыми презираемых, высоких материях. И это не прошло даром, ибо вышло из нее много знаменитых и именитых.

Будущий генерал Инь Си вырос и возмужал, состоялся как личность именно на фоне этого высокого разговора, в атмосфере заочного спора двух Учителей.

Но подробнее об этом лучше рассказать в ином месте и в иное время, ибо это хотя и связанная с первой, зачатая в ее лоне, но уже другая история.

Первая поимка Чжан Чженя

Здание Справедливости, как совокупности всех ее понятий и смыслов, строится народом многими веками, и в этом крайне серьезном деле существовало всегда и существует множество нестыковок, неувязок, разнобоя мнений и взглядов, из-за которых по всему зданию ползут трещины, а в отдельные критические моменты оно и вовсе грозит обрушиться… и кто в том виноват? И кто судьи, выступающие от ее имени? едь во всякое время и во всяком месте они - дети своего времени и места, а Справедливость от этого, как известно, зависеть не должна, она вневременна и повсеместна, абсолютна. И попробуй, каждый раз решая какую-то конкретную законоиспол-нительную задачу, соблюсти ее абсолюты…

Да, конкретика - это самое, пожалуй, уязвимое место царицы Справедливости. И за примерами дело не станет, вот один из них, самых ранних.

А все дело завязалось тогда из-за большеголового сеятеля сомнений Ли Эра, прозванного всеми впоследствии Лао Цзы - Старый Учитель. И тогда же, более пятидесяти лет назад, связался этот узелок из трех нитей жизни, второй из которых была жизнь Дин Хуна, известного средь молодых сослуживцев прозвищем Старый Пограничник, а после смерти - как ечный Стражник, и третья - матерого контрабандиста Чжан Чженя.

И узелок этот не развязан до сих пор.

А было тогда дождливое и холодное осеннее утро. Два юных пограничника выследили и поймали маленького нарушителя границы.

Он спал под корнем большого развесистого дерева, свернувшись от ночной стылости и подложив под голову грязнющий рваный мешок.

Они же еще вчера издали заметили его одинокую фигуру, пробиравшуюся с той стороны к линии границы. Приметили дерево, под которым он притаился в сумерках, чтобы скоротать ночь и под утро проскользнуть мимо расставленных засад. Молодые пограничники решили опередить его и, не дожидаясь рассвета, подкрались к этому месту с обеих сторон.

На дереве совсем близко от нарушителя, словно охраняя его, поднял голову и зашипел большой питон, но Дин Хун не растерялся и одним ловким ударом острого меча рассек его пополам…

Мальчишка вскинулся, готовый тут же броситься наутек, но они дружно навалились на него и крепко связали.

Это был Чжан Чжень.

Поняв безысходность своего положения, он тут же начал плакать, причитая, что его дома ждет умирающая мать, за которой ухаживает маленькая сестра, а отец давным-давно погиб на войне с диндилами. И если, мол, он не вернется, то умрет и мать, а следом и маленькая сестра, которой нечего есть…


мешке у него они обнаружили лекарственные травы, среди них и корешки женьшеня, и какие-то тяжелые камни.

Неопытные пограничники тут же разошлись во мнении и отошли в сторону, чтобы поговорить. Дин Хул настаивал привести его на заставу, а там пусть начальство решает, как с ним быть. К тому же он видел, что юный нарушитель был здесь уже не раз и прекрасно разбирается в местности.

А Ли Эр сразу принял сторону парнишки и настаивал отпустить его к больной матери, тем более что нарушение его было формальное. Не его вина, мол, что лекарственные травы и корни женьшеня растут за границей. Он просто исполняет свой сыновний долг и ради спасения матери пустился в такую опасную даль за лекарствами…

Услышав про сыновний долг перед матерью, Дин Хул смягчился, ведь и у него где-то далеко на равнине есть мать, и как там у них, что с ними сейчас?..

- Ну, хорошо. С этим доводом можно бы согласиться. Конечно, если он говорит правду. Ну а если врет? Как проверим?

- А зачем нам его проверять? Мы ему просто поверим и отпустим. рет или не врет - это ведь его проблема… Дальше мы не вмешиваемся в его судьбу, - заявил Ли Эр.

- А что, если он все-таки врет?

- Тогда его совесть замучает. Он все равно будет наказан, только не здесь и сейчас, а потом…

- Ну а ведь нам с тобой доверили охрану государственной границы. Мы же давали клятву верности императору, что будем беспощадны к нарушителям, - все сомневался Дин Хун. - И как мы можем сами принимать такое решение? Нам нельзя, мы не судьи.

- Сказал тоже… Государство, граница, император… Они незыблемы, они не шелохнутся даже, если мы отпустим этого несчастного мальчишку к умирающей матери. Наоборот, государство духовно укрепится от нашего великодушного поступка.

- И где ты успел набраться всего этого?! Крепость государства не в каких-то там духовных вещах, а прежде всего в незыблемости его границ. Если каждый будет их нарушать, что же тогда выйдет? Это уже не государство будет, а…

Они все же развязали пленника, привели к своему посту. Разожгли костер, сварили в котле змею и при утренней заре все втроем славно поели. Чжан Чжень оказался их одногодком, и они разве что формой отличались от него.

Дин Хуну снова стало жалко его, и тот почувствовал это; и хотя недавно наравне со своими охранниками, весело и нисколько не стесняясь, за обе щеки уплетал змеиное мясо, видимо, почувствовав слабину, тут же снова начал плакать и причитать про свою умирающую без него мать и несчастную сестру.

Это подействовало, Дин Хун отозвал друга в сторону и спросил в упор:

- Давай решим, скоро придет смена, подойдет проверяющий.

- Мое мнение знаешь: отпустить. Но из нас двоих старшим по посту назначен ты, поэтому тебе и решать, - ответил Ли Эр.

- Какой ты хитрый! Добреньким хочешь остаться. А всю ответственность на меня?

- Зачем тебя поставили командиром? от ты и решай.

Не ставший тогда еще и полноценным солдатом, а всего-навсего старший поста, подросток Дин Хун впервые понял, как трудно, оказывается, принимать нужное решение… После всяческих колебаний, больше из-за жалости к несчастной жертве обстоятельств Дин Хун совершил первое и, кажется, последнее нарушение своих прямых обязанностей за всю последующую долгую службу на границе: он отпустил нарушителя. Оба начинающих пограничника в тот момент, каждый по-своему, остались довольны пусть и не совсем законным, но как бы бесспорно добрым делом: они спасли человека от сурового наказания, которое сломало бы всю его судьбу.


Но каково же было их удивление, когда всего через месяц Чжан Чжень попался им опять. се прежние его оправдания опять повторились: мать не выздоровела, прежние лекарства закончились, потребовались новые, вот и… Ли Эр снова принял сторону нарушителя и сказал, что им необходимо быть последовательными: если поверили один раз, поверим и во второй. се надо решать по справедливости. Но Дин Хун на этот раз был непримирим:

- Ладно! Но и я не буду решать. Я как командир просто передам нарушителя своим командирам, и пусть они решают, как с ним быть. Они куда опытней меня, им видней. Пожалеют - пусть они отпустят его, нет - пусть решат по закону.

Скоро, когда утреннее солнце поднялось над отрогами Куньлуня, пришла смена, и проверяющий увел пленника в неизвестность.

С тех пор прошло много лет.

А тогда пограничники узнали, что суд приговорил их задержанного к трем годам тюрьмы, которую заменили службой юнгой на флоте.

Дин Хун часто и с сожалением вспоминал тот случай и хотел знать, как сложилась судьба Чжан Чженя и его семьи.

ремя летело быстро, и вот уже истек первый принудительный срок службы молодых пограничников.

Ли Эр вернулся на родину с твердым намерением сдавать экзамены на государственную службу.

А Дин Хун после некоторых сомнений решил продолжить полюбившуюся ему службу на границе, но уже добровольно, по вольному контракту.

ыбор пути

Закончив первую, присужденную по приговору суда, часть своей службы и получив свой первый в жизни отпуск, Дин Хун по дороге домой решил заехать в деревню, откуда был родом Чжан Чжень.

И почему-то не очень удивился, когда узнал, что Чжан Чжень все им наврал.

Оказывается, его умирающая якобы мать умерла задолго до того. А отец никогда не был на войне и здравствовал, слывя знаменитым на всю округу пьяницей. Сестра же оказалась не такой уж и беспомощной, как обрисовал ее брат. Чуть постарше его, она была такой рассудительной и энергичной, что уже держала в своих руках большое и крепкое отцовское хозяйство с двумя десятками работников.

Сказать, что она сразу понравилась Дин Хуну, - значило ничего не сказать. Никакая другая женщина потом в жизни не занимала столько места в его душе, не занимает и сейчас - как щемящее сожаление о несбывшемся, как память о другой, упущенной, судьбе. И ей не мог не приглянуться высокий и сильный молодой пограничник с мужественно-замкнутым лицом, озаряемым иногда совсем не казенной, а открытой и приветливой улыбкой.

Но при любом здравом раскладе она никак не смогла бы оставить богатое хозяйство и ехать с ним на границу, в казарменное, считай, житье среди солдатни. А он теперь уже не хотел отказываться ни от подписанного контракта, ни от своего призвания пограничника - и уж тем более не мог вступить в родство с контрабандистом…

Да, так жестко распорядилась ими, разделила их судьба. А разделенное ею не соединить никому.

есна заканчивалась, лето еще не началось. Дул прохладный свежий ветер, разносил острый запах цветущих лесов. Это было одно из лучших времен для путешествия и разных поездок. А того, кто был в военной форме, в каждом доме встречали как желанного гостя.

Дин Хун ясно помнит, какое радостное волнение охватило его при виде родных мест. Но когда он вступил в свое мало чем переменившееся село, то сразу почувствовал какую-то необъяснимую, странную тревогу… да все ли


ладно дома? се эти годы он был спокоен за родных, постоянно получая письма на маленьких глиняных табличках о том, что все живы и здоровы, что после того несчастья с неурожаем все невзгоды, хвала севышнему Тен-гри, обходили их семью…

Навстречу вышли отец с сестрой. И тут же, рыдая горько, рассказали, что мать не смогла вынести разлуку с ним и умерла, скорбя душой и телом, через год. А они, не желая огорчать его, не сообщали об этом. Нет, чуяло тогда материнское сердце, что не увидит больше родного сына…

Достав подарки каждому и сложив долю матери на стол, молодой пограничник как ни крепился, а все-таки заплакал.

Но, странное дело, почувствовал и облегчение тоже. Отныне ничего дома его уже не держало. Он был свободен в выборе пути. И как ни уговаривали, ни увещевали его родные остаться дома, он решил не отказываться от контракта и вернуться на службу. Отныне и на всю оставшуюся жизнь единственным постоянным местом его пребывания на земле стала застава Сань-гуань. Где бы он ни был, отныне его постоянно сопровождал дорогой сердцу синеокий облик матери…

Чжан Чжень не утонул в море, не был убит в корабельном сражении, а благополучно отслужил на флоте и вернулся к своему главному занятию, контрабанде, и стал промышлять по обе стороны границы. Из Китая налаживал вывоз шелка, из Тибета ввозил вначале поделочные камни, а затем серебро, золото и даже алмазы. Конечно, все это шло мимо таможни, казны, и потому с пограничниками у него скоро наладился постоянный, десятилетиями длящийся и ставший привычным конфликт.

Дин Хун ловил его, как уже говорилось, тридцать два раза. Но Чжан Чжень почти всегда умело выкручивался, посредством элементарного подкупа заимев множество связей в судопроизводственной системе Чжоу, и был осужден всего пять или шесть раз. Бывало, ссылали его служить в дальние гарнизоны, дважды присуждали работать на каменоломнях при строительстве еликой Стены, однажды отправили даже вовсе в гиблые болотистые места на рытье каналов. Это был тяжелый путь, для многих несчастных лишь в одну сторону, несчетно и бесследно пропадали там.

Но Чжан Чжень каждый раз чудесным образом и порой до срока благополучно возвращался - и всегда именно сюда, на проторенные им и, должно быть, очень выгодные тропы мимо заставы Саныуань. прочем, на других контрабандистских тропах через границы Чжоу "сидели" другие и не менее удачливые главари, которые чужака у себя не потерпели бы.

А конфликт пограничника с контрабандистом изначально двойственен. С одной стороны, из-за частых нарушений границы Дин Хун получал то и дело нарекания по службе, неудовольствие начальства. С другой же, когда нарушителя удавалось поймать, шли поощрения, медали и ордена, а то и знаки отличия очередного воинского звания.

Меньше всего хотел бы Дин Хун иметь хоть какую-то связь с этим отпетым мошенником, но жизнь связала их крепче некуда и, главное, до конца дней - словно в некое наказанье обоим… за что? Непонятна жизнь и оттого с годами все более печальна своей безысходностью и, как ни оправдывай ее, несправедливостью. И самый тяжкий труд - это пытаться установить в ней хоть какую-то справедливость. се так запутано, что часто упираешься в тупик безысходности, и тогда вдруг берет опасное сомнение: а вообще возможна ли она - справедливость? А что, если нет?..

Любовь пограничника

Наверное, так было задумано Создателем неба и земли изначально, что все в этом мире, в конце концов, оказывается взаимосвязанным - как бы ни было одно с другим противоположным, а то и взаимоисключающим.

И все это верно подметил когда-то всезнающий, казалось иногда, Ли Эр.


Ну кто мог предположить, что единственной настоящей любовью пограничника станет именно сестра контрабандиста Чжан Чженя? Или это Поднебесная до такой степени оскудела достойными любви женщинами, что иного выбора для него не оказалось? Но для него как будто свет сошелся клином на ней, одной-единственной. Или она, или никакая другая.

Теоретически он, вообще-то, мог бы на ней жениться, но тогда ему пришлось бы отказаться не только от службы, но едва ли не от всех своих ценностей, всех своих убеждений, поменять местами сами понятия добра и зла, греха и добродетели… Ибо, судя по всему, связь между сестрой и братом была не только чисто родственной, но и, скажем так, деловой тоже, на которой стоял весь их род. И связи эти он вряд ли смог бы разорвать, в китайских семьях они очень крепки. Оставалось только "вписаться" в них.

А на это он пойти не мог.

И он остался самим собой - да, наедине со всеми своими убеждениями, одиноким на всю жизнь, потеряв возможность иметь семью, оставив где-то не родившимися своих детей.

прочем, не он один выбрал одинокую жизнь бобыля. И Ли Эр, и даже Чжан Чжень тоже так никогда и не обзавелись семьями.

идимо, это выбор не самого человека. Излишняя подверженность определенной идее ревниво оттесняет в сторону все иные интересы, не терпит себе соперников, не оставляет места иным радостям мирской жизни.

Так и эта поразившая его странная страсть к девушке, вспоминаемой теперь как сон, заслонила собою всех других женщин, все возможности другой любви. Так бывает у тех, о ком говорят: это люди одной страсти. Он, Дин Хун, человек одной страсти, и это его судьба.

И вот первая страсть преодолела, как искушение, появившуюся было вторую - и опять осталась единственной… Идея служения порядку, Справедливости победила идею Любви, а разве так должно бы быть? едь Справедливость не соперница, а сестра Любви…

Но ведь и нельзя было допустить, чтобы его будущие дети одновременно могли походить и на Дин Хула, и на Чжан Чженя, на пограничника и на контрабандиста. Это непозволительное смешение было бы, как самое малое, насмешкой над тем и другим. А по большому счету означало бы стирание границ, разрушение высших принципов, на которых строится и стоит мировой порядок.

И как ни грустно, что его детям не быть уже на земле, не продолжить отца и дела его жизни, но так это и должно, наверное, быть. Человек, которому предназначено охранять границу, ни при каких обстоятельствах не может отступить от высших принципов, на которых покоятся главные устои бытия. Это тот случай, когда принципы важнее всего, даже и самой жизни.

На земле много почетных занятий, за которые воздают всякие почести и помнят в веках. Но все же для настоящего мужа нет ничего достойнее и выше, был убежден Дин Хун, чем охрана заповеданных разумом и сердцем границ. едь это самое древнее дело, которое и поныне остается главным на земле. Ибо все держится на границах, на надежности их и незыблемости. Иначе все смешается: добро со злом, честь с бесчестьем, родина с чужбиной, предательство с верностью.

ыбор и предопределенность реального и воображаемого

Каждый, пришедший в этот незыблемо стоящий, но до крайности непонятный и запутанный мир, в конце концов понимает безысходную неиспове-димость пути своего земного бытия.

се с самого начала запутано уже тем, что замешано на великом множестве случайностей. Чему и каким быть, а может, и не быть - решает ничтожный порой случай, камешек, попавший под ногу, соринка, угодившая в глаз… И человек из всего этого сложнейшего лабиринта, огромного числа возможностей пытается выйти путем выбора: налево или направо, правдой или ложью, интуицией или расчетом…


ыбор с первого осознания самого себя до последних дней. И этим ежеминутным выбором человек составляет, формирует свою судьбу, прокладывает пути вперед…

Казалось бы, сам хозяин своей судьбы…

Это, с одной стороны.

Но, с другой стороны, все это не более чем иллюзия, которая сопровождает человека всю жизнь. Большого ума не надо, чтобы обнаружить задним числом, что весь спектр кажущегося выбора заранее предопределен. И корни этой предопределенности уходят во тьму прошлого, существовавшую до твоего рождения…

Кем предопределен? от и вопрос-то… И каждый, кто берется проследить эти корни, вовлекается в ту беспросветную тьму предположений и догадок, из которой выход только назад - в реальность.

Человек не может не думать, в том числе и над этим тоже. Но пограничник, в отличие от других, не имеет права ни на миг полностью уйти в свои думы, как это постоянно случалось с Ли Эром… Какими бы высокими ни были раздумья, нельзя таким образом покидать земной пост, оставлять реальность без надзора.

Когда Ли Эр уходил в лабиринты своих мыслей, он переставал видеть, слышать… Да, оставалась его пустая человеческая оболочка, безучастно ко всему происходящему смотревшая в сторону границы, и только. Безучастная ко всему миру, так вернее было бы сказать.

Никто не знает, как там на Небесах, но на земле все должно быть в меру… се должно произойти в свое время и по предначертанию ысшей оли, которая нисходит с Неба. том-то и дело, что корни всех явлений, событий и судеб - Там, и нечего искать их здесь, во тьме случайностей. Зачем, спрашивается, мудрить, запутывать себя усложнением простых, очевидных или упрощением сложных вещей? се это лукавство или самообольщение возгордившегося человеческого разума, не более того.

И Дин Хун думать, конечно, думал над этим, совсем не равнодушен был к предопределенью, выстраивавшему его жизнь, да и располагали к этому долгие и монотонные часы бдения в сторожевом секрете или на наблюдательной вышке; но случись малейший звук, малейшее передвижение на границе, он тут же настораживался, моментально возвращался к действительности, готовый к любым ее неожиданностям… То есть умел как бы разделяться, раздваиваться в двух равноценных мирах - мыслительном и реальном, пребывая одновременно и в том, и в другом… Даже когда спал крепким сном, то и тогда мог мгновенно проснуться при первом же подозрительном звуке. Это было в нем с юности, сразу, а потом лишь закрепилось выучкой старого служаки.

Сложность, запутанность, невыразимость, неопределенность, изначальная многозначность, как густая трава, прячут в себе всякую, подчас и ядовитую тварь, которая там, в этой непроходимой чаще, находит себе спасение. Или место для засады. Этой твари Истина и Путь не нужны, они только временно прячутся там, в словесных зарослях…

И эти развесистые словеса нередко служат не только прикрытием для слабости, но и неплохим инструментом всяческих манипуляций, и многие беды человечества зарождаются там, зреют и исходят оттуда.

На них зиждется множество не только искренних заблуждений, но и заведомо ложных иллюзий, неисполнимых надежд, обманных путей и провокаций, злоумышленных планов расчетливых прохиндеев, которые сознательно паразитируют на этом. Они преднамеренно запутают сложностью, доведут все до абсурда. Чтобы затем, пользуясь чужой беспомощностью, стать поводырем слепцов, предварительно убедив их, что они наконец-то выведут всех на путь истинный. Надежда заблудившегося - золотое дно для прохиндея.

И первое время Дин Хун со всей свойственной ему тогда юношеской прямолинейностью подозревал в этом и Ли Эра тоже.

Но кто бы мог представить, что пройдет всего несколько десятков лет, и бывший маленький тщедушный пограничник Ли Эр прославится как выдающийся философ, изречения которого будут на устах почти всей просвещенной молодежи, и что присвоят ему звучное имя Лао Цзы - Старый Учитель.


Ростом он оставался невысок, был сухопар и чуть сутуловат. Еще мальчиком был странен тем, что имел волосы с проседью, которые со временем и вовсе поседели. Поэтому к сорока годам он стал выглядеть как настоящий старик.

Конечно, и Ли Эр тоже, как никто, умел запутывать. Уж чего-чего, а усложнить простейшие вещи, ввести в сомнение, следом в тупик, а затем подвести к своему заготовленному заранее решению, он был мастер. И Дин Хун со своей прямотой очень часто в их спорах попадал впросак, сам удивляясь своей несообразительности.

ечная раздвоенность… неопределенность… многозначность. Что ни спроси у него, головастого, ничего он точно не знает, ни в чем не может определиться. вечном сомнении сам, он и тебя в свое сомнение втянет, так что разуверишься в истинности простейших вещей. Но когда замучаешься, не найдя выход, то он укажет тебе аж три выхода, но при этом не скажет, какой именно лучше. Предоставит на твой выбор, и ты еще пуще запутаешься.

Да, Ли Эр был никудышным пограничником, поэтому за все, что бы он ни делал, постоянно получал нарекания командиров. Особенно доставалось ему из-за его нескладной выправки, неуклюжести, движения его при команде всегда запаздывали. И речь его была нечеткой, он не мог коротко и точно выразить увиденное, доложить обстановку. сегда подмечал и выпячивал второстепенные вещи, опуская по рассеянности главные.

И если бы не дружба с образцовым пограничником Дин Хун ом, который, несмотря на всякие личные разногласия, всегда и во всем без малейшего сомнения выгораживал и защищал друга, ему пришлось бы на заставе совсем туго.

Но, тем не менее, в какую бы безнадежную ситуацию он ни попадал, Ли Эр на все умел смотреть сверху, каким-то будто бы сторонним взором, и не горячился, как другие, не увлекался, всегда был спокоен, отстранен и холодноват.

И это часто оказывалось выгодной позицией, особенно в споре. ладеть своими эмоциями может далеко не каждый. Ли Эр никогда не гнался за случайной мыслью или сверкнувшей вдруг идеей, предпочитая заранее обдуманное, и потому всегда крепко держал нить разговора, его главное направление.

Он умел вовремя остановиться, сделать многозначительную паузу - и выдать вдруг самый неожиданный, но на удивленье остроумный вывод. Этим он поражал самых отъявленных противников-спорщиков.

Поэтому скоро он снискал к себе особое, на невольном уважении замешанное, отношение как среди сверстников, так и у командиров, и не зря ему дали прозвище "мудрый мальчик".

Об истине и заблуждениях

Больше всего, кстати, Ли Эр не любил армию. Эта нелюбовь часто прорывалась в его изречения и стихи, которые содержали самые неожиданные порой и резкие выпады против нее. А поскольку в критические моменты вражеского нашествия жизнь пограничников, да и всей страны, напрямую зависела от состояния и содержания войск в ближнем тылу, то Дин Хун то и дело уличал его в непоследовательности и предвзятости, цитируя его же стихи:

Хорошее войско - причина бед,

Всем оно ненавистно,

Постигший Дао не принимает войска.

Войско - орудие зла.

Достойный избегает пользоваться им.

Затем добавлял от себя:

А мы, недостойные, все уповаем на войско

И не знаем, что войско, оказывается, - орудие зла…


А в это время на границе было неспокойно, уже поймали двоих нарушителей - не контрабандистов, как обычно, а лазутчиков, судя по всему, посланных с той стороны на разведку… тот день они вдвоем дежурили на сторожевой башне. Ли Эр стоял, как всегда, уставившись невидящим взором куда-то в сторону гор Куньлунь и беззвучно шевеля губами, сочиняя, может быть, очередное изречение. Дин Хун знал его причуды и потому особо не доверял другу, сам внимательно осматривая время от времени всю местность, как будто заранее чувствуя недоброе. И беспокойство его подтвердилось: он увидел вражеские передовые части, выходящие на перевал, до которого было отсюда примерно тридцать пять ли…

Они тут же пустили сигнальный черный дым. Сигнал приняли и в ответ сразу же поступила, тоже сигналом, команда еще раз проверить и подтвердить донесение.

Но сомнений быть не могло: враг!..

На перевал уже выходили колонны основных войск захватчика. Скоро с заставы прискакали на лошадях сам генерал и высшие командиры, чтобы лично убедиться в этом. Тут же были посланы разведывательные группы с заданием выведать количество и качество войск вторжения. Затем все вернулись в крепость заставы и стали готовиться к осаде. Оборону заставы доверили нескольким немногочисленным отрядам, а основная группа отошла в усиление армейским частям, подхода которых все с нетерпением ждали.

Оттого, как скоро они подойдут, полностью зависела судьба остающихся оборонять заставу. Они, конечно, могут продержаться в крепости довольно долго, но ведь врагу необязательно сразу брать их штурмом, они просто обойдут ее и покатятся дальше, неся разрушение и смерть… Да и сколько они продержатся? Нет, вся надежда была только на армию.

рузья и тут были вместе, в числе защитников одной из башен крепости. сем отрядом приняли клятву до конца защищать свою позицию, умереть, но не сойти с нее…

ражеские войска, а это были хунны, подошли к вечеру и с ходу бросились на штурм. Но стены крепости были высоки и надежны, а защитники встретили их стрелами и копьями, каменным градом. После второй тщетной попытки осаждающие отошли и расположились вокруг многочисленным станом на ночлег.

Этой ночью многие из пограничников не сомкнули глаз - кто в дозоре, а кто в бессоннице.

Дин Хун, полностью вручив себя судьбе, смотрел на всех, в том числе и на самого себя, как бы несколько со стороны, с хладнокровным интересом наблюдал, кто как ведет себя, как воспринимает происходящее.

Он особо не думал, чем кончится завтрашний день: надо сражаться на своем месте, изо всех сил, вот и все. А Ли Эр никак не мог совладать с внутренней дрожью, сотрясавшей его, и все время ежился…

- Что, совсем замерз? И правда, сегодня что-то холодно, - будто бы не понял его Дин Хун и, сняв с себя овчинный полушубок, накинул на щуплые плечи друга.

Когда подошла очередь дежурить на бастионе, они опять вызвались идти вместе.

При тусклом лунном свете тела вповалку спящих внизу врагов были похожи на трупы. Но завтра-то они проснутся и пойдут на отчаянный штурм, и чем все это кончится, никому неизвестно. Но уж точно, что многие из них станут настоящими трупами, которым не проснуться никогда… озможно, кому-то из пограничников тоже…

Звезды сверху равнодушно ожидали развязки. Что-то будет?.. едь кто-то же запланировал все это, принял решение, направил этих несчастных сюда. Откуда-то снизошла к ним эта гибельная мысль: ворваться в чужой дом, напасть… ради чего? Ради корысти, конечно: и правителей их, и личная у каждого из спящих этих. Только при совпадении всех корыстей, интересов совершаются такие дела. А завтра неумолимо настанет, и никто, ничто не в силах остановить его. Оно, как лавина, сползет на них - пока еще живых, думающих, страдающих - и сокрушит, и погребет под собою, превратит в холодные трупы…

5 “Наш современник” N 8


- Да ты не бойся, - сказал Дин Хун. - Страхом все равно ничего не изменишь.

- А ты? Что, так уж и не боишься?

- Не знаю. Уже готов ко всему. А переживать… зачем мне лишнее страданье? Я лучше приготовлюсь как надо. Чтобы самому не быть убитым, а суметь убить его, врага.

- Как у тебя все просто! Ты готовишься убить человека… А ведь он тоже чей-то сын, - Ли Эр наконец оживился, найдя повод поспорить, и ухватился за него как за соломинку.

- Человеком он был там, у себя дома, в своей стране. А когда он нарушил границу и вломился в мою страну, чтобы разорять и грабить мой народ, то он для меня не человек уже. Он разбойник, он зверь, которого надо убивать без всякого… без сомнений и сожаленья.

- А для меня он все равно человек - пусть заблуждающийся, неправый…

- Ну, вот этот заблуждающийся завтра спокойно и без всяких сомнений возьмет и убьет тебя.

- озможно… Я заранее признаю свою слабость в бою.

- А зачем признаешь? Ты же - правый, ты дом свой защищаешь, родных своих!.. се ты вечно усложняешь, сомневаешься, ни на что решиться не можешь…

- А ты что, правда не боишься смерти?

- се ее боятся. Но я ж солдат. Считай, меня тут мать с отцом поставили. И я должен выстоять, пока жив. Ну, а если убьют… что поделаешь, значит, судьба такая. Умереть с толком тоже надо суметь.

- Нет, я никак не должен умереть!.. - вырвалось вдруг у Ли Эра. - Потому что мне столько еще нужно сделать… То, что я сейчас пограничник, ничего не значит. Это не мое дело, понимаешь? Мое еще впереди, и я должен готовиться к этому, чтобы выразить нечто такое… невыразимое. Такое, которое до меня никто еще и никогда не сказал… Понимаешь?

- Нет… Ничего не понимаю! - честно признался Дин Хун. - Опять ты начинаешь слишком мудрить. Говорил бы уж прямо, что трусишь, что боишься завтра умереть. Но нет, опять за свое: что-то должен, обязан… А хуннам наплевать на все это. И твоим родным тоже - там, позади нас. Ты сделай то, что сейчас нужно.

- Да я вроде делаю… Нет, я все-таки о другом. Человеку надо пытаться проникнуть в истинную суть вещей, в суть мироустройства и выразить все это как можно точней, а не приблизительно, как мы сейчас. И я знаю, что когда-нибудь смогу здесь кое-что новое найти и дать людям… Но мне нужно время, понимаешь ли ты?! Чтобы разобраться во всем этом, надо много работать, думать, перелопатить гору мыслей, чтобы выявить главное, самое нужное всем нам…

- Ладно, будем верить, что живы останемся, - примирительно сказал Дин Хун и зевнул. Он понимал, что другу нужно было просто выговориться, разделить с ним свой страх и дать успокоить себя. - Такие стены им, дикарям, не взять - видел, как они сегодня сыпались с них? А вон, кажется, и смена наша идет… Надо выспаться, силенок набраться, не то завтра может не хватить их. Ты в бою, главное, особо не теряйся и под стрелы сдуру не вылезь. И держись около меня, не отходи, будешь камни подносить, подавать… Ничего, выдержим!..

Дин Хуну снились, как часто бывало, какие-то райские сады с неимоверным разнообразием диковинных плодов. Он рвал эти плоды, жадно ел и никак не мог насытиться…

Проснулся от первых ударов боевых барабанов, крайне недовольный этим, будто его и впрямь оторвали от богатого застолья. И увидел припухшие от бессонной ночи глаза, растерянное лицо Ли Эра, сидящего рядом на подстилке, и первым делом спросил:

- Ну что, не видать нашей армии?

- Нет, конечно. Пока они соберутся в поход, дня три-четыре пройдет… А к тому времени от нас здесь никого и не останется, - с горькой досадой ответил Ли Эр.


- Что, по армии затосковал? от так-то… Ага, и хунны дальше не пошли. Значит, боятся нас в тылу у себя оставить… Ничего, у нас еще силы есть и оружия, запасов хватает. Просто так не сдадимся.

скоре опять начался штурм.

Хунны еще раз подтвердили свою славу упрямого и дурного народа. Несмотря на большие потери, шли опять и опять, лезли на стены - и так целый день, до вечерних сумерек. Немалые потери понесли и защитники крепости, больше всего от стрел и осадных катапульт, которые забрасывали через крепостные стены камни. Раза три врагам удавалось-таки забраться на верх стены, но пограничники отчаянными атаками всякий раз сбрасывали их в пристенный ров.

Два друга во время этих атак несколько раз попадали в серьезные переделки, но вышли из них целыми, если не считать двух легких сабельных ранений Дин Хуна.

На другой день, после единственного и уже не такого упорного штурма, когда солнце склонилось к закату, подошло, наконец-то, и долгожданное войско. Хунны после первых же стычек и без особого сопротивления, захватив награбленную в ближайших деревнях добычу, поспешно отступили к границе и ушли через перевал обратно на запад.

И как радостно было видеть защитникам крепости мужественные лица армейских солдат и командиров, которые без боя, считай, одним своим появлением обратили в бегство совсем не слабого врага. Нет, прекрасна армия, защиающая свой народ!

мирные времена пребывающие самым угнетенным, презираемым, самым низшим сословием общества, солдаты регулярной армии в такие вот дни нашествия на глазах вырастают, возвышаются духом. Обычно затюканные, замученные нуждой, вечно голодные и обношенные, они теперь преобразились, как бы выпрямились, плечи развернули, стали великодушнее, шире, добрее, и кто бы мог узнать в них вчерашних вороватых, а то и с разбойными повадками, "казенных людей" провинциального гарнизона? Они и сами себя не узнавали…

Когда вырученные из осады пограничники и население близлежащих селений, разбежавшееся было по укрытиям в окрестных горах и лесах, устроили праздник в честь защитников своих, те прошлись торжественным маршем по выложенной булыжником главной площади заставы.

Это был редкий момент, когда задумчивый всегда и как бы отстраненный от всего Ли Эр стал оживлен, улыбчив, разделяя со всеми праздник, радуясь ему.

Но Дин Хун был не так добр и великодушен, чтобы не преминуть напоминанием его недавних стихов:

- Хорошее войско - причина бед,

Всем оно ненавистно,

Постигающий Дао не принимает войска.

Войско - орудие зла.

Достойный избегает пользоваться им…

Ли Эр вдруг покраснел и не сразу нашелся, что ответить.

- Странные стихи, не находишь? - посмеивался Дин Хун. - Только по причине моей необразованности я забыл автора… хотя, как ты знаешь, в библиотеке часто сижу. Какой такой недалекий философ мог так глупо выразиться? Я бы от стыда сквозь землю провалился, будь даже просто знаком с ним…

Но Ли Эр все-таки собрался для отпора.

- Если даже интонация может менять смысл сказанного, то выдергиванье отдельных слов и вовсе может привести к совершенно превратному их истолкованию, - сказал он. - А это коварный прием. Ты опустил важные слова в одном месте: "Достойный правитель в мирное время применяет силу только для защиты…" А в другом, после слов "Достойный избегает поль-

5*


зоваться им", ты нарочно пропустил продолженье:"Разве только вынудят его. Главное, всеми силами сохранять мир"… Что плохого этим сказано? Надо сначала вникнуть в суть, дойти до смысла, а потом бросать упреки…

- Ну ладно, тогда вынужден дочитать твои стихи до конца:

Победителей не прославлять, Прославлять победителя - радоваться убийству. Станут ли уважать за это в стране? Уважение порождает благоденствие,

насилие приносит беду. Начальники флангов

построились слева, Справа стоит полководец, Встретить бы их похоронной

процессией! Сколько людей убито,

как тут не плакать? Победе подобает похоронный

ритуал…

И как ты объяснишь тогда, - кивнул Дин Хун на марширующих армейцев, - все это торжество?

- Опять ты совершаешь подмену. Этих нельзя считать победителями. Не они же напали на мирного противника и победили. Их чествуют только потому, что они вовремя подоспели сюда и почти без боя вытеснили врага. Получается, они - просто защитники, освободители.

- Победитель тот, кто выиграл войну… Нет, такими увертками ты все что угодно объяснишь, кого угодно запутаешь. Значит, защитникам, освободителям не положено победы?.. Надо ж так сказать: "Победе подобает похоронный ритуал"…

А тут как раз закончился парад, замолкли победные звуки военного марша. Началась церемония награждения отличившихся. И двоим неуступчиво спорившим друзьям тоже были вручены знаки отличия - за то, что они первыми обнаружили и сообщили о вторжении и тем предотвратили его внезапность.

Когда их, юношей, вывели перед строем, перед множеством собравшегося народа, они показались сами себе растерянными мальчишками. ечно спорящие о вселенских вопросах, они застеснялись, как от какого-то позора, и не знали, куда девать руки, глаза, а лицам стало жарко, словно устремившиеся на них тысячи глаз слали, подобно лучам, свое тепло.

Каждый по-своему, конечно, но оба вынесли из этого, казалось бы, приятного события не то что растерянность, но, пожалуй, потрясение, которое они пронесли потом через всю жизнь и которое в последующем не раз повлияло на выбор ими своих путей, на принятие важных решений. Они в тот момент каким-то странным образом испытали совершенно противоположные чувства - одновременно и гордость от перепавшей им толики славы, и некий позор выставления на всеобщее обозрение и будто бы порицание… да, эфемерность как людской славы, так и людского порицания. Как ни странно, они ощутили, что славу и позор разделяет лишь тончайшая и зыбкая перегородка.

Да, у кого-кого, а у людей всеобщее ликование одобрения и поощрения в одночасье, в единый миг может обратиться в свою противоположность - ненависть и проклятие…

Их окружал, они поняли, неустойчивый и ненадежный мир, в котором противоположности зыбко перетекали друг в друга, а то и сливались, смешиваясь, взаимно растворяя и растворяясь, - чтобы тут же разделиться опять… Перед ними был Мир текучих и неуловимых смыслов, полный неопределенности и потому человеческих в нем сомнений.

Мир, где все, казалось бы, нарочито перемешано, свалено в одну кучу, и не разобрать, где добро, а где зло, где правит истина, а где злодействует


намеренное заблуждение. И каждому из них предстояло найти в нем свой Путь.

Дружба и истина

конце обязательной службы пути друзей разошлись, как кажется, навсегда.

Но это лишь кажется, лишь при жизни на этой земле. А если заглянуть за ее горизонт, то там, должно быть, предстоит им вечная встреча, и можно надеяться, что разрешатся, наконец, все их споры, и обретут они свет истины…

А пока Дин Хун, отбросив всякие сомнения, твердо решил связать всю свою жизнь с охраной границы. Он понял, что это его единственное земное предназначение, судьба, предопределенная свыше…

- Ну и ну!.. - Так неопределенно промычал, узнав его окончательное решение, Ли Эр и покачал головой, почему-то подергал свое длинное ухо. - Странно! И ты добровольно идешь на это?

- Я понял, что это мое… как это говорится? Призвание, да.

- Странно, как может быть призванием то, что разделяет созданный севышним Тенгри единый мир… Это же великое недоразумение, пойми! Ну, нельзя делить между людьми землю и небо, нельзя ограничивать созданное без всяких границ, препятствовать свободному передвижению вольного человека. от ты представь себе единое море, а по нему ходят вольные волны, ветер гуляет из конца в конец, и везде одинаковое солнце, дождь ли, радуга. А под водой рыбы плавают… и вот, глядишь, стоит там такой чурбан, как ты, называет себя пограничником и не пускает одних рыб сюда, а других туда… Представляешь, как дико?

- Представляю… Но не я же разделил эту землю и даже моря. Это до меня было, да и после меня останется. Так уж все устроено.

- Но ты не понимаешь, что хочешь посвятить свою жизнь совершенно бесполезному делу! А это неразумно, ведь рано или поздно все границы рухнут, человечество доживет до разумного восприятия мира и откажется от них. Я рассуждаю о том, как всё должно быть, а не о том, как оно есть…

- Ладно, настанет день, упадут границы и останусь я не у дел, и станут смотреть на меня как на дурака, который вчера еще истуканом стоял тут, мешал всем… А пока и хуннам пограбить хочется, в рабство людей побольше увести, и контрабандисты бродят. А как с такими, как Чжан Чжень, быть? Что, по-твоему, таких не будет? И чем они будут заниматься, пойдут рис сажать?

- Ну, не знаю чем… - вдруг смешался Ли Эр: на миг представил, видно, как Чжан Чжень, засучив штаны, сажает рис… - Да ладно, что ты прицепился к несчастному Чжан Чженю? Ну, найдутся, надеюсь, дела и таким…

- "Несчастный"… Да не пойдет он сажать рис и строителем, пастухом тоже никогда не будет. Скорее уж, как ты, наладится стихи писать… наберет, глядишь, учеников и тоже начнет мудрить, доверчивых дураков за нос водить.

- от как ты меня расцениваешь?! - усмехнулся Ли Эр. - А еще другом называется…

- Да как ты меня - чурбаном…И что с того, что друг? Разве из-за этого я должен кривить душой? Нет, дружба - одно, а правда - совсем другое.

- А высшая истина - третье… от это бы неплохо понимать.

- Да куда уж нам, простым неотесанным воякам, до твоих мудрствований. Зато у меня память хорошая, и мне нравятся стихи одного очень даже неглупого поэта:

Перестаньте мудрить и учить, Народ будет счастливее во сто крат, Забудьте милость и правосудие, Народ сам вспомнит


сыновнюю почтительность

и отцовскую любовь. Покончите с хитростью и наживой, Переведутся воры и разбойники.

И всего-то! Как все просто! Но, с другой стороны, мне что-то не верится, что так просто можно покончить с хитростью и наживой…

- Опять ты меня переиначиваешь! - Ли Эр недовольно сморщился и отвернулся. - Ты, как всегда, не доходя до сути, начинаешь судить-рядить по тому, что плавает на поверхности. Нельзя же все так буквально воспринимать…

- Я, по крайней мере, пытаюсь изо всех сил понять тебя. И не делаю вид, что все понимаю, а честно признаюсь, что я по простоте души не могу угнаться за твоими вроде бы великими мыслями. Что мне трудно достичь всей глубины твоих изречений. Но ведь по-твоему выходит, что открой границы - и тут же сами собой переведутся все контрабандисты и хунны… Если бы народ не страшился правосудия и силы на его страже, армии, он бы такое тут натворил!.. Ты хоть объяснил бы, что ты этим хотел сказать. Может, ты сам не очень внятно выражаешься?

- А ты даже усилия не прилагаешь, чтобы вникнуть, проникнуть в суть мысли, а сразу начинаешь судить по первой подвернувшейся фразе, случайной внешней аналогии.

- Может быть… - На этот раз и Дин Хун с досадой на себя, с озадаченностью почесал затылок.

- Не "может быть", а точно так! Хорошо, что ты наконец-то хоть немного усомнился в своей правоте. - Ли Эр с глубокой укоризной посмотрел снизу на высокого друга. - Дело в том, что ты излишне уверен в себе и прешь, как носорог по бамбуковой роще, только треск стоит… Твоя физическая сила малость испортила тебя, из-за этого ты стал самоуверенным, хочешь все упростить. А прямые дороги не всегда бывают самыми верными… То, что лежит на поверхности и кажется очевидным, - это ведь лишь внешнее проявление того главного, что всегда сокрыто внутри, которое каждый раз надо искать, открывать, да еще суметь выразить… Да, я тоже не всегда, может быть, справляюсь с этим, но мне сейчас главное - начать движение мысли, которая у нас застоялась, уперлась в существующее положение - и ни с места дальше…

- Ладно-ладно, убедил. Ты прав, я впредь буду стараться понять, почему ты берешься за ту или иную мысль. И почему тебя не устраивают старые понятия… Давай не ссориться. Пропади они пропадом, все эти высокие истины, если из-за них надо терять настоящего друга…

- А что, это тоже мысль - и не самая, знаешь, простая… - Он даже задумался на миг, покивал. - Человек прежде всего должен оставаться человеком, да…

- Конечно! А ты в своих письмах присылай мне свои стихи. Буду здесь тянуть службу, читать, раздумывать. Ну, и передавать твои размышления товариам, а там, глядишь, и молодым подчиненным. роде нас сейчас с тобой. друг из них кто-то вырастет таким же мудрецом, как ты.

- Ну какой я мудрец… Хорошо, я буду тебе присылать то, что напишется. Но передавай содержание другим только тогда, когда сам будешь уверен, что проник в суть. Договорились?

- Постараюсь!

- Надо стараться. Ибо в этой жизни мы пока такие же, как и все. А настоящими мудрецами становятся лишь там… - Ли Эр кивнул в сторону синеющих в небесной дали гор Куньлуня. - Только там.

- Да? - Дин Хун послушно кивнул, хотя в тот миг и не понял, что друг этим хотел сказать, и протянул для прощального пожатия свою большую волосатую руку… се было еще впереди - множество разных испытаний жизнью, новых ее откровений, глубоких в нее проникновений…

Первая мысль, что после прощания осенила его, была: "Но Куньлунь - это же заграница!.." Тогда у него еще было изначальное предубеждение про-


тив заграницы вообще. По его разумению, не могло там быть ничего стоящего, истинного. Там могут быть только разбойные хунны, контрабандные притоны и склады, всякие пороки, искушения и ничего больше…

Прошло много времени, Дин Хун вырос, возмужал, стал настоящим пограничником, но то и дело возвращался к этому их разговору и удивлялся: не мог же он сказать, что настоящими мудрецами можно стать только за границей… Где это - "там"? И почему нельзя здесь? Спрашивал, зная уже, что на земле невозможно постичь мир во всей его полноте.

Конец службы

Однажды после очередной реформы произошел пересмотр всех внешних сооружений границы. Количество застав, постов значительно сократили, а пограничные округа объединили. Хорошо еще, что Северо-Западного округа эти перемены почти не коснулись. И главную заставу Саньгуань решили сохранить, только переместить ее с горного плато в речную долину, по которой проходил главный торговый тракт. Конечно, для многих проезжающих, особенно для купцов, это было куда удобней. Но, как все и всегда в жизни, удобство одних оборачивается неудобством для других. Пограничникам жалко было терять старую заставу с мощной крепостью, с прекрасным обзором. Но что делать, люди ратные, подневольные, приказано - выполняй. И они нехотя подчинились. их числе был генерал Дин Хун, к тому времени дослужившийся до начальника Северо-Западного пограничного округа.

Он всей душой уже, всем своим существом прикипел к старой заставе, она стала самым близким его сердцу местом на всей земле. Даже и с военной точки зрения она имела явные преимущества, потому что с ее башен в ясные дни он мог обозреть все пути-дороги далеко-далеко. А теперь, если даже взобраться на самую высокую сторожевую вышку новой заставы, кругом видны только горы и почти никакого горизонта.

Конечно, зимой внизу теплее, меньше ветров, удобнее купцам, которым уже не нужно взбираться на гору, чтобы засвидетельствовать на таможне свой товар.

По всему чувствовалось, что удобства для проезжающих купцов при принятии решения по переносу заставы для чиновников были куда важней, чем интересы защиты границы. А это было печально, потому что именно в таких намеренно неверных решениях кроется будущий разлад в государственных делах. Да, это опасный симптом.

Но что делать, если до генерального штаба так же далеко, как до неба. армии издревле так: после принятия решения нельзя даже обсуждать приказ, а до принятия, как правило, все держится в секрете… Так что беспрекословно принимать и исполнять любые решения вышестоящего начальства - привычное дело для ратного человека. Командованию видней. озможно, они знают много такого в пользу приказа, о чем мы и не ведаем.

При помощи армейских сил, временно прикомандированных с берегов Янцзы, буквально за несколько месяцев построили новую заставу. озвели и главную крепость с внутренними двориками для таможни и складов, казармой и множеством оборонительных сооружений в случае осады. Стены сложили высокими, но все-таки они оказались не такими неприступными, как при старой заставе, где был удачно использован рельеф горной кручи. Древние мастера и воители, построившие старую заставу на горе, знали толк в фортификации, все предусмотрели.

А нынешние хоть и старались, но все-таки получилось не то. Не то и не так…

Может, еще и потому, что на старой заставе все было привычно, даже к ее недостаткам привыкли и уже не видели их, но всем казалось, что там намного надежней, удобней и вообще лучше.

Да, плохо, когда помимо твоей воли рушатся привычные, ставшие родными устои. Но, оказывается, хуже всего, когда переносят границы и заставы на них. И границы дозволенного и недозволенного.


Едва оставленная, старая застава быстро пришла в запустение, хотя там тоже установили постоянный пограничный пост, следящий за дальними подступами к границе.

Генерал Дин Хун, дослужив при новой заставе положенные годы, подал в шестьдесят лет в отставку, а для постоянного места жительства выбрал старую заставу, как уже было сказано, о чем и подал соответствующее прошение.

Командование с удовольствием исполнило его просьбу. Ему отвели лучшую часть строений заставы, отремонтировав их, и особо уважили, когда решили выделить ему двух денщиков, кучера и повара. Конечно, начальство было весьма заинтересовано в постоянном присутствии на таком стратегически важном направлении опытнейшего специалиста, который всегда может подстраховать своими советами действия новых назначенцев.

се понимали, что бывших пограничников не бывает, и потому за старым генералом была неофициально оставлена роль своего рода куратора пограничного округа, обязательного участника военного совета. И надо сказать, что это было весьма предусмотрительной мерой, вполне себя оправдавшей в тревожной, порой драматически напряженной жизни границы… Но речь об этом - потом, в свое время и в своем месте.

А пока старый пограничник, поселившись опять в давно обжитом обиходе, обрел наконец-то долгожданный покой, о каком мечтал уже многие годы. Он чувствовал, знал, что за полвека службы, пусть и частью его самого ставшей, родной, все-таки не на шутку устал. Подводило и безотказное раньше здоровье, старость брала свое.

Каждое утро он поднимался в одно и то же время, как заведено было во все годы, и вечерний отбой делал себе в положенный час, организм не хотел сбиваться с заданного давным-давно ритма. Два раза в неделю он сам себе устраивал привычные ночные дежурства. эти ночи он не то чтобы следил за дальними подступами, на это есть сторожевые посты с молодыми глазами и бодрыми головами, но думу жизни своей додумывал, для которой все не хватало времени. Теперь он вспоминал и пытался по-новому анализировать события минувших лет, как будто разбирал старые, позабытые было в кладовке вещи. Печально, но и по-своему интересно, восстанавливая в памяти прошлое, оживляя давно умершее, взглянуть на все это с высоты нынешних лет и опыта…

этой въедливой ночной работе памяти заново всплывает, проявляется множество забытых, неучтенных и вроде бы незначительных подробностей, которые иногда порядком-таки меняют твое прежнее представление о том или ином событии. И еще оказывается, что ничего не изъять из прошлого, как не вынуть кирпичей и камней из слитной кладки крепостной стены.

Как и ожидалось, отставка далась ему, переживалась тяжело. Конечно, можно даже не менять, сохранить привычный распорядок дня, с которым прожил всю сознательную жизнь, но само дело, суть дела из него уже изъята. И эту пустоту заполнить в первое время очень трудно. Но человек - тварь живучая и ко всему привыкающая…

Оставалось у отставного генерала одно - думать. И, к тому же, о тех вещах, о которых ратный человек и не мог раньше помышлять, не до того было. И хотя непривычно, да, но и не без интереса думалось.

Каждому свое

Но недолго пребывал он в пенсионном покое, поначалу казавшемся ему томительным бездельем и лишь понемногу начавшем заполняться иными, теперь уж стариковскими хлопотами.

Новость пришла в одно ничем не примечательное осеннее утро - причем весьма удивившая его, привыкшего вроде бы уже ничему не удивляться.

На имя старого пограничника прислали сообщение от главы местной администрации, что участок земли напротив старой крепости, где были разме-


щены бывшие казарма, тюрьма и некоторые хозяйственные постройки, продан некоему господину по фамилии Ю Джи.

Уже сам факт покупки выглядел по меньшей мере странным: зачем неведомому господину понадобилось приобретать это не только неблаговидное, но попросту непригодное для нормального существования место, каменистую тощую землю? Старая застава была расположена слишком высоко, на продуваемом всеми ветрами открытом плоскогорье, где почти ничего нельзя было вырастить. А старые постройки казармы и тюрьмы были в отвратительном состоянии.

Тут, несомненно, был некий подвох, который вскоре и раскрылся.

Ю Джи оказался не кем иным, как просто подставным лицом, через которого и была совершена сделка. Но кто бы мог догадаться, что настоящим хозяином окажется вездесущий проныра Чжан Чжень… Это было более чем удивительным! Неужели он мог затеять всю эту странную аферу только ради того, чтобы насолить старому противнику? На самом деле, зачем ему старая тюрьма - ему, оказавшемуся теперь одним из самых богатых людей округа, скупившему себе целые деревни с их землями, а в городах целые кварталы с торговыми рядами?! Говорили, что даже в Нанкине он купил себе большой дворец.

Но дело оказалось намного серьезнее простого намерения насолить. Старый прохиндей начал нешуточную перестройку в приобретенной части старой заставы, туда пригнали толпы строителей. начале поставлено было несколько высоченных зданий, но вокруг них даже забор не стали ставить, а те, что были, убрали. Старую же казарму и тюрьму не только не разобрали на кирпичи, но провели в них основательный ремонт, выдраили изнутри и снаружи.

скоре после постройки и ремонта в новые помещения въехало множество прислуги.

Следом пригнали табун отборных хунских лошадей, для которых в казарме соорудили конюшню.

А в один из дней приехал и сам хозяин. К великому удивлению всех, он поселился в тюрьме, где в былые времена многажды заключался по причине очередного нарушения границы.

Конечно, у богатого, достигшего возможности удовлетворить любое свое желание человека могут быть свои причуды и капризы. Но, имея дворец и поместья в наилучших, райских местах с великолепными садами и каналами, поселиться в горной, совершенно непригодной для нормального житья старой заставе, да еще в тюрьме, пусть и бывшей?!

Не только жизнь чудесит над нами, но и мы порой непозволительно чудим с нею, дерзим ей… Жить в тюрьме, утопая в показной роскоши, - да, насмешка над ней была тут несомненна.

При этом можно было подумать, что он все-таки малость тронулся головой. Но нет, старый пограничник со своей сторожевой башни несколько месяцев подряд пристально наблюдал за соседом и нашел, что все его действия в повседневном быту были весьма разумными, а хозяйственные задумки - крайне расчетливыми.

А тем временем жизнь шла своим чередом, у каждого своя.

Старый пограничник, даже имея немалые реальные возможности, никогда не допускал излишеств ни в чем, будь это повседневная еда, одежда или убранство, содержание дома. се у него было, как и прежде, в давно рассчитанном и привычном необходимом минимуме, и потому на взгляд со стороны его жизнь могла показаться скудной. Будничная еда его мало чем отличалась от солдатской кухни: то же пшено, реже рис и обычная, доступная по времени года зелень. Рыба, дичь или какая-нибудь иная живность - только по воскресеньям.

Зато у Чжан Чженя был вечный праздник. По крайней мере, так казалось со стороны. Обилию угощений соответствовало обилие гостей: уезжали одни, тут же прибывали другие. Каждый день котлы его были полны мясом, готовились всякие разносолы и редкие кушанья, оттуда постоянно тянуло за-


пахами еды, слышались пенье и крики, расхаживали разряженные гости и полуодетые девки. Через всякую меру оживленная эта жизнь не прекращалась даже ночью и затухала лишь под утро, чтобы назавтра с обеда, проспавшись, снова продолжиться.

Соседство двух вечных соперников по жизни, судьбе и предназначению не могло, конечно, протекать без происшествий, а то и подвохов со стороны этого неуемного мошенника. начале Чжан Чжень донимал просьбами посетить его очередной пир, желая таким образом, очевидно, вовлечь его в свои гульбища, сделать в чем-то от себя зависимым и хвастаться потом этим перед всеми. Но здесь он явно прогадал в самоуверенности своей, по себе судя о других, пытаясь подкупить то, чего не мог преодолеть хитростью и беззаконием. прочем, отчасти и сумел преодолеть, иначе откуда бы взяться его богатству… Лишь однажды, на тот самый юбилей сходил к нему, блюдя соседскую вежливость, Дин Хун и с тех пор не допускал для себя даже мысли появиться там, несмотря на назойливые приглашения, лишь усмехался в ответ на них и с преувеличенной вежливостью отказывался, нескрываемой насмешкой отбив, наконец-то, домогания соседа.

Тогда тот стал завлекать к себе мелкими подарками и угощеньями людей старого пограничника, через них пытаясь выведать что-то нужное для себя. Дин Хун вовремя заметил это и пресек, запретив повару с кучером и денщикам переходить разделяющую поместья дорогу, и завел у себя несколько купленных в деревне собак - от пьяных и шумных гостей, которые не раз, бывало, забредали к его подворью. Но старый контрабандист, как стало известно потом, велел слугам прикармливать собак, и бесхитростные псы один за другим перебегали, переселялись к соседу, чтобы поочередно попасть в котел…

Но не в суд же было подавать на этого пройдоху, не ставить же тем самым в равное положение свою честь с его бесчестьем. Конечно, он бы мог найти предлог и попросить своих бывших подчиненных и учеников, того же начальника пограничного участка Инь Си, нагрянуть в этот роскошный притон с обыском и все там перевернуть - тем более что оснований подозревать того в продолжении контрабандных дел, а вернее, в общем руководстве ими, хватало. Но и это, крайнее, вскоре тоже стало для него невозможным.

се постигается в сравнении.

Любая мелкая проблема иногда может оказаться вдруг для человека куда сложнее, чем другая, всеми видимая и значительная.

А случилось малозначимое, в общем-то, событие: к Чжан Чженю приехала его овдовевшая, как узналось позднее, сестра… Надолго ли, навсегда ли - старый генерал не знал. И вот каждый день он видел ее теперь издалека - пожилую, но суховатую, сохранившую стать и памятную ему подвижность, сновавшую деловито по поместью в хозяйственных всяких хлопотах…

Конечно же, от той давней, так долго мучившей его страстной тяги к ней, а скорее к образу ее, ничего не осталось в нем. Он с трудом уже вспоминал черты лица ее, весь облик той, молодой, и сейчас лишь по характерным повадкам в движениях, по жестам узнавал ее, припоминал опять их немногие случайные встречи в тех нескольких днях юности…

Но кто скажет, что глубже, что печальнее - молодая безответная страсть, по каким-то причинам не получившая удовлетворения, неудавшаяся, но все-таки излечимая временем, или стариковское бессонное и бесконечное сожаление о несбывшемся, об ушедшем навсегда счастье?..

И не возместит этой утраты ни заработанный всей твоей жизнью пенсионный достаток, ни размеренный, устоявшийся распорядок быта. Это ведь только говорят так - "ушел на покой". Но нет и не может быть покоя мысли, бесконечно перебирающей пряжу прошедшего. Нет настоящей удовлетворенности прожитым, а вот горькое чувство несовершенности сделанного тобой, незавершенности остается, переполняет тебя, вытесняет все и вся, и кажется, что жизнь не состоялась как надо… Нет истинного покоя, освобожденности от нее, жизни, а сил продолжить, тем более переиначить ее уже нет.


И только разве к исходу земного существования мы начинаем подозревать или прозревать, что вообще-то жизнь человеческая состоит в основном из иллюзий. И одна из них - иллюзия бесконечного продолжения всякого неприятного для нас, когда очень ждешь его прекращения. Как, впрочем, и обманы, навеваемые тем, что мы называем счастьем.

На самом деле нет в мире ничего бесконечного. сё, до времени возрастая, идет затем на убыль и, наконец, заканчивается, возвращаясь в ничто. И кто скажет, опять же, плохо это или хорошо? Разве что зависимый от своего разума и сердца человек. мире же, на земле нет ни хорошего, ни плохого; здесь есть лишь то, что есть.

Завещание

Была тяжелая, тягостная для него и непроглядно темная ночь. Снились кошмары. Он часто просыпался и вновь засыпал. Но так же, как и сны, была смутна, расплывчата и явь, как будто он из одного сна через короткое забытье переходил в другое.

Под утро, наконец, он проснулся совсем. темноте нащупал по многолетней привычке заранее разложенные еще с вечера вещи и оделся.

На востоке только-только начала тлеть полоска предстоящего рассвета.

Медленно ступая по сырым от ночной росы доскам, прошел он до основания смотровой вышки, нащупал отполированные человеческими руками прохладные, тоже мокрые от росы перила и по длинной, некогда добротно сделанной из широченных кипарисовых досок лестнице стал медленно подниматься наверх.

Каждая ступенька давалась теперь с трудом. Старик задыхался и после очередных десяти ступеней останавливался, чтобы отдышаться и подождать, пока утихнет колотье в груди.

И вот, наконец, он дошел-таки до желанной верхней площадки смотровой вышки и грузно завалился, почти упал в свое излюбленное старое кресло, которое до того было крепким, что не издало ни единого скрипа. прочем, со времени получения генеральского звания он, должно быть, раза в полтора потерял в весе.

После трудного подъема он наслаждался отдыхом и разлитым везде рассветным покоем. Пели цикады где-то внизу, а потом где-то совсем рядом послышался тоскливый голос одинокой иволги, будто жалующейся ему… но почему тоскливый? идимо, так тебе кажется лишь потому, что она в тебе самом сидит, эта самая тоска.

Ты, сам не ведая, оказывается, везде ищешь созвучия со своим внутренним ощущением и, находя, приписываешь им свое… Печально, но, видимо, это так и есть.

Ночью пограничник на посту ориентируется чаще всего на слух. Поэтому с годами у него вырабатывается умение безошибочно определять проис-хожденье звука, направление и расстоянье до источника его. Естественные звуки ночной природы меняются со временем года, даже с погодой, и малейшее изменение их сразу притягивает внимание. етка ли хрустнет, камень ли скатится по осыпи склона или беспокойство проявится в голосах ночных птиц - все это сразу улавливается слухом, и ты настораживаешься.

Дин Хун, закрыв глаза, с умиротворением в душе слушал привычные звуки, доносящиеся со всех сторон. Ночью у грызунов, летучих мышей, змей и у некоторых видов птиц начинается бурная жизнь со своими разговорами и перекличками, ссорами, криками, чтобы с рассветом перемениться на более возвышенное, на приветственное пение навстречу солнцу, новому дню…

Сегодня он как-то непривычно, по-особому услышал во многоголосом птичьем хоре эту радость жизни - вопреки, может, и в противовес своей немощи и ночной тоске… Тысячи раз он слышал это, чтобы понять лишь одно: все в порядке, никаких нарушений, подозрительных звуков нет. Слышал, но не внимал этой приветственной радости, этому торжеству жизни - а значит, был обделен и в этом… Но все-таки услышал, наконец, внял и был ко-


му-то глубоко, до близких слез благодарен за это утро, за этот рассвет, один из немногих, оставшихся ему. И это ли не подарок ему на старости лет?!

А случись по-другому, соединись он с той юной хозяйственной девушкой, гибкой, как лоза, то и подарок этот он получил бы, возможно, еще пятьдесят с лишним лет назад?

И кто знает это, несбывшееся? А подарку этому он и сейчас рад не меньше, чем мог обрадоваться бы в молодости, ибо куда дороже он теперь, в скудости остатних дней. Но все-таки главное в жизни он не получил от кого-то в дар, а заработал трудом и бдением, честным исполнением возложенного на него долга, и ему не в чем особо сомневаться, маяться тем, что не сделал что-то, не успел, не смог. Не сделал только то, чего не мог… Да, он отдал все долги жизни, а вместо детей отдал ей и людям своих достойных учеников, и теперь он в расчете со всеми, он свободен.

И вместе с этим осознанием своей полной свободы на него снизошел, наконец, переполнил его всего долгожданный покой. Он будто перестал ощущать тяжесть и ломоту своего старческого тела, будто не сидел, а легонько даже парил в кресле своем стародавнем, и ему стало хорошо и умиротворенно, как никогда в жизни.

Старый генерал совсем ненадолго вздремнул, и ему привиделась снежная равнина, над которой он продолжал все так же невесомо и теперь уж высоко парить. По ней еле-еле продвигался маленький согбенный старик с посохом. До боли знакомой была его фигура, походка, но он мучительно не мог вспомнить, кто же это. А когда очнулся, вздрогнув от хриплого окрика старого ворона с крыши вышки, уже совсем рассвело и ясны были до каждой складки знакомые очертания хребтов и сопок Куньлуня.

Он неотрывно смотрел на них, вознесшихся в вышину, и будто принимал их, впитывал в себя, желая унести с собой их возвышенную красоту и божественный покой, и невольно и со щемящей грустью подумалось: может, в последний раз…

И оказался почти прав.

Больше на вышку самостоятельно он уже не смог подняться.

Какое-то время с трудом еще выходил из дома наружу. Но высокие деревья заслоняли обзор, а ему как раз очень не хватало простора, открытого горизонта… Он быстро выдыхался, силы таяли. И он знал, что за каждым его движением с утроенным вниманием и любопытством следит старый контрабандист. Мало сказать, что это было неприятно. Обидно и унизительно чувствовать, видеть, что враг радуется твоей беспомощности. Должно быть, утолит наконец-то он свою месть, нарадуется…

Должно быть… Но сложен мир, и человек в нем тоже сложен. Нет, не так все просто, как кажется. И не все и не всегда происходит так, как вроде бы должно произойти…

Этот тоже сильно постаревший, обрюзгший от излишеств богатой и праздной жизни человек с жадным интересом следил, как сдает, как день за днем слабеет, упорно сопротивляясь немощи, некогда несокрушимый гигант.

Да, он должен был бы радоваться тому, что пережил вечного преследователя своего, увидел его конец и может считать их полувековую борьбу выигранной.

Но Чжан Чжень смотрел на генерала с непонятным самому себе странным чувством, душевным смятением, где жалость со страхом смешались в одно… За тот десяток лет, что они соседствовали-враждовали через дорогу, он успел пережить всё в себе, что раньше с такой энергией двигало его по жизни: жажду богатства и упоение им, непомерное самолюбие, разврат всяческих удовольствий. Он пресытился всем этим, теперь потерявшим в его глазах всякую цену, кроме денежной, он по-стариковски устал от этого и ничего уже не хотел, кроме покоя в душе. Но вот покоя-то и не было, а его место занял страх перед чем-то и жалость к себе… перед смертью страх? И перед нею тоже, перед неким высшим судом, по сравнению с которым куда как знакомые ему земные суды - просто забава. И порой, закрывшись от всех, он плакал… Да, бесстрашный и хитрый контрабандист, создавший в трех пограничных округах разветвленную сеть своих полубандитских "под-


разделений" и контролировавший едва ли не половину контрабандных товаров в стране, - он давился трудными, не дающими облегчения слезами, причины которых и сам не понимал…

И часть этой безысходной жалости к себе, незаметно как, в нем перешла и на умирающего - это было уже совершенно ясно - "непримиримого друга" своего по жизни. Тоже по большому счету не достигшего счастья, был уверен Чжан Чжень, которое, может быть, мимо них и между ними прошло…

Но мужество, с которым держался отставной генерал, одновременно и вызывало зависть, и восхищало, оставаясь для старого контрабандиста до конца не понятым, не понятным: почему не смиряется, не отдает себя в полную власть немощи и болезням? Зачем через силу, подтягиваясь за перила, втаскивает себя на сторожевую вышку? Откуда в нем, при его-то возможностях, эти неподкупность и нестяжательство, простые потребности, сама честность, наконец?! Да именно честность…

Эта его одиозная, глупая своей бессмысленностью честность нарушает весь существующий, устоявший в мире порядок вещей, разрушает всякий здравый смысл…

Когда Дин Хун перестал появляться во дворе и, по словам Денщика, окончательно слег и стал впадать в беспамятство, Чжан Чжень навестил его. Генерал в первый раз, кажется, даже не узнал его, находясь в полубреду; но потом как бы дал молчаливое согласие на его присутствие, и тот стал ухаживать за ним. Подолгу сидел около его кровати, слушал бессвязный бред старого пограничника, в котором пытался угадать некий потайной и глубокий смысл. Иногда он, казалось ему, начинал что-то понимать в нем, улавливать - но очередная волна больного бреда смывала все добытое понимание, смешивала все в нечто невразумительное и тоскливое. И тогда сидевший у изголовья больного рыхлый плешивый старик начинал беззвучно плакать о чем-то… о чем? Об иной, потерянной с молодости, судьбе? О завершившейся и у него тоже, считай, жизни? О тоске одиночества в этом мире?..

Почти каждый день приезжал на вороном жеребце молодой начальник пограничного участка Инь Си, любимый ученик старика. И если заставал у его постели соседа, то, разумеется, выгонял его прочь.

По ночам же Чжан Чжень уговаривал денщиков идти спать, а ему разрешить "немного посидеть с другом детства". И опять сидел, иногда задремывая, слушал бормотанье и вскрики бреда - чаще всего о том, что с той, вражеской стороны идет огромное войско или что прокрались через границу какие-то нарушители… такие минуты генерал был очень беспокойным, кричал, что "уйдут", порывался встать.

один из дней, когда генералу стало получше и он вполне пришел в себя, Чжан Чжень спросил его, хотел ли бы он подняться еще раз на сторожевую вышку, и по ожившему на минуту ответному взгляду понял: да, хотел бы… Он тут же вызвал плотников и велел им соорудить на канатах подъемник, которым старого пограничника, посаженного в кресло, доставили прямо на верхнюю площадку вышки.

Старый пограничник долго озирал ставшие родными очертания окрестных гор каким-то затуманенным, почти равнодушным взором. И, кажется, ничего уже не чувствовал, кроме огромной усталости.

округ него суетился Чжан Чжень, что-то подправляя, приказывая слугам принести то одно, то другое. друг старый генерал с каким-то странным, необъяснимым сожалением посмотрел на него. Чжан Чжень мгновенно почувствовал это и, поколебавшись, сказал:

- Ты… жалеешь меня?

- Да.

- Мне тебя тоже жалко…

- Меня не надо! - Генерал не принял сочувствия контрабандиста.

- Но как же - "не надо"?! Мы все достойны жалости, мы несчастны…

- Это ты несчастен. А я вполне счастлив. Я делал то, что хотел делать.

- Но я ведь тоже… Нет, я не хотел, но так уж получилось. Жизнь нас об этом не спрашивает…


- Спрашивает. А за свои грехи надо держать ответ! Но я не судья тебе… я только пограничник.

- И ты меня простишь?

- Простил… и что тебе мое прощенье? - Генералу говорилось трудно, с передышками. - Ты плакал… ночью. Ты сам судья. Себе.

- Но я не в силах судить себя… я не умею, не могу правильно судить!

- Да. Мы всего лишь… люди. Настоящие судьи ждут нас там… - Дин Хун слабо кивнул головой в сторону заснеженных вершин Куньлуня. - Там.

эту минуту Чжан Чжень заметил трех всадников, несущихся со стороны главной заставы, и сказав: "Прости!.." - быстро спустился вниз и поторопился на свою сторону, к своему большому поместью, без гостей ставшему в последнее время пустым и никому не нужным.

Молодой крепкий пограничник легко взбежал, почти взлетел по крутой лестнице. Генерал вернулся из минутного забытья и потеплел глазами, увидев его, даже попытался улыбнуться. Нет, он подготовил себе и границе хорошего преемника.

- Я немного задержался… Хотел раньше, но на седьмом посту засекли нескольких нарушителей.

- И… задержали?

- Конечно, всех четверых, - как о само собой разумеющемся сказал Инь Си. - И с товаром.

- Это хорошо… Хорошо, что ты есть… Тебе трудно будет, но ты уж потерпи. Опостылеет все здесь… а терпи. Главное в службе - не усложнять простого. сему свое время… - Дин Хун передохнул, его взгляд был устремлен куда-то далеко, дальше уходящих в небо горных отрогов. - ижу, знаю: придет время, и ты перейдешь на другую службу, точнее, это будет служение… на служение по душе. Пограничником быть - да, тяжело, но просто. А то служение высшим истинам будет посложней. И намного трудней. Ты и там должен все вынести… донести возложенное на себя. И запомни: главное там - не упрощать сложные вещи. Наш брат часто грешит этим… Ты слышишь меня?

- Да, учитель мой, я внимательно, всей душой слушаю ас!

- Я учил тебя многому… Как мог, пытался подготовить к тому, высшему служению. Но… но это было не в моих силах. Не я твой учитель…

- Почтенный, простите меня, недостойного. Может, я не во всем был прилежен и недостаточно старателен, но я всегда воспринимал ас как единственного и главного учителя моего. Не отрекайтесь от меня.

- Не учитель, нет… лишь наставник. А твой настоящий учитель - большеголовый мальчик Ли Эр… - Слабое подобие улыбки появилось на губах генерала, он прикрыл глаза, вспоминая. - Это его учение я передавал тебе, как мог, и ты это знаешь. И он придет сюда.

- Как, великий Лао Цзы?.. Небожитель - и к нам, сюда?!

- Да. И тебе надо приготовиться к встрече с ним. Сейчас ты сойдешь вниз и под моим ложем… Ты возьмешь себе из моего солдатского сундучка его письма, свитки учения. Нет, он пока еще не небожитель… Но станет им. И как раз по пути на Небо он пройдет здесь. Да, он начал свой великий путь с заставы Саныуань и через нее же пройдет в иной, вечный мир… так предрешено.

- И… когда это случится?

- Скоро… ибо что вам, молодым, каких-то десять лет? Ты же примешь мое ярмо, мой округ, и тебе придется потерпеть. Он придет, поклонится моему праху, благословит тебя - да, вместо себя - и уйдет дальше, к высотам… к святым вершинам Куньлуня. - Старый пограничник говорил это, закрыв глаза, но будто прозревая какой-то иной, недоступный человеческому умозрению, но полный высоких смыслов мир. - Будет снежная зима… Ты очисти своему Учителю его путь на сорок ли… а когда пути разойдутся по семи ущельям, еще на столько же по каждому… а назавтра после ухода Учителя проследи его след. Проследи, не потеряй… Ты примешь мой округ, мою границу… тебе об этом, должно быть, говорили в темной комнате? Мне велено сказать тебе еще раз всё это… Не забудь, не потеряй… служи…


Еще ученик, Инь Си почтительно отступил на шаг и склонил голову. Он верил и не верил услышанному, но лишь на миг промелькнула в нем мысль, что его наставником вновь овладел бред, и тут же была им отметена. Нет, ни в каком важном деле не терял головы старый неотесанный, как он говорил о себе, грубый пограничник Дин Хун.

Перевод с якутского Петра Краснова

Редакция поздравляет нашего друга и автора Николая Алексеевича ЛУГИНОВА с шестидесятилетием!

Народный писатель, заслуженный деятель искусств Республики Саха (Якутия), Николай Алексеевич Лугинов дебютировал в литературе в 1974 году с повестью “На Сергеляхе”, в которой правдиво описывал жизнь студенческой молодежи. В следующей повести, “Роща Нуоралджыма”, Лугинов рассказывал о трудном детстве военных лет. Первый роман писателя “Этажи” был посвящен труду строителей северных городов. В 1997 году вышла в свет первая книга нового романа Лугинова “По велению Чингисхана”, главы из которого печатались в “НС”. Николай Лугинов - писатель-новатор с ярко выраженным национальным колоритом и самобытностью. Он, творчески обращаясь к опыту классической русской и мировой литературы, философски осмысливает жизнь своего народа и родственных народностей Севера.


Наш Современник 2008 #8

НИКОЛАЙ ИГНАТЕНКО МНЕ ГРУСТНО БЕЗ ТЕБЯ…

Давайте заведём роман! С гуляньем за руки, с цветами, Друг к другу тайными звонками… И чтоб не выполз между нами ни Ваш, ни мой самообман.

Давайте заведём роман! Хмельной, с поездками к цыганам, чтоб каждый был беспечно пьяным, но всё равно любимым самым под пенье страстное цыган.

Давайте заведём роман! С поездкою в деревню к маме, с её встречальными слезами. Чтоб с сеновалом. С петухами, Что будят рано по утрам.

ИГНАТЕНКО Николай Алексеевич родился 19 декабря 1946 года в городе Прокопьевске. Окончил в 1969 году Томский госуниверситет по специальности “механика”. Первые стихи публиковались в газетах “Шахтёрская правда”, “Комсомолец Кузбасса”. Автор книг “Три возраста любви”, 1995, “Переход на осеннее время”, 1997, “Приворотное зелье”, 1998, “О свойствах страсти”, “Роща”, “Вариант судьбы”. Член СП России


Давайте заведём роман! С коварством, с ревностью, с изменой, с попыткой к бегству из Вселенной и возвращеньем только к Вам.

Давайте заведём роман! Роман, озвученный стихами, как будто бы не между нами, а между мыслью и словами, как удаётся только снам…

Давайте заведём роман!

* * *

Покой земли. Воскресная удача его понять, почувствовать, принять. Деревня Половинка. Осень. Дача, где жизнь моя течёт, как будто вспять.

Заметно молодею. Дура-старость, Сегодня мне с тобой не по пути! Ах, как берёза во дворе старалась последней жёлтой вспышкой расцвести.

Спасибо, милая! Тебя я тоже внемлю, как всем лесным друзьям моим окрест. Будь я жених, я б эту выбрал землю из всех судьбой предложенных невест.

И лёг бы здесь навеки под берёзой красивым, мускулистым, молодым… Напрасно только выбивает слёзы костров осенних приставучий дым.

* * *

Мне грустно без тебя. Две мухи за стеклом оконным завершают суетливость. Берёзы пожелтели. За окном стоит сентябрь, нагоняя сырость.

Не радует багряных лоскутов шитьё его торжественной одежды. Вернулись дураки из отпусков, и в воздухе полным-полно надежды.

Им не понять, что осень - это смерть

того, что началось, но не свершилось.

Как в это время хочется уметь

Не ощущать

в своих плечах бескрылость!

А взмыть за теми, что летят на юг, Курлыкая, подальше от печали,

6 “Наш современник” N 8


не зная, сколько доставляет мук нелепая крылатость за плечами.

Темнеет. Мухи на моём стекле, умаявшись, остановились сами. Мне грустно без тебя не на Земле, а в небе, улетая с журавлями…

* * *

Ну и ладно! Высокой не будет судьбы.

Будет дом,

будет дым из кирпичной трубы.

И поленья гореть, обращаясь в тепло,

будут так,

чтобы было на сердце светло.

Но, наверно, высокой не будет судьбы.

А хотелось бы

выше взлететь городьбы,

устремиться

бездумно в небесную высь,

куда искры из печки уже поднялись.


Наш Современник 2008 #8

АЛЕСЬ КОЖЕДУБ УТКА ПО-ПЕКИНСКИ

1

- Что будем заказывать? - спросил Сергей.

- Утку по-пекински, - сказал я.

этом что-то было - съесть утку по-пекински в ресторане в центре Пекина.

Мы с Сергеем оказались здесь в командировке. Сегодня у меня был день рождения, и я предложил отметить это дело в ресторане.

- Конечно, - согласился Сергей, - но китайскую водку пить не будем.

Мне китайская водка тоже не нравилась, впрочем, как и китайская кухня в целом. Она была слишком сладкой. Нечто, зажаренное в кляре и залитое сладким соусом. Пусть это нечто едят сами китайцы и запивают его своей водкой.

Мы зашли в магазин и купили французский бренди. Китайские продавщицы глазели на нас и улыбались. Потихоньку я к этому привыкал. Пусть себе смотрят, лишь бы не трогали руками. А это страстное желание - дотронуться до тебя хотя бы пальцем - было написано на физиономиях почти всех китайцев, с которыми я встречался.

- Девчушки здесь хорошие, - сказал я.

- Мне китайцы вообще нравятся, - кивнул Сергей. - Хороший народ, если ему не делать зла.

КОЖЕДУБ Алесь (Александр Константинович) родился в 1952 г. в селе Ганцевичи Брестской области Белорусской ССР. Окончил филологический факультет Белорусского госуниверситета (1974) и Высшие литературные курсы (1985). Главный редактор издательства “Советский писатель” (с 1999 г.), обозреватель “Литературной газеты”. Печатается с 1976 г. Автор книг прозы на русском и белорусском языках. Член Союза писателей России. Живёт в Москве

6*

- Ты что, бывал здесь?

- Раз пять или шесть.

Я в Китае был впервые, и моё мнение о китайцах ещё не сформировалось.

- Слишком уж их много, - сказал я. - А мы для них хуже обезьян.

- смысле? - посмотрел на меня Сергей.

- Белый человек здесь встречается реже, чем обезьяны, - пояснил я.

- А чёрный?

Этого я не знал. Негры на улицах Пекина, не говоря уж о других городах Китая, мне пока не попадались.

- Зато знаю теперь, - огляделся я по сторонам, - каково быть марсианином. Ни черта не понимаю!

- Это дело привычки, - философски сказал Сергей. - Бери пример с американцев.

По пешеходной улице, на которой мы находились, навстречу нам шла белая девушка. Судя по толстым рукам и ляжкам, а также небрежной одежде, это была американка. Она неспешно двигалась сквозь толпу, как авианосец, рассекающий лодочную флотилию, и если одна из джонок исчезала под его килем, этого не замечал никто.

Американка остановилась у лавки, в которой шла распродажа футболок. Наперебой кричали девушки-зазывалы. Парни запрыгивали друг на друга, стараясь выхватить понравившуюся футболку. Девушка меланхолично раздвинула колышущуюся толпу и взяла одну из футболок. её руках она превратилась в распашонку для младенцев. Девушка вздохнула, бросила футболку в ящик и, по-прежнему не прилагая для этого никаких усилий, выбралась из толпы.

- Симпатичная слониха, - с лёгкой завистью сказал я.

Девушка скользнула по нам взглядом, и на её лице ничего не отразилось.

- А ресторан-то закрыт, - сказал Сергей.

Действительно, в охваченном броуновским движением городе единственным полупустым местом был вход в ресторан.

- Который час? - спросил я.

- осемь.

К нам подскочил молодой китаец и заговорил, как мне показалось, на английском языке. Сергей слушал его, склонив набок голову.

- Говорит, закрыто, - сказал он. - Но это мы и так видим. Еда нам нужна. Гуд фуд.

Китаец замахал руками ещё сильнее.

- Предлагает отвести в хороший ресторан, - посмотрел на меня Сергей. - Пойдём?

- А он кто?

- Ай менеджер! - постучал себя в грудь китаец.

- Пойдём, - вздохнул я. - этом Китае я ничего не понимаю. Почему в восемь вечера закрыт ресторан?

Сергей улыбнулся.

Мы свернули в один переулок, во второй, прошли метров сто - и оказались в другом Китае. Здесь было темно и безлюдно, под ногами рытвины. Я споткнулся несколько раз подряд. К счастью, впереди засветились огни ресторана.

Мы вошли в пустой зал, отгороженный от улицы бамбуковыми занавесками, и сели за столик в углу. Улыбающаяся девушка-официантка тут же принесла меню.

- Ну и что здесь написано? - уставился я на иероглифы.

- Не обращай внимания. - Сергей поманил к себе официантку. Очень быстро выяснилось, что ни девушка, ни её подруги по-английски

не говорят. Однако юноша, маячивший за стойкой бара, уже слетал куда-то внутрь помещения и вернулся с хозяйкой ресторана, понимающей по-английски. о всяком случае, она знала, что такое "дак".

- одка есть? - спросил Сергей.

О водке здесь никто ничего не слышал.

- А вино? - продолжал допытываться Сергей.


- ино есть! - просияла хозяйка.

- таком случае, мы будем пить это, - поставил на стол бутылку бренди Сергей.

Хозяйка, три официантки и юноша-бармен с изумлением, граничащим с ужасом, воззрились на бутылку «Наполеона».

- Они здесь совсем не пьют? - спросил я.

- Пьют, но мало, - сказал Сергей. - Что будем заказывать?

И мы заказали утку по-пекински в уютном ресторанчике почти в центре Пекина. Это было совсем неплохо для так неудачно складывающегося дня.

2

А начался мой день с серьёзного нарушения протокола одного важного мероприятия. качестве журналиста я сопровождал официальную российскую делегацию, знакомящуюся с ходом олимпийского строительства в Китае. Сегодня эту делегацию принимали руководители Китая разного уровня, и на последней, самой важной встрече чёрт меня дёрнул отбиться от журналистского стада и сесть рядом со своим знакомым из секретариата Думы. Журналистов на подобных мероприятиях на пять минут запускали в зал, они производили фото- и киносъёмку, затем их выпроваживали за дверь, и начиналось то, что и отделяет простых смертных от избранных - политические переговоры.

Разговаривая с приятелем, я прозевал момент, когда зал очистили от посторонних. Началось представление участников делегаций. ыйти из зала я уже не мог. Если бы я встал и направился к огромным дверям, все бы увидели, что на мне не только нет галстука, но, что гораздо хуже, вместо брюк надеты джинсы. Да и рубашка, мягко говоря, не белая. Я затаился за столом, как мышь под веником. Авось пронесёт, думал я, сидит себе бледнолицый, а они для китайцев все на одно лицо.

Но так я думал напрасно. Минут через пятнадцать моего друга подозвал к себе один из ответственных товарищей.

- Протокол! - прошипела дама, сидевшая через два кресла от меня. Я сделал вид, что ничего не слышу.

Мой друг вернулся на место, наклонился к моему уху и сказал:

- Китайцы спрашивают: "Кто такой?"

- И что? - упавшим голосом спросил я.

- Наши сказали: "Наш!"

- А протокол? - встряла дама.

- сё нормально, - сказал, не глядя на неё, друг.

Переговоры продолжились, а я стал меланхолично размышлять о том, что больше меня в официальную делегацию никто не включит. "И поделом, - казнился я, - что тебе до этих роскошных гобеленов на стенах и хорошеньких девушек, разливающих по чашкам зелёный чай? Сиди на своей даче и выращивай тыкву. Хотя девушки, конечно…"

Мне о моём прегрешении никто ничего не сказал, но я знал, что оно серьёзное.

…Юноша-бармен принёс и поставил на стол две крохотные фарфоровые рюмки.

- Ну и сколько в них входит? - спросил Сергей.

- Граммов десять, - сказал я.

Сам Сергей, кстати, на официальной встрече отсутствовал. Побывав в Китае не один раз, он знал, что здесь к чему.

- ыпить хочешь? - спросил Сергей юношу.

Спросил он его по-русски, но тот тем не менее вытаращил глаза, побледнел и застыл, как соляной столп. К нему гурьбой подскочили хихикающие официантки. Хозяйка незаметно скрылась где-то в глубине своего заведения.

Сергей капнул в одну из рюмок.

- Пей, - придвинул он её бармену.

Юноша ожил, дрожащей рукой взял рюмку и храбро опрокинул её в рот. Девушки зааплодировали.


- Теперь вы, - снова капнул в рюмку Сергей. Официантки с визгом рассыпались по залу.

- Принеси фужеры для воды, - приказал бармену Сергей. - Нет, мне в Китае нравится. У них только водка плохая.

- И маленькие рюмки, - согласился я.

Мы выпили из фужеров за меня, за Китай, для которого события Французской революции, не говоря уж об Октябрьском перевороте, представляются событиями новейшей истории, а посему не подлежат оценке живущих сейчас людей. Лет этак через пятьсот…

Официантки, прыская в ладонь, наблюдали за нами из разных углов зала. Белые люди, пьющие из фужеров, были для них настоящими монстрами. Или полубогами, что, впрочем, одно и то же.

Самая храбрая из официанток принесла нам по утке. Блюдо состояло из аккуратно нарезанных кусков утиного мяса, стопочки рисовых блинов, блюдца с тонко наструганными огурцами и соевого соуса. Это было очень вкусно.

- А жить смог бы здесь? - спросил я Сергея.

- Жить надо дома, - улыбнулся он. - Я побывал больше чем в ста странах, но лучше всего чувствую себя в Москве.

Я не бывал в ста странах, но тоже хорошо чувствовал себя в Москве.

- ероятно, это зависит от женщины, с которой ты живёшь, - сказал я.

- От женщины тоже, - согласился Сергей. - Тебе которая из официанток больше нравится?

Я пригляделся к снующим по залу девушкам. Они, что-то почуяв, застыли на местах.

- он та лопоухая, - показал я. - У неё глаза большие.

- ероятно, из-за них она здесь считается страшненькой, - сказал Сергей.

Мы засмеялись.

Девушки, щебеча, снова запрыгали между столов.

Менеджер, приведший нас сюда, доставил в ресторан сначала молодую пару рослых американцев, затем большое семейство то ли испанцев, то ли итальянцев.

- Где он их берёт? - удивился я.

- На улице, где же ещё, - хмыкнул Сергей. - Наверное, хорошо зарабатывает. Знание английского в Китае - большое дело.

- Жалко, слониху не привёл, - сказал я.

- Кого?

- Американку с пешеходной улицы. Интересно, что бы она здесь пила?

- ино, - пожал плечами Сергей. - одку у них пьют только богачи. А бренди был неплохой.

- Когда-то "Наполеон" считался у нас самым дорогим напитком, - посмотрел я на почти пустую бутылку. - Я только пару раз пил его, и то за чужой счёт.

- Почему?

- Бедный был.

- Сейчас богатый?

- Сейчас ещё беднее. Жалко, из-за этого паршивого протокола больше не возьмут в поездку. За свои деньги я не то что в Китай - в Болгарию не съезжу.

- Брось, - сказал Сергей. - После того, что произошло в Цюйфу, нам уже ничего не страшно.

3

Цюйфу мы с Сергеем отстали от кортежа. Произошло это так.

Кортеж прибыл к храму Конфуция в точно назначенное время. Китае, кстати, все мероприятия начинались и заканчивались в часы, указанные в программе.


По аллее, вымощенной брусчаткой, мы прошли к храму. Я с любопытством смотрел на старые туи, на колонны храма, обвитые спящими драконами, на толпу молодёжи, приветствующую нас цитатниками Конфуция. Если бы не суровые стражи порядка, эта молодёжь вполне могла бы разодрать нашу одежду на сувениры. о всяком случае, от жадных взглядов многочисленных чёрных глаз мне становилось не по себе. Особенно пылкими были девичьи взоры, а уж эти, знал я, не пощадят.

У храма состоялась короткая церемония возложения цветов. Руководитель делегации произнёс энергичную речь о значении великого Конфуция для Китая и всего человечества, приведя искажённое высказывание философа о том, что не надо делать людям того, чего ты сам не хочешь, чтобы другие сделали тебе.

Я почувствовал, как кто-то дёрнул меня за полу пиджака, и столкнулся со смеющимися глазами очаровательной особы.

- Хай! - пропела она.

- Хай- хай, - сказал я, решительно высвобождая пиджак из её цепких пальцев.

Делегацию пригласили в храм для осмотра. Я на секунду замешкался и оказался перед уже закрытой дверью.

- Там ничего интересного, - сказал мне Сергей, тоже не успевший проскочить в храм. - Пойдём к нашим автобусам. Заодно парк осмотрим.

Это было небезопасное мероприятие, но я скрепя сердце согласился. "сё-таки здесь много полицейских, если что, отобьют", - подумал я.

Мы пошли через парк. Брусчатка под ногами была отшлифована миллионами подошв до зеркального блеска. Один из храмовых драконов подмигнул мне каменным глазом. "Нехороший знак", - подумал я.

Молодые люди с цитатниками в руках уже начали расходиться, но, завидев нас, повернули назад.

- Очень много девушек, - обеспокоенно сказал я.

- Да, по статистике в Китае женщин больше, чем мужчин, - кивнул Сергей.

Похоже, обилие молодых черноглазых красавиц его нисколько не волновало.

Огромные туи возносились высоко в небо. Самые старые из них были огорожены заборчиками и подмазаны целебным раствором. К старости здесь относились с подлинным уважением.

- Китай всегда шёл своим путём, - сказал я.

- Не только Китай, - оглянулся Сергей.

Я тоже посмотрел назад. Толпа, состоящая преимущественно из девушек, походила на грозовую тучу, приготовившуюся извергнуть громы и молнии.

К счастью, парк закончился, и мы вышли на площадь.

- Где автобусы? - забеспокоился Сергей. - Они должны здесь стоять… Похоже, в храме два выхода. Они вышли с другой стороны, сели в автобусы и уехали. Ты знаешь, что у нас по программе дальше?

- Не знаю, - сказал я.

- За мной!

И мы рысью помчались назад, внося замешательство в ряды восточных красавиц. ид бегущих белых мужчин производил на них столь сильное впечатление, что они застывали, как вкопанные. А когда приходили в себя, мы уже были далеко.

озле храма не было никого, кроме охраны и двух служителей.

- Где русские? - тяжело дыша, рявкнул Сергей. Служители испуганно попятились в тёмную глубину храма.

- Подожди, - сказал я, вытирая со лба пот, - у меня есть программа на китайском языке.

Мы по очереди осмотрели программу. Она была хорошо выполнена полиграфически, однако это нам не давало ровным счётом ничего.

- Как ты думаешь, каким пунктом здесь обозначено посещение храма Конфуция? - спросил Сергей.


- Первым или вторым, - сказал я. - А может, третьим.

Я поймал себя на мысли, что только сейчас понял истинный смысл выражения "китайская грамота". Ровные ряды иероглифов вызывали священный ужас. Да, Китай был планетой, на которой нечего делать пришельцам из других миров.

- Надо выходить из парка, - сказал Сергей.

Это предложение мне настолько понравилось, что я, не говоря ни слова, ринулся в боковую аллею, ведущую из парка. На улицах, пусть и запруженных китайцами, мне было как-то спокойнее.

- Рикша! -закричал Сергей, едва успевая за мной. - Давай возьмём рикшу!

Перед нами неспешно катил китаец на велосипеде, приспособленном для перевозки двух пассажиров.

Мы вскочили в коляску. Китаец испуганно оглянулся и изо всех сил нажал на педали. Коляска затряслась, однако скорость её передвижения осталась практически прежней.

- А куда нам ехать? - спросил я.

- Туда! - махнул Сергей. - Я вспомнил, нам нужно на могилу Конфуция. программе это второй пункт.

Мы ехали по улочке, заполненной торговыми рядами, настолько медленно, что продавцы успевали не только совать в нос свой товар, но и хватать нас за руки. Мне это не понравилось.

- ылезай, - сказал я. - Так мы до вечера не доедем. Пошли к полицейским.

Мы покинули рикшу и направились к машине с полицейскими. Трое из них сидели в машине, один стоял рядом с ней. Завидев нас, этот полицейский попытался забраться внутрь, но его не впустили.

Сергей схватил программу, поднёс к носу полицейского и стал тыкать в неё пальцем:

- Сюда, нам надо сюда! Могила Конфуция! Срочно! Отвезите нас на могилу!

Полицейский кашлянул, осторожно взял программу в руки и стал читать её, начиная с первого пункта.

- Отвезите нас вот сюда! - указал на нужный пункт Сергей. Полицейский втянул голову в плечи, как черепаха. Его товарищи дружно нажали на кнопки, блокируя двери автомобиля.

- Такси! - закричал я. - Настоящее!

Толкая друг друга, мы бросились к машине. одитель так же обстоятельно, как и полицейский, изучил программу, важно кивнул и нажал на газ. есь его вид говорил, что он не только знает, куда надо ехать, но и с какой скоростью.

Мы ехали минут пятнадцать, и всё это время я размышлял, сколько времени путешествие до могилы Конфуция заняло бы на рикше. Разброс цифр был колоссальный.

- Как ты думаешь… - повернулся я к Сергею.

- Автобусы! - заорал он, не слушая меня. - Наши!

Это действительно были наши автобусы. Стоящие в ряд, как на параде, они вызвали во мне чувство умиления. сё-таки Китай был не совсем пропащей страной. Если автобусы, предназначенные для иностранной делегации, должны стоять на такой-то площади в указанное время, они будут там стоять, невзирая на потоп, землетрясение и прочие мелкие неприятности.

Мы расплатились по счётчику и медленно выбрались из такси. Теперь можно было никуда не торопиться. Я даже купил себе бутылку минеральной воды.

Молодая продавщица, сверкая раскосыми глазёнками, попыталась всучить мне чипсы, орешки, мороженое и ещё какую-то дребедень. При этом она не только несколько раз дёрнула меня за пиджак, но и дотронулась до руки. Судя по ужимкам, прерывистому дыханию и нервному смеху, останавливаться она не собиралась.

- Пойдём в автобус, - предложил я Сергею.


- он уже наши на карах подъехали, - сказал он, и особого энтузиазма в его голосе я не услышал. - Наверное, надо доложиться.

Но докладывать о своём возвращении нам не пришлось. По очереди к нам подходили ответственные товарищи и сообщали, что, во-первых, изменение графика передвижения кортежа недопустимо ни при каких обстоятельствах, во-вторых, лицо, отставшее от кортежа, будет само добираться до консульства, до которого отсюда, как до неба, и в-третьих, билеты на самолёт это лицо будет приобретать за собственный счёт.

- Это же Шаньдунь! - с чувством сказал один из начальников.

- Что сие означает в переводе с китайского? - осведомился я.

- ысокая гора.

- ысокая дыра? - не расслышала Оксана, журналистка, которая никуда не опоздала, но тем не менее близко к сердцу приняла нашу оплошность.

- Именно дыра, - сказал я ей. - Ни консульства, ни английского языка, ни белых людей. Даже могилки не останется.

- Почему?.. - прошептала Оксана.

- Съедят с потрохами.

Мы погрузились в автобусы и поехали в Цзинан, столицу провинции Шаньдунь.

На убранных полях горели костры из кукурузной ботвы. Жемчужно отсвечивала вода многочисленных прудов, в которых, как я знал, нагуливали жир королевские карпы, китайцы их называли "генералами". На изъеденных временем горах почти не было никакой растительности. С низкого неба сеялся мелкий дождь.

Это был срединный Китай, тот самый, который дал миру неповторимого Конфуция. А также ни на что не похожие письменность, картины, музыку…

…- Ну и как тебе утка? - спросил Сергей, с сожалением глядя на свою пустую тарелку.

- еликолепна, - сказал я. - озьми кусочек.

У меня на тарелке ещё немного оставалось, и я в свой день рождения решил быть щедрым до конца.

Сергей немного поотнекивался, но всё же взял кусочек.

ресторане мы оставались одни. Бренди был допит, утка съедена, можно было расплачиваться и отправляться в гостиницу. Уставшие официантки сидели за соседними столиками и неотрывно смотрели на нас. Не было лишь бармена за стойкой. ероятно, его сразил тот самый напёрсток бренди, который он опрокинул перед нашей трапезой.

- Счёт, - щёлкнул пальцами Сергей.

Это слово было понятно даже китайцам. Мы расплатились, поднялись со своих насиженных мест. Официантки поднялись тоже. Судя по их физиономиям, они сильно сожалели, что так и не смогли потрогать нас руками. Ничего, может быть, повезёт в другой раз.

Мы вышли из ресторана.

- У них когда-нибудь звёзды бывают? - спросил я.

- А как же! - удивился Сергей. - Они ведь придумали навигацию по звёздам.

- Ну да, - кивнул я, - вместе с порохом и бумагой. Но всюду, где мы были, висел смог.

- К Олимпиаде разгонят, - пообещал Сергей.

Пешеходная улица в полночь по-прежнему кишела людьми, но теперь это был другой контингент.

- Девушки не нужны? - на сносном английском обратилась к нам миловидная особа неопределённого возраста.

- Девушки? - остановился Сергей. - Девушки нам не нужны. Нам нужны вы.

Говорил он вполне серьёзно.

- Ми? - ткнула себя пальцем в грудь особа.

- ы.

- Ми нельзя, - с лёгким сожалением сказала она. - Можно девушка.


- Только вы, - упёрся Сергей.

- Пойдём в гостиницу, - вмешался я в их диалог. - Нам после Конфуция только девушек не хватает.

- А что Конфуций? - сказал Сергей. - У него тоже дети были.

- А как же роль коммунистической партии? - повёл я рукой, показывая, насколько всеобъемлюща эта роль.

Сергей посмотрел по сторонам и руководящей и направляющей роли коммунистической партии на этой улице не увидел.

- С проститутками даже китайские коммунисты не справятся, - заявил он. - Тем более, у них свой путь.

С этим я вынужден был согласиться.

Пока мы теоретизировали, китайская "мамка" растворилась в толпе. Мы благополучно добрались до своей гостиницы. Она, кстати говоря, тоже называлась "Пекин".

- Зайдём ко мне, - сказал Сергей. - Теперь я должен тебя угостить. Я знал, во что ему обойдётся виски или коньяк из мини-бара в номере.

Но кто станет мелочиться после бутылки "Наполеона"? Мы зашли в номер Сергея и расположились в креслах.

- Зачем здесь две двуспальные кровати? - спросил я, наблюдая, как Сергей разливает в стаканы виски.

- Для удобства, - пожал он плечами. - Сейчас везде так. Ну, за тебя! Это была хорошая точка в праздновании дня рождения. Его не смогли

испортить ни нарушение протокола на переговорах, ни отставание от кортежа в Цюйфу, родном городе Конфуция. А главное, до нас так и не добрались здешние красавицы со сверкающими глазами, похожие на зверьков. сё-таки не зря Господь разделил людей на чёрную, белую и жёлтую расы.

С этой спорной мыслью я отправился к себе в номер.

Китай по-прежнему оставался для меня непостижимым. С другой стороны, если бы человеку было дано всё понять до конца, он бы утратил интерес к жизни.

А этого Господь тоже не допустит.

МАКРЕЛЬ

Ещё за неделю до Нового года в Минске была оттепель. Под ногами хлюпала грязь, моросил мелкий дождь, из скверов и парков стремительно исчезали остатки снега, выпавшего в начале декабря.

- А всё Балтика, - сказал Николай Ивану. - Она для нас хуже мачехи. Летом выдувает тепло, зимой мороз не подпускает. А небо так на плечах лежит.

- Будет мороз, - успокоил его Иван. - Никуда не денется.

И точно - назавтра ударил мороз. Затрещал лёд на лужах, защипало уши, в обледеневших ветках деревьев засвистел ветер.

- На Минском море, небось, тоже лёд, - удовлетворённо сказал Николай.

- И что? - спросил Иван.

- Подлёдный лов начинается.

- Можно съездить, - согласился Иван. - первые же после Нового года выходные.

- Зачем в выходные, - глянул на него товарищ. - Новый год на льду встретим.


- А что, идея! - загорелся Иван. - озьмём бутылку, бутерброды, петарды. А догуливать к Сашке отправимся.

Сашка был их знакомый врач. Он лечил приятелей от всех болезней, включая похмелье. По профессии Сашка был нейрохирург. Но главное, он жил в собственном доме в Ждановичах на берегу Минского моря, а в доме был подвал, а в подвале стояли бутыли с домашним вином. Сам Сашка вина не пил и не раз просил друзей помочь ему избавиться от бутылей. стреча Нового года вполне подходила для этой цели.

- Замётано, - сказал Николай. - Ты звонишь Сашке, я готовлю снасти. Пить будем водку. От шампанского на морозе кровь леденеет.

- А не потонем? - вдруг засомневался Иван. - тебе сколько килограммов?

- Семьдесят пять.

- о мне восемьдесят…

По виду в нём были все сто, но Николая это не пугало.

- У меня фонарь хороший, - хлопнул он по плечу приятеля. - Посветим под ноги и пройдём, аки посуху. Говорят, мороз до Рождества продержится.

- А на чём поедем?

- На электричке. Машиной мы точно заблудимся или застрянем. десять вечера отправимся, в одиннадцать будем на месте. Даже половить успеем. А потом к Сашке. Он непьющий, дождётся.

Николай прибыл на вокзал пораньше. бушлате, валенках, с буром в руках и туго набитым рюкзаком за плечами, он сильно отличался от прочих пассажиров, спешащих к праздничному столу. Они ему со своими сумками и пакетами, из которых торчали горлышки шампанского, были просто смешны.

Николай купил два билета, сел на скамейку и развернул позавчерашний "Спорт-экспресс". За весь день не было спокойной минуты, хоть теперь отдохнёт. Однако насладиться спортивными новостями ему не удалось. Краем глаза он заметил две фигуры. Одна из них была Иваном, а вот рядом с ней вышагивал, сверкая белыми зубами, Абрам.

Абрам, а если быть точным, Абрахам, был принцем то ли из Бурунди, то ли из Руанды. местном университете он обучался социологии. Закончив университет, Абрам отбыл на родину дожидаться своей очереди восшествия на трон. сё-таки он был принц, хоть и не наследный. Но за пять лет, проведённых в стране хмурого неба, чахлых сосен и промозглой сырости, Абрам привык к праздности, неспешности и "пофигизму". ечерняя водка и утреннее пиво сделали своё чёрное дело. Абраму больше не хотелось на трон. Он хотел в общежитие к белокурым красавицам и весёлым собутыльникам. Абрам решил поступить в аспирантуру университета, и его не остановила даже женитьба на Делии, чернокожей красавице из знатной семьи. Он вернулся в Минск с молодой женой и поселился в общежитии для аспирантов. Снова по вечерам он сидел с друзьями за столом, утром отправлялся с ними же в пивную, и Делия, предоставленная сама себе, уходила гулять по городу.

Когда она шла по центральному проспекту, на котором располагались основные магазины столицы, отчётливо слышался хруст шейных позвонков. Ни один мужчина не мог устоять, чтобы не посмотреть вслед высокой, стройной, ослепительно красивой негритянке. Она шествовала по чужим камням, и казалось, что это пантера скользит по саванне, преследуя очередную жертву. А может, это жирафиха меланхолично брела от одного дерева к другому, не замечая с высоты своего роста мелюзгу, снующую под ногами.

о всяком случае, Николаю она представлялась именно пантерой, в то время как Иван находил в ней сходство с жирафихой.

Сейчас Делии рядом с Абрамом не было, и это ещё больше не понравилось Николаю.

- Ты где его взял? - спросил он Ивана.

- общежитии! - удивился тот.

- Зачем?

- Новый год! - встрял Абрам.


- Зато посмотри, как я его одел! - взял принца за плечи Иван и повернул на триста шестьдесят градусов.

чёрном кожухе, валенках и шапке-ушанке Абрам выглядел чудовищно. Он походил одновременно на дворника, пугало и бомжа. о всяком случае, он не имел ничего общего с университетским аспирантом, и уж тем более с особой королевских кровей.

- Что мы там с ним будем делать? - продолжал допытываться Николай.

- Ловить рыбу.

- А если замёрзнет?

- Я купила две бутылки водки! - гордо сказал принц.

Абрам хорошо говорил по-русски, но в подпитии путал мужской и женский роды.

- сё ясно, - сказал Николай, - набрались. Сейчас в милицию сдам.

- Не надо милицию, - похлопал его по плечу Абрам. - Тебя посадят. Николай молча забросил на плечи рюкзак. Хотел, парень, приключений?

Получи.

Они благополучно добрались до места и сошли с электрички. На небе среди редких облаков гулял молодой месяц. Хорошо виднелась на снегу дорога, ведущая к водохранилищу. Оно казалось огромной белой пустыней, исчезающей в темноте.

- Большой рыба здесь ловится? - поинтересовался Абрам.

- Очень большой, - буркнул Николай.

- Макрель?

- Меч-рыба, - сказал Иван. - "Старик и море" Хемингуэя читал?

- Хемингуэй расист, - заявил Абрам. - Русский писатель лучше.

- Толстой?

- сё лучше.

Они вступили на лёд, и литературный диспут прекратился. Первым, светя под ноги фонариком, шёл Николай, за ним Абрам, замыкал процессию Иван.

- Здесь, - остановился Николай. - он Ждановичи светятся. Дом Сашки как раз с этого конца. Улица Луговая, дом два. Который час?

- Одиннадцать, - посмотрел на часы Иван.

- озьми бур и сделай три лунки. Я свечки подготовлю.

- Какие свечки? - удивился Иван.

- стеклянных банках, - объяснил Николай. - о-первых, всё видно, во-вторых, новогодняя иллюминация. Абрам будет наливать.

- Где стаканы? - обрадовался Абрам.

- Сначала забросим удочки. Есть мотыль и тесто. Я лично предпочитаю мормышку.

Дело, как ни странно, в руках ночных рыболовов спорилось. Иван быстро прокрутил во льду дырки. Николай наживил на крючки мотыля. Абрам бережно держал в руках бутылку «Берёзовой».

етра почти не было. Таинственно мерцали за стеклом огоньки. Чарующе булькала водка, которую наливал в металлические стаканчики Абрам.

- Ну, за старый год! - сказал Николай. - Не такой уж он был плохой.

- Хорошая, - кивнул Абрам. - Я женилась!

- Где, кстати, твоя жена? - чокнулся с ним Иван.

- Там, - показал куда-то за спину принц.

Они выпили. Иван сбегал к своей лунке и вернулся с ершом.

- Клюёт! - бросил он под ноги друзьям рыбку.

- Макрель? - прикоснулся к ней длинным чёрным пальцем Абрам. Они торопливо выпили ещё по стаканчику и разошлись по своим лункам.

Николай сразу же вытащил ерша, за ним второго.

- И у меня хвост! - похвастался Иван.


- Я запуталась! - пожаловался Абрам. Однако на помощь ему никто не спешил.

- Мужики, Новый год! - вдруг заорал Иван. - Две минуты осталось! Они снова сбежались к ящику, на котором горделиво отсвечивала боком

бутылка водки.

- За Новый год! - объявил Николай. - Пусть он будет не хуже старого.

- Лучше! - поправил его Иван.

- этом году аспирантура закончился, - грустно сказал Абрам. - Я здесь всегда хочу ловить макрель.

- сегда не получится, - положил в рот кружок колбасы Николай. - Кто страной будет править?

- У меня есть две брат.

Абрам опрокинул в себя стаканчик и крякнул.

- Наш человек, - сказал Иван. Они опять разошлись по лункам.

- Я замёрзла, - вдруг объявил Абрам. - Лёд очень холодная. Макрель тоже замёрз и ушёл.

- Что будем делать? - спросил Николая Иван.

Тот сдёрнул с крючка очередного ерша и ничего не сказал.

- идишь огни? - показал рукой Иван. - Это посёлок. Там живёт Сашка. Он нас ждёт. Луговая, дом два. Читать по-русски умеешь?

- Я очень хорошо читаю по-русски, - обидчиво сказал Абрам. Не потрудившись даже смотать удочку, он потопал в посёлок.

Добравшись до первых домов, Абрам долго кружил, разыскивая улицу Луговую. Наконец, ему на глаза попалась табличка с надписью: "Улица Луговая, д. 2-а". Не обратив внимания на букву "а", Абрам открыл калитку и направился к дому с одним светящимся окном. общежитии для аспирантов он открывал без стука любую дверь, и везде ему были рады. Русские, равно как и белорусы, были на редкость гостеприимные люди, Абрам к этому привык.

С трудом нашарив в тёмных сенях дверь, он решительно толкнул её и вошёл в тускло освещенную комнату.

У печи стояла пожилая женщина со сковородником в руках.

- Здравствуйте! - вежливо сказал Абрам. - Я пришла к доктору Сашке.

Женщина попятилась, затем перекрестилась на тёмную икону в углу, размахнулась и шарахнула принца сковородником по голове. У Абрама из глаз брызнули искры. Он рухнул на пол, как сноп.

После ухода Абрама друзья ловили не больше часа. Одна за другой потухли свечи. Кончилась водка. Ерши тоже перестали клевать.

- У тебя сколько хвостов? - спросил Иван.

- Пять.

- И у меня пять.

На самом деле он поймал четыре ерша.

Они быстро смотали удочки, собрали банки с огарками свечей и пошли к Сашке. Николай на ходу растирал рукой замёрзший нос.

Громко топая валенками, они ввалились в тёплый дом. Ярко горел свет. углу стояла украшенная ёлка. Голова Сашки торчала из открытого подпола посередине комнаты.

- Настоящий нейрохирург, - засмеялся Николай. - Куда руки-ноги дел? Голова ничего не сказала и пропала в дыре.

- Принимай бутыль! - донёсся из неё голос Сашки.

Николай с Иваном бережно приняли бутыль и водрузили в центре праздничного стола. Он был хорош: сало, домашняя колбаса, сальтисон. миске дымилась недавно сваренная картошка.

- А где Абрам? - спросил Иван. - Замёрзли, понимаешь, а налить некому.


- Нет здесь никакого Абрама, - вновь показалась в дыре голова Сашки. - Огурцы с помидорами доставать?

- А как же, - сказал Николай.

- Подожди, где Абрам? - остановил его Иван.

Они приняли из рук Сашки по банке помидоров и огурцов и сгрудились у стола. ыходить из дома и искать принца никому не хотелось. друг кто-то громко постучал в окно.

- Баба Маня? - отодвинул занавеску хозяин. - Заходите! Открылась дверь, и в комнату вошла сначала женщина в наброшенном

прямо на халат пальто, за ней Абрам с перевязанной головой. Белоснежный бинт на чёрном лбу смотрелся страшно.

- Александр Михалыч, бес попутал! - схватила Сашку за руку женщина. - Собралась спать, разбила угли в печке, закрыла вьюшку - и тут он входит! Чёрный, як головня!

- Кто входит? - спросил Сашка.

- Дак я думала - чёрт! Как раз по телевизору показывали… Перекрестилась на святого Миколу, схватила сковородник и по голове. Потом пригляделась - кровь… А у них же крови не бывает, сами знаете. Батюшки, думаю, человека прибила! Тут он про вас заговорил. Луговая, дом два, доктор Сашка. Чисто на нашем языке! Я перевязала, как могла, и к вам…

Абрам, пошатываясь, подошёл к столу и налил из початой бутылки в рюмку водку.

- Луговая, дом два, - сказал он. - Доктор Сашка. се расхохотались. Не смеялась одна баба Маня.

- Откуль же мне знать, что тут ходят люди, ваксой намазанные? - бормотала она.

- У нас таких сроду не было…

- Ну, за макрель! - провозгласил Николай.

- Хороший Новый год получился, - согласился Иван.

- Жена спросит, где была? - посмотрел на них Абрам. - Я скажу, Луговая, дом два. Макрель ловила.

- И поймала, - хмыкнул доктор Сашка.

углу комнаты, прижав уши, расправлялся с ершами хозяйский кот.


Наш Современник 2008 #8

СЕРГЕЙ ЯКОВЛЕВ СКОРО ЧЕРЁМУХЕ ЦЕСТЬ…

МОЯ РЕКА

При солнце ты небес светлей, Но в бурю будешь злым! Как песню родины моей, Люблю тебя, Чулым.

С тобой мы много провели Хороших - лучших лет. Зачем искать, в какой дали Пропал их быстрый след?

Иная пусть гремит волна В дюралевое дно, Она всё так же зелена С тайгою заодно.

От костерка В глуши ветвей

ЯКОВЛЕВ Сергей Константинович родился в селе Воронина Пашня Асиновского района в 1950-м г. Стихи сочинял с седьмого класса школы. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Член Союза писателей России. Автор трёх поэтических книг: “Краснопогодье” (1987), “Дикая роза шиповник” (1990), “Берес-тень” (1997)


Застрял вечерний дым… Как песню родины моей, Люблю тебя, Чулым.

Где облас тот и то весло?.. Мне путь туда закрыт. Но всё, что стрежью унесло, - Всё песня повторит.


Брызги звёздные синь окропили, Все тревоги с души сметены, Слышно ветер вечерний в крапиве У бревенчатой тёмной стены.

Вот и время присесть на пороге, В сумрак далей куда-то сказать: - Тяжелы вы, земные дороги, А сумели к себе привязать.

С ног собьёт ли усталостью зверской, Или сам эту связь перережь, Но в ночи, за цветной занавеской, Будет сниться кипящая стрежь.

Ах, как звёздно! Уютная нота Потихоньку восходит в груди. Ветерок уложила дремота, Озаряется лес впереди.

Почему-то на лунном рассвете Мне желается, как никогда, В беспредельные дали вот эти Отпустить свою жизнь навсегда.

НА ЗАРЕ

Срывается ветер с черёмух, Овсюг росяной теребя, Но тихо в затонах червлёных… “Мой милый, люблю я тебя!”

Так быстро ещё не светало… А платье-то, платье - оно Из белого розовым стало, С туманом ложбин заодно.

Взошедшее счастье? Мечта ли? Не знаю. Наверно, я сплю. И сон ещё в самом начале… “Люблю тебя, милый, люблю!”


Было белым-бело,

А теперь - зеленым-зелено.

Из ёлки моё весло,

В речке песчаное дно.

Скоро черёмухе цвесть, Опять оснежится яр. В белом-белом пламени есть Сила угарных чар.

Я проведу обласок Меж двумя валами огня, А там, где берег высок, Тайно встретят меня.

Сядем к столу, нальём Дымящегося чайку И послушаем тишь вдвоём, Редкую на веку.

Земле пожелав добра, На закат распахнём окно, И в горнице, как у костра, Станет красным-красно.

ЗИМНЕЕ ЧТЕНИЕ

В долгие ночи на редкость морозной зимы, В старом жилище своём запершись одиноко, С вами беседую, скрытые в книгах умы, Вечные души, что смертными были до срока.

Печь отдаёт потихоньку запасы тепла, Мудро сложил её мастер, надёжно, любовно: Кинешь охапку поленьев, сожжёшь их дотла - Жару накопится, будто накладывал брёвна.

Крепко заварен простейший зугдидский чаёк Вместе с брусничником, собранным осенью поздней. Книга раскрыта: я слушаю жадно урок Светлых историй, сомнений мучительных, козней.

Ваши стези через травы, паркеты и рвы Прямо ложились и криво, срывались в полёте… Вы небезгрешны, но вы и с грехами правы, - И потому, что для нас дольше жизни живёте.


7 “Наш современник” N 8


Наш Современник 2008 #8

Уваров Анатолий Михайлович родился в 1950г в г.Оренбурге. Окончил среднюю школу р. ц. Илек. Много лет работал в Илекской районной больнице Оренбургской области. Литературный дебют состоялся в 2002г в “Тюмени литературной”. Печатался в местных газетах “Варта”, “Местное Время”, сборнике к 60-летию Победы “Мы помним”, альманахе “Эринтур”. В октябре 2007 г. издал первую книгу художественной прозы “Доктор, останьтесь…”. Член Содружества Писателей Нижневартовска. Имеет звание “Лучший врач-офтальмолог России 2006г”. Живёт и работает в Нижневартовске

АНАТОЛИЙ УВАРОВ КАМЫШЕ

Место действия: 2-й Дальневосточный фронт. ремя: 10-12 августа 1945 г. Имена и фамилии подлинные.

осходящее солнце, распарывая лучами темноту, каждое утро под звуки горна взметывало на флагштоках тысячи своих полотняных изображений. Блеск миллионов пар глаз его сынов провожал их полет. Стяги реяли, разворачиваясь на ветру. еликая Империя на материке строилась день и ночь, без остановки. Деловитые интенданты в созданных трудом рабов-китайцев укрепрайонах четырежды обеспечили нужды Квантунской армии.

Уязвленная Хасаном и Халхин-Голом гордость самураев лечилась уверенностью в торжестве русской поговорки: "За одного битого двух небитых дают". Секретность, запакованная десятками постов бдительных солдат, минными полями, тысячами кубометров бетона, опутанными километрами колючей проволоки, подтверждала эту уверенность.

Там, внутри, жила еще больше охраняемая, Совершенно Секретная Секретность. Там готовились к боям Герои, уже отдавшие свои жизни во имя еликой Японии. Они поведут на врага самолеты и торпеды с задраенными люками и ограниченным количеством кислорода в рубках управления, лягут под танки и автомобили в жилетах с тротиловой подкладкой. Для своих семей они уже не существуют. Лампадки перед их портретами горят за ушедших туда. Здесь их просто нет.


Командир свободного маршевого батальона капитан Михаил Уваров вторые сутки качался в головном грузовике, проверяя маршрут по километражу, компасу и карте. Маленькие кустики, рисованные на ней, шумели стеной камыша вдоль пробитой танками дороги. ерхушки его сметали с крыш тентованых "студеров" остатки пыли, осевшей в Приамурье. Каждый "американец", груженный под завязку, волок на крюку еще и пушку. Мягкий грунт продавливался в глубокую колею, временами стопорил колонну, и солдаты упирались плечами в кузова и крылья машин, добавляя им недостающие лошадиные силы.

- Пока сухо. А что будет, если дождик брызнет? - посмотрев на небо, капитан задержал взгляд на спидометре. Стрелка, не дотягивающая до тридцати, заставила вздохнуть: "Не меньше суток ползти в этих зарослях".

Прогнозы комполка накануне прорыва, где он обещал хорошую погоду, а замполит легкую победу над коварным врагом, пока сбывались. Японские передовые укрепления, захваченные внезапной атакой, поразили своей слабостью. Танки казались игрушечными. люк одного из них пытались залезть многие. Рязанский богатырь Ефрем Ионов смог опустить туда только одну ногу. Его друг и вечный соперник, сибирский хохол Петро Мирошниченко, поступил проще. Он заглянул внутрь, затем пошарил рукой и выудил шлем, подошедший впору как раз на его кулак. танке побывал только Каба-ляй Шингалиев, любимец первой батареи и всего дивизиона. Прекрасно знающий русский язык, он доводил весь личный состав до колик в животе своими "казахизмами", в разговорах сознательно путая мужской и женский род. Для этого нырка даже ему пришлось раздеться и снять сапоги. Человек тридцать ждали его возвращения, посмеиваясь в предвкушении, но он всех разочаровал. ысунувшись из люка, с растерянно-обескураженным лицом развел руками:

- Не нашел, понимаешь! Нету, понимаешь!

- А чего ты там искал-то? - поворачиваясь уходить, разочарованно бросил через плечо сержант Мокрецов, командир его орудийного расчета.

- Как чего? Ребятёнка, конечно, в пелёнках, понимаешь. спомнив громовой хохот, Михаил улыбнулся, не отводя глаз от дороги.

"Да… Это не Запад. ойна здесь какая-то несерьезная. торой день катимся, и хоть бы одна сволочь. Немцы такое бы не позволили. Нет, не может война быть такой. Что-то здесь не так. Но что?". Михаил посмотрел на трофейные швейцарские часы, снятые им с убитого в поединке обер-лейтенан-та, и положил руку на руль:

- Саша, стой.

Новобранец Сашка Панасюк, за сутки до наступления прибывший в составе пополнения в часть, нажал на тормоз.

Пока собирались офицеры, капитан подошел к густым зарослям.

- сем готовить площадку. Машины квадратом. По периметру полоса шириной двадцать метров для часовых. И быстро. Пока не стемнело.

Стремительная чернота накатилась ко времени ужина, и чай разбирали с подсветкой. При свете фонарей Михаил вместе с начальником караула лейтенантом-земляком Федором Матвеевым проверил посты. Среди других в караул заступил Шингалиев, и Михаил вновь улыбнулся, вспомнив его шутку в японском танке.

Квадрат лагеря затих. одитель Саша Панасюк досматривал второй сон на брезенте у правой дверки, когда капитан передернул затвором вычищенного пистолета, досылая патрон в ствол, и погасил тусклый свет в кабине. одну из ночей перед Курскими боями Михаил первым же выстрелом свалил обер-лейтенанта, командира усиленной разведки, а грамотно расставленные пулеметы оставили в живых только шестерых из семидесяти двух поднявшихся в атаку немцев. И раньше неплохой стрелок, с того боя взял за правило упражняться по мишеням ежедневно, из всех пистолетов предпочитая ТТ за небольшую отдачу и высокую кучность. Капитан положил его под руку и с наслаждением вытянул ноги вдоль сиденья.

7*


- Михайло, выдь! Подсоби. Захвати овечий косырь да распорку.

На зов отца Миша скатился по ступенькам из дома. Низкие двери база выпустили большого черного барана. Приняв из рук отца, Миша уложил его на землю. Баран лёг, не сопротивляясь, без всяких пут, вытянул шею и ноги.

- Ну, вот. Остальное сам сделаешь. Будь осторожен, не порежься, - пряча лицо в тень, отец ушел в сторону шумевшей камышом Ташолки.

- Отец, стой! Ты куда? Сколь лет я тебя не видел?!

- Ты его и не увидишь, но беречь он будет всех. А ты лучше сюда смотри! - появившаяся сбоку мать сильными, жилистыми руками повернула Мишину голову к лежащему на земле барану. незапно, в два прыжка, подскочил незнакомый маленький человечек и одним движением чудного ножа перерезал горло барану. Захлебываясь кровавой пеной, он прохрипел: "Командир, помоги! Больно!"

Михаил, с удивлением и ужасом, наклонился ниже и узнал… Сашку-водителя.

- Мама, что это? - Он оглянулся на мать, но та больно ткнула его в грудь рукой и молча исчезла в темноте.

Капитан очнулся. ывернутая в левом нагрудном кармане материнская иконка - благословение - углом впилась в кожу. Он поправил её, крутанул затекшей шей и… задержал дыхание, вслушиваясь… Булькающий храп не прекратился, выплыв из сна в реальность. Жуткое чувство смертельной опасности дернуло с головы до ног, обострило слух и зрение. Повернувшись, Михаил в кромешной тьме удивительно ясно увидел чужие фигурки, бесшумно скользящие над спящими солдатами. Одна из них прыгнула к Сашке и коротко, без замаха, вонзила нож в горло. Мигом раньше, через окно, не опуская стекла, капитан повел стволом. "Тотошка" радостно тявкнул, и пуля нашла стриженое темечко под куцей пилоткой.

Свершилось! Давно помолвленный, "Ночной мотылёк"* встретил, наконец, свою желанную невесту по имени Смерть. Кровавая роза мгновенно расцвела чуть выше левого уха, опутав корнями все тело. Дёрнув головой навстречу огненному поцелую, он упал в ледяной холод объятий теперь уже законной Жены и затих.

Из диверсантов не ушел никто. Одного, еще в полной темноте, почуяв чужого по запаху, поймал за ногу Ионов и, крутанув в воздухе, шмякнул об землю так, что он отключился, и его связали. торой прыгнул на буфер, пытаясь спрятаться за светом загоревшихся фар. Но Петро Мирошниченко снял его двумя выстрелами из неразлучного "парабеллума". Двоих вязали кучей и, отбиваясь, один заколол солдата ударом в сердце. торой замах солдат парировал рукой, и пальцы отлетели, как их и не было. Жертв могло быть и больше, но один из новобранцев не растерялся и ударил японца монтировкой сзади. Он чутьем убрал голову, но его рука повисла на сломанной ключице.

Последнего смертника-диверсанта взял математик из Казани Роберт Ша-рипов. Сын татарина и армянки, черноволосый красавец с голубыми глазами и редким хладнокровием, он должен был менять Кабаляя Шингалиева на посту в эту ночь. ыстрел в ночи подбросил его с лежака караулки, оборудованного в кузове "студера". Не раздумывая, выполняя устав, Роберт скользнул в подготовленный заранее простенький секрет с хорошим сектором обстрела. Отсюда он и увидел подсвеченную фарами, бегущую по тентам "студебеккеров" фигурку. Дождавшись, когда она оторвется от земли в прыжке, ударил с опережением. Трассеры светлячками поплыли в ночи, и фигурка, словно пленившись этой красотой, жадно проглотила их и сложилась бесформенной кучкой у заднего борта. Озверевший ППШ продолжал выбрасывать сноп искр, улетавших в черную бездну камыша, шуршащего под ночным ветерком… И вдруг в глубине его родился и вырос огромный, ярче восходящего солнца, тюльпан. Его лепестки, разворачиваясь один за другим, порвали ночь клочками, ослепив солдат. Секундами эхо взрыва заметалось между машинами, пушками, закладывая уши ватой.

* "Ночные мотыльки" - секретное подразделение японской армии.


Утро высветило всё.

Кабаляй Шингалиев завалился на спину за колесо пушки под броневой щиток, и потому ночью его не нашли. Обоюдоострый нож вошел в его горло спереди и вышел на сантиметр сзади. Перебитый позвоночник лишил его движения и дыхания, но мимика ещё жила и широко открытый рот застыл в безмолвном крике. Поняв, что его никто не слышит, перед тем как умереть, Кабаляй заплакал от бессилия, и лужицы слёз в полуоткрытых глазах придавали им живой блеск. На нижней губе висела прилипшая папироса. Коробок и три сгоревшие спички, которые он для верности зажег одновременно, валялись рядом. Чиркнув, он даже не успел затянуться. Папироса висела, не тронутая огнем.

Командир долго думал, как поступить, и велел всем без исключения молча пройти мимо него, а затем начальнику караула забрать спички с папиросой без занесения в протокол…

Радист, выбросив телескопическую антенну, с трудом нащупал связь со штабом полка и доложил обстановку.

Заместитель командира полка прибыл на удивление быстро. Ожидая разноса, Михаил нервничал и готовился сдать дела своему заму, старлею оронину. Но реакция оказалась иной. Майор Федотов хмуро выслушал сообщение о потерях: десять погибших, четверо раненых, включая Сашку-водителя, оставшегося на всю жизнь с кривой шеей и хриплым голосом. Затем вместе прошли на место лагеря диверсантов, где ночью рванули под пулями Ша-рипова запасы взрывчатки, разбросав тела еще двоих мелкими кусочками так, что нашли три руки и две головы.

Недолго поговорив с офицерами, майор отвел капитана Уварова в сторону.

- Ты не представляешь, что творилось сегодня ночью. Первого батальона нет. Кого не вырезали, тех взорвали. Третий понес серьезные потери. Дивизия встала. Да, главное, как тени… "Языки" только у тебя. общем, готовь дырку на кителе. К "ладимир Ильичу" представлять будем.

Забрав раненых и "языков", майор укатил.

Когда растаскивали квадрат лагеря, стволом пушки пробили радиатор машины связи. Пришлось выделять один "студер" для доставки её в рембат. На нём же увезли тела погибших.

А Орден Ленина капитан не получил. Пока ходили наградные бумаги, бесшабашный Мирошниченко, "призывник Рокоссовского", застрелил майора Особого отдела, не выдержав оскорблений "тыловой крысы". Товарища никто не выдал, но в несчастный случай следователь не поверил. от так капитан-артиллерист Михаил Алексеевич Уваров превратился в техника-лейтенанта и за войну с Японией получил медаль. Как все. Ну и что? ойна есть война. На ней всё бывает.

ДОКТОР, ОСТАНЬТЕСЬ…

Рассказ-быль I

Дома постепенно растворялись в маслянисто-сизом тумане. Мороз соединял здания, машины, поезд, заставляя людей, покинув одно теплое помещение, торопиться к другому. агоны промерзли настолько, что, казалось, иней, покрывающий сцепку, держит весь состав. Холод не думал выискивать лазейки, напрямую проникая сквозь теплую одежду и обувь, покусывал тело.

ыйдя на платформу, Нина почувствовала, что начинает застывать. "И чего не открывают вагон?" - спросила-пожаловалась Косте, стоявшему рядом, и беспокойно оглянулась, ища глазами Максима с Олечкой.

- Дети, вы не замерзли?


Два колобка, даже здесь затеявшие свою обычную возню - смесь из догонялок и пряток, катались по перрону. Пар, вылетая из пещерок для глаз и носа, висел сам по себе, безнадёжно отставая от них. "Не-е-а", - дружно крикнули, пробегая рядом.

Скрипучий треск промерзших дверей тамбура еще больше уплотнил пассажиров перед ступеньками. "Дайте, пожалуйста, пройти!" - раздалось сзади, и все, как по команде, повернулись. Молодая женщина в пушистой шубе до пят и большой мохнатой шапке плыла, неся впереди себя свой живот. Муж бережно поддерживал ее под руку. "Недель тридцать шесть", - профессионально прикинула Нина, делая шаг в сторону. ся очередь повторила движение. Понимая, что держит людей на холоде, беременная торопилась. Остановившись перед входом, шепнула мужу, и он поднял ее ногу на нижнюю ступеньку. "олодя, Оля!" - раздавшийся крик заставил их резко повернуться на зов. Мгновенья, на которое он отпустил жену, оказалось достаточно, чтобы она медленно завалилась на бок.

Двое мужчин помогли олоде поднять ее, и она забралась в вагон. Следом поднялась их мама с пакетом в дорогу, расстроенная больше всех за свой несвоевременный оклик. Маленькая толпа перед входом, не мешкая, потянулась к спасительному теплу.

олодя, муж беременной женщины, вышел из вагона последним, прыгнув с поднятой площадки тамбура к ожидавшей на перроне матери. Ольга что-то написала пальцем на стекле и со спокойной улыбкой вернулась в купе. "Кажется, все обошлось", - подумала про себя Нина, ехавшая по соседству, через стенку, и забыла о происшествии. Предотпускные хлопоты последних дней, сменившиеся обычными дорожными мелочами, постоянная возня детей, предстоящая встреча с родными овладели ее мыслями.

II

Поезд отстукивал станцию за станцией. Замерзшие окна едва пропускали свет. Набегавшиеся дети под вагонный полумрак утихомирились каждый на своей полке. Уснула и Нина в тишине большой сургутской стоянки. незапно резкий толчок впрягшегося в поезд нового локомотива разбудил ее. Где-то испуганно заплакал ребенок. Дочка, как анька-встанька, села на своей полке и сонно огляделась вокруг: "Мы уже приехали? Мам, мы уже приехали?". Один Максим невозмутимо повернулся на бок, не открывая глаз: "Нет. Еще долго. Спи, Оля". Мать улыбнулась и подтвердила слова сына: "Спи, спи. Мы только в Сургуте".

Состав набирал ход. Забитый под завязку вагон, переваливаясь с рельса на рельс, как объевшаяся утка, был заполнен обычным дорожным шумом. За часовую остановку все успели разложить постели, переодеться и приобщиться к неизбежно долгой монотонности пути.

Шелест книг и газет под негромкие разговоры вплетался в синтетический треск разворачиваемых пакетов с едой и звяканье ложек. Шорох домашних тапочек в проходе удивительно гармонировал с приглушенным скрежетом промерзшего металла, доносившимся снаружи. дальнем купе шумела компания вахтовиков.

Разорванный сон не хотел склеиваться. Летая кусками, он ненадолго овладевал Ниной и вновь возвращался в купе. один из промежутков послышался звук - очень странный, совсем из другого места, другой жизни. Его здесь не могло и не должно быть вовсе. Он, как выключатель бестеневой лампы, щелкнул и зажег холодно-волнительный свет операционной. Его тревожный блеск, идущий из глубины сознания, заставил открыть глаза и прислушаться.

Ослышалась, что ли? - и, закрыв глаза, стала поворачиваться. Но звук повторился. Сомнений почти не осталось. Хоть очень тихо, но рядом, за стенкой купе, она уловила стон. Наружу рвались необычные страдания человека. Стон-вдох, стон-выдох, полный ожидания, надежды, стеснительности, страха и уверенности одновременно. Его приглушенность и сдержанность обмануть не могли - так стонут только женщины в родах. Тихий, не слыш-


ный другим, звук за перегородкой сквозняком выдул плавающие вокруг остатки сна. Она села, обхватив руками колени, и огляделась. Притушенный свет размывал силуэты ходивших людей, делая их почти невесомыми. Нина поймала себя на мысли, что не может вспомнить, какие тени бывают в род-зале, почти сразу догадавшись, что их там просто нет.

Движение за стенкой заставило насторожиться еще больше. Одна из пассажирок, почти бегом, стараясь не шуметь, скользнула мимо и так же быстро вернулась. след за ней пробежал проводник. Отдельные слова не различались, но тревожный тон, их суетливая ходьба в обоих направлениях выдавали явную обеспокоенность. Нервный поворот головы проводника, растерянные его жесты шепотом что-то объяснявшего взволнованной женщине, окончательно убедили, что стон не причудился.

- Эх, был бы доктор! - Долетевшая фраза из обсуждения заставила подняться с полки. - Да-а, весело начинается отпуск, - глубоко вздохнула, обуваясь, Нина.

На открывшуюся дверь в служебное купе обернулись оба, и её поразило бледное, осунувшееся лицо проводника.

- Что вы хотели? - с досадой человека, занятого крайне важным делом, спросил он.

- Я врач.

- Какой врач?

- Гинеколог.

Не веря до конца в такое везение, проводник покачал головой, расплываясь в улыбке, развел руки в стороны. - от это да! Как вас зовут?

- Нина Михайловна.

- Меня - Азам. Понимаете, у нас в вагоне женщина. Беременная. У нее там что-то не то… - и, помолчав, растерянно добавил: - А я вот не знаю, не разобрался…

- Да и не стоит. Давайте уж лучше я попробую, - усмехнулась Нина и спросила стоящую рядом женщину: - А вы кто?

- Нурия Ахатовна, фельдшер, но в роддоме не работала никогда.

- А свои дети есть?

- Трое.

- училище в родзале бывала?

- Конечно. И роды принимать помогала.

- Ну, вот и ладно. Прорвемся, - и повернулась к проводнику. - вагоне аптечка есть?

- Нет.

- А в поезде что-нибудь похожее на медпункт или хотя бы на медуго-лок есть?

иноватое молчание сняло дальнейшие вопросы.

- Нда-а-а… Давайте для начала переведем ее к вам в купе.

III

Этой ночью, как видно, Ангел-хранитель Ольги и её пока не родившегося ребенка тоже не сомкнул глаз.

Наедине с ней Нина Михайловна узнала, что до родов оставалось еще больше месяца. се шло благополучно и, отъезжая на праздники к матери в Екатеринбург, даже не взяла с собой необходимые для беременной документы. озвращаться собиралась с мужем, который приедет за ней через пару дней. И вот - досадное падение у вагона. И это еще ничего. Она все время лежала, и боли с тяжестью в пояснице прошли. Но резкий толчок состава в Сургуте стал той самой каплей… После испуга вернулась боль, и вскоре отошли воды. Теперь счет пошел на часы.

По маршруту из всех станций лучше всего доехать до Тобольска. Далековато, конечно, но надежда есть. Но "скорую" на следующей остановке Нина все же заказала. агон насторожился, даже вахтовики притихли. Азам попросил их поделиться бутылкой водки, поскольку спирта, нужного в таких случаях, не было.


Страшно возгордившись оказанной услугой, один из них обратился к Нине:

- Здравствуйте, меня зовут Порфирий Иваныч.

- Я почти счастлива. И что?

- Ну, как там?

- Где?

- Ну, там… У женщины. купе, - уже менее уверенно продолжал Порфирий. Он держал в руках паспорт, желая доказать, что его зовут именно так.

- Точно не знаю. Идите, посмотрите.

- Да нет, это же не буровая вышка, - совсем смутился он.

- Что верно, то верно. Не буровая и не вышка.

- Ну, ладно. Я пошел. Ну, вы это… Если чё… У нас еще есть. - Порфирий смутился окончательно.

- А мы и не сомневались, - проводив его этой фразой, Нина жестом пригласила сидевшего в стороне проводника. - Белье под пеленки найдешь?

- Найду.

- Приготовь пару комплектов и раскочегарь титан, погреть их.

Пока Азам суетился, она подошла к Ольге. Боли почти стихли, и, казалось, все закончится в Тобольске. Но, увы…

На подъезде к станции Нину, стоящую рядом с окном, окликнула Нурия:

- Зайдите, кажется, началось.

Поезд уже останавливался у маленького вокзала. Поворачиваясь, Нина заметила "скорую", вплотную подъезжавшую к вагону.

- Ну, вот и хорошо… - облегченно вздохнула она, входя в купе, и осеклась.

IV

События развивались стремительно. Трогать Олю было нельзя, начались непрерывные схватки. Приехавшие врач и фельдшер, казалось, это понимали тоже. Нина вышла.

Ночной вагон посапывал, потихоньку бормотали вахтовики. Можно было лечь, но удерживала странная тишина в дорожном "родзале". Там наступало самое горячее время. По опыту она знала это хорошо. И тревожило еще что-то. Нина вдруг поняла - медики были налегке! озвращение в купе ее просто ошеломило. Они спокойно сидели рядом с Ольгой. С тихим бешенством она спросила:

- Простите, доктор, а вы кто?

- Я - гинеколог.

- Очень хорошо. А что вы привезли с собой для мамы и новорожденного? Набор для обработки пуповины с собой?

- Нет.

- А чем шить - в случае разрывов?

- Нет.

- А есть чем обработать ребенка или хотя бы завернуть его?

- Нет.

Худшие подозрения подтвердились: готовности не было.

- Послушайте, вы как собирались? Что, не передали вовремя вызов?

- Передали.

- Так и что? ы совсем ничего не захватили?

- зяли. от, - и доктор показала прозрачный пакетик одноразовых пеленок, больше подходящих для подгузников.

- Так что вы собираетесь с ними делать?

- А что нужно-то? - растерянно протянула доктор.

- Послушайте, вы хоть понимаете, что вызов сделан на вас, и вы отвечаете за две жизни? Я-то здесь совершенно посторонний человек. Формально - меня здесь просто нет. Работайте, не надо сидеть.

Отбросив условности, она объяснила, как "вести" такие роды, и хотела уйти, но Ольга буквально взмолилась: "Доктор! Нина Михайловна, я прошу вас! Доктор, останьтесь…"


- Успокойся, Ольга. Я, конечно, останусь.

от когда пригодились и пелёнки из простыней, и бутылка водки, и перчатки с марлей запасливой Нурии, и даже ножницы, которыми та в обычной жизни стригла волосы. Нашлось почти все необходимое.

К счастью, и Ольга оказалась понятливой. Она всё делала как надо, схватывая на лету распоряжения Нины Михайловны. Нурия Ахатовна помогала, будто всю жизнь работала в роддоме. се трое были на высоте того нервного напряжения, которое дает спокойствие в работе, отточенность необходимых движений, взаимопонимание и внутреннюю уверенность в успехе.

Уже минут через пятнадцать рядом с обессиленной мамой лежал кричащий комочек, завернутый в простынку, подогретую проводником. А он в очередной раз открывал дверь, передавая пакет со снегом взамен такого нужного пузыря со льдом.

Дрожащими руками перевязывая пуповину, Нина поняла, что всё закончилось благополучно. атные от страшной усталости ноги опустили её на полку к Ольге, и та насмешила вопросом:

- Скажите, доктор, сколько она весит?

- Что-о-о?! Да как тебе сказать? Найдём весы, взвесим.

Цепочка бережных рук, с участием Порфирия Ивановича и его друзей, помогла погрузить Ольгу в машину. Местные медики приняли пациентку с ребенком, и "уазик" заскрипел настом по перрону.

V

Поезд торопился наверстать время вынужденной стоянки. Купе, еще совсем недавно бывшее родзалом, занимали Нина, Азам и Нурия.

- Представить невозможно, как я вам благодарна. Случись другой исход, и всю оставшуюся жизнь мне писать объяснительные… Теперь вы у нас Почетный пассажир, которому всё можно.

Азам разливал оставшуюся водку из безразмерной поллитровки вахтовиков.

Открывшаяся дверь застала его с бутылкой в руке. На пороге стоял какой-то железнодорожный чин.

- Что это вы тут, - грозно начал он, но, переглянувшись с Нурией и Ниной, неожиданно мягко закончил, - сидите?

- А мы не только сидим. Мы еще и детей рожаем. - Нина с вызовом повела плечами.

- Слышал, слышал. Знаю, - уже совсем дружелюбно поддержал тот разговор.

Посмеявшись, поздравив с успехом, ревизор ушел. А Нина у себя на полке, собирая в целое вновь приплывшие куски сна, вспомнила Ольгу: "Доктор, останьтесь! Я прошу вас, останьтесь…" - и мысленно пожелала счастья новому человечку и ее маме.


СОЛНЕЧНЫЕ ЗЕРНА ЭДУАРДА БАЛАШОА

С Эдуардом Балашовым я познакомился на литературных курсах. Регбист и поэт. Русоволосый крепыш, такой русский окоренок с голубыми глазами и детской, часто вспыхивающей улыбкой, отчего лицо его как бы светилось, невольно притягивало к себе. Особой дружбы мы не водили, но симпатия жила незамирающая, хотя позднее мы виделись уже изредка; Москва - город ревнивый и всех старается разлучить. Балашове всегда хоронилась некая тайна, которую хотелось разгадать; порою он пытался открыться, но тут же и замыкался. Он и тогда бредил Индией, Рерихом, которого мы считали за отступника, госпожой Блаватской; его смутные откровения отскальзывали от моего ума, казались надуманной шелухой, что всегда насыпается в многомысленную голову, пытающуюся сыскать истину. Моей священной Индией всегда была (и остается поныне) русская деревня, покоренная городом, по-грязнувшая в теснотах и бедах, бессловесная и в те поры, похожая на старый сундук с древней утварью, который забросили на подволоку догнивать. И оттого, что крестьянской Россией брезговали спесивые московские интеллигенты, поминали о ней через губу, как-то торопливо и вскользь, - столичная публика в большинстве своем была мне особенно, отталкивающе неприятной. Славословия Балашова об Индии, Беловодье, Шамбале, Гималаях - торопливые, взахлеб, с недомолвками, похожие на бред, - лишь усиливали отчуждение к чужой тропической земле, закрывшейся за тысячами поприщ. Этот мой скептицизм, моя черствость к тому святому и светлому, что открылось поэту и стало путевым фонарем во всю жизнь, невольно заставляли его замыкаться, обрывать себя на полуслове, переводить весь разговор в шутку и кроткую улыбку. Тогда, в конце семидесятых, Эдуард Балашов завязал с вином, он как бы принял тайный обет, и лицо его еще более высветлилось. Но я-то, всполош-ливый, жил столичной молвой, трапезами с кабацкой голью, в каком-то постоянном чаду под звон стаканов. И, конечно, Индия Балашова не притягивала меня, оставалась наивной картинкой, нарисованной русским простецким воображением: чай "три слона", Радж Капур, тугобедрые мясистые девы, похожие на кувшины с парным молоком, заклинатели змей, волхвы, тигры и две мутных реки, Инд и Ганг (убежище крокодилов), по берегам которых неутомимо, с упоением плодятся смуглые бабы, крутят животами и счастливо, медоточиво поют.

Но Балашову много раньше открылось, что мы, русские и индийцы, - два древних народа - ровня, что мы изошли из одной северной земли (моей родины), ныне покрытой снегами и льдами. Ему было это видение, а я долго подбирался к тайне, нарочно закрытой от русского народа за семью замками, чтобы мы не знали своей величественной судьбы и Божьего завета, который мы исполняем.

Купец Никитин отправился за три моря, мистически понимая, что идет историческими путями русов-ариев к своим праотчичам; он повторил поход через тысячи лет по проторенной, но полузаросшей, полузабытой в памяти дороге. Тверского мужика вел зов крови. Позднее поморцы Ермак, Дежнев, Попов, Хабаров, Атласов отправились навестить родные Сибири и остолбились там.

Поэт Балашов вычинивает промыслительный духовный путик из Индии в Россию, чтобы глубже понять свою родину и ее истинную историческую судьбу. Убирает засеки и непролазы. Если ближняя, славянская родня приотодвинулась от нас высокомерно, ища себе погибели, то может статься, что материк Индия сдвинется и сольется когда-то с русским материком, и тогда выстроится линия обороны от сатаны в грядущих сражениях.

Балашов занимается поиском "редкоземельных металлов", скрытых в русской породе, делающих ее особенною среди прочих. Пашенка его стихов - особенная,


и Балашов, как оратай, возделывает ее с удивительным упорством уже лет сорок. Он не блистает изяществом метафор, искристостью, игривостью языка. У Балашова иные задачи: он роет шурфы идей, он пытается сблизить два мира - индийский и русский - не в космосе, но тут, на бренной земле, что должно когда-то случиться, чтобы спастись человечеству. Стихи-шифры, стихи-загадки, стихи-ларцы, скрыни и скрытни; строки не для гордого самодовольного ума, любящего развязывать мыслительные узелки, но для души доброрадной, для которой еще не придумано замков. Поэт сеет солнечные зерна, которые всходят не сразу, но исподвольки, и ростки эти пронизают нас помимо нашей воли. Один росток однажды прошил и меня.

Балашов всей душою, как наставление по всей жизни, воспринял грустную проповедь Николая Гоголя: "Нет, вы еще не любите России. А не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши своих братьев, не возгореться вам любовью к Богу, а не возгоревшись любовью к Богу, не спастись вам…"

Гоголь выстроил спасительный мосток через пропасть забвения, и коренным берегом, от которого перекинута незыблемая переправа к Богу, есть святая Россия -наша радость.

И Балашов бестрепетно вступил на него.

В ладимир Личутин


Наш Современник 2008 #8

ЭДУАРД БАЛАШОВ РОССИЯ НАС

ИСПОЕДАЛЬНЫЙ РОМАНС

Вадиму Кожинову

На руинах роскошной эпохи,

На обломках погибшего дня

Я поверил в заемные крохи,

В жизнь без крова и в даль без огня.

Привязался к бродячей собаке, Презирающей службу и цепь. По кутам и заходам во мраке Замотала нас старая крепь.


И под сводами низкого неба В отсыревшей прохладе весны Мне одна пограничная верба Навевает воскресные сны.

И одно напевает дорога Под вихлянье колес в колее - Что меня за уступами лога Ждет послушная пуля в стволе.

Никого нет: ни друга, ни брата. Ничего мне никто не простит. И душа, как жена эмигранта, По фамильному саду грустит.

А ТЫ, ДУША?

Когда из храма гонят в шею, Куда деваться торгашам? Они и кинулись в Расею - Непогребённый Божий храм.

Повсюду рынки, биржи, торги, Союз прилавка и лотка. Торгуют в бане, школе, морге - Идет Расея с молотка.

Тут продадут не за полушку - С ушами серьги оторвут. Там пришибут за побрякушку, За недоношенный лоскут.

А ты, душа? Ещё таишься - Иль тоже просишься на торг? И свету белого стыдишься, И детский пестуешь восторг.

НА УХОД ПОЭТА

Певец мерцающих светил, Не оборачиваясь вспять, Земные пади ты будил. Среди отеческих могил И о тебе разверзлась пядь.

Пусть мир спиной стоит к тебе И мимо тьма племён течет. Но и во тьме найдется тот, Кто припадет к твоей плите И слёзы, и вино прольёт.

За краем света ты пропал,

Вильнула за угол тропа,

И ты по той тропе свернул.

В аду мелькнул. В раю сверкнул.

К Христу припал. И смерть проспал.


ТУМАН

На долы пал туман народов. Всё застилающий туман. Стяжает славу огородов Демократический бурьян.

С пути сбивается дорога На продовольственный маршрут. И толпы именем народа Затылком в будущее прут.

На быстроходных каруселях Под детский радостный испуг Американская Расея На новый загребает круг.

А кажется: ещё немного, Boт-вот рассеется туман. Себя нашедшая дорога Раскинет свой молочный стан.

И ото сна воспрянут долы, И на рассветной высоте Займётся песня русской доли Во всенародной чистоте.

МЁРТАЯ ОДА

Нас война с тобой не тронула - Отнесла взрывной волной, Проронила, проворонила, Спрыснув мёртвою водой.

Нас война с тобой оставила - Не попомнила нам зла. В полицаи не поставила. В партизаны не взяла.

И на той кромешной паперти, Где народ, что хлеб, полёг, Мы лежали, как на скатерти Краденый лежит паёк.

Нас война с тобой оставила, Чтоб могли мы долюбить… А за Родину, за Сталина Нас ещё должны убить.


Наш Современник 2008 #8

ПЕРМИНОВ Юрий родился в 1961 году в Омске. Автор пяти стихотворных книг, член Союза писателей России. Главный редактор газеты “Омское время”. Живет в Омске

ЮРИЙ ПЕРМИНОВ ЖИВУ! - ЗДЕСЬ РОССИЯ…

ПОСЕЛКОЫЙ БЛАЖЕННЫЙ

Вот и рассвет нашёптывает,

стряхни печаль, о суетном

дескать,

молчок.

“Христос воскресе!” - солнечно, по-детски

приветствует посёлок дурачок;

в глазах восторг, щебечет сердце птичкой

непуганой…

Воистину воскрес!

Блаженный Ваня - крашеным яичком любуется, как чудом из чудес.

Никто не знает - кто он и откуда, но прижилась у нас

не с кондачка примета незатейливая: худа не будет,

если встретить дурачка, - ни днём, ни ночью горя не случится…


Нет у него ни страха, ни “идей”…

Кого он ищет,

всматриваясь в лица любимых им, затюканных людей? И ничего ему не надо, кроме Любви!..

Раскрыл, блаженствуя, суму, и, преломив горбушку хлеба, кормит небесных птиц,

слетающих к нему.

КЛАДБИЩЕНСКИЙ БОМЖ

Он знает здесь каждую тропку, он знает о том, что всегда найдёт поминальную стопку и хлебца. И даже орда ворон помешать бедолаге не сможет…

Сквозит веково вчерашнее время в овраге души горемычной

его. И знает, болезный, что тут он обрящет и смерть, потому что кладбище стало приютом последним - при жизни! - ему.

Живёт он - печальник, - не зная, найдётся ли место в раю за то, что он жил, поминая чужую родню, как свою.

* * *

Ночую - всё на сердце ладно! - у мамы,

тихо и отрадно закончив день - тяжёлый, как с плеча чужого лапсердак, душевным - с мамой - разговором.

Мой сон - как вечность - невесом… Сплю на диване,

на котором заснул отец мой - вечным сном…

А день, как всё родное в мире, так светел,

если я с утра вот здесь - в родительской квартире - встаю с отцовского одра.


* * *

Нынче в нашем дворе прикормил я бездомного пса - он решил, что нашёл

и жильё, и хозяина-друга… Из слепого окна голосила дурниной попса - вяли уши мои, непритворная глохла округа. Хохотала шалава - настойчиво, грубо и зло; гоношили рубли джентльмены похмельной удачи, кайфовала шпана - забивала “косяк”…

Тяжело возвращаться домой, разрушая надежды собачьи… Просочились ко мне - в мой квартирный мирок -

голоса убиенных вчера, убиваемых ныне

и падших: мир, сходящий с ума, пожалей, как бездомного пса, - собери этот мир,

разделённый на “ваших” и “наших” по крупицам любви, высыхающим каплям тепла, по оставшимся крохам родства, сострадания, братства!

А собака моя… А собака - давно померла. Лучшим другом была.

Знаю, как тяжело расставаться…

КОМАНДИРООЧНОЕ

Прозябаю, как бомж, в городишке чужом. В городишке чужом третьи сутки - не спится. Пребывание здесь - как по сердцу ножом из кафешки под острым названием “Пицца”, где питаюсь, где, стало быть, корм не в коня. Ничего не поделаешь: командировка - не понятно, зачем и куда.

У меня кочевая отсутствует - напрочь - сноровка!

…На четвёртые сутки подумал: вполне я освоился здесь,

гостевая одышка исчезает. Живу! Здесь - Россия,

а не городишко чужой.

Здесь родной городишко.

ВИКТОР ХЛЫСТОВ глава городского округа Сызрань

"ГОРОД ГОРДИТСЯ ИСТОРИЕЙ И СЕГОДНЯШНИМ ДНЕМ"

Начало строительства Сызрани приходится на XVII век. Россия продолжала приращивать территории на остоке, требовались города-крепости для обеспечения безопасности торгового пути.

сентябре 1683 года крепость была сооружена. Легендарный воевода Григорий Афанасьевич Козловский, коему поручили "Сызранск строить", выбрал удачное место: возвышенное ровное плато, с трех сторон омываемое водой. С севера течет река Крымза, с запада - Сызрань. Подле крепости они сливаются и впадают в олгу.

Свое название крепость получила по названию реки, на которой была основана. переводе с тюркского "Сызрань" - "из оврага текущая", низменная…

Однако достаточно быстро военная функция отодвигается на второй план. Уже в XVIII веке город превращается в крупный торговый центр региона. Здесь развивается посредническая деятельность, формируется купечество, которое зарабатывает капитал перепродажей товаров.

1780 году Екатерина II учреждает герб города - черный бык в золотом поле - за успехи в торговле скотом и хлебом. те времена в Сызрани проживало более пяти тысяч человек. Самаре жителей было меньше. Потому ее и приписали к Сызрани. "За штатом" Самара находилась 16 лет.

К концу XIX века Сызрань становится самым крупным и богатым уездным городом России. Она занимает четвертое место в стране по переработке зерна. Торговля и мукомольное производство давали Сызрани немалый доход, и город стремительно развивался.

Особый импульс к развитию город получил в последней трети XIX века в связи с прокладкой "чугунки". Здесь пересекались Моршано-Сызранская (позже переименованная в Сызрано-яземскую) и Московско-Казанская железные дороги. А знаменитый Александровский мост через олгу, построенный недалеко от города (впоследствии переименованный в Сызранский), соединил в 1880 году Европу и Азию.

Разветвленная транспортная сеть в Сызрани послужила доводом и для размещения многочисленных воинских частей. Еще в годы русско-японской войны здесь был образован сборный пункт. июне 1904 года государь император Николай II посетил Сызрань с целью воодушевления войск перед отправкой на Дальний осток. память о тех далеких событиях сохранилась Маньчжурка. прочем, и другие городские окраины имеют старинные колоритные названия - Жареный бугор, Засызран, Горшки, Питер, Молдавка…

С Сызранью связаны имена многих выдающихся россиян. Иван Дмитриев, Денис Давыдов, Алексей Толстой, Константин Федин, Алексей Колосов,

8 “Наш современник” N 8

Сергей Григорьев, Павел Прусский, Андрей Синявский, Елпидифор Аркадьев - все они в то или иное время жили в нашем городе и оставили после себя богатое литературное и духовное наследство.

Золотой фонд города - частный сектор. Многим домам более ста лет, они были построены после пожара 1906 года. Большинство из них являют собой замечательный пример русского деревянного зодчества.

Около 40 тысяч сызранцев встали на защиту Родины в годы еликой Отечественной войны, 12 тысяч из них сложили головы на полях сражений. 26 горожан за ратный подвиг удостоены звания Героя Советского Союза.

годы войны промышленный потенциал Сызрани увеличился в 5 раз за счет эвакуированных предприятий. А на территории города в те годы располагались некоторые центральные министерства и ведомства, так как вторая (военная) столица - г. Куйбышев - не смогла вместить все переведенные из Москвы учреждения.

И сегодня экономика города продолжает идти на подъем. Значит, улучшается и жизнь сызранцев. развитие местной экономики только в прошлом году инвестировано 3640,5 млн. рублей, что почти в полтора раза превышает уровень 2006-го. Наиболее динамично развиваются химическая отрасль, машиностроительный комплекс, производство пищевых продуктов.

Сегодня Сызрань по классификации ООН - крупный город, по численности населения он занимает ровно сотое место в России. Это третье муниципальное образование в Самарской области по величине промышленного потенциала и численности населения (180 тыс. человек).

По-прежнему одно из преимуществ города заключается в выгодности транспортно-географического положения. По его территории проходит железная дорога в шести (!) направлениях, соединяющая Сызрань со всеми странами СНГ, автомобильная магистраль федерального значения, волжский речной путь.

Сызрань - самодостаточной город. Здесь добываются сланцы и нефть, имеются неисчерпаемые запасы пресной высококачественной воды. По указу Екатерины II в 1773 году знаменитая вода из раменских источников регулярно доставлялась к императорскому двору, сегодня сызранцы пьют ее из водопроводного крана.

На предприятиях города производится все, что необходимо человеку в праздники и будни: от муки, минеральной воды, детской обуви, продуктов нефтепереработки до сельскохозяйственной и космической техники, уникального углеразмольного оборудования для гидроэлектростанций.

общей структуре производства ведущими являются предприятия машиностроения ("Тяжмаш", "Нефтемаш", "Сельмаш"), нефтехимии (СНПЗ) и химии ("Пластик"), автомобилестроения ("Кардан", "Сызранский автоагрегатный завод", ГК "Криста").

Пищевую и перерабатывающую промышленность представляют ОАО "Сыз-раньмолоко", "Хлеб", "Завод пищевых концентратов", "Сызранский мельничный комбинат", 000 "ега", обеспечивающие город овощной продукцией.

Развивается внешнеэкономическая деятельность. Налажены связи более чем с 20 странами. Это - Китай, Италия, Нидерланды, Финляндия, Ирландия, Югославия, енгрия, Турция, Польша, Чехия и другие.

Расходы местного бюджета в 2007 году составили 1661,1 млн рублей. Наибольшие средства вкладывались в развитие таких сфер, как жилищно-коммунальное хозяйство, социальная политика, здравоохранение и спорт, образование. Не забыли мы, конечно, и о культуре. На нее было выделено около ста миллионов рублей.

этом году Сызрань отмечает 325-летие. Программа подготовки к юбилею еще два года назад органично вошла в план социально-экономического развития города. И с тех пор она интенсивно претворяется в жизнь при поддержке областных властей. Особенно наглядно это проявляется в нынешнем году. Сначала на подготовку к юбилею в 2000-м планировалось израсходовать 231 миллион рублей, а теперь эта сумма возросла уже до 277 млн.

частности, примерно по 10 миллионов рублей дополнительно поступило на реконструкцию социальных объектов. Кстати, городской краеведческий музей, роддом, мост через реку Сызранку, стадион "Центральный", где тоже пройдут праздничные торжества, мы сдадим в эксплуатацию к сентябрю, то есть к юбилею.


Полным ходом идут также строительство Дома молодежи, капитальный ремонт ДК им. Жукова, реконструкция городского драматического театра имени Алексея Толстого. этом же ряду - улица Советская, центральная в Сызрани.

Один миллиард 400 тысяч рублей выделено нам на ремонт гидротехнических сооружений - дамбы на берегах олги и Сызранки. И уже к юбилею эта работа выполнена на участке, пролегающем к историческому центру города.

37 миллионов рублей дополнительно (к тем 24 млн, что планировались поначалу) поступило в Сызрань в нынешнем году на ремонт автомобильных дорог. Существенно увеличены также суммы на другие дела. Например, на реконструкцию уличного освещения, обустройство парков и скверов, прочие мероприятия в рамках подготовки к юбилею. Словом, к своему 325-летию Сызрань пришла значительно преобразившейся, похорошевшей.

Но, как говорится, не хлебом единым жив человек. Сызрань отнюдь не является культурной провинцией. Город - один из самых ярких в Самарской губернии по творческому потенциалу, по разнообразию и насыщенности духовной жизни.

Успешно работает Драматический театр им. А. Толстого, краеведческий музей и выставочный зал, широкая библиотечная сеть, несколько ДК, филиал Самарской филармонии. Колледж искусств ведет подготовку профессиональных музыкантов. Наиболее талантливые его выпускники продолжают обучение в Академии им. Гнесиных (г. Москва), с которой имеется договор о сотрудничестве. Художественная и музыкальные школы, Дворец творчества детей и молодежи, разнообразные студии дают возможность детям и юношам получить хорошую подготовку в избранном виде искусства.

Творческие коллективы Сызрани выступают на сценических площадках города и области, принимают участие во сесоюзных, Международных фестивалях и конкурсах, выезжают с концертными программами во Францию.

Ежегодно в Сызрань съезжаются многочисленные гости на сероссийский конкурс камерных ансамблей, Международный фестиваль духовых оркестров "Серебряные трубы Поволжья", на сероссийский фестиваль-конкурс детского и юношеского творчества "Хранители".

Особо скажу о поддержке литературы. Следует отметить, что литературные традиции в нашем городе имеют глубокие корни и восходят к далекому XVII веку. "Своим" писателем мы считаем Ивана Ивановича Дмитриева - современника Пушкина, поэта, баснописца, государственного деятеля того времени.

Солидная история и у Сызранского литературного объединения. Эта общественная организация перешагнула 55-летний рубеж. Здесь оттачивали свое мастерство десятки авторов. Да и местному отделению Союза писателей России уже более десяти лет.

Город не может считаться таковым, если в нем бедна культурно-духовная жизнь. О Сызрани такого не скажешь. Мы гордимся нашими поэтами и прозаиками, которые по масштабу и качеству своего творчества заметны не только в городе, Самарской области. Среди них - фронтовики Николай Овчинников и Надежда Подлесова, представители среднего поколения Галина Цыпленко-ва, Олег Портнягин, ячеслав Харитонов.

Одной из главных задач считаю поддержку талантливых людей, которые своим творчеством обогащают нашу жизнь. Не случайно в бюджет городского округа Сызрань на 2008 год заложены средства, направленные на поддержку местных писателей.

Так, в юбилейный год уже выпущена книга стихов для детей сызранской поэтессы Галины Цыпленковой "Я иду по облакам". Книга замечательна еще и тем, что иллюстрации к ней нарисовали учащиеся нашей детской художественной школы. Мы вместе с автором с большим удовольствием подарили эту книгу всем библиотекам города, ребятам из многодетных семей.

Следующий проект, который совсем скоро будет реализован, - издание книги другого сызранского автора - Натальи Бондаренко "Мамины сказки и Артемкины истории". На ее рукопись были получены блестящие рецензии со стороны специалистов, в том числе и от преподавателей литературы. Книга будет рекомендована нашим школьникам для внеклассного чтения.

год юбилея планируется также выпустить в свет антологию "Сызрань литературная". нее войдут прозаические и поэтические произведения местных

8*


авторов - от Ивана Дмитриева до сегодняшних писателей. Причем такая книга будет выпущена в Сызрани впервые за все время существования города.

Да и проект в этом номере журнала "Наш современник" тоже осуществляется не без поддержки администрации города.

текущем году по инициативе администрации реализуется еще один издательский проект - двухтомник "Город Сызрань: очерки географии, истории, культуры, экономики". его подготовке участвовали лучшие наши творческие силы - ученые, писатели, журналисты.

На будущее мы приняли решение ежегодно издавать не менее одной книги сызранских авторов (по рекомендации местного отделения Союза писателей России) на средства бюджета городского округа.

На юбилейные дни запланировано немало интересных мероприятий. Первый день праздника, 5 сентября, начнется с возложения цветов к мемориалам и минуты молчания в память о тех, кто погиб, защищая Родину. На площади Сызранского кремля будет объявлено о начале мероприятий, посвященных юбилею, в каждом районе и на каждой улице. После этого мы подведем итоги акции "325-летию города - 325 добрых дел". От площади кремля праздничная процессия во главе с историческими персонажами двинется к краеведческому музею, где и пройдет торжественное его открытие после реконструкции.

тот же день в драмтеатре состоится вечер, посвященный юбилею. программе: торжественные церемонии вручения удостоверений "Почетный гражданин городского округа Сызрань", наград от местной власти, поздравление почетных гостей и концерт "Мы на олге живем". ечером на стадионе "Центральный" начнется праздник "Мы вместе, мы едины!". ходе его состоится открытие областного Фестиваля здоровья, спорта и творчества. Кульминацией этого дня станет концерт звезд российской эстрады и шоу фейерверков.

Чрезвычайно насыщенна и программа двух последующих дней праздника. Ярмарка, фестивали средств массовой информации и бардовской песни, конкурсы, чествование наших заслуженных земляков, концерты, карнавал, спортивные соревнования… И это далеко не все из намеченного на юбилейные торжества. Словом, будет интересно и самим сызранцам, и гостям города.

Записал О. Портнягин


Наш Современник 2008 #8

ПОРТНЯГИН Олег Алексеевич родился в 1948 году в г. Мариинске Кемеровской области. Служил на флоте водолазом-глубоководником. Окончил филфак Иркутского госуниверситета. Работал грузчиком, электриком, учителем русского языка и литературы, последние 30 лет - в журналистике. Стихи печатались в журналах “Наш современник”, “Кириллица” (Нижний Новгород), “Волга-ХХI век” (Саратов), “Русское эхо” (Самара), других литературно-художественных изданиях страны. Автор поэтических сборников “День рождения”, “От любви и печали”, “Излучина”, “Мне жизнь такой привиделась”. Лауреат Всероссийской литературной премии им. И. Дмитриева. Член Союза писателей России. Живет в г. Сызрани

ОЛЕГ ПОРТНЯГИН ЕСТЬ ЛИШЬ ВЕРА, НАДЕЖДА, ЛЮБОЬ!

НА КОЛЕНИ

Снова на колени нас поставить Размечтались верные враги. На просторах русских неспроста ведь Все слышней нерусские шаги. Все страшней они, все откровенней. Но не беспокойтесь, господа: Мы и сами встанем на колени, Как бывало в прежние года. Встанем на колени - для молитвы, Чтоб Господь помог осилить страх. А потом пойдем на поле битвы - Грудь в крестах иль голова в кустах!


В САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

В. Шемшученко

В питерских подворотнях Ветер свистит с Невы. Я бы пожить не против Там, где живете вы, Питерские поэты - Невские бунтари, В городе, где воспеты Нищие и цари. Я бы прошелся Невским К всаднику Фальконе. И ничего, что не с кем, Мне одному - вполне. Но хорошо бы где-то Вдруг да в лицо узнать Питерского поэта, Было бы что сказать. Мы бы к Фонтанке вышли, Поговорили там, Что у кого-то вирши - Все-таки не фонтан. Но у других-то лучше: Так пробирает стих, Словно, пронзая души, Ветер с Невы свистит.

Полные злой тревоги,

Боли за кровь страны,

Эти стихи на Волге

Мне хорошо слышны.

Да и у нас поэты -

Волжские соловьи -

Тоже не на куплеты

Тратят слова свои.

Вместе-то как засвищем,

Как зазвучит наш хор -

Эхо стихов услышим

Из-за Уральских гор.

Да и не важно это -

С Волги или Невы.

Главное - есть поэты

Не у одной Москвы.

“Видно, готов к дороге”, -

Сам я себе сказал.

И, словно сами, ноги

Вынесли на вокзал.

Вот я и перед кассой,

Деньги достал из брюк.

- Девушка, мне - плацкартный:

Сызрань - Санкт-Петербург.

ДРАКА

Бог даст, не будет драки. А будет - так опять Не надо, как собаки, Друг другу глотки рвать. С младенчества не падки На нежные слова, Получим по сопатке И раз, и даже два. Дадим задирам сдачи, Но большего - не сметь! Никак нельзя иначе, Иначе, братцы, - смерть. Беречь давайте силу. Не то в недобрый час Подраться за Россию Уже не хватит нас.

КРЕСТИК

В храм Божий пойти помолиться

На нынешнее Рождество?

А может, сперва похмелиться,

Потешив свое естество?

О храме он мельком подумал,

Когда одевался с утра.


И тут же прямехонько дунул Туда, где набрался вчера. Сшибал у прохожих монетки, Привычно не пряча глаза. На водочные этикетки Молился, как на образа. В кругу алкогольного братства Божился, что больше не пьет. А к вечеру снова набрался - Он сам это знал наперед. Когда его утром в котельной Нашли на сыром угольке, Всплакнули: он крестик нательный Сжимал в охладевшей руке.

НЮ

Таких, как ты, рисовал Ренуар -

Галантный такой и культурный.

Но я бы, наверное, приревновал,

Предложи он тебе стать натурой.

Я бы французу сказал: - Огюст,

Ты человек отважный,

Но эти бедра и этот бюст

Стоя т всей Франции вашей.

Он бы, наверное, стал возражать

(Гений настырным был с детства),

Но не ему же, ей-Богу, решать,

Где россиянке раздеться.

Дома она раз по десять на дню

Разнагишается сдобно.

Вам и не снилось подобное “ню”,

Ибо оно бесподобно.

Стоит ли попусту вам рисковать?

Это же просто нелепость:

Вместо того чтобы нарисовать,

От красотищи ослепнуть.

Лучше рисуйте парижских мадам,

Вешайте их в галерее.

Русскую женщину вам не отдам,

С нею мне как-то теплее.

Да я и сам-то, сказать по уму,

С этим стихом неуклюжим,

Может быть, кроме нее, никому

В целой России не нужен.

сон и яь

Надо же такому вдруг присниться - Аж не умещается в мозгу: Пала наша древняя столица - Мэр Москвы вручил ключи врагу.

Враг дымит сигарой, хлещет виски И уже - поверите ли вы? - Составляет наградные списки На медаль “За взятие Москвы”.


Весь бомонд заморский в этих списках, Да и Старый Свет не обделен. Но немало в списках и российских, Хорошо известных всем имен.

Сонь и явь почти неразличимы: В них не нашей видится Москва. Потому отнюдь не без причины По России слышатся слова:

Вам, осатаневшие от оргий, Явится вживую - не во сне - Скачущий с копьем святой Георгий По непокорившейся Москве!

Вновь кострами озарятся дали, Люд российский вновь пойдет “на вы”. И никто не спросит про медали “За освобождение Москвы”.

ОБЩАГА

Эта Верка - такая оторва! Надька - стерва, аж бросил жених. Да и Любка не очень-то здорово Отличается нравом от них. Шебутные общажные девки, Им способностей не занимать От обиды заплакать по-детски Или вспомнить в сердцах вашу мать. Деревенские иль городские - В окруженьи воров и ханыг - Больше вас по общагам России, Чем людей в государствах иных. Что вам те государства, однако! Тут свое бы понять до конца: У него ведь что Любка, что Надька - Нет ни имени им, ни лица. И живут они в сплетнях да слухах: Мол, без удержу хлещут вино, Обольщают юнцов лопоухих. Правда, нет ли - без разницы, но: Сколько ты ни гляди им под юбки, Сколько спьяну о них ни злословь - Нет ни Верки, ни Надьки, ни Любки! Есть лишь Вера, Надежда, Любовь!


Наш Современник 2008 #8

ЕЛЕНА ПАНФИЛОВА НАЗАД, К СЕБЕ…

РАССКАЗ

Струйка ледяной воды просочилась в сапог.

"Чёрт, - подумала Ил она, - ведь рассчитывала ещё один сезон проносить. Но чего ждать от сапог, когда вся жизнь прахом пошла?"

Она выбралась из лужи талой воды, куда наступила, выходя из троллейбуса, и заторопилась на работу.

"Сейчас переобуюсь, а вечером пройдусь по магазинам, новые куплю. Спешить всё равно некуда…"

Некуда спешить. А ведь совсем недавно с работы не бежала, мчалась домой: муж, дети. сё рухнуло, как теперь казалось, в одночасье.

о время новогодней вечеринки вошла в кухню и такую сцену застала… А ведь ерка - школьная подруга, единственная, с кем Илона была откровенна. "Кому верить, если ерке веры нет?" - думала теперь Илона с горькой иронией. Уж чего наговорила тогда - трудно вспомнить. адим развернулся и дверью хлопнул. Потом без неё заходил за вещами. От ерки теперь ни слуху, ни духу, это понятно. Но чтобы он до объяснений не снизошёл… ведь прожили почти тридцать лет. Ну, сказать, что по любви вышла замуж, нельзя. юности была отчаянно влюблена в Сеньку-музыканта. Хотели пожениться и вместе ехать по распределению: он закончил музыкальный факультет пединститута. Мама грудью встала: "Доучись, остальное - потом". За три года, что Илона доучивалась, мать сумела убедить дочку, что

ПАНФИЛОВА Елена Ивановна родилась в г. Харькове в 1950 году. С 1953 г. живёт в Сызрани. По образованию педагог (в 1973 году окончила Куйбышевский педагогический институт). В настоящее время работает в редакции газеты “Волжские вести”. В 2005 году вышли две её книги: “Ширк-два-три” (рассказы для взрослых) и сборник сказок “Зеркальный лабиринт”


не пара ей Сенька. Исподволь открывала глаза на все недостатки парня. То на его лопоухость намекнёт, то манеры за столом, шутя, изобразит, то распишет, какая жизнь ожидает молодую женщину в райцентре.

А потом отец познакомил Илону со своим аспирантом. У этого всё было, как надо: и происхождение, и воспитание, и перспективы. Сдалась и до сей поры не жалела. Их семье многие завидовали. Конечно, Илона прилагала немалые усилия, чтобы приладиться к непростому характеру адима и дом вести не хуже, чем мама. Уют и порядок - образцовые, мужа ждут горячий ужин на столе и тапочки на коврике. Жена встречает у дверей в хорошеньком платьице (никаких халатов!), причёсанная и улыбающаяся. сё успевала. Мама была ею довольна. Жаль, что родителей уже нет, посоветоваться не с кем. Думала, идеальным жёнам мужья не изменяют, и вдруг - на тебе!

Дальше - больше. Говорят же, что беда одна не приходит. Майя, доченька младшая, умница, красавица, весной должна была диплом защищать. Пять лет на переводчика училась. Была у неё со школы страсть: бальные танцы, хотела хореографом стать, но Илона была начеку: "Не глупи, Май-ечка, всю жизнь по домам культуры "пятка-носок" с тетёхами разучивать будешь…" Отговорила. На занятия танцами параллельно с учёбой сквозь пальцы смотрела. роде для здоровья полезно и в университете престиж: лауреат всяких там конкурсов…

Надо ж было этому дурацкому шоу на гастроли приехать! Познакомилась девочка с менеджером и как с ума сошла: на работу, видишь ли, её туда позвали. Мать и уговаривала, и скандалила, и ультиматум ставила: "Только через мой труп!". Перешагнула доченька. споминая об этом, Илона едва сдерживала слёзы. Уехала Майечка, цветочек ненаглядный, только записку оставила: "Мама, это моя жизнь, я хочу распорядиться ею сама".

Не успела в себя прийти, как Костенька, любимый сыночек, гордость семьи, новоиспечённый кандидат медицинских наук, заявил: "Мама, мы с Людой должны пожениться". - "Должны? Эта мерзавка решила привязать тебя? Ты ДОЛЖЕН жениться на лаборантке? Пусть сначала образование получит, а пока дай ей денег на аборт!" Он и спорить не стал, посмотрел задумчиво и вышел из комнаты. А на другой день Илона вернулась в пустую квартиру…

Сначала ждала, что всё наладится, по привычке спешила с работы домой, делала уборку. Сегодня решила нарушить заведённый порядок и никуда не спешить. Прошлась по обувным салонам, выбрала сапоги по своему вкусу и с удивлением подумала, что совсем недавно любую мелочь покупала с оглядкой на адима: похвалит или промолчит? А то, может, усмехнётся слегка, и будешь чувствовать себя дура дурой.

ышла на улицу. И через несколько шагов увидела вывеску: "Салон живописи". Поколебавшись, Илона вошла и словно в юность вернулась: запах новых картин ни с чем не сравнить и забыть его невозможно… У витрины "сё для живописца" остановилась в восхищении: вот если бы тогда, тридцать лет назад, такой выбор был! А то отец сколачивал подрамники, вместе грунтовали холсты, палитры из подручных материалов делали. Сколько радости было, когда знакомые охотники отдали несколько колонковых хвостиков: кисточек всяких наделали! Отцу, доктору технических наук, очень хотелось, чтобы Илона стала художницей. Он и имя дочке придумал необычное, чтобы судьба у неё необычной была. И она занималась живописью с увлечением, художественную школу с отличием закончила, её работы получали дипломы на выставках. Собралась было поступать в художественное училище, но мама решительно восстала против такого поворота в жизни дочери: "Богема, пьянство, беспорядочные браки… И потом, сегодня ты востребована, а завтра нет. Жизнь надо строить основательно, а картинки для себя рисуй". Папа промолчал и опустил глаза: он не умел спорить с мамой. Илона - тем более. Она раздала свои чудесные кисти и краски, составила в угол картины и никогда не интересовалась их дальнейшей судьбой. Поступила по маминому настоянию в Институт коммунального хозяйства. Потом по папиной протекции устроилась работать администратором в гостиницу и жила


спокойно и обеспеченно. Кисть в руки не брала больше ни разу: заниматься живописью от случая к случаю, чтобы, как выражалась мама, "картинку друзьям к празднику нарисовать", считала кощунством по отношению к своей юношеской страстной мечте. Просто крест поставила и старалась не вспоминать. Только во сне, иногда… вот этот запах новой картины… кисть в руке… чувство полёта… С мужем об этом никогда не говорила: он был прагматиком и не воспринял бы её всерьёз. А больше всего Ил она боялась насмешки.

И вот сейчас, у витрины, где глаза разбегались и голова кругом шла от изобилия и разнообразия, она снова испытала чувство полёта. "Почему бы и нет? А вдруг рука вспомнит?". Купила готовый холст, кисти, краски, даже лёгкий мольберт. Дольше всего выбирала палитру: тридцать лет назад не представляла, что такие вещи можно будет выбирать!

Домой ехала на такси: не унести было в руках всех покупок. С радостным нетерпением установила мольберт, закрепила холст, потом критически оглядела себя в зеркало: платьице хорошенькое, но обтягивает, нужна свобода движения. И волосы на лицо падают, потом краску со лба оттирать придётся. Поискала в шкафах, нашла у дочки потертые джинсы, у сына - старую рубаху. олосы подобрала пластмассовой заколкой, которой пользовалась, когда делала маски. И взялась за кисть.

Теперь она снова мчалась с работы домой, только занималась не уборкой и стряпнёй, а своей картиной. День ото дня на холсте вырастала башня, сложенная из валунов на островке среди бушующего моря. етер гнал тучи. Кругом было только беспросветное небо и неприветливое море.

"Это моя жизнь, - думала Илона, - одиночество и беспросветность". Но работа приносила огромное удовольствие.

Однажды в почтовом ящике её ожидало письмо. сегда конверты аккуратно вскрывала, а тут клочками край обрывала, так руки дрожали. Еле достала фотографию: Майя с партнёром на сцене, оба красивые - глаз не отвести. На обороте - несколько слов: "Мама, я так счастлива. Надеюсь, ты сможешь когда-нибудь понять меня".

спыхнувшую было радость пригасило воспоминание о перенесённой обиде. сё ради дочки делала: сколько связей использовала, чтобы на престижный факультет устроить. Заранее начала поиски хорошей работы, а эта девчонка за полгода до диплома такое выкинула!

Илона сунула письмо в шкаф и встала к мольберту. етер всё так же гнал тяжёлые тучи, волны разбивались о скалистый островок, но в одном из окон башни забрезжил свет и стал виден силуэт женщины, которая вглядывалась в бушующее море.

Как-то вечером повернулся ключ в замке. Илоне не было надобности спрашивать, кто пришёл. Она сразу поняла, что это адим, но продолжала как ни в чём не бывало писать.

Муж потоптался на пороге, покашлял. Конечно, по одежде он сразу понял, что Илона дома, но сбивали с толку сброшенные посреди прихожей сапоги и отсутствие улыбающейся ему жены. Он долго искал тапочки.

"Так тебе! - злорадно подумала Илона. - Не ценил вовремя".

адим тем временем переобувался.

- Илона, - окликнул он, но та продолжала молчать. - Не пора ли нам объясниться? Сколько я могу у оронковых квартировать?

"Ха! У оронковых! чера только Ирка звонила, ни слова о тебе не сказала. Значит, не видела давно. Просто надоело, голубчик, еркины супы из пакетов хлебать, хозяйка-то она никакая", - думала Илона, а самой было приятно: ведь вернулся. Хоть и врёт, а оправдывается, значит, помириться хочет.

Она продолжала писать небо, и сама не заметила, как в тучах наметился просвет. Лучик закатного солнца заблестел в одном из окон башни.

адим наконец-то справился с переобуванием, вошёл в комнату и замер на пороге.

"Сейчас насмехаться будет, - подумала Илона, продолжая наносить мазок за мазком, - а мне плевать!"

адим подошёл ближе и встал у неё за спиной.


- Это ты… это ты сама?

Илона чуть обернулась. Лицо мужа выражало неподдельное восхищение.

- Да ты настоящий художник, - сказал он уважительно. - Почему я раньше об этом не знал?

Илона хмыкнула. Тяжёлые тучи постепенно сменялись облаками, солнечные блики заиграли на волнах. адим обнял жену за плечи:

- Послушай, давай на этой глупости крест поставим. едь все пьяные были, ты… была бы потрезвее, разве наговорила бы мне такого?

- Похоже, ты и сейчас не совсем трезв, - откликнулась, наконец, Илона.

- Хо! Узнаешь, по какому поводу, сама выпить предложишь!

- Повод? - Илона собиралась подправить облако, но рука с кистью застыла на пути к холсту.

- нук у нас родился! иктор Константинович!

- Константинович?! - рука опустилась, но кисть успела задеть холст, и далеко в море затрепетал на ветру белый парус.


Наш Современник 2008 #8

Цыпленкова Галина Мингачевна родилась в г. Сызрани . Окончила в 1959 г. медицинское училище. Работала фельдшером. Стихи, рассказы, сказки печатались в журналах «Костер», «Мурзилка», «Русское эхо», «Веселая нотка», «Наш современник» и многих других изданиях. Автор поэтических книг «Убегу в ромашковую заводь», «Обереги меня, судьба» и сборников стихов для детей «Непослушный ручеек», «Я иду по облакам». Член Союза писателей России. Живет в Сызрани

ГАЛИНА ЦЫПЛЁНКОВА АХ, МЕЧТА МОЯ БЫЛИННАЯ…

РАЗИНЯ

Я не живу, я - выживаю. Со мной творятся чудеса: Я колбасу не замечаю, Да и зачем мне колбаса? Я с важным видом мимо сыра Прошла всего в пяти шагах. И чупа-чупс, как трубку мира, Держала с гордостью в зубах. Я манекеном в магазине, От цен разинув рот, замру, Вот потому-то, я, разиня, Стране пришлась не ко двору.

ЕСНОЙ ЛЕСУ

Милый запах земли и прели: Будто выпала из гнезда.


И пичужек лесные трели

Увели меня - в никуда.

Ни стихов, ни забот, ни дома…

Одурманил озон лесной.

С тихой радостью в эту кому

Я впадаю ранней весной.

Зажурчал ручеек в низине,

Как и я, он у лешего гость.

И алеет в моей корзине

Прошлогодней брусники горсть.

МЕЧТА

Деревенская околица,

Вдоль дороги полынок.

Здесь на память я, как водится,

Завязала узелок.

И уехала, не надолго,

Оказалось - насовсем.

Уезжала я за радугой,

Заскучала по росе.

По тропинкам неисхоженным,

Земляничным хуторам,

По забытым, кем-то брошенным

Стариковским очагам.

Деревенская околица,

Где плетень, где частокол,

Из печи пирог запросится,

Сяду гостюшкой за стол.

И польются речи длинные,

Перевитые тоской…

Ах, мечта моя былинная,

Я довольна и такой.


Наш Современник 2008 #8

НИКОЛАЙ ОВЧИННИКОВ ДОМОВОЙ

СКАЗ

Прилаживая к башмаку подметку, дед мурлыкал песенку.

За окном повалил снег, и вдруг, откуда ни возьмись, на большой куст сирени опустилась целая стая снегирей. Они расселись по веткам, и голый, безлистый и унылый куст преобразился - красногрудые птицы закачались на его ветках, будто налитые райские яблоки.

- Ну вот, и генералы мои прилетели, - сказал дед Михаил и стал шарить рукой за верстаком. - лесу, видать, все снегом завалило, коли к жилью подались.

Он вытащил горсть подсолнуховых семечек, открыл форточку и высыпал их на дощечку-кормушку. Едва форточка закрылась, как снегири устремились к еде.

- Сурьезная птица, - сказал дед, - суеты не любит. Синицы да чечетки, да еще воробьи налетают скопом, оравой - каждая птаха норовит прежде другой зернышко урвать. Снегири - не то!..

самом деле, снегири подлетали к кормушке по одному, по два. Неторопливо выбирали семечко и с ним отлетали на куст, где и расклевывали его крепкими клювами.

ОВЧИННИКОВ Николай Михайлович родился в 1920 году в Сызрани в семье рабочего-железнодорожника. До Великой Отечественной войны работал токарем в паровозном депо, мотористом на нефтепромысле, скульптором-модельщиком на заводе. Великая Отечественная застала его в рядах Красной Армии на западной границе у города Львов. Войну закончил в Бреслау. После демобилизации окончил Сызранский учительский и Куйбышевский педагогический институты. Работал в школах учителем, завучем, директором. Отличник народного просвещения. Член Союза писателей России. Лауреат Всероссийской литературной премии имени Алексея Толстого. Почетный гражданин г. Сызрань


- сякая животина свой обычай и свою повадку имеет - философствовал дед Михаил. - Уж на что домашняя скотина - при человеке всегда живет, а и к ней подход должен быть. Бывает, всем хороша корова аль коза, а молока не дает, поскольку не ко двору пришлась, домовому не приглянулась. от и волтузит он и тиранит животину. Какое уж тут молоко!

- Бывает, и людям несладко приходится от домового, - ввернул я с тайной надеждой, что дед Михаил отыщет в потайном уголке своей обширной памяти занимательную историю.

- Конечно, - согласился он. - То во сне душит, то синяков на теле наставит. Прежде-то в каждой избе свой дедушка домовой обретался. Теперь про них не слыхать: верить в них перестали, они и не показываются. А были, были. Мой отец сам видел домового - как я тебя вижу. Годков десять мне тогда было…

Стая снегирей внезапно шумно поднялась и улетела, будто кусок розовой зари промелькнул мимо окна. Мы с дедом прильнули к стеклу. На завалинке соседнего дома сидел здоровенный кот - черный с белыми лапками. Он тянул шею к опустевшему кусту сирени, двигал усами, принюхивался.

- Так я и знал! - воскликнул дед. - Опять Грек снегирей распугал - кот соседский. от животина зеленоглазая, везде нос сует. Теперь моих генералов только через неделю ждать можно!..

- Так вот, годков десять мне было, когда мой отец своего домового увидел, - принимаясь за работу, продолжал рассказ дед Михаил. - Отец мой, Иван Михалыч, человек был трудящий, много разных работ перепробовал. Крестьянствовал, у помещика Серова землю арендовал, да землица не прокормила. "Казанку" строил, в насыпь землю возил, а как рельсы положили - в извоз ушел: то хуторских с дощаников на базар отвезет, вишни оттоль много шло, то на мельницы зерно аль муку на Купеческую пристань доставит. Так и вертелся. Семья большая, все есть хотят.

извозе первейшее дело - лошадь. И была у нас лошаденка немудрящая, светленькая, а грива черная. Сама тощенькая, вроде козы, а дело справляла не хуже других прочих. Так ведь продал ее отец! Он, родитель мой, козыристый был, не тем будь помянут. Любил и пофорсить, и прихвастнуть. Бывало, выпьет не в меру и начнет выкобениваться, "графом" себя называть. За то нас Графовыми прозвали, по-уличному. Сергей, брательник мой, так Графовым и в солдаты ушел…

Так вот, лошаденку родитель продал и на двор привел коня. Не конь - картинка! ороной. Ноги в чулках. Полюбили мы оронка. Бывало, вынесешь хлебца кусочек с солью, он осторожно так с ладони возьмет, губы у него мягонькие, будто бархатные… - Глаза у деда Михаила спрятались в морщинах, он улыбался в усы. - Да не пришелся тот конь ко двору. Пуганый стал. Худеет на глазах. Отец ему и сена, и овса… коновала приглашал - доктора конского. Тот щупал животину, мял, в рот заглядывал. "Здоровая, - говорит, - лошадка". С тем и ушел.

Совсем отец пал духом: ну как подохнет коняга? Сумки шить да по миру идти?..

Скор был на дела родитель мой. первый же базарный день продал оронка. С убытком. Привел другую лошадь. Серую. яблоках. Соседи приходили на погляд. Хвалили: "На такой лошади настоятеля собора отца ласия возить не зазорно". Только и эта лошадка не прижилась. С каждым днем слабеет. Глаза пуганые. Дрожит вся, и шерсть блеск потеряла.

Беда наша всей улице стала известна - как же, открыто жили. Доброхоты появились, советчики. Одни говорят: попа зови, пущай святой водой конюшню окропит. Другие: козлиные рога над колодой прибей - ласка, вишь, животину мучает, зверек этот конским потом питается… Ну и всяко разно…

Жил от нас через три двора дедушка Ермилыч. етхий уж, с печки не слезал. вечеру он к нам в избу приковылял: "Слыхал, аня, про твою невезучку с лошадками. идать, не показалась ЕМУ ни вороная, ни серая". - "Кому это, дедушка Ермилыч?". - "Известно кому, домовому". Отец только рукой махнул, сказки, мол. А Ермилыч свое: "Сядь, аня, под борону и


узнаешь, что ему надо. Дело, конечно, твое, дак уморит ОН лошадку, с чем останешься? Детишков твоих жалко…".

Попытка - не пытка, спрос - не беда. Наладился мой родитель в ночь под бороной сидеть. Мы-то, ребятня, этого ничего не знали. Ночь он просидел, а заутро накинул на Серка оброть да на базар и отвел. Продал. Привел новую лошадку. Помню, мать - в слезы, да на отца: и барышник, мол, и цыган, домытаришься до ручки, ни денег не будет, ни товару…

Против Серка новая лошадка была невзрачна: и росточком невелика, и мастью неброска. Но - прижилась. И трудилась исправно, пока отец извозное дело не бросил.

Уж много лет спустя, под веселую руку, он рассказал, как под бороной сидел…

- Как это "под бороной", а зубья-то? - задал я вопрос.

- А ты слушай. К вечеру отец устроил себе место в конюшне. За колодой борону приладил зубьями вверх, сена подмостил. ночь на эту засидку и ушел. Лежу это я, - рассказывал, - темно, тихо. Серко овес жует. На пожарной каланче одиннадцать пробило. сон стало долить. Укрылся я попоной. Дремлю. друг светло сделалось, и появился в конюшне мужичок. Маленький, ровно мальчишка лет восьми. Рубаха на нем в красну полоску, крученым пояском подпоясана. На ногах лапоточки. Ну, мальчишка и мальчишка, кабы не борода. А борода сивая да широкая, будто лопата. олосья в кружок стрижены. За поясом кнут. Ни дать, ни взять мужик в извоз собрался. Обошел мужичок Серка, ведром загремел. "Что за раззява, этот анька, - слышу, - ведро к месту не приберет. се-то у него раскидано, да разбросано…".

"Так вот он какой, дедушка, домовой", - смикитил я. Сам лежу, дохнуть боюсь. А домовой ходит на конюшне, ворчит: "Хомут до сей поры не починил… оброть бросил… оси у телеги не мазаны, скрипят… Как сам растрепа, этот анька, так и лошадь привел дурную. У-у, скотина!" - выхватил кнут, да и начал Серка пластать. Лошадь от него и туда и сюда, а он знай ее хлещет. Потом угомонился. Присел на колоду, вздохнул да и сказал, жалостливо так: "Чтобы этому аньке привести лошадку-то чаленькую…". Сказал так-то, еще посидел мало время. Потом выгреб из колоды весь овес, в мешок ссыпал и с тем мешком пропал. И в конюшне опять темень стала, хоть глаз коли. Слышу, на каланче два часа пробило. ылез я из-под бороны да домой…".

от так родитель мой и повидал домового, - закончил рассказ дед Михаил и стал сучить дратву.

- А потом? - спросил я. Мне хотелось, чтобы эта удивительная история продолжалась.

- Что потом? После Серка отец привел чаленькую лошадку. Из любопытства еще раз под бороной сидел, сам видел, как домовой за ней ухаживал: и гриву-то расчешет, и репьи из хвоста выберет, и невесть откуда овса, а то и ячменя приволокет. Любил он чаленькую…

- Прямо сказка какая-то: домовые, ведьмы, русалки. Что же их теперь-то нет?

- еру люди потеряли, вот и нет, - отозвался дед Михаил. - Раньше в Бога верили, добро творили, а нечистый людей от добра отвращал, за людскими душами охотился. Теперь же среди людей одно зло, нечистику и во грех их вводить не надо, все души скопом ему достаются. от и перевелись русалки да ведьмы, за ненадобностью… И домовые заодно…

9 “Наш современник” N 8


Наш Современник 2008 #8

ЕРШОВ Максим - уроженец города Сызрани, заключённый одной из колоний Ульяновской области

МАКСИМ ЕРШОВ БОГ ТЫ МОЙ, КАК ЖЕ ХОЧЕТСЯ ПОЛЕ…

Оставьте Серёжу, оставьте Серёжу на воле! Лазурное поле - далёкое ждёт его поле. Ему бы гулять там с осеннею огненной свитой. Пусть будет свободен Серёжа, о камни разбитый!

Не ставьте узорчатый терем с большими словами! Пусть будет, как был он - пусть просто останется с нами! Пусть будет дождями и стёкол касается звонко, пусть будет отчаянным бегом того жеребёнка…

Пусть каждый увидел Россию сквозь донце стакана - не каждый примерил на счастье ремень чемодана. Оставьте Серёжку, чтоб в час просветленья смотрели со скрытым почтеньем паркетные все менестрели.


- Домой ты хочешь ли?..

- Хочу. Хотя не то, конечно, слово…

Глаза закрою и лечу

по склону неба голубого.

И вот он - дом. Я жму звонок,

и мать мне двери открывает.

Я захожу, не чуя ног,

и маму крепко обнимаю.

А мой любимец - пегий пёс, ласкаясь, теребит за брюки И кость заветную принёс… отпраздновать конец разлуки.

И думаю: ну что ещё Мне надо в этот миг для счастья? И, кажется, слеза течёт Последней каплею ненастья…

* * *

Город мой!

Я с тобой не простился.

И хотел, да не смог сказать.

Сквозь решётки в тебя я впился,

Напрягая и щуря глаза.

Тополиные гибкие кроны

За спиной у судьи в окне

Да ещё звук ночного перрона -

вот и всё, что запомнилось мне.

Но совсем по-другому “здравствуй” я спою тебе, возвратясь. Деревянный мой, разномастный, ты увидишь безумный пляс!

Я надеюсь, что лето будет, Ну а нет - значит, будет снег. Обойду закоулки улиц, обгоню твой привычный бег.

Кто позволит - с невольной дрожью все объятья раздам за так. И с девчонкой такой хорошей я, конечно, приду в кабак…

А пока - где Вечная Полымь, где над Спасскою башней крест, как твой самый влюблённый голубь, я сижу и смотрю окрест…


* * *

Бог ты мой, как же хочется в поле - Посмотреть, как растёт трава, повидать, как гуляет вольный ветерок - сорви голова.

Наклониться к простой ромашке, Отыскать василёк в лугу и, в распахнутой белой рубашке, растянуться - упасть на бегу…

В небе облако провожая в голубые, другие края, вдруг понять, какая большая и красивая наша земля…

БЕНГАЛЬСКИЕ ОГНИ

О, разве клясться надо В старинной верности навек? Блок

Не от этого ль тёмная сила Приучила меня к вину?

Есенин

Вот твой плащ, случайная. Вот - утро.

Каждому свои судьба и путь.

Если книга жизни - Камасутра,

что ж нам помнить, что желать вернуть?

Да, мне жаль. Тебе я благодарен за порыв - глазастый, голубой, что был так недорого подарен и сгорел меж мною и тобой.

Я таких - ненужных и нелишних, юных, но уже таящих страх, походя, как ветку спелой вишни, оборвав, бросаю в трёх шагах.

Вот и ты. Зачем ты так смотрела? Покатилась страсть, как снежный ком. Вечного чего же ты хотела, лёгкость выбивая каблучком?

Я тебе скажу: любовь как ваза - надо чаще в ней менять цветы. Жаль, цветы теряют раз от раза радость первозданной красоты.

От обмана выветрены души, стали недоверчивы сердца. Твой порыв бывал уже задушен злой усмешкой милого лица?

Ничего, со мною тоже было: тяжкие, горячечные дни…


Главное - уменье с новой силой зажигать бенгальские огни.

И, кружа улыбкой и походкой, теребя струну в гитарах душ, подкреплять слова прозрачной водкой, подправлять помаду, лак и тушь…

Может быть, когда-то, на излёте, может, снова ты и снова я, не найдя покоя в буйстве плоти, вспомним слово тихое - “семья”.

И, собрав поблекшие обломки, вымолим за всё одну свечу. Может быть, обняв, как стебель тонкий, я навек прижму тебя к плечу…

Этих грёз пустых жалеть не надо. Все огни, которыми живём, Напоследок - радостью для взгляда - Запускают в синий окоём.

Дай поцеловать тебе запястье, Раз осталось только, что вздохнуть… Вот Ваш зонт, случайная. Прощайте. Каждому свои судьба и путь.

* * *

Что-то двор с годами меньше, меньше. И родная хата всё тесней. И собака, что рвала мне вещи, стала равнодушней и грустней.

Горестный укор с портрета деда… Милый дед, зачем ты так суров: разве ты не думал и не ведал то, что я покину этот кров?

Я же вырос - мало мне сюрпризов городка, окутанного сном! И уездной страсти в телевизор, и сирени белой под окном.

Мне давно вокзал прогулы ставит, мой билет безвременно храня. Только дом косеет синью ставней - Всё-таки надеясь на меня…


Наш Современник 2008 #8

ВИКТОР ТРОШИН ГРЕХ ЮНОСТИ

Вот в том-то и ужас, что у нас можно сделать самый пакостный и мерзкий поступок, не будучи вовсе иногда мерзавцем!

Ф. М. Достоевский.

ДНЕНИК ПИСАТЕЛЯ

Давно это было… Целую человеческую жизнь тому назад… И было мне в ту пору семнадцать.

Я перешел уже на третий курс геологоразведочного техникума и только что вернулся из обетованной земли своей юности - из Хабаровского края - с первой производственной практики. Позади труднейшие (это я сейчас так сужу, а тогда так совсем не казалось) таежные маршруты по хребтам и распадкам - недельные, а то и двух, без всяких там спальных мешков, палаток и прочей непозволительной роскоши для настоящего геолога, каким я, разумеется, уже считал себя. А какая изумительная рыбалка была в верховьях Кура! А охота! Э, да что там - только душу травить попусту.

Что же представлял я из себя тогда?

Трудно сейчас определить, но, помнится, нечто озорное, веселое, самоуверенное, умненькое, что нравилось и взрослым, к примеру, преподавате-

ТРОШИН Виктор Николаевич родился в 1952 году в г. Барыш Ульяновской области. Окончив Саратовский геологоразведочный техникум, работал по специальности в Ульяновской области, а затем в Бурятской АССР. Прозаик, автор книги для детей “Здравствуй, утро!” и многих публикаций в коллективных сборниках, журналах, в том числе в “Нашем современнике”, “Литературной учёбе” и др. Член Союза писателей России. Живёт в г. Сызрани


лям моего техникума, девчонкам-сверстницам, а то и на три-четыре года постарше, с которыми я запросто знакомился в любом городе, в любом самолете, в любом трамвае. Директор техникума так и прозвал меня: "вежливый нахал". Само собой, стишки писал, и неплохие, уж коль охотно печатали их и районная газета "Ленинский путь" на моей родине, и "Саратовский комсомолец". Ах, да, я позабыл сказать, что в незабвенном городе Саратове учился, что именно там-то и прошла вся моя несознательная юность.

Ну, что же еще о себе тогдашнем? Конечно, неразлучная подружка-гитара, на которой я и играть-то не умел, поскольку природа начисто лишила меня музыкального слуха. Но я все равно играл, то есть "бацал" по струнам, и все равно пел, то есть орал как можно громче и яростнее, и всем друзьям моим, таким же охламонам, как я, очень нравилось, а уж про девчонок-то и говорить нечего.

И Боже ты мой, чего только мы не пели!

ысоцкого, ладно - ысоцкого тогда вся юная поросль России-матушки пела, а не просто его, магнитофонного, как сейчас, слушала, но мы ведь и сами "под ысоцкого" сочиняли. Даже, помнится, "Паспорт" Маяковского, и тот толпой на улицах Саратова орали. Чего уж там Маяковского - отрывки из "ойны и мира" самого Льва Николаевича Толстого под гитару орали.

Господи, с каким же, наверное, недоумением и презрением взирал на наше дикое орущее племя благочинный и издревле культурный город Саратов! Но нам плевать было и на презрение, и на всю мировую культуру - мы свою создавали и утверждали, как могли. Ну, и вид я имел тогда вполне соответственный: сапоги резиновые с вывернутыми и опущенными до пят голенищами, черный же плащ болоньевый, на первую кровную получку купленный, свитер шерстяной, мамой связанный, - опять-таки ж черный-пре-черный, волосы до самых плеч и усы - к счастью моему тогдашнему, начавшие пробиваться на губе годам к пятнадцати, а уж к семнадцати-то, на зависть всяким там "безусикам", придававшие лицу черты вполне мужественные. от борода у меня только никак не росла еще - единственное, чего не хватало мне и о чем я сожалел. Не очень, впрочем, сожалел-то, ибо вполне логично полагал, что со временем борода появится. Одним словом, "черный человек", да и только - совсем в духе Есенина, моего кумира, которого я в те времена всего знал наизусть и под которого частенько играл до самозабвения.

Но и это не все еще - после Хабаровска начал носить я на шее ожерелье из самых натуральных медвежьих клыков и зубов, с превеликим трудом вырванных мною из жуткой пасти "хозяина", убитого кем-то из "заправдашних" хабаровских геологов. Я, само собой, перед всеми и перед каждым, где намеками, а где и с доверительной откровенностью, никогда не упускал возможности подчеркнуть, что едва сам на эти клыки не угодил, но изловчился, одолел-таки зверюгу - прямо в лоб ему из карабина всадил. Не помню, верили ли, но на экзотическую особу мою взирали весьма уважительно - вот они, клыки-то, так и отсвечивают первозданной белизной на фоне черного, как сама ночь, пропахшего дымом таежных костров свитера, так и побрякивают друг о дружку, красавчики…

от поразмыслил малость и понял все же: не совсем справедливо наговариваю на себя тогдашнего. Более того, не на одного себя - на друзей юности напраслину наговариваю, ибо "скажи, кто друзья твои, и я скажу, кто - ты", а значит, и обратное действенно. Большущий грех на душу возьму, ежели не оправдаю друзей юности.

Нет, совсем не были мы охламонами!

Не был им ни Ахтям Тазетдинов - наш заводила, душа союза нашего, певец, музыкант, поэт, режиссер всех вечеринок наших (потом он и действительно стал режиссером одного из ТЮЗов).

Ни тем более Санька Кашеваров - дружок мой закадычный, спокойный, рассудительный, тугодум, каких поискать, непревзойденный логик наш, математик, шахматист.


А как умудрилась моя нечестивая рука записать в охламоны Олежку Шуенкова - честнейшего из нас? Сейчас-то я вижу, что и все мы были (а остались ли?) удивительно честны, но Олежка… Олежка буквально подавлял нас своей кристальной честностью. Он никогда и ни с кем не шел ни на какие компромиссы. Нам было очень тяжело с ним, а без него мы просто жить не могли - почему-то именно ему и не стыдно было поведать о той или иной низости своей.

Где-то в конце второго курса именно Олежке пришла в голову мысль создать "чистилище", то есть такие вечерние посиделки наши, на которых каждый, в порядке очередности, излагал бы как на духу, но только "при всем честном народе", абсолютно все свои пороки. А коль "исповедующийся" позабудет о каких или "поскромничает", то уж непременно всем миром ему помочь. Ну и баня получалась, скажу я вам, - меня, помнится, с неделю после оной все потягивало удавиться где-нибудь потихонечку. Но после первого же круга и сие прискучило - все пороки каждого известны, а новые не так-то скоро приобретаются. И тогда Олежка предложил все повторить, но уже в присутствии подруги "грешника", дабы и глаза, ослепленные любовью, ей раскрыть, а заодно уж и чувства ее проверить. Стоит ли подробно описывать то, как все наши "подружки верные" шарахнулись от нас, как от прокаженных?

А как обойти хорошим словом Ромку Сергеева - веселого и доброго умницу, постоянного "повышенного стипендиата" нашего? Если все мы происходили из семей более чем скромного достатка, то Ромка-"молдаванин" у нас из "богатеньких" был: папа - директор завода в Кишиневе. Но не существовало для Ромки более постыдного, чем ощущение материального превосходства над нами. И он все свои солидные переводы из отчего дома, не задумываясь, вкладывал в нашу общую скудную кассу. И подрабатывал вместе с нами - и на хлебозаводе, и улицы города Саратова от снега убирал, и квартиры обоями оклеивал. от только жить Ромке вместе с нами на одной квартире никак нельзя было - часто и непредсказуемо производила свои инспекторские наезды мать его, дама солидная и решительная. Уж она-то не потерпела бы, чтобы чадо ее в "трущобах прозябало", а на лучшую жилплощадь средств у нас никак не накапливалось…

Нет, что там ни говори, а таких друзей, какие у меня в юности были, еще поискать да поискать. А то, что я так насмешливо и пренебрежительно о себе расписывал, вполне оправданно - я, увы, далеко не лучший среди них. И если оформилось во мне сейчас что-то, достойное уважения, то это только от них, от друзей моих. Пусть и горланили мы порой не очень-то уж и пристойные песни, пусть отращивали длинные волосы и рядились под чучела, но мы никогда не избивали всей оравой одного (да и вообще - очень редко дрались, лишь когда на нас нападали, а значит - всегда в меньшинстве), никогда, даже промеж себя, не говорили непристойностей о девушках и женщинах, никогда не пытались добыть деньги нечестным путем, никогда не предавали друг друга…

Итак, я вернулся с практики в середине октября. К тому времени я порядком отбился от родной семьи и наведывался к ней, сознаюсь, уже с некоторой неохотой, лишь по велению сыновнего долга. Пробыл дома не больше недели, и хотя до занятий в техникуме оставалось еще столько же, но меня неудержимо потянуло прочь от родного очага. Путано и совсем неубедительно соврал маме, что пораньше мне надобно появиться в этом году в техникуме - сколько-то там зачетов на мне с прошлого учебного года висит, поскорее сдать их надо, а то без стипендии останусь. Мама не поверила, конечно, но удерживать не стала. И я… с облегченным сердцем поехал.

К вечеру добрался на полупустой электричке до Сызрани. То ли пешком, то ли на "маршрутке", сейчас уж и не припомню, перебрался на другой железнодорожный вокзал - "Сызрань-город" и сразу же (время-то осеннее, "беспассажирное") приобрел плацкартный билет на традиционный поезд свой - "Казань-олгоград".

Крупными мягкими хлопьями густо падал первый снег, когда вышел я по объявлению на перрон к поезду. Было уже довольно-таки позднее время.


Ярко горели пристанционные фонари, и хлопья снега в их голубоватых лучах казались еще крупнее, еще мохнатее, сами светились голубовато. Было тихо-тихо, безветренно - снег кружился плавно, неторопливо, сам по себе. Картина изумительная, успокаивающая самую неугомонную душу. И вот из-за последнего поворота вынырнул слепящий прожектор, пронизывая ярким белым лучом это сказочное снежное царство. А вот и надвинулся на меня сам поезд, степенно поплыл мимо. Уплыл куда-то за зданьице вокзала вагон-ресторан с ярко освещенными окнами. Окна остальных вагонов были либо совсем темны, либо освещены "ночниками". А снег все кружил и кружил под какую-то неслышную, но, должно быть, очень красивую мелодию.

Бежать в поисках вагона, как обычно, в тот раз совсем не хотелось: и сказочная тихая ночь, убаюканная кружением снега, меня как будто тоже убаюкивала, и никто не бежал мимо, не кричал, не суетился, изнемогая от тяжеленных узлов и чемоданов, как бывает почти всегда, когда прибывает наконец-то долгожданный поезд. Нет, ничего этого не было: к своему вагону в конце поезда я шел один-одинешенек - неразлучная гитара через одно плечо и легкая спортивная сумка - через другое. А снег все кружил и кружил.

Когда я неторопливой, валкой походкой дошел до тамбура своего вагона, навстречу мне, сверху, сыпанула веселая, шумная компания девчат и парней. Я едва успел отскочить в сторону, чтобы не подмяли.

И зазвенели чистыми серебряными колокольчиками, как-то очень естественно вписавшись в эту чудную ночь, милые девичьи голоса:

- Ой, девочки, как хорошо-то!..

- А я крупную-прекрупную снежинку поймала!.. Ой, и уже растаяла!..

- снежки, в снежки поиграем!

- Ой, Эльвирочка, ты же мне прямо за шиворот!..

Парни, их было двое, стояли возле меня и снисходительно посмеивались над развеселившимися подружками. А те, видно, измаявшись от неподвижности в вагонной тесноте, словно красивые ночные бабочки в своих ярких развевающихся платьицах, бегали друг за дружкой по платформе, озорно смеялись и были так откровенно счастливы, что мне сделалось обидно оттого, что я не знаком ни с одной из них, что не могу вот так запросто подлететь к какой-нибудь и закружиться вместе с ней и вместе с этими крупными хлопьями снега.

А они, на зависть мне, все резвились и все хохотали. И верховодила ими полненькая, эдакая со стороны славненькая девушка в зеленом, "с искринками", платье, с длинными, ниже пояска, густыми распущенными волосами. "А ничего… от кого закадрить бы…" - цинично, должно быть, в отместку подумал я.

По вокзалу объявили отправление поезда. Парни и девчата заторопились в вагон. А та девушка осталась. "Она что, глухая, что ли?" - почему-то рассердился я и тоже, совершенно ненамеренно, остался на платформе.

А девушка как будто и не собиралась ехать дальше - запрокинув голову, она ловила ртом снежинки и самозабвенно кружилась под ту музыку, которую я так и не смог услышать, хотя и чувствовал, очень даже хорошо чувствовал, что она, эта музыка, обязательно должна звучать. Девушка же, по-видимому, отчетливо слышала ее и кружилась, кружилась под нее вместе со снегом. Длинные волосы ее волнистым гибким крылом удивительно гармонично повторяли все движения ее крепкого, полного, но сейчас будто невесомого тела, все изгибы ее гибких и плавных рук.

Поезд тронулся. А девушка все танцевала!

- Эльвира! Эльвира! - тревожно закричали тут все ее попутчики. - Ты же останешься! Ну, Эльвира же!..

Девушка, не прекращая своего прекрасного танца, подплыла к подножке и легко, словно и впрямь была птицей с огромными послушными крыльями, взлетела на нижнюю ступеньку. Тут и я, облегченно вздохнув, прыгнул вслед за ней. Гитара и сумка очень мешали мне, но я все же зацепился за поручень и, боясь упасть, прижался к девушке.


- Если бы вы отстали, - сердито сказал я, - то мне тоже пришлось бы остаться с вами!

- Да? - повернула она голову ко мне и блеснула глазищами. - Тогда я прыгаю! А вы прыгайте за мной! Хорошо?

И она действительно спрыгнула бы, наверное. По крайней мере, я почувствовал, как тело ее напряглось и уже готово было совершить этот сумасбродный прыжок с набирающего скорость поезда. Но подружки схватили ее и, не очень-то церемонясь, втащили в тамбур. И тотчас же принялись выговаривать:

- Ну, Эльвирка! Ну, сумасбродка! Нет, ты непременно где-нибудь отстанешь! Нет, ты никогда не доедешь до олгограда!

А она смеялась и игриво канючила:

- Ну, девочки, миленькие! Ну, не ругайтесь… Ладно? Я больше не буду… от, честное пионерское, не буду…

Парни помогли подняться в тамбур и мне. Проводница, ворча, захлопнула дверь.

- Ой! - заверещали Эльвирины подружки. - А у нас, оказывается, новенький! Да еще с гитарой! Давайте к нам - у нас как раз свободная полка есть.

Я вопросительно глянул на Эльвиру. Она насмешливо смотрела на меня и, поддразнивая, прицокивала язычком. Это опять задело меня за живое, и я, помимо воли своей, принялся выкаблучиваться:

- А у вас какая полка - верхняя или нижняя?

- Ой, верхняя… - растерялась одна из подружек.

- Да-а… Незадача-с… - понесло меня. - Спасибо, родимые, но никак не могу-с на верхнюю - я во сне падаю. Даже с кровати. А уж если с верхней полки гробанусь, то и костей не соберу-с…

- А я вам свою уступлю, - подыграла Эльвира. - А на пол мы барахлишко какое-нибудь постелим, чтобы уж и синячков не было… Или нет, мы вас лучше караулить всю ночь по очереди будем… Как, девочки, берем шефство?

- Да нет-с, - все кривлялся я. - Чужого не берем-с… Гуд бай, девчата! - и, отсалютовав, пошел себе вразвалочку по темному спящему вагону.

- Ой, девочки! - донесся сзади игривый Эльвирин голос. - Какого кавалера прохлопали! Открывайте дверь - прыгать буду!

И защебетали все трое, захихикали. А я шел и чертыхался, и клял самого себя за этот свой дурацкий выпендреж. Но не возвращаться же!

Кое-как нашел где-то, в самом конце вагона, свободную нижнюю полку. Сбросил на нее и сумку, и гитару. Уселся. Кругом уже вовсю спали. На соседней полке могутно храпела какая-то старуха. А в том конце вагона все так же весело щебетали такие милые, такие призывные девичьи голоса. И я не устоял…

Читатель, не суди меня строго - ты ведь и сам когда-то был молод, но только позабыл об этом. И не суди, не предавай анафеме за якобы полнейший разврат их, всех этих целующихся, обнимающихся - в парках, в автобусах, в трамваях - прямо на твоих глазах парней и девчат - им нет дела до тебя, они тебя не видят и не слышат, и это не вызов какой-то лично тебе - они в этот миг и впрямь лишь вдвоем во всем огромном мире. Не проклинай их, а вспомни свою собственную молодость и улыбнись доброжелательно и снисходительно. А если нечего вспомнить, то лучше пожалей себя самого за то, что судьба обделила тебя счастливым даром любить и быть любимым. А им, этим двоим, и без твоего проклятия будет вскоре так тяжко и так мучительно, как тебе, должно быть, и не снилось даже…

- Ребята! - притворно-умоляюще изрек я, дотащившись до веселого молодежного угла, - я пришел покаяться за свою непомерную гордыню… Приютите, ради Христа, грешного странника всего на одну-разъединствен-ную ночку, до Саратова… А то эти старухи своим храпом окончательно сведут меня с ума… Ну что, принимаете?

- Принимаем!.. Конечно, принимаем! - восторженно заверещала девичья половина. Как отнеслись к моей просьбе парни, я, ей-Богу, не в состо-


янии вспомнить - я их, надо полагать, и в упор не видел. Да и Эльвири-ных подружек, надо сказать - тоже. С этой минуты для меня никого и ничего, кроме Эльвиры, не существовало. А она по-прежнему озорно и призывно улыбалась мне.

Как-то надо бы утверждаться, и, сбросив плащ и зашвырнув свое шмотье на отведенную мне полку, я решительно предложил:

- Ну что? Надо бы это… обмыть знакомство… Ресторан вот-вот закроется. Требуется гонец-доброволец… Кто со мной?

Компания настороженно притихла и начала переглядываться. И тут, как я, впрочем, и ожидал, меня поддержала Эльвира:

- Я - доброволец! Только… - замялась она, - деньги, наверное, нужны?

- ообще-то да… - прикинул я свои финансы. - Рубля по два сброситься не мешало бы… Я, увы, пока еще не миллионер, а всего лишь несчастный, бедный студент…

- Понятно, - тут же перебила меня Эльвира и решительно приказала своим: - По два рубля на стол!

Деньги моментально были собраны, нашлась и пустая сумка. И мы с Эльвирой полетели в ресторан.

Где-то уже через два-три вагона я смело держал ее за руку, а в переходах из вагона в вагон обнимал за талию и осторожно, очень бережно переводил через лязгающие, ходуном ходящие под ногами стальные пластины. Так и добирались: стремглав, крепко-крепко держась за руки, проносились по спящим вагонам и переводили дыхание, прильнув друг к другу, на грохочущих сцепках.

Ресторан уже закрывался, но мы уговорили все же впустить нас и продать четыре или пять бутылок вина. И все в том же темпе (у нас оставалось до Саратова всего-навсего семь часов!) ринулись назад.

К нашему возвращению девчата уже накрыли стол своей ломившей его снедью, одеялами отгородили наш плацкартный закуток от общего прохода в вагоне. Чудные девчата - они не позабыли даже взять для меня постельное белье у проводницы и застелить мою полку. И мы ударились в разгул.

се обязанности тамады я тотчас же взял на себя. И никто в компании не помыслил оспаривать это мое стихийно возникшее лидерство - где уж было им, студентам "какого-то там" торгово-кооперативного техникума в Чебоксарах, едущим сейчас на скучную бумажную преддипломную практику в олгоград, тягаться со мной - студентом-геологом? те годы романтический ореол геолога сиял среди молодежи все еще достаточно ярко, и одно лишь это обстоятельство (то, что я представляю это славное, овеянное легендами, мужественное племя) всегда очень способствовало первоначальному уважению ко мне почти в любой молодежной среде. Остальное, как говорится, было делом техники, то есть целиком зависело от моих собственных способностей. Надо ли говорить о том, что я под восторженные и ободряющие взгляды Эльвиры буквально из кожи вон лез, чтобы сразить всех наповал? Помнится, я тогда постарался на славу. Рассказы о моих приключениях в хабаровской тайге, живописно переплетенные былью и небылицами, в которых главная роль отводилась, разумеется, огромному гималайскому медведю, якобы убитому мною собственноручно, все слушали с полуоткрытыми ртами. Девчата боязливо, повизгивая, пробовали нежными пальчиками острия медвежьих клыков, ахали и не уставали восторгаться моей отвагой. Парни все никак не могли налюбоваться моим огромным охотничьим ножом, искусно сделанным кем-то из хабаровских бичей и подаренным мне все там же, на практике, страшно завидовали мне и наверняка проклинали втайне всю свою контор-ско-счетоводческую будущность. А небрежно брошенные мною на стол фотографии, где я был запечатлен и с карабином возле поверженного медведя, и с огромным тайменем на плече, и верхом на коне, и у костра, и т. д. и т. п., окончательно и бесповоротно убедили всех моих славных, наивных попутчиков в том, что я действительно тот самый, за которого себя выдаю.

се было прекрасно. Но нам с Эльвирой уже и этого было мало - тянуло остаться наедине и как можно скорее. Я то и дело бегал в тамбур пе-


рекурить, а Эльвира под предлогом, как бы я не заскучал там в одиночестве, почти сразу же выходила ко мне. А на самом-то деле мы, не сговариваясь, придумали для всех такой предлог, чтобы там, в тамбуре, жадно, до одурения целоваться.

Но тамбуры наших вагонов совсем не предназначены для любви - в них грязно, холодно, неуютно. К тому же нам постоянно мешали: то курил кто-нибудь из пассажиров, то проводница принималась вдруг подбрасывать уголь в топку. И я не придумал ничего лучшего, как поскорее споить Эльвириных друзей. И без того наврав с три короба, я не посовестился соврать и еще раз, последний: вот настоящие геологи, дескать, пьют в тайге неразбавленный спирт и обязательно полными кружками. И принялся разливать такими лошадиными дозами, что и здоровенным мужикам от них не поздоровилось бы. И первый же подал пример такого героического пития. Парни, дабы хоть в этом-то походить на настоящих мужиков, во всю тянулись за мной. Девчата, правда, пили поменьше, но ударить в грязь лицом тоже никак не хотели. И довольно-таки скоро вся компания, исключая, конечно, нас с Эльвирой, порядком отяжелев, расползлась по своим полкам.

Господи, наконец-то нам абсолютно никто не мешал! Теперь мы могли целоваться вволю, ничуть не опасаясь, что нас спугнет кто-то, свободно могли нести тот милый вздор, который предназначался лишь нам двоим. ино на нас если и подействовало, то совсем не так, как на остальных, оно словно бы еще более подогрело и без того горячие чувства наши, сделало нас легкими-легкими, почти полностью раскрепостив во всем…

- Ты только не думай, - шептала моя Эльвира, доверчиво склонившись ко мне на грудь, - что я какая-нибудь гулящая… раз вот так сразу стала целоваться с тобой… Я еще ни с кем не целовалась по-настоящему… У меня еще ни с кем не было так, как с тобой…

- Не говори больше об этом, - счастливо шептал я, утопая в ее мягких, послушных волосах. - Я знаю, ты очень чистая, очень светлая… Я сразу понял это, когда увидел, как ты танцевала там, на перроне…

- И я сразу же, как только увидела тебя, поняла, что ты - мой… мой… мой… И я теперь никому тебя не отдам…

- И ты не думай, что я всегда такой хвастун… Сам не знаю, как это меня так понесло… Я здесь такого наболтал, что и сам теперь не разберусь, где правду говорил, а где врал напропалую…

- И не надо разбираться… мой хороший… мой самый лучший в мире человек… Я чувствую тебя, наверное, даже лучше, чем ты сам себя… Я все-все-все про тебя знаю…

- Эльвирочка… Мне немножко стыдно говорить об этом… Но только совсем-совсем немножко… Я очень… хочу тебя… Я прямо с ума схожу…

- Любимый мой… И я хочу тебя… Только мне совсем не стыдно сознаваться в этом… едь ты - мой… Мой первый… Единственный. И никого, кроме тебя, у меня не было… и больше не будет… Но сейчас нельзя… Ты же знаешь это…

- Да, я знаю, что нельзя… Мне все так и кажется, что нас подслушивают… подглядывают за нами…

- Нет, ты не думай… се спят… Но это все равно… се равно нельзя… Нам надо потерпеть… А вот когда мы будем совсем-совсем одни… вот тогда у нас и будет все… А потом я рожу тебе маленького… Он будет вылитый ты, мой любимый… И тогда я буду любить вас обоих еще больше… хоть мне и кажется, что больше, чем я люблю тебя сейчас, любить невозможно…

- Эльвирочка моя… Я сейчас зацелую тебя до смерти…

- Зацелуй, любимый… Зацелуй… Это будет самая счастливая смерть на свете… Господи, как же я люблю тебя! Мой… мой… мой…

Никогда в жизни я больше не был так безрассудно и так безбоязненно счастлив. Через два года мне довелось испытать другое большое чувство, но все было уже не так - меня ни на минуту не отпускал страх потерять и эту любовь. И все же я опять потерял ее - именно из-за страха перед неизбежной потерей. А еще через два года, когда я женился и особой любви уже не было, да и страха тоже (кроме разве что страха потерять эту некую мифи-


ческую свободу свою), а был своеобразный "сердечный расчет": уж больно в своей жертвенности собой и в любви ко мне та девушка, которая и стала женой моей, походила на нее, на Эльвиру…

Мы выходили танцевать и в Сенной, и в Казакове, и еще на какой-то станции. Снег, к нашей неописуемой радости, падал все так же тихо и плавно. Теперь и я слышал эту чудную мелодию, снизошедшую в эту божественную ночь на все наше Правобережное Поволжье. И, благословляемые самим небом, мы танцевали и целовались под эту колдовскую музыку.

А в вагоне я отогревал в своих ладонях замерзшие Эльвирины ладошки и шептал в холодное ее ушко стихи Есенина, Асадова, Исая Тобольского (саратовского поэта, стихами которого зачитывались в ту пору и я, и друзья мои, да и вся саратовская молодежь). Читал свои собственные стихи, приводившие Эльвиру в особый восторг. Пробовал сочинить что-нибудь тут же, но ничего, конечно, не получилось. Но я не очень-то и расстроился и тут же подарил ей тоненький сборничек Тобольского, который всегда возил с собой, а заодно уж и ожерелье из медвежьих клыков, часть своих экзотических фотографий и несколько образцов руд и минералов из коллекции, собранной на практике для курсового отчета. А Эльвира подарила мне томик стихов Есенина - как выяснилось, Есенин для нас обоих был все же первейшим из наших общих любимых поэтов…

Расставались мы мучительно долго. Саратове шел нудный осенний дождь - будто сама природа оплакивала нашу разлуку. И мы, обнявшись на перроне саратовского вокзала, плакали тоже и никак, никак не могли оторваться друг от друга.

- Миленький… хорошенький мой… - всхлипывала моя бедная Эльвира. - Приезжай обязательно… Я уже жду тебя…

- Приеду… Приеду, Эльвирушка… - глотая слезы, бормотал я и все целовал и целовал ее заплаканное лицо. - Повтори… повтори еще адрес моего техникума… И не потеряй бумажку, где я написал его…

- Я помню… Я теперь его на всю жизнь запомнила… Не беспокойся… Я напишу сразу же… как только устроимся…

- Тебе пора… Сейчас поезд тронется…

- Я не могу! Это будто навсегда… Я не могу… Я останусь здесь… с тобой…

Поезд тронулся. Эльвира вцепилась в меня и никак не хотела уходить. И тогда я взял ее на руки, донес до вагона и поставил на подножку. Эльвирины подружки, которых я предусмотрительно разбудил перед самым Сара-товым, трогательно подхватили ее, разом вдруг ослабевшую, такую несчастную. Я последний раз коснулся своими губами ее омертвевших, соленых от слез губ и спрыгнул на перрон.

Наш поезд уплывал все дальше и дальше, увозя от меня в олгоград так неожиданно свалившуюся на меня первую большую любовь мою. А я все стоял и стоял под дождем. И все плакал и плакал, как когда-то в детстве.

Потом вернулся к своим вещам, брошенным на мокрый асфальт, машинально подхватил их и пошел куда глаза глядят, хотя благоразумнее бьгло бы дождаться рассвета где-нибудь на вокзале. Но я ничего уже не соображал - просто брел по пустому предрассветному Ленинскому проспекту, прямо по проезжей части его, и плакал…

Первое письмо от Эльвиры я получил через два мучительно долгих дня. Но ответ на него, написанный тотчас же, отправлять было все еще некуда - Эльвира написала письмо в поезде и сбросила его в почтовый ящик на какой-то станции перед олгоградом. И лишь еще через день она сообщила мне, наконец-то, свой адрес.

К тому времени я уже снял квартиру для себя и своих друзей. Таким образом, и у меня появился более-менее надежный адрес - письма же, приходящие на техникум, частенько пропадали. И началась между нами бешеная переписка. Случалось, что мы получали друг от друга по два, а то и по три письма в один день.

Моя любовная лихорадка вылилась, естественно, в неудержимое поэтическое творчество - за два месяца, до нашей следующей встречи в олго-


граде, я написал любовных стихов столько, сколько ни до этого, ни потом никогда не писал. И, вполне понятно, каждое тут же отправлял Эльвире.

Когда приехали после каникул ребята, они застали меня с головой утонувшим в самой что ни на есть настоящей "болдинской осени" - среди вороха исписанной стихами бумаги, с безумными - и от бессонницы, и от творческого "запоя" - глазами, абсолютно не способным рассуждать ни о чем, кроме как о своих великих чувствах к Эльвире. Из этого полубредового состояния меня не смогли вывести даже начавшиеся в техникуме занятия. Нет, на занятия я ходил все же, но и там, вместо того чтобы конспектировать лекции, вовсю строчил письма Эльвире и сочинял все новые и новые стихи. Настало время писать отчет о практике, а я никак не в состоянии был переключиться на него. Друзья пытались было вразумить меня, но безуспешно, и им не осталось ничего другого, как писать мой отчет о практике вместо меня - взаимовыручка у нас всегда стояла на первом месте.

А вскоре о моей умопомрачительной любви и о моей "болдинской", а вернее - "саратовской осени", узнал и весь наш техникум. Самый близкий дружок мой - наш "министр финансов" Санька Кашеваров, проворчав: "Это что же, мы Ромео этому даром, что ли, отчет пишем? Пусть хоть гонорарами расплачивается…", - тайком переписал кое-какие стишки мои и отнес их в редакцию "Саратовского комсомольца". И напечатали-таки! Аж целую подборку из пяти стихотворений, которую я, конечно же, сразу переправил Эльвире в олгоград, хоть все эти стихи у нее и так уже были - в рукописях. Но ведь напечатанное-то - совсем другое дело.

После публикации в "Саратовском комсомольце" я стал весьма популярен - в нашем техникуме, по крайней мере. Девчата с младших курсов стайками начали ходить за мной по коридорам во время перемен, строить мне глазки и шушукаться, указывая на меня. Но я, крепко-накрепко войдя в роль печального влюбленного поэта, разлученного со своей прекрасной возлюбленной, делал вид, что не замечаю ничего этого, хотя, признаюсь, внимание такое мне очень даже льстило.

Не остались в стороне и сокурсницы - то одна, то другая просили "черкнуть в альбомчик что-нибудь эдакое… самое-самое…". "Черкал" - жалко, что ли.

А наша библиотекарша, добрейшая старушка Ксения Феофановна - "из бывших", потомственная саратовская интеллигентка, стала мне говаривать при встречах:

- итенька, голубчик вы мой, ни за что не соглашайтесь стричься. С этими длинными волосами, так вам идущими как поэту, вы - вылитый Гоголь. Ни за что не соглашайтесь…

А Георгий Петрович, преподававший нам горное дело, все чаще и чаще язвил в мой адрес:

- Мне понятно, конечно, что вы готовите себя в великие поэты, и что горное дело вам на поприще этом совсем ни к чему… Но мне совершенно непонятно, зачем вам еще и диплом техника-геолога, который вы все еще надеетесь получить…

Меня вовсю начали приглашать читать свои стихи на ежесубботних тех-никумовских вечерах. И нарочито-грустный, будто задавленный непомерной ношей, я нараспев читал со сцены:

Прилечу - до предела измотанный Ожиданием и тоской, И в Твой мир с Твоими заботами Окунусь с головой. И забудусь в счастливом приступе, Лишь успев прошептать: “Устал…” Только знаю: очнусь на выступе Одной из шершавых скал. Только знаю: опять за облаком, Боль глуша, покарабкаюсь ввысь… Снова сердце тревожным колоколом Будет мучить: “Вернись!.. Вернись!..”


Нет, что там ни говори, а мне, ей-Богу, и по сию пору несколько обидно, что поэта из меня так и не получилось. А ведь были, мнится мне, были все-таки задатки-то. Иногда очень и очень сожалею, что рассудок мой постепенно уравнялся с силой чувств моих. А при таком-то равенстве только и оставалось, что подаваться в прозаики. И уж теперь-то настолько окреп во мне этот вечный страж - рассудок мой, что о каких-то новых больших, сумасбродных чувствах и мечтать уже не приходится, остается лишь переживать их снова и снова в воспоминаниях своих…

А чувствами меня природа с избытком наделила. И наиболее полно проявились они именно в те два месяца между встречами с Эльвирой - Эльвирой я бредил буквально ежеминутно, до мельчайших подробностей планировал в воображении своем нашу очередную встречу в олгограде. Днем и ночью, на лекциях и в трамваях сочинял стихи, писал длинные-предлинные письма Эльвире, по сотне раз перечитывал письма от нее.

Господи, какими же чудными были эти ее письма! Сколько было в них любви, нежности ко мне, какая щедрая, бескорыстная душа доверчиво отдавалась в них на полное мое владение ею. И я прекрасно понимал, что не то что обмануть эту чистейшую душу, но даже и слегка замутить ее - это уже величайшее нравственное преступление. И уж, конечно же, у меня и в мыслях не возникало, что могу вдруг совершить такое преступление. Нет, я вполне искренне желал полностью раствориться в этой доверившейся мне душе, обогатив ее своею и десятикратно обогатив свою собственную душу. Иного просто не мыслилось. И мы уже постановили в наших письмах, что как только Эльвира закончит свой техникум, в апреле (она была на два года старше меня, но, поступив в техникум после десятилетки, шла впереди всего на один курс), то, пользуясь правом свободного выбора, как заканчивающая техникум с отличием, приедет ко мне в Саратов, где мы и распишемся осенью будущего года - после того, как мне исполнится восемнадцать и когда я вернусь с преддипломной практики. А потом и закончу свой техникум, и мы "рванем в Хабаровский край", так полюбившийся мне, без которого своей дальнейшей жизни я не представлял, точно так же, как не представлял ее без Эльвиры.

се в нашем будущем, таким образом, было нам ясно, как Божий день, надо было только, как отзывалась на мое страстное нетерпение Эльвира: "…потерпеть, мой милый, совсем-совсем немножечко. А потом я - на веки вечные твоя, и вези меня, куда только тебе вздумается - хоть в твою любимую тайгу, хоть на Северный полюс, хоть на край Земли, хоть на край самой селенной. Лишь бы только всегда и всюду быть рядом с тобой, мой любимый…"

И вот ранним-ранним утром 31 декабря, всю ночь не сомкнув глаз в предвкушении долгожданной встречи с любимой, я сел все в тот же поезд "Казань-олгоград". Кроме денег, ребята щедро снабдили меня новогодними подарками и бутылкой шампанского, которые я должен был возложить к ногам Эльвиры вместе со своим измученным сердцем.

Уже после обеда я был в олгограде - в городе двухмесячной, вконец меня измотавшей мечты. Долго-долго ехал на трамвае - дорогу мне Эльвира, конечно же, расписала во всех подробностях, - потом, охваченный вдруг необъяснимым страхом, едва плелся по грязному фабричному поселку.

На пригород уже спустились ранние зимние сумерки, когда, так и не сумев преодолеть сковавшее меня смятение, постучал я в нужную дверь, в которую почему-то… так не хотелось стучать, от которой какая-то таинственная сила неумолимо тянула меня прочь. Но отступать было уже некуда, и я, обмерев, постучал…

- Кто? - спросила из-за двери Эльвира.

Я сразу же узнал этот милый, родной голос, который, будто записанный в моей памяти на своеобразную магнитную ленту, звучал во мне в течение этих долгих двух месяцев очень и очень часто.

- Я, Эльвира! Я… - радостно вскричал я в минутном восторге оттого, что мечта моя, вопреки непонятному, как будто предостерегающему страху, воплощается наконец-то.


Дверь тотчас же распахнулась.

Тут-то и случилось во мне то самое страшное, отчего, как мне потом казалось, когда я пытался разобраться во всей этой истории, и предостерегал мой внутренний голос. На пороге стояла… совсем не Эльвира… Да нет же! Это была будто бы и она - все в том же зеленом платье, все с теми же длинными распущенными волосами, погружаясь в которые я так счастливо задыхался тогда, в поезде. Но, Боже ты мой! - как же она, эта девушка, с такой радостной поспешностью выскочившая на мой голос, была не похожа на ту Эльвиру! Ничего, абсолютно ничего общего… Разве у той, моей Эльвиры, были вот эти складки на животе? А эти красные пятна на таком полном, почти заплывшем лице? Да нет же! Это не она! И в то же время, находясь во вполне здравом рассудке, я понимал, что это она - Эльвира… Полнейшее несоответствие того, что я видел сейчас, и того светлого, воздушного образа, что создало за многие дни мое больное воображение, буквально раздавило, растоптало меня. И я уже ничего не мог с собой поделать, тем более - притворяться.

Эльвира - эта чуткая, поэтическая душа - в единый миг "прочитала" меня. Она поняла все-все, творящееся со мной. И это, в свою очередь, тоже прямо-таки умертвило ее - она мгновенно утухла, заледенела, и от этого внешняя непривлекательность ее сделалась для меня еще более отчетливой, еще более непреодолимой. Мы, конечно, не только не бросились друг другу в объятья, а напротив - поздоровались очень даже сдержанно, лишь за руки, дрожащие у нас обоих, стыдливо отведя глаза. И уж теперь-то никто и ничто на свете не в силах был вернуть нам наше счастье, в считанные мгновения разбившееся вдребезги.

Что последовало затем, мне описывать совсем не хочется - и очень больно, и очень стыдно. Но надо, коли уж "назвался груздем", хотя бы для того лишь, чтобы придать этому нелицеприятному повествованию моему более или менее законченную форму.

Мы скорбно, почти не разговаривая и не глядя друг на друга, поужинали. Потом пошли гулять по поселку. Были и возле большой, сверкающей огнями елки, вокруг которой вовсю веселился подвыпивший фабричный люд. Но и всеобщее веселье не разбудило в нас праздника долгожданной встречи - мы уже похоронили свою любовь и, хотя не говорили об этом, прощались друг с другом навсегда, скорбели, каждый по-своему, о тех наших больших чувствах, которые растоптал не я, как мне тогда казалось, а кто-то неведомый во мне, кто мне неподотчетен, над кем я был в ту пору еще не властен.

Что именно переживала Эльвира, я, конечно, не могу описать достоверно. Признаюсь честно, я целиком был занят тогда лишь самим собой, пытаясь разобраться в себе, выяснить: да что же это такое со мной происходит, почему же я никак не могу опять прижать к груди своей, поцеловать наконец-то, как мне того все-таки очень хотелось, эту дорогую, но теперь уже одновременно и бесконечно далекую и чужую мне девушку? Этими изысканиями было охвачено все эгоистическое существо мое, и на то, чтобы хотя бы пожалеть и утешить Эльвиру, сил у меня уже недоставало - их едва-едва хватило, чтобы удержать самого себя возле Эльвиры, а не бежать сломя голову, на вокзал сию же минуту.

А потом было продолжение нашей обоюдной пытки - кошмарная бессонная ночь в общежитии у Эльвиры. Как сейчас стоит у меня перед глазами эта маленькая, чисто убранная комнатка в общежитии, обставленная очень просто: три заправленных кровати, стол, наряженная сосеночка в углу, платяной шкаф, несколько стульев. Эльвириных подружек не было - обе уехали на праздник домой, в Чебоксары.

Так и не поцеловавшись ни разу за весь тягостный вечер, мы натянуто, осознавая всю фальшь своих собственных слов, пожелали друг другу спокойной ночи, выключили свет, юркнули торопливо каждый в свою постель и затаились. Мне страшно хотелось спать - сказывалась прошлая бессонная ночь, наполненная моими грешными и сладкими фантазиями, но заснуть так и не смог - лежал, оцепенев, боясь ненароком скрипнуть пружинами кро-


вати, и все копался и копался в себе, проклиная и себя самого, и ту нашу встречу в поезде, и эту вот нелепую ситуацию.

Некоторое время спустя я услышал, как Эльвира тихо-тихо плачет в своем уголке, но и вида не подал, что не сплю, что все слышу, хотя осознавал ведь, прекрасно осознавал, что все, происходящее сейчас, чудовищно, абсурдно, что надо бы пойти к ней, успокоить, объяснить. А там… пусть будет, что будет. Но… я ничего не мог поделать с собой.

А рано утром, когда еще только-только брезжило, я, наскоро простившись и не позволив Эльвире встать, чтобы хоть до дверей меня проводить, бежал опрометью на вокзал. Пообещал, уже с порога, что "все-все напишу", и… бежал. Даже какую-то восторженную радость обретения свободы ощутил, когда очутился наконец-то на улице.

А в поезде, забравшись на верхнюю полку, наконец-то заснул сном праведника и проспал все восемь часов до Саратова. Ничего не ощущал, ничего не снилось, а вот подушка, когда проснулся, почему-то, помню, была вся мокрой от слез.

По приезде в Саратов ребятам я ничего объяснять не стал, хотя они и были немало удивлены, что вернулся я из олгограда не через три дня, как намеревался, а на следующий же день. И на все любопытствующие вопросы их отвечал эдаким нарочито-бодреньким: а, ничего особенного, так, повздорили малость, со временем утрясется все. Я и взаправду поначалу так думал, что "утрясется". А вскоре пришло мне от Эльвиры письмо. ернее, и не письмо даже, а запечатанная в конверте моя собственная новогодняя открытка, которую я засунул в какой-то простенький подарок, что вручил Эльвире сразу же по приезде к ней. Писал я эту открытку еще в Саратове, и были в ней такие глупейшие пожелания мои, что, когда я прочитал их вновь, уже возвращенные мне, да еще и то прочитал, что Эльвира поверх пожеланий этих начертала, так прямо-таки содрогнулся, от наигранной бодрости моей и следа не осталось. На открытке синим по белому я писал: "Эльвирочка! Милая моя! Я очень-очень желаю тебе и себе, конечно, тоже, чтобы в этом году нас стало трое: ты, я и наша маленькая чудная дочурка - тоже Эльвирочка. И чтобы с этого года мы никогда-никогда больше не разлучались. Твой очень любящий тебя будущий муж". И крупными красными буквами прямо по этому нелепому поздравлению Эльвира написала: "Я больше ничего не хочу! Я жить не хочу! Понимаешь ли ты?"

от и все. Больше в конверте ничего не было. Но этого вполне хватило, чтобы я начал осознавать наконец-то, какую же мерзость совершил. Не осознал в полной мере (на это годы и годы потом потребовались), а едва-едва начал осознавать. Бодриться дальше я уже не мог, и тотчас же покаялся перед Олежкой.

И был "суд". И мне пришлось рассказать все-все, что тебе, читатель, уже хорошо известно.

- Да, вот она - подлость человеческая… о всей красе… - глубокомысленно изрек Олежка. - Ты сам-то хоть понимаешь, что ты, брат, не просто подлец в этом деле, а выдающийся подлец?

- Да, - печально согласился я. - Я совершил величайшую подлость… Но я и сейчас не знаю, как же должен был поступить там, в олгограде? И уж совсем не знаю, что мне теперь-то делать…

- Ты должен был жениться на ней, как и обещал! - сурово отрезал Олежка. - И если не смог тогда сдержать своего слова, то должен сделать это сейчас! Тебе немедленно надо ехать опять в олгоград и все исправить! Если она, конечно, простит тебя… Я бы на ее месте ни за что не простил…

- Да не могу я поехать… - простонал я. - Боюсь, будет еще хуже… Не мне, а ей, Эльвире.

- Тогда мне не о чем говорить с тобой, - презрительно отчеканил Олежка. - Если уж и долг для тебя - просто слово, а не высшее понятие нравственности, тогда ты и не человек даже, а… животное. Нет, и не животное… Потому что чувство долга и иным животным ведомо, а… этот… микроб… амеба, - нашел он, наконец, точное определение для меня.

10 “Наш современник” N 8


- Да я понимаю, что долг! - взвыл я. - се понимаю. Но ведь это и от меня самого не зависит. Как ты этого-то понять не можешь?

- Так ведь и мудрено понять, - хладнокровно изрек Олежка. - Я вообще не понимаю тех, для кого какие-то мелочные эгоистические чувства превыше долга. Раз должен, значит, должен. Умри, но исполни! Я только так и понимаю…

- Так что мне теперь, удавиться по-твоему, что ли?

- Давись, коли так и не надеешься из амебы вырасти в человека.

- Ну, уж это ты слишком…

- Дело хозяйское, - пожал плечами. - Только знай, что отныне ты для меня не существуешь.

Олежка, конечно, и на этот раз переоценил свою принципиальную стойкость - месяца полтора он, и правда, не разговаривал со мной и даже не глядел в мою сторону, а потом, как-то само собой, отношения наши опять стали очень дружескими. прочем, и не меня одного он время от времени пытался наставлять на путь истинный подобным образом, но, как помню, всегда безуспешно. И мы как-то даже привыкли и почти не замечали этой его демонстративной презрительности то к одному, то к другому из нас. Для нас даже было непривычным и удивительным, если случалось, очень редко, правда, что Олежка утрачивал вдруг свою принципиальность.

отношении меня в тот раз Олежкин бойкот, надо сказать, превзошел по длительности все рекорды - мое преступление в глазах его действительно было тяжелейшим из всех, когда-либо совершенных нами. И только меня он осудил так строго - аж "к повешению". Оригинальным тот "суд" был и по другому редчайшему обстоятельству: состав преступления признали из всей нашей пятерки лишь двое - Олежка и… сам преступник. То бишь я. Ахтям с Ромкой отнеслись к преступлению снисходительно, как впрочем, они и всегда относились ко всем моим многочисленным любовям (и почти всегда - умопомрачительным): поэт, дескать, что ж спрашивать-то строго с эдакой эмоциональной натуры? А бесчувственный, рассудочный Санька во время всего "судебного процесса" хохотал до икоты, вскрикивая в коротких паузах:

- Ну и умора! Ну, потеха! За что судим-то? Не изнасиловал же! Не соблазнил да и бросил! Совсем наоборот же! Ну, хохма! о, спектакль!

А мне было отвратительно. И на "суде" и особенно после него. Не всерьез, а так, вскользь, но приходила все же мыслишка: а может, и прав Олежка-то? Может, и впрямь удавиться к чертям собачьим? се муки разом и кончатся.

И опять ударился я в творческий "запой". Но теперь рванул уже, как у нас говорили, "по противоположному азимуту":

Вот и все - я снова один… Снова грусть испещряет бумагу - Будто кто-то до самых седин Посулил мне играть бедолагу…

Но ничего уже не печатал - это было свое, кровное, не напоказ.

Часто мне грезилось, что Эльвира… или отравилась вдруг, или еще что-нибудь сотворила с собой. И вот месяца через два, устав, должно быть, мучиться, я написал ей на чебоксарский адрес, взятый у нее перед нашей разлукой на саратовском вокзале. Не помню уже, о чем именно писал, но помню все же, что объясняться в любви снова, после всего случившегося между нами, уже не посмел, а целиком посвятил послание свое одному лишь раскаянию в содеянном. А еще через два месяца - как раз перед самой преддипломной практикой, и опять в Хабаровский край, - получил-таки ответ. Писала Эльвира… аж из Благовещенска, куда выбрала направление после техникума (поближе к Хабаровску, ко мне?). Хотя Эльвира и благодарила меня за "те два месяца счастья", но в целом письмо было грустным-грустным - об одиночестве, о том, что подружки одна за другой замуж выходят,


а она, Эльвира, решила не выходить замуж никогда и ни за кого. Осторожно, в подтексте, пробивалась и слабенькая надежда, что, может быть, между нами не все еще кончено.

Но я… не клюнул. Мне было довольно и того, что совесть моя наконец-то чиста: Эльвира жива-здорова, и совсем не убил я ее, оказывается, как мне мнилось. А что тоскует, замуж будто бы хочет и будто бы за меня, так это они все в этом возрасте так - всем, видишь ли, мужей подавай. Ну уж нет, дудки! Мы еще погуляем! Главное, грех с души снят, отпущен начисто! "Рас-пямися грудь, раззудись плечо!"

Не сошит еще тот “хомут” хитрой, Что на шею мою молодецкую…

Откуда мне было ведать в ту пору, что ни один из грехов человеческих никогда самому себе не может быть отпущен? Что копятся они - грехи наши - у кого редкими пудовыми глыбами, у кого мелкими горошинками, но обязательно копятся на одной из чаш весов. Что наступает-таки день и час, когда начинаешь и сам соизмерять, какая же из чаш потяжелее будет?

И спешишь, спешишь (впопыхах, второпях, не успевая толком убедиться: а то ли и туда ли кладешь?) пополнить ту, где добро… А времени-то до истинного Судного дня все меньше и меньше…

10*

ПОЭТИЧЕСКАЯ МОЗАИКА

ВЯЧЕСЛАВ ХАРИТОНОВ

СИСТОК СТАРЬЁЩИКА

Чего б, казалось, проще - А приводил в восторг Нас, пацанов, старьёвщик И глиняный свисток.

Вмиг забывалась шалость: Все по боку дела! Так птичка заливалась И так к себе звала.

Слетались мы на площадь, Как стайка воробьёв: - Свистульку дай, старьёвщик, За старое тряпьё!..

День угасал, расцвечен Мелодией свистка. И опускался вечер На кудри тальника.

И уходил старьёвщик, Пожитки взяв свои. Но ликовали в роще Заречной соловьи.

Мол, никуда не деться, Диктует жизнь своё: Расстаться с птичкой детства, С майоликой её.

СЕРЁДЫШ

Для меня в зените лета Эта заводь, этот мыс, Словно рифма для поэта, Окрыляющая мысль.

Столько их на Волге нашей, Неприметных островов, - Не смогли к названью даже Подобрать достойных слов.


На прославленной излуке Волги-матушки реки В камышах плескались щуки, Глубь терзали судаки…

Были редкими трофеи. В том-то ведь и прелесть вся! Ветерок вечерний веял, Вкус свободы привнося.

И, людских забот не зная, Завершением стиха Окрыляла ночь - тройная, Незабвенная уха.

МУЗЕЙ РЕПИНА ШИРЯЕО

Простите мне невольный трепет. У жигулевских этих скал Рождён Ширяевец, и Репин Здесь краски нужные искал.

Мешая смело охру, сурик И бесподобную лазурь, Он грезил, бурлаков рисуя, Предчувствием грядущих бурь.

До них Илья Ефимыч дожил: Как судьбы были ни горьки, А бечеву порвали всё же Его босые бурлаки.

Вглядитесь в лица их простые - Да так ли уж они просты? В их облике - сама Россия Перед броском из нищеты.

НАДЕЖДА ЧВАНОВА

* * *

Душа моя тревожная Дрожит, как тонкий лист, Как будто ноты сложные Выводит в ней флейтист.

Всё с ожиданьем связано, Всё связано с весной. Как звуки, чувства разные Нахлынули волной.

Соломинкою тонкою Плыву по ручейку. Спою ли песню звонкую Я на своём веку?


И сколько мне отмерено Весенних ярких лет?.. Я лишь в одном уверена: Прекрасен белый свет!

* * *

Неладен мир, где дети брошены, Где им тепла недостаёт… И раскатились, как горошины, Тая в сердцах обиды лёд,

По детдомам, вокзалам, улицам. А те, кто должен их любить, Наверно, вовсе не волнуются, Что меж сердцами рвётся нить.

Нет, слава Богу, дней, печалящих Большими жертвами войны, Нет грандиозного пожарища, Где семьи были б спалены.

Так отчего же, люди милые, Гневите Господа опять, Бросая тех, кого и силою У вас не должно бы отнять?!

ВАЛЕНТИНА ЮДИНА

КРЕЩЕНСКОЕ

За святой водою в три колодца Посылала бабушка меня. Полночь. Снега скрип. Сердечко бьётся. Ни в одном окошке нет огня.

Обошла колодцы без оглядки По притихшим улочкам ночным. На прогоне сеном пахло сладко, Да тянуло с крыш дымком печным.

Лишь луна за мной следила зорко, Иногда теряясь в облаках. В стенки сруба стукалось ведёрко, Скалывая льдинки на боках.

Из колодцев ночкою морозной, Укрепив молитвою уста, Я не воду доставала - звёзды, Как благословение Христа.

Воротилась узенькой тропинкой. Принесла домой живой воды… Тенькали тихонько звёзды-льдинки, Охраняя дом наш от беды.


ЛЮДМИЛА ФЁДОРОВА

* * *

Здравствуй, осень плодоносная! Бабье лето, дни прекрасные! Грозы, астры, ночи звездные, Винограда листья красные. Греет солнышко, нас радуя, Горизонта четки линии. Отражают в росах радугу Винограда гроздья синие. Далеко снега пушистые, Вьюги далеко метельные… Нынче - яблоки душистые, Винограда гроздья хмельные. Не смотри глазами грустными, Не целуй меня украдкою… Ах, какие все же вкусные Винограда гроздья сладкие!

Наш Современник 2008 #8

СЕРГИЙ, архиепископ Самарский и Сызранский ОТ РЕЛИГИОЗНОГО ОСПИТАНИЯ - К ОЗРОЖДЕНИЮ РОССИИ

аше ысокопреосвященство, расскажите, пожалуйста, о системе религиозного образования и воспитания, существующей в Самарской епархии.

- Эта система многогранна. Начиная с православного детского садика, который не первый год действует в Сызрани, и заканчивая Православной Духовной семинарией, которой в этом году исполняется 150 лет со дня основания и 15 лет со дня возрождения. Есть у нас воскресные школы, две православные гимназии, общеобразовательная школа с углублённым изучением славянского компонента и православной веры, при которой действует домовой храм. Мы стремимся объединить все интеллектуальные силы области, как духовные, так и светские, в борьбе за достижение общей цели. Она заключается в воссоздании образа Божия в человеке. Эта благородная цель может быть достигнута только через максимальное насыщение образовательного пространства нашим исконным духовным наследием. Семинария явилась весьма эффективной базой для проведения крупных просветительских мероприятий: конференций, симпозиумов, церковно-государственных форумов с подключением общеобразовательной и высшей школы.

месте с Самарским институтом повышения квалификации и переподготовки работников образования мы создали действенную систему формирования преподавателей "Основ православной культуры". За эти годы выпущено более 500 человек, которые теперь могут квалифицированно преподавать этот предмет. Пока шла полемика, вводить или нет ОПК в образовательное пространство, мы в регионе поэтапно делали свое дело, и теперь у губернии есть реальная возможность возглавить процесс внедрения в школы России предметов духовно-нравственного цикла, на что сейчас есть политическая воля руководства страны. настоящее время осуществляется следующий этап духовного просвещения: создание теологических кафедр в вузах области. Сегодня они реально действуют в семи ведущих вузах губернии. Это уже немало. Еще одно нововведение, которое мы начали воплощать в жизнь Самарской области, - создание духовно-образовательных центров. Они показали себя еще эффективнее, чем традиционные воскресные школы. Создание таких центров позволяет вести внешкольную и кружковую работу, с помощью муниципалитетов оплачивать работу привлечённых из общеобразовательных школ учителей. Духовно-образовательные центры открываются прежде всего на базе вновь создаваемых приходов. Так сложилось, что под храмы в нашей епархии приспосабливались, как правило, заброшенные столовые, разрушенные детские сады, ясли. От них, к сожалению, отказывались хозяева: заводы, комбинаты, учреждения. Муниципалитеты не могли или не хотели тогда их финансировать, и мы, с Божией помощью, на свои средства и при содействии благотворителей обустраивали там приходы.


Ныне мы вовлекаем в воспитательный процесс на базе этих объектов те же муниципалитеты и образовательные учреждения. этом году мы "выбили" ставки для преподавателей ДОЦ. Прообразом этих центров были в советскую эпоху дома технического творчества и Дворцы пионеров, где проходили занятия по интересам: спортивной, технической и творческой направленности. Мы разработали Устав такого центра. Конечно, дети у нас приобщаются и к традиционной культуре: осваивают народные промыслы, изготавливают предметы, необходимые для богослужения, обучаются азам духовного пения, православной журналистики. Я думаю, что за этими центрами будущее. едь мы спасаем детей и подростков от влияния улицы, криминальной среды, от наркотиков, от растления. Божией милостью уже создано около пятидесяти таких центров. Слава Богу, что у нас учреждена межвузовская кафедра православной педагогики, проводится межвузовская работа с преподавателями. Мы готовим на базе педуниверситета студентов, они проходят практику и затем уже на приходах могут вести воспитательную работу. Это очень значимо, об этом говорил еще Иван Ильин в книге "Наши задачи". ажно, что священники вовлекаются в образовательное пространство. На селе триада врач - учитель - священник должна составлять костяк интеллигенции и пробуждать в людях ответственность перед Богом и собственной совестью.

Сегодня во многих школах области преподают Основы православной культуры. Так вот, в одной из сельских школ, где учатся немало инославных - татар, казахов, армян, - преподаватель попросила ребят, чтобы родители, не согласные с преподаванием Основ, написали об этом заявление. Из 250 учащихся никто такого заявления не принес. се родители были "за". Русское Православие не оскорбляет ничьих чувств.

- Ас другой стороны, в еврейских школах изучают книгу Шулхан Арух, которая во многих странах признана человеконенавистнической. ней сказано, что человеком может считаться только еврей, исповедующий иудаизм. Даже еврей-христианин человеком не считается. И ничего. Никакой шумихи, которая раздута вокруг преподавания Основ православной культуры, нет.

- Это, конечно, ужасно. И в этом в первую очередь виноваты средства массовой информации и тот клан людей, который всегда пытался и пытается влиять на власть… А что мы имеем на деле? озьмите, к примеру, "Энциклопедию регионов России". Там написано, что в нашем регионе несколько десятков школ с чувашским, татарским, мордовским компонентами, даже по две с польским и еврейским. А с углублённым изучением славянской истории и культуры - одна. И при этом пытаются обвинить русских в том, что мы "тянем одеяло на себя". Хочу привести слова из "Русской доктрины", где очень хорошо прописано, что нужно сегодня сделать: " СМИ, культуре, образовании, науке должны быть инициированы мощные программы оздоровления и очищения, проветривания нашего нравственного и интеллектуального пространства, поощрения и прямой пропаганды общественно полезных инициатив, создания культа духовных ценностей". от что сегодня главное.

ладыка, во многих европейских странах религиозные предметы в школах и вузах входят в число обязательных. Без них невозможно получить полноценное образование. Как ы оцениваете достигнутое в Европе?

- ерующие там, как и у нас, платят налоги, поэтому, естественно, в школах введены соответствующие дисциплины, и труд преподавателей религиозных предметов оплачивает государство. Есть в учебной программе и светская этика. Можно изучать традиционные религии. По решению родителей ребёнок выбирает для себя какой-то учебный предмет.

К сожалению, надо отметить, что Европа утрачивает свои ценности. Лютеранская Церковь Германии и Католическая Церковь говорят об этом совершенно открыто. Происходит новое великое переселение народов. Принимаются законы, оторванные от христианской традиции, легализующие грех. Секуляризация видна в Европе во всём, но вместе с тем нарастает и тоска по консервативным христианским ценностям, отсюда тяга к Православию. Характерно, что ныне здравствующий епископ Германский и Берлинский Марк, как и многие другие священнослужители на Западе, пришёл в Православие из протестантской среды. Уверен, тяга к христианским ценностям поможет преодолеть обмирщение и бездуховность Западного мира. Заметьте, что изменение Европы, её идеологии, идёт от размывания национальной идентичнос-

ти

ти, культуры. Глобализация замахивается уже на религиозные функции. И европейцы это понимают. Уже более 10% жителей Германии не принадлежат к коренной национальности. Это очень много. о Франции инородцев ещё больше, и они невосприимчивы к культуре коренного народа. Европейцы уже сейчас печалятся об утрате христианских ценностей. Та же проблема и на нашем Дальнем остоке. Это может и должно нас объединять. Как сделать, чтобы человек задумался над пагубностью всеобщего смешения?

ера, традиции предков способны предотвратить утрату духовных ориентиров, а как следствие, потерю независимости. Безразличие в вопросах веры проистекает от сибаритства и боязни внутреннего самоограничения. Отсюда идёт выхолащивание христианских ценностей, путь к бездне. Это заставляет еще глубже задумываться о сегодняшней духовно-нравственной ситуации в Европе и России.

ладыка, из всего ами сказанного выходит, что в первую очередь необходимо пробуждать народ, ориентируя на русские православные ценности, надо бороться за СМИ. Значит, неслучайно, что ы выступаете не только в религиозных изданиях, но и в таких светских патриотических, как "серусский соборъ", "Молодая гвардия", являетесь постоянным автором "Нашего современника"...

- Меня подвигает на это не только долг Архипастыря, но и долг гражданина и патриота. Передо мной пример подобного служения - большой духовный писатель, один из моих предшественников на Самарской кафедре Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн. Я люблю мою великую Родину - Русь Святую, люблю малую родину - Рязанщину, "страну берёзового ситца". Мне больно смотреть на брошенных детей и стариков, забытых нашим государством. И все эти так называемые нацпроекты напоминают лоскутное одеяло. А нужна глубинная реформа, основанная на православных ценностях и самобытной Русской цивилизации. Основой такой реформы должна стать активная позиция самого народа. Но народ чаще всего безмолвствует, одурманенный СМИ. от поэтому я и стараюсь как можно чаще выступать на страницах газет и журналов, в первую очередь патриотических.

Большое спасибо за беседу, аше ысокопреосвященство.

Подготовили Владимир Осипов и Михаил Щербак

ОЛЕГ КОРНИЕНКО НЕУГОМОННОЕ СЕРДЦЕ

"25 июля 1906 года в Ольгиной общине сестер милосердия "Красный крест" скончалась от менингита местная писательница А. Л. Тургенева, подписывавшая свои произведения псевдонимом А. Востром. Умершая обладала недюжинным беллетристическим талантом и написала очень много рассказов…" Так говорилось в некрологе газеты "Голос Самары" от 27 июля 1906 года. И это была сущая правда. У Александры Леонтьевны Востром, которую мы больше знаем как мать писателя А. Н. Толстого, вышло к тому времени в издательствах Санкт-Петербурга и Москвы около десяти книг для взрослых и детей, ее печатали почти все газеты Саратова и Самары, журналы. Но, как ни странно, в книге краеведа К. Селиванова "Русские писатели в Самаре и в Самарской области" о ней нет ни слова даже в подробнейшем разделе "Малоизвестные писатели", хотя она прожила в здешних местах всю свою жизнь.

Что же это была за женщина, которая сама, канув в небытие как писатель, сумела задеть в душе сына ту струну, которая вот уже многие десятилетия звучит для благодарных россиян удивительной музыкой прозы?..

"Я вырос на степном хуторе верстах в девяноста от Самары, - пишет в "Краткой автобиографии" Алексей Николаевич Толстой. - Мой отец Николай Александрович Толстой - самарский помещик. Мать моя, Александра Леонтьевна, урожденная Тургенева, двоюродная внучка декабриста Николая Тургенева, ушла от моего отца беременная мной. Ее второй муж, мой вотчим, Алексей Аполлонович Востром, был в то время членом земской управы в г. Николаевске (ныне г. Пугачев). Моя мать, уходя, оставила троих маленьких детей - Александра, Мстислава и дочь Елизавету".

Уход от мужа был преступлением, падением: она из порядочной женщины становилась в глазах общества женщиной неприличного поведения.

Александре Леонтьевне было 19 лет, когда в Самару приехал граф Николай Александрович Толстой. Графа окружал ореол героя. Кроме того, богат, красив, блестящая партия. Он посватался к барышне Тургеневой.

олевая, вдумчивая, скрытная, она много читала и еще до замужества пробовала свои силы в литературе. Ее увлекала высокая идея гуманизма. Она

КОРНИЕНКО Олег родился в 1954 году на Украине. По окончании Харьковского военного авиационно-технического училища был борттехником, начальником ТЭЧ звена, начальником клуба училища. За выполнение интернационального долга в Афганистане награжден медалью “За боевые заслуги”. С золотой медалью окончил военно-политическое училище. Майор запаса. Участник V-VII Всероссийских семинаров писателей Армии и Флота, VIII Всесоюзного совещания молодых писателей. Печатался в журналах “Смена”, “Аврора”, “Советский воин”, газете “Красная звезда”, в коллективных прозаических и поэтических сборниках Москвы, Киева и Самары, в местной периодике. Член Союза писателей. Живёт в Сызрани


считала, что выйдя замуж за графа, сможет обуздать и укротить буйный его нрав. 1873 году в Спасо-ознесенском соборе их обвенчали.

Мечты Александры Леонтьевны оказались несбыточными. Менее чем через год после женитьбы, за оскорбление самарского губернатора Климова, Толстой был выслан по высочайшему повелению из Самары в Кинешму под надзор полиции, и только благодаря хлопотам родственников вернулся в Самарскую губернию.

Частые вспышки гнева, отрицательное отношение к литературным занятиям жены делали жизнь невыносимой. припадке беспричинной ревности граф однажды стрелял в Александру Леонтьевну, ожидавшую ребенка.

И неудивительно, что встреча на одном из светских вечеров с земским чиновником из Николаевска Алексеем Аполлоновичем Бостромом перевернула жизнь Александры Леонтьевны. У него внешность разночинца-"шестиде-сятника": высокий открытый лоб, густая русая борода. Он вдохновенно ведет споры о будущем России. На вечерах со своими друзьми в Самаре, когда все устают от дискуссий, Алексей Аполлонович садится к роялю, музицирует, поет дуэтом с какой-нибудь из барышень.

Между двумя молодыми красивыми людьми завязалась переписка.

"Алеша, жизнь моя, радость моя, счастье мое. Спасибо тебе за твое письмо, оно оживило меня, дало мне жизнь, надежду. Я не испугалась бедности, я проживу и в душном флигельке. Но я поняла, что это только в крайности. Если наша связь обнаружится, могу связать твою жизнь с моей. Ты не обеспечен, твое положение вовсе не выявлено, по крайней мере до осени. И потому будем ждать. Если бы ты знал, как я соскучилась по твоей любви".

Сердце нельзя обмануть: это судьба, - понимает Александра Леонтьевна, и в ноябре 1871 года уезжает в Николаевск к Вострому.

Мольбы и угрозы мужа, моральное давление родителей, боязнь за любимого человека, которому угрожал граф, заставили Александру Леонтьевну вскоре вернуться в Самару к мужу.

Николай Александрович увозит ее в Петербург и, чтобы удержать, издает написанный ею роман "Неугомонное сердце", в котором передана душевная драма, мучившая в то время саму Александру Леонтьевну.

Первая крупная проба сил - после юношеской повести "оля" (1871 год) и других неопубликованных произведений - не удалась писательнице. Роман получился риторическим, в значительной мере напоминающем худшие образцы третьестепенной беллетристики. На сочинение графини А. Л. Толстой не замедлил откликнуться демократический журнал "Отечественные записки", который беспощадно отозвался и о художественных качествах романа. Но статья в журнале разве что в одном опоздала: в жизни Александра Леонтьевна уже сделала решительный шаг для преодоления того порочного круга, из которого ей не удавалось выйти в романе.

"Алешечка, Алешечка, получила твое письмо. тот день у нас повторился разговор (с мужем. - О . К .). Долго-долго говорили мы о разводе. Он не может согласиться на него. Это выше его сил... "

конце апреля 1882 года Александра Леонтьевна написала Вострому полное отчаяния письмо о том, что она беременна и отец ребенка - Толстой. мае 1882 года она, скрыв от мужа, что ждет ребенка, окончательно уходит к Вострому.

20 августа 1882 года в поезде, только что отошедшем от станции Безен-чук в сторону Сызрани, в одном из купе вагонов первого класса внезапно раздался выстрел. Стрелял граф Николай Толстой в своего соперника Алексея Бострома, к которому ушла его жена. стреча эта произошла случайно. Востром был легко ранен.

Страшный переполох вызвал этот инцидент в Самаре, много людей пришло в здание окружного суда, когда началось слушание по делу графа Н. А. Толстого и его жены Александры, которая ушла к любовнику, словно Анна Каренина.

ыстрел графа поставил власти в затруднительное положение. Буква закона усадила графа на скамью подсудимых, но сочувствие властей было целиком на его стороне. Его, защищавшего семейные устои и свою честь против грехов и постыдных поступков жены. Поэтому ясно, что решение мирского и духовного судов было предрешено: граф Николай Толстой оправдан,


брак расторгнут, а Епархиальное начальство постановило: Александру Леонтьевну, графиню Толстую, оставить "во всегдашнем безбрачии". Против дерзких любовников возводится глухая стена отчуждения от общества.

торым ударом был провал А. А. Бострома на выборах в земскую управу, что лишило его оплачиваемой должности. Не последнюю роль сыграл в этом граф Н. Толстой. Единственным средством к существованию становится хутор Сосновка, куда Александра Леонтьевна с А. Бостромом и десятимесячным сыном Лешей переезжают в октябре 1883 года.

Александра Леонтьевна на долгие годы, вплоть до поступления сына в Сызранское реальное училище, становится активным помощником своего гражданского мужа во всех его делах. ся ее "светская" жизнь теперь сводится к литературным занятиям, чтению по вечерам Тургенева, лечению крестьян. О своей недавней мечте - маленькой школе для хуторских детей - уже не вспоминает. Хватило бы сил и средств поставить на ноги Лешу.

августе 1898 года, после окончания Сызранского реального, Леша с матерью переезжает в Самару, где учится в 5-м классе местного реального училища.

Живут они сначала в меблированных комнатах на Предтеченской, 43 - в доме Белавина (ныне Некрасовская). Через месяц переезжают на квартиру на Николаевской (Чапаевской) улице, дом 55. Еще через год, в августе 1899, поселяются в доме Аяровой на Почтовой улице (между Садовой и Сокольни-чьей). Только через год, продав наконец имение в Сосновке, они "переехали в собственный дом на Саратовской улице, купленный отчимом на остатки от уплаты по закладным и векселям".

Стесненные жилищные условия нисколько не мешают Александре Леонтьевне жить полнокровной культурной жизнью. Так, у себя дома она организует любительский драматический кружок, роль режиссера в котором выполняла сама Александра Леонтьевна. Она ставила произведения классиков, писала для ребят сама и заставляла их тоже пробовать свои силы в драматургии. После репетиции Александра Леонтьевна устраивала для ребят чаепитие с пирогами, которые пекла сама.

Переезд в Самару давал еще одно преимущество - близость к губернской прессе. ноябре 1889 года "Самарская газета" печатает ее рассказы "Прогулка" и "У камина".

По своему призванию А. Л. Востром была прежде всего очеркисткой и писательницей для детей, а по размерам дарования - одним из тех тружеников литературы, так называемых "писателей средней руки", которые часто пишут гладко, порой очень скверно, но способны иногда и к настоящим творческим взлетам.

Наибольший успех выпал на долю детских произведений А. Востром, хотя писались они обычно между делом, и сама Александра Леонтьевна не придавала своему участию в детской литературе особого значения. "Произвели меня в детские писательницы, а у меня ни желания, ни способностей к тому нет", - в сердцах вырывалось у нее в одном из писем к сестре М. Л. Тургеневой. Но именно детские книги, которые она писала "между делом", и пользовались успехом у книгоиздателей. Особенно "урожайным" был 1904 год, когда в Санкт-Петербурге и в московском издательстве товарищества И. Д. Сытина у нее вышло четыре книги для детей. Хуже всего давалась А. Востром драматургия, которой она активно занималась в конце жизни.

9 февраля 1900 года в Ницце (Франция) умирает граф Николай Александрович Толстой. Отпевали его в Самаре в Иверском монастыре. На похоронах присутствовала и Александра Леонтьевна с сыном, но к ним никто из Толстых не подошел.

Доставшиеся Леше по завещанию деньги (около 30 тысяч) дают возможность продолжить дальнейшее образование.

1901 году Толстой оканчивает реальное училище и сдает экзамены в Технологический институт в Санкт-Петербурге.

1905 году, когда были закрыты все учебные заведения в Санкт-Петербурге, он уезжает в Дрезден, где поступает в Королевскую Саксонскую высшую техническую школу на механическое отделение. Уезжая за границу, он не знал, что видит мать в последний раз.

"Это было летом 1906 года, - вспоминает А. Н. Толстой в очерке "Непостижимое", - я жил тогда в Германии, в Дрездене, учился в Политехническом


институте. …вдруг без всяких причин почувствовал безотчетное беспокойство, какую-то странную и сильную тревогу. два дня я собрался и уехал в Россию, к матери.

Поездка по олге была жуткой. то лето начались аграрные беспорядки, и по ночам горизонт пылал заревом пожаров.

стречаю своего тестя - врача, и вот что он говорит мне: " Не пугайся. Случилась скверная вещь. Александра Леонтьевна без сознания - у нее менингит. Утром моя матушка скончалась".

Похоронили Александру Леонтьевну 27 июля 1906 года на сесвятском кладбище, территория которого прилегает сейчас к местному кабельному заводу.

"Страстным желанием моей матери было, чтобы я сделался писателем. Но почти никогда при жизни ее я не думал об этом. Но со дня кончины матери я живу, подчиняясь неведомой мне воле, которая привела меня к моей теперешней жизни".

последние годы жизни Толстой часто возвращался к мысли о переиздании некоторых произведений матери. Может быть, книжки для детей, может быть, сборника лучших ее очерков.

Это желание писателя претворило в жизнь Куйбышевское книжное издательство, выпустив в 1983 году, к 100-летию со дня рождения А. Н. Толстого, сборник А. Л. Востром "Рассказы и очерки".

Портрет матери А. Н. Толстой возил с собой всегда, где бы ни бывал: и в Париже, и в Берлине, и в Москве. сюду он был перед ним.

своей автобиографии А. Толстой написал: "Я не знаю до сих пор женщины более возвышенной, чистой и прекрасной…"

АЛЕКСЕЙ СОЛОМИН АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ КАК ЗЕРКАЛО РУССКОЙ КОНТРРЕОЛЮЦИИ

К 125-летию со дня рождения

До сих пор мне было известно, что Россией называлась территория в одну шестую часть земного шара, населённая народом, прожившим на ней великую историю. Может быть, по-большевистскому это не так… Прошу прощения (Он горько усмехнулся сквозь трудно подавляемое раздражение).

Алексей Толстой “Хождение по мукам”

Недавно асилий Аксёнов в документальном телефильме "Красный граф", размышляя о том, почему в жуткую сталинскую эпоху власти так лояльно отнеслись к Алексею Толстому, приходит к выводу, что большевики все годы своего правления мучались комплексом нелегитимности. Поэтому, дескать, возвращение из эмиграции такого писателя, как Алексей Толстой, было им полезно в свете неких дипломатических заигрываний с Западом. Ну, во-первых, большевикам было глубоко наплевать на какую-то там легитимность. "Диктатура пролетариата" есть прямая и принципиальная противоположность любой "слюнявой демократии", и это надо понимать и помнить. А во-вторых, будь Алексей Николаевич такой уж важной для Запада фигурой, вряд ли он уехал бы из Парижа в "совдепию". Конечно, большевикам желательно было заполучить известного писателя-аристократа, барина-сибарита с такою импозантно-сановной внешностью и, в то же время, с таким пониманием своего места в общем ряду. Но надо это было не для пускания пыли в глаза ненавистной буржуазии, чему доказательством являются два известных контакта . И. Ленина с её представителями - известным писателем Гербертом Уэллсом, с кем он не спешил встретиться и кому не старался понравиться, и с мало кому известным Армандом Хаммером, коему дал карт-бланш на внешнеэкономические связи Советской России. Скорее, преуспевающий Алексей Толстой нужен был большевикам для того, чтобы следом за ним в СССР приехали и Горький, и Цветаева, и Куприн, и Конёнков, и Прокофьев. Нечего им там по заграницам таскаться, когда на родине найдутся дела поважнее. Хотя бы такие, как реставрация великой державы - их творческая помощь в государственном строительстве.


Так почему же до сих пор многие интеллигентствующие историки и литературоведы с каким-то смущением говорят о "беспринципности" Алексея Николаевича, вступившего в некие соглашательские отношения с тираном, монстром, извергом рода человеческого - Иосифом Сталиным? По их версии, писатель продался большевикам лишь ради вкусной еды и прочих сладостей жизни и без зазрения совести перекраивал-перелицовывал свои прежние произведения. Похоже, им до сих пор не ясно, что большевики-революционеры и большевики-правители не одно и тоже. Мне думается, Алексей Николаевич это понял гораздо быстрее других своих собратьев-эмигрантов, которые, кстати, так и не смогли в Париже, столь похожем на Петербург "серебряного века", создать себе нечто подобное довоенной жизни в России. И между собой переругались почти так же, как ныне их последователи в России постперестроечной. А таксисты и официанты из вчерашних белогвардейцев читателями оказались неважными. Меценатов тоже, как я понимаю, было не густо. Нобелевских премий на всех явно не хватало. от Алексей Толстой и решил воспользоваться приглашением "советов".

Известно, что бонапартизмом чревата любая революция. И по тому, что творилось на просторах России во времена гражданской войны, если вспомнить всех главкомов, атаманов, гетманов, Октябрьская революция не исключение. Детей своих революции съедают, или отцов-оплодотворителей - не суть важно. результате к неограниченной власти пришёл тот, кто пришёл - наиболее терпеливый, выдержанный, дальновидный, целеустремлённый, трудолюбивый, ответственный, а в итоге наиболее достойный, т. е. подходящий на эту роль государственный деятель. Хотя моралисты от политики могли бы охарактеризовать его и по-другому, назвав хитрым, коварным, твердолобым, лицемерным, скрытным, властолюбивым и т. д. (что они, впрочем, и делают). Как бы там ни было, но История не ошибается. И в данном случае на место императора, вынужденного крепить государство после десятилетий великих ломок и переломов, она выбрала именно его. Приди к власти Колчак, Деникин, Сорокин, Миронов, Троцкий, Бухарин, Фрунзе, Тухачевский, Блюхер, Киров или кто-нибудь ещё из многочисленной плеяды революционеров, к этому времени они вынужденно стали бы контрреволюционерами и решали бы те же самые задачи, что и Сталин. Причём, я не думаю, что у них это получилось бы лучше.

А то, что иначе и быть не могло, видели многие - от Георгия Федотова до Лейбы Бронштейна. Да и Ленин как последовательный диалектик прекрасно знал, что в результате качественного скачка категории, по закону отрицания отрицания меняясь местами, превращаются в свою противоположность. И задача истинного политика не в том, чтобы гнуть свою линию, подобно тому же Троцкому, который в теории-то признавал, что за всплеском всегда следует спад, за акцией - реакция, а за революцией - контрреволюция и реставрация, а на деле продолжал стучаться лбом всё в те же ворота мировой революции. Товарищ Сталин в этом отношении уроки вождя мирового пролетариата выучил с большим успехом. И в тридцатые годы, действительно, являлся "Лениным сегодня", что может показаться нелогичным только тем, кто "сегодня" не отличает от "вчера". Так что Алексей Толстой приехал в Россию не только для гастрономических и прочих утех, не только для осуществления своего призвания - писать на родном русском языке, но и для того, чтобы помочь восстановлению той России, которую потеряли.

Хотя он, действительно, был сибарит, любивший жить широко. Но скажите - почему бы и нет? А то мы все только и мечтаем о чёрством хлебе и воде, посте и молитве вместо вкусной и здоровой пищи. Её, между прочим, и товарищ Сталин, при всём его солдатском аскетизме, настоятельно рекомендовал не только своим "сатрапам", но и всему советскому народу - строителю социализма. Давайте уж тут сами-то не лицемерить.

Что же касается "шутовства", ёрничества и актёрства Алексея Толстого, которые ему до сих пор ставят чуть ли не в вину, то, с одной стороны, это говорит опять лишь о его жизнелюбии и оптимизме, а с другой, о смелости говорить власть имущим правду "с улыбкой на устах". Или так шутить-чудить позволительно только действительно артистам - Сергею Эйзенштейну, Борису Ливанову, Петру Алейникову?

Цинизм? Да! Но что есть цинизм? "Наглость, бесстыдство, грубая откровенность; вызывающе-презрительное отношение к общепринятым правилам


нравственности и благопристойности" или всё-таки позиция школы философа Антисфена, отвергавшая нравственные нормы, основанные на несовершенных общественных установлениях и условностях, призывавших к естественному поведению, простоте, возврату к природе? Как утверждали учёные современники Алексея Николаевича, "киники отражали идеологию неимущих классов рабовладельческого общества". А род Толстых претерпел от русских реформ и революций достаточно для того, чтобы, в какой-то степени, попасть в число таковых. спомним "Манифест коммунистической партии". Кто был наиболее ехиден и остёр в критике капитализма? Феодалы. Аристократы. Лев Толстой, между прочим, тоже моментально окрестил строй пореформенной России "рабством нашего времени" и с пренебрежением относился к парламентской республике во Франции. Да если вспомнить, то и Пушкин ничуть не стремился "зависеть от народа" (равно, впрочем, как и "от царя"). Но что говорить о наших "сумасбродах", если даже янки Марк Твен, посмеиваясь над европейскими правителями в "Простаках за границей", с явным удивлением и с большим уважением вспоминает о встрече в Ливадии с российским императором Александром торым и его семьёй?

прочем, род Толстых вообще, во всяком случае, в лице наиболее известных представителей, на протяжении всей своей истории, всегда отличался фрондёрством или умеренной, скорее идеологической, чем практической оппозиционностью. Что Пётр Андреевич, которого царь Пётр похлопал по лысине со словами: "Голова ты, голова, не была бы так умна, отрубил бы я тебя"; что Фёдор Иванович - "бретёр, картёжник, дуэлянт"; что "первый" Толстой - Алексей Константинович, со своим ироническим отношением и к западникам, и к славянофилам, да и к самому государю императору. Ну, а о "зеркале русской революции" и говорить уже не приходится. Заголовок "Не могу молчать" можно поставить вообще надо всем его творчеством, о чём ладимир Ильич, по сути дела, и говорит в своей знаменитой статье (название которой я так беззастенчиво переиначил для собственной).

Если же вспомнить о байке, которая повествует о том, как Олеко Дундич лично вручил пакет Будённого генералу Мамонтову в воронежской гостинице "Бристоль" и которая из романа "Хождение по мукам" перекочевала в школьные учебники, то здесь, я думаю, вина не писателя романа, а автора того самого учебного пособия для начальной школы. И напрасно, думаю, обижались родственники Мамонта Дальского на Алексея Николаевича за яркий образ лихого анархиста, которому писатель дал имя популярного трагика. Что позволено художнику-беллетристу, не позволено учёному-историку.

А насчёт "продался"?.. Алексей Николаевич, как всякий разумно мыслящий человек, прекрасно понимал и, конечно, знал тезис: "кто платит, тот и заказывает музыку". И дело тут не в холуйстве, а в честном, добросовестном и профессиональном исполнении заказа. Этот мифотворец, сказочник и фантаст в жизни был таким несокрушимым реалистом и прагматиком, что куда там и Максиму Горькому, и Александру Фадееву вместе взятым. прочем, я не думаю, что Алексей Толстой, как пресловутый флюгер, "улавливал" настроения власть предержащих. Скорее, по мере возможности, исходя из текущего момента и сложившегося положения, он сам своим творчеством пытался повлиять на принятие решений вышестоящими товарищами.

от, скажем, адим Кожинов в книге "Правда сталинских репрессий", напоминая, что Сталина и крайне правые, и крайне левые считали реставратором империи и контрреволюционером, писал, однако, следующее: "Приписывать Сталину роль инициатора того (разумеется, весьма относительного) "воскрешения" России, которое совершалось в 1930-х годах, несостоятельно уже хотя бы потому, что в течение всего послеоктябрьского времени в стране было немало пользовавшихся более или менее значительным влиянием людей, которые никогда и не отказывались от тысячелетней России - несмотря на риск потерять за эту свою приверженность свободу или даже жизнь". И далее, назвав имена С. Ф. Платонова, Сергея Есенина, Клюева, Клычкова, Павла асильева как наиболее приверженных этому, пишет: "…с теми или иными оговорками это можно сказать и о таких достаточно влиятельных в 1920-х - начале 1930-х годов писателях (пусть и очень разных), как Михаил Булгаков, Иван Катаев, Леонид Леонов, Михаил Пришвин, Алексей Толстой, ячеслав Шишков, Михаил Шолохов, да и многих других". Кого имел в виду адим алерьянович под многими другими, я думаю, сейчас не важно. ажно то, что рядом с именем "гонимого" Михаила Булгакова стоит имя Алексея Толстого.

11 “Наш современник” N 8

ЕЛЕНА МОЧАЛОВА ИСКУССТО СЫЗРАНСКОЙ

иконописи

СЫЗРАНЬ СТАРООБРЯДЧЕСКАЯ

Старообрядцы в здешних краях стали селиться давно, еще в XVII веке. Собственно, и Сызрань-то была образована спустя лишь четверть века после никоновских реформ. Сюда, на окраину государства, и стремились те, кто был недоволен церковными нововведениями.

Но особое распространение раскола в Симбирской губернии связано с выходом в 1762 году Манифеста Екатерины II. Этим документом давались определенные послабления староверам. С целью колонизации края заграничные ветковские раскольники были приглашены для заселения берегов олги. И некоторые из них осели не только в известных впоследствии иргизских скитах, но и в Симбирской губернии. А в ней - в Симбирском, Сенгилеевском и Сызранском уездах.

Распространению раскола в Сызрани служили и торговые связи. Город отличался выгодным географическим положением. Здесь пересекались олжский судоходный путь и Московско-Уральский сухопутный тракт. Торговля, и прежде посредническая, давала основной доход местным жителям. Достаточно быстро сформировался и купеческий класс, который был представлен по большей части старообрядцами.

К концу XIX века (на 1897 г.) раскольников в Симбирской губернии проживало более 30 тысяч человек. Третья часть из них - в Сызрани и Сызранском уезде. о многих исторических документах город указывается как главный пункт распространения раскола в губернии. Из 48 церквей, встречавшихся по пути от него в Симбирск, 29 были старообрядческие.

летописях местных церквей мы часто читаем записи о том, что многие прихожане не ходят на исповедь и не принимают святое причастие по причине склонности к расколу. Обряды и таинства они отправляют в тайных молельнях. Но, как правило, те разоблачались, их устроители подвергались судебным разбирательствам.

конце XIX - начале XX веков после изобретения гектографических чернил, позволявших изготавливать до 30 копий рукописей, в Сызрани стала действовать гектографическая мастерская Прокопия Максимовича Безводина. ней в большом количестве печатались деяния Соборов Поморской Церкви, учительные и певческие книги, которые рассылались по всему Поволжью и далее по России. трудах П. М. Безводина особый интерес представляют издания всякого рода потребников. них в чинах бракосочетания, погребения и других описаны местные особенности в традициях сызранских староверов.


П. М. Безводин являлся одним из активных участников Самарского Собора старообрядцев 1905 года. Среди участников I сероссийского Собора в Москве от Сызранского Поморского общества были: П. М. Безводин, И. И. Бочка-рев, Ф. А. Бочкарев, . П. Самойлов, . М. Столяров.

Одним из известнейших уроженцев Сызрани был Петр Иванович Леднёв (родной брат городского головы Алексея Ивановича Леднёва), более известный как лидер российского старообрядчества Павел Прусский. 1848 году на средства общины он был направлен в Пруссию (отсюда его имя - Прусский). Там волжанин организовал ойновский старообрядческий монастырь в Экерт-сдорфе и возглавлял его до 1867 года. Есть свидетельство, что к нему на обучение был направлен сызранский подросток Артемий Фомич Копылов. Для нас важен и такой факт. 50-х годах XIX века уроженец Сызрани Петр Иванович Леднёв основывает в Пруссии под городом Иоганиесбургом литейную мастерскую. ней льют из меди иконы и кресты. Логично предположить, что Леднёв открыл на чужбине меднолитой промысел, основываясь на сызранском опыте. И волжане поддерживали отношения со своим именитым земляком.

ОБРАЗ "ГРЕЧЕСКОГО" ПИСЬМА

Для того чтобы понять значимость такого явления, как Сызранская школа иконописи, совершим небольшой экскурс в историю этого искусства в России.

Средневековая Русь входила в так называемую "византийскую общность". Первая эпоха в истории русской иконы была подчинена "греческой традиции". Творческий метод данного направления именовался как "иконописный", "греческий", или "традиционный". Зачастую он противопоставляется реалистическому, обладающему перспективой, объемными формами, знанием анатомии, игрой света. Некоторые ошибочно оценивают взаимоотношения между двумя методами как восхождение от низшего к высшему. Действительно, иконы греческого письма (в сравнении с "италианскою школою") менее "правильны" с точки зрения пропорций и перспективы. Но они более соответствуют духовному смыслу передаваемого ими содержания. А ведь главная цель иконописа-ния - вероучительная.

Общая для "иконописного" метода система живописи была универсальной. Не индивидуальное, преходящее, но типическое, постоянное и "вечное" - его главный стержень. Создание целостной системы образа мира является главной целью искусства.

Общеизвестно, что "эпохой блистающего расцвета, подлинным озрождением" именуется столетие от половины XV до половины XVI веков. Символом этой эпохи стали Андрей Рублев и его бессмертное творение "Троица", являющееся вершиной всей древнерусской живописи.

Основополагающими принципами древнерусской эстетики является отношение к иконописи, как к "умному деланию". Святой образ должен вызывать духовное созерцание, показывать человеку идеал совершенства. Православная традиция предполагает сочетание строгого богословия и высокого художества. Е. Н. Трубецкой, видный русский ученый, писатель, публицист, называл икону "умозрение в красках". Если же в ней видятся только искусство, умение, техника, то она, по существу, остается непонятной. Е. Н. Трубецкой пишет: "Иконописание берет на себя как бы воплотить духовное, одухотворить земное, осуществить, подобно вере, ожидаемое, проявить невидимое, вечное, вознести мысль и сердце человека в область мира духовного, приблизить к душе нашей вечность". И далее: "Художественные идеалы, высоко поставленные над всем житейским, идеалы, в которых русский народ выразил свои понятия о человеческом достоинстве и к которым, вместе с молитвой, обращался он как к образцам и руководителям в своей жизни".

Однако уже к XVIII веку русская иконопись превращается в заурядное ремесленничество. Икона утрачивает черты небесного: неразвлекаемую молитвенную собранность, глубину тайн веры, гармонию духа, красоту чистоты и бесстрастия, величие смирения и простоты, страх Божий и благоговение.

Канон перестает восприниматься как внутренний стержень, превращается в некую иконографическую схему. Сознание утрачивает иконологичность как естественное мироощущение. Автор начинает выступать в роли не столько богослова, сколько живописца. Икона получается яркой и броской, одна-

11*


ко воздействует на зрителя лишь внешней красотой, а не внутренним откровением.

Появляется новая мода: украшать икону дорогими окладами, венцами. А они закрывают большую часть живописи, оставляя для созерцания лишь "личное" письмо.

Кризис жанра усугубляется и влиянием европейской культуры, которая нашла распространение в петровской России. Сюда хлынули технические новшества, философские идеи, западные приемы и образцы живописи. Как водится на Руси, к своему корневому искусству стали относиться пренебрежительно. Самые чтимые, древние и редкие иконы многократно переписывались или вообще выбрасывались из храмов. процессе "поновления" церквей замазывались штукатуркой или счищались со стен искусные фрески, чтобы их место заняла новомодная живопись. Так погибало древнее искусство.

Лишь старообрядцы хранили верность подлинным образам: здесь не прерывалась преемственность, сохранялось традиционное почитание символов веры, одним из которых и являлась древняя икона. У этих зачастую простых, малосведущих в науках людей оказались верный инстинкт, глубокий такт в понимании национального культурного дела. Это искусство и воскресло в начале XX века именно благодаря староверам, которые из чисто религиозных соображений учились распознавать, беречь и освобождать от позднейших наслоений древнюю икону. Они собирали, хранили памятники старины. Более того, старообрядцы сберегли удивительный цех иконных мастеров.

ШКОЛА, ХРАНИШАЯ ТРАДИЦИИ

Сызрани, где значительно распространился раскол и имелись богатые промышленники, предприниматели, которые поддерживали своими заказами мастеров, иконописный промысел процветал.

Более того, здесь сформировалась своя иконописная школа - Сызран-ская. Эту позицию отстаивает уроженец г. Ульяновска, а ныне успешный предприниматель, обосновавшийся в Москве, Андрей Александрович Кири-ков. Он считает, что, скорее всего, на поволжских территориях закрепились переселенцы с Запада. Принесли они с собой и высокую культуру, в том числе и иконописания. Сравнивая работы этих мастеров последней четверти XVIII века и начала XX столетия, мы можем констатировать, что по мастерству исполнения они не отличаются. Значит, можно говорить о том, что уже ранняя сызранская икона соответствовала традициям крепкой сложившейся школы.

Председатель Совета Самарской Старообрядческой общины Древлепра-вославной Поморской Церкви Павел ладимирович Половинкин утверждает, что сызранская Поморская община в XIX - начале XX века была крупнее Самарской. Сам он духовное образование получал в современной Эстонии и хорошо знаком с иконами тех мест. Павел ладимирович говорит, что сыз-ранские образ#а очень похожи на работы прибалтийских мастеров. Это косвенно подтверждает западное происхождение нашей иконы.

этом контексте несостоятельны утверждения некоторых специалистов о том, что в сызранских иконах использованы стилистика и приемы мастеров Палеха, Мстеры, Холуя. Наш промысел развивался в одних с ними временных рамках и шел параллельно. Иконопись мастеров ладимирской области в XIX веке носила исключительно коммерческий характер. "Греческое" письмо присутствует здесь эпизодами. Сызранскими же иконописцами двигала прежде всего идея. Их творчество было высокодуховным и опиралось на "греческие" (византийские) образцы. И если с точностью пока нельзя определить предшественников местных иконописцев, то можно констатировать, что они опирались на прототипы средневековых школ. "Греческое" письмо имелось в виду не столько в качестве техники, сколько в его духовной составляющей.

Совершенно точно можно утверждать, что элементы декора сызранской иконы оригинальны. Они не встречаются больше ни в каких других школах и промыслах. Именно по ним мы можем безошибочно идентифицировать образа как сызранские. И они, безусловно, должны занять свое место в иконописной географии России XIX века.

Сызранская икона исполнялась на ковчежной доске, как правило, из кипариса. Поверхность тщательно обрабатывалась, оклеивалась поволокой и залевкашивалась.


Писалась икона темперой, то есть красками, в которых связующим веществом является эмульсия из воды и яичного желтка. Говоря о процессе смешения пигмента со связующим, употребляли выражение "тереть краски", или "растворять краски". А сами краски назывались "творенными". качестве пигмента использовали вещества органического происхождения - глину, сажу, мел, веточки вишни и т. п. Лак специального состава, изготовленный по традиционным рецептам, передающимся от мастера ученику, способствовал отличной сохранности сызранских икон. Цвет и тон в произведениях, написанных темперой, обладают несравненно большей стойкостью к внешним воздействиям. Они сохраняют первоначальную свежесть значительно дольше по сравнению с красками масляной живописи. Технология темперы не допускает исправления ошибок, поэтому искусство иконописца (в отличие от живописца) предполагает долгую выучку и большую практику. Искусная рука, верный глаз и глубочайшее любовнейшее знание, переданное от отца сыну, от поколения к поколению - вот что делает иконописца творцом русского искусства.

Сызранские образа' имеют широкую пологую лузгу, спускающуюся от поля иконной доски в ковчег. Большинство работ снабжены орнаментальной росписью. Она представляет собой чередующиеся изображения стилизованного цветка ромашки, лепестка и трилистника. Рисунок в деталях соответствует распространенному тисненому орнаменту с обложек старопечатных книг. На некоторых иконах орнамент по лузге заменен на золотую кайму. Для сыз-ранского образа характерна также двойная опушь (кайма) по полям. Практически на каждой иконе присутствуют клейма с изображением патрональных святых, тезоименные заказчику и покровительствующие ему и его домочадцам. Кстати, последнее свидетельствует о преобладающем заказном характере работ. Шрифт, которым подписывалась сызранская икона, - вытянутый полуустав. Таким писали старинные книги.

Итак, сызранская икона имеет характерные черты, присущие старообрядческому образу вообще. Это - двойная опушь, ковчег, сумрачные темно-коричневые тона, патрональные святые. Однако имеет икона и элементы, характерные только для сызранской. Ее "визитная карточка" - узорочье по лузге в форме ромашки и трилистника; образ Ангела-хранителя, который по преимуществу присутствует, а также особая колористика - она более разнообразна, чем кажется вначале. Не редкость на сызранской иконе - белый фон и многоцветье. Такой образ ярок, праздничен. Здесь нет "уныния". Колористика сызранской школы близка современному восприятию декора.

Нашу икону часто называют "бочкаревской" по имени последнего представителя Сызранской школы - Александра Архиповича Бочкарева. Он родился 15 января 1866 года в Батраках (близ Сызрани), в старообрядческой семье. С его прадеда Дмитрия Филипповича Бочкарева (1792 г. р.) начинается мужская линия Бочкаревых-иконописцев. Семья переезжает в Сызрань и селится на Канатной улице (ныне ул. Чапаева) в Ильинской слободе, где были сосредоточены главные раскольничьи молельни.

Но все же ключевой фигурой в сызранском иконописании был Давид асильевич Попов. Он родился 17 ноября 1822 года. Его прадед принадлежал духовному званию, дед был мещанином, занимался иконописной работой, отец - сапожным ремеслом. документах Д. . Попов иногда именуется как Порфиров, по всей видимости, по отчеству дяди, у которого жил с малолетства: Ивана Порфировича Попова.

Давид асильевич Попов жил во второй части города - в закрымзенской слободе. двухэтажном флигеле, отдельно построенном от главного дома, находилась мастерская, в которой четыре ученика под руководством мастера исполняли заказы по написанию и реставрации икон.

Именно у Давида асильевича прошла обучение ремеслу целая плеяда замечательных мастеров, ставших впоследствии достойными продолжателями яркой иконописной традиции, сохранившейся вплоть до 30-х годов XX века. Жена Д. . Попова Агафья (Авдотья) Ивановна Дьяконова также происходила из духовного звания. Ее дед был священником в Кашпире (пригород Сызрани), а отец - Иван Иванович Дьяконов - мещанином.

С 1866 по 1869 годы у Д. . Попова было четыре ученика: Петр Иванович Кувшинов, Иван Максимович Шадрин, Константин Иванович Дьяконов (брат жены) и его супруга. Примечательно, что чета Дьяконовых жила и работала


в Казани, а это значит, что влияние Сызранской школы иконописи распространялось за пределы нашего города.

другие годы учениками Д. . Попова были отец и сын Качаевы - Павел Семенович и Александр Павлович.

Дочь Д. . Попова Александра (1847 г. р.) вышла замуж за Архипа Афанасьевича Бочкарева (внука Дмитрия Филипповича), он жил по соседству и был псаломщиком. У них было четверо сыновей. По крайней мере, двое из них - Александр Архипович и Федор Архипович - стали иконописцами.

Присмотримся к работам сызранских мастеров. от типичная икона Александра Архиповича Бочкарева: избранные святые перед образом Божией Матери Неопалимая купина. Здесь имеются все характерные особенности сызранской школы. Лузга украшена узорочьем в форме ромашки и трилистника. По периметру наложена двойная опушь. Шрифт, которым подписана икона, - вытянутый полуустав. Образ Богородицы выполнен в технике миниатюры, а это - свидетельство зрелости школы, ибо "мелочным" письмом, как его тогда называли, владели изрядно поднаторевшие художники. Контуры и роспись фигур очень тонки, с множеством филигранно выполненных мельчайших складочек. И еще одна примета Сызранской школы - образ Ангела-хранителя.

Другая икона - образ Божией Матери Одигитрия Смоленская. Она без клейма. Но мы безошибочно угадываем работу сызранских мастеров. Искусно выполнены многослойные плави в технике старинного письма, лик Богородицы необыкновенно одухотворен и при кажущейся простоте извода исполнен теплоты и нежности. На иконе отсутствует узорочье в виде привычной ромашки, на этом месте - золотая кайма.

Четырехчастная икона принадлежит кисти Федора Архиповича Бочкарева. Образы Спаса седержителя, Божией Матери Нечаянная Радость, любимейшего святителя русского народа Николая Чудотворца, четвертое изображение: образы асилия еликого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста. Работа относится к позднейшему периоду сызранского иконописания - рубежу XIX-XX веков. На оборотной стороне - любопытное клеймо: "Иконописец Бочкарев Федор Архипович. Приемник Давида асильевича Порфирова. Имеются готовые иконы. Цены умеренные". Таким образом мы узнаем, что Федор Архипович писал иконы не только на заказ, но и серийно, чего не допускали более маститые художники, такие, как Александр Архипович Бочкарев и Давид асильевич Попов-Порфиров.

ернемся к четырехчастной иконе Федора Бочкарева. Она отличается особой колористикой. качестве фона используется сусальное золото, видимо, такова была воля заказчика. По ковчегу идет тисненый узор, имитирующий чеканный оклад. На полях традиционно располагаются патрональные святые.

Следующая икона - клейменная, кисти А. А. Бочкарева - Господь седержитель с избранными предстоящими святыми: Николай Угодник (излюбленная иконография старообрядцев), Иоанн Предтеча, Святой Антипий, Преподобная Зения (Зиновия). Иоанн Предтеча указует Антипе на Иисуса Христа. Орнамент по лузге несколько трансформирован - вытянут. Отличается и моделировка ликов, здесь не просматриваются пробела. Однако икона при всем лаконизме образов необыкновенно поэтична. ообще работы сызранских мастеров кроме вышеперечисленных признаков отличаются четкостью и лаконичностью композиции, филигранной техникой миниатюры, удлиненностью и пластичностью фигур, создающих ощущение застывшего движения.

А вот работа еще одного иконописца - Александра Павловича Качаева: Господь седержитель, или Седмица. Здесь присутствуют все характерные элементы Сызранской школы. Данная икона снабжена "Похвальным отзывом за участие в Казанской ремесленной сельскохозяйственной выставке". Позже Александр Павлович Качаев переедет в Самару, откроет там свою мастерскую и будет рекламировать себя в качестве живописца.

Рассмотрим еще одну икону - безымянную. Она радостна и празднична. Такое настроение создает белый фон. Мы видим излюбленную иконографию старообрядцев: образы Божией Матери Умягчение злых сердец, Утоли моя печали, зыскание погибших, От бед страждущих. Такая же филигранная техника личного письма, узорочье по лузге, патрональные святые.

Нельзя не сказать еще об одной особенности Сызранской школы. от икона Распятие Христово с предстоящими. ее среднике - врезной медно-


литой крест. Такая пластика вообще характерна для старообрядческой традиции, и сызранские мастера ее активно эксплуатируют. Есть основания предполагать, что в здешних кустарных мастерских шла отливка меди. Эта икона интересна для нас и тем, что в ее верхней части помещен сюжет "Отечество": Бог Отец Саваоф, Бог Сын во младенчестве и голубь, олицетворяющий Бога Духа Святого. Однако среди старообрядцев-поморцев не принято было изображать Бога Саваофа. Но, видимо, иконописцы-беспоповцы, которые и составили Сызранскую школу, не могли проигнорировать значительный сегмент рынка как поповцы - австрийского согласия и белокриницкой общины. городе их было немало. И художники идут на компромисс: наряду с Богом Саваофом, символом поповцев, пишут образ Спаса Нерукотворного на Убрусе - отличительный знак поморцев-беспоповцев.

период, когда в Сызрани стало распространяться единоверие, иконописцы начали выполнять заказы и православных христиан.

Еще одна икона - "Троица". Она анонимна, но выполнена в традициях Сызранской школы. Поэтично решены образы трех ангелов: лики их проникнуты добротой и спокойствием. Икона выполнена мастером средней руки. Но как высок этот средний уровень! Равных сызранским иконописцам по уровню мастерства в XIX - начале XX веков в России не было!

После революции в стране воцарился культ безбожия. Мир перевернулся. Рушились храмы и молельные дома. Старую идеологию, носителями которой были в том числе и иконописцы, обрекли на слом. 1932 году подвергся репрессиям Александр Архипович Бочкарев. С тех пор иконы он больше не писал. После возвращения из архангельской ссылки несколько месяцев работал оформителем в художественной мастерской. Рисовал плакаты и вывески для магазинов. 1934 году скончался. Что сталось с другими мастерами, мы не знаем.

ПОСТИГАЮТ СЕКРЕТЫ МАСТЕРОВ

Полвека о Сызранской школе иконописи никто не вспоминал. обществе царили другие идеалы и ценности. Лишь несколько лет назад потомки обратились к творческому наследию своих знаменитых земляков.

Сегодняшним художникам, осваивающим этот вид творчества, приходится гораздо труднее своих предшественников. Нет над ними мудрых и опытных наставников. Утрачены книги, лицевые подлинники. Раньше мастер брал ученика на воспитание сызмальства. Растил его в атмосфере высокой нравственности, духовности. Много лет учил мастерству, передавал свои профессиональные секреты.

Постепенно, по крупицам современные художники постигают секреты и технологию иконописи. Наталья Пяткова учится писать с бочкаревских работ. Когда художнице первый раз попалась такая икона, то она сразу почувствовала, что это дело рук и души настоящего зрелого мастера. Как технично наложены пробела - всего полтора мазка, а какой эффект! Необыкновенны лики святых - смиренны, одухотворены, чисты и благоговейны одновременно!

…Россия по преимуществу богословствовала Образом, а не Словом. Роль иконы в современном мире тоже возрастает. Как и многие века назад, сегодняшний мир вновь нуждается в Образе. Ибо Слово обесценилось и перестало выражать свой истинный смысл. Необходимо осваивать каноны подлинной иконописи - в них запечатлен духовный опыт наших предков. едь христианство с его евангельскими заповедями на заре своего формирования провозгласило положительные нравственные принципы человеколюбия, духовного самосовершенствования, самопожертвования, стойкое следование голосу совести. Настала пора возвращаться к собственным первоистокам. Сызранская школа иконописи делает свои шаги в этом направлении.

АЛЕКСАНДР КАЗИНЦЕВ ОЗРАЩЕНИЕ МАСС ЧАСТЬ III ЛАТИНОАМЕРИКАНСКАЯ АЛЬТЕРНАТИА ДРУГОЙ ПУТЬ

www

эпоху кризиса, в пору перемен, когда рушатся привычные представления и накреняется, лишая опоры, сам строй жизни, что более всего необходимо человеку? Надежда. Уверенность - или хотя бы уверение в том, что возможно иное развитие событий. ДРУГОЙ ПУТЬ.

"Коммунизм отвергнут, - подвёл итог 90-х Уго Чавес. - Но падение Берлинской стены отнюдь не означает победы капитализма".

Эти слова, произнесённые в 1999 году, дали надежду миллионам. Тем, кто не сумел вписаться в рыночную действительность, опоздал занять тёпленькое местечко, втиснуться в узкий зазор плотной (для своих!) цепочки: купи-продай. Или не захотел - представьте, бывают и такие! - принять торжество неолиберализма, наиболее агрессивной и бесчеловечной формы капитализма, с омерзением отшатнулся от уродливых ликов новых хозяев жизни, "свиночело-вечества", как ещё в начале минувшего века определил дельцов русский мыслитель о. Сергий Булгаков.

Сегодня формула Чавеса не менее актуальна, чем десять лет назад. Тем более что за прошедшие годы друзья и коллеги венесуэльского президента - лидеры Бразилии, Аргентины, Боливии Лула да Силва, Кристина Киршнер, Эво Моралес и другие вожди "левого поворота", сумели наполнить её конкретным содержанием. Теоретическим и, главное, практическим.

теоретическом плане поворотным пунктом стал Консенсус Буэнос-Айреса, совместная декларация представителей социалистических движений бунтарского континента, определяющая задачи на перспективу. Мы говорили об этом документе в первой из латиноамериканских глав. Его суть: усиление социальной ответственности государства.

Продолжение. Начало в N 11-12 за 2006 год, N 3-4, 6-7 за 2007 год, N 1-2, 6 за 2008 год.


Легко сказать, да нелегко сделать! Практическая реализация программы принесла далеко не столь весомые плоды, как надеялись избиратели, отдавая голоса левым. И всё-таки сделано немало. Борьба с бедностью развёрнута почти во всех странах континента. Наиболее амбициозные проекты - бразильский "Голод-ноль", аргентинский "Помощь домохозяйствам", в рамках которого 2 миллиона бедняков получают месячные субсидии в размере 50 долларов ("Латинская Америка XX века. Социальная антропология бедности". М., 2006), многочисленные программы поддержки неимущих в енесуэле.

ыплатами пособий не ограничиваются. Аргентине и енесуэле осуществляется масштабное строительство доступного жилья. Бразилии и других странах региона с успехом создают новые рабочие места, чтобы снизить безработицу.

Я намеренно заостряю внимание на общих моментах в усилиях социалистических правительств по выполнению своих обязательств. Дело в том, что даже те немногие интеллектуалы, кто следит за событиями в Латинской Америке, как правило, знакомы с ситуацией лишь в одной стране. Они не видят всего горизонта преобразований, рассуждая: одна удача погоды не делает.

Такому отношению способствует позиция профессиональных латиноаме-риканистов. Ни в России, ни тем более на Западе они не испытывают особых симпатий к левым. Обычно в их публикациях акцент сделан на различиях (а зачастую - противоречиях) в лагере социалистов. Хорошим тоном считается противопоставление "умеренных" президентов Аргентины и Чили "радикалам", правящим в Боливии и енесуэле. И мало кто из аналитиков отказал себе в мстительном удовольствии столкнуть двух лидеров Латинской Америки, людей, олицетворяющих стремление к переменам - Лулу и Чавеса.

Между тем общие моменты в деятельности "красных" и "розовых" ничуть не менее значимы, чем различия между ними. Подчеркну - различия, а не непримиримые противоречия, как утверждают пристрастные специалисты. Несовпадение позиций вполне естественно: каждая из латиноамериканских стран реализует собственный проект, исходя из национальных условий и потребностей. разнообразии "кумачовых расцветок" - не слабость, а с и л а левого движения континента. Социализм здесь не навязан извне в виде "единственно верного учения", он - воплощение собственных (у каждого своих) устремлений к установлению справедливых отношений между людьми и человечной организации общества.

обобщённом виде платформа левого движения представлена в содержательной работе . Давыдова "Беспрецедентный сдвиг в политическом ландшафте региона" ("Латинская Америка", N7, 2007). Автор, директор Института Латинской Америки, объективно подводит итог академических дискуссий.

Давыдов выделяет как основные: приоритет интересов социально обездоленного большинства, утверждение ценностей справедливости в распределении материальных и духовных благ, стремление к обеспечению не формального, а действенного равенства шансов в реализации гражданских прав и социальных гарантий, признание идеала солидарного общества, способного преодолевать ситуации социальной исключённости как для широких слоев населения, так и для отбрасываемых на обочину групп.

Наиболее яркий и внутренне цельный проект другого пути, ориентированного на идеалы левого движения, предлагает лидер енесуэлы Уго Чавес. Он пафосно представляет его как "Социализм XXI века".

Для политологов, да и для политиков по всему миру, этот амбициозный проект, на живую (но именно - живую!) нитку связывающий практические задачи и идеологические построения, стал вызовом, своего рода красной тряпкой. Его яростно отрицают. Его объявляют ярким фантомом. Самые ответственные пытаются его понять.

Профессор Католического университета Каракаса Оскар Рейес систематизировал отрывочные высказывания и практические меры Уго Чавеса, восстановил кое-где опущенные в пылу полемики связи. Его версия "Социализма XXI века" представлена в уже упоминавшейся работе . Давыдова.

Поскольку профессорский пересказ профессорских штудий - чтение, не лёгкое вдвойне, позволю себе изложить суть своими словами. основе венесуэльской концепции социализма два ключевых понятия: плю-


рализм и ответственность. О политическом плюрализме скажу позднее. экономике - это многоукладность. Частная, государственная, коллективная и коммунальная (общинная) собственность существуют на равных. Частно-государственный капитализм поставлен под контроль государства и общества, но пользуется общими правами. Необходимое условие: не притеснять работников и поддерживать социальную стабильность. Это - ответственность перед обществом и государством.

Создаются альтернативные структуры - так называемые "альтруистические" предприятия, не ставящие целью получение прибыли. енесуэле они управляются совместно - государством, предпринимателями и работниками. Звучит экзотично, но на практике это нечто близкое кооперативным предприятиям, которые существуют по всему миру и демонстрируют высокую эффективность. И это притом, что уставные документы кооперативного движения ставят на первый план не прибыль, а социальные обязательства перед населением (Те п л о в а Л. и др. Кооперативное движение. М., 2003).

К слову, эффективность - условие существования всех форм собственности в енесуэле. Хочешь избавиться от эксплуатации - пожалуйста: твори, выдумывай, пробуй! Но не садись на шею государству. Будь добр обеспечить производительность труда не меньшую, чем у капиталиста. Это опять-таки ответственность перед страной.

Распределение должно базироваться на принципе справедливости. Это относится к материальным благам и к политическим ресурсам. Люди должны иметь доступ к управлению, начиная с коммун и заканчивая государством. Особую роль в обеспечении справедливого распределения играет система доступного образования. Она даёт возможность выходцам из социально обездоленных слоев занять достойное место в обществе и государстве.

Звучит, согласитесь, привлекательно. А как эти положения осуществляются на практике? Об организации "альтернативных" предприятий, как правило небольших, в мировой прессе не пишут. А вот о национализации гигантов индустрии шумят по всему свету. Находится работа и для журналистов, и для политиков, и даже для судей и адвокатов - недовольные подают иски в международные суды, требуя колоссальных компенсаций - до 12 миллиардов долларов, как в случае с американской фирмой ExxonMobil ("Коммерсантъ" 9.02.2008).

Национализация - стратегический ответ Чавеса и тем, кто обвиняет его в социалистическом прожектёрстве, и тем, кто ждёт от него конкретных мер по улучшению жизни. Государство собирает в один кулак ресурсную базу, откуда можно черпать топливо для ТЭЦ и автомобилей, сталь для индустрии, цемент для строительства. И деньги, разумеется. Без них реформы неосуществимы.

Кто-то скажет: ага, мы это уже проходили! Отнять у эффективного собственника, посадить чиновника и угробить производство!

о-первых, и у нас всё было не так: иначе не состоялась бы индустриализация 30-х с 400-процентным ростом производства - данные не советской, а западной статистики ("История Европы", пер. с фр.: Минск-Москва, 1996). о-вторых, Чавес проводит национализацию совсем по другим образцам. Корректно: бывшим собственникам выплачивают выкуп, иной раз в размере миллиарда долларов. Так было в случаях с фирмами Total и Statoil ("Коммерсантъ",11.04.2008). Точечно: никакой компанейщины - выполнения и перевыполнения плана. Эффективно: под контроль государства переходят базовые производства - нефтянка, электротехническая промышленность, металлургия, стройиндустрия.

Показательно - в подавляющем большинстве случаев приватизируют фирмы, принадлежащие иностранному капиталу. Чавес обеспечивает не только ресурсную базу реформ, но и укрепляет позиции государства в экономике. Национальные предприятия он, как правило, не трогает.

Журналисты и политологи, пишущие о венесуэльских реформах, упорно игнорируют это обстоятельство. Они окарикатуривают образ Чавеса, изображая его либо примитивным "потрошителем буржуа", либо непоследовательным руководителем, не способным реализовать на практике радикальные


идеи. Характерна заметка в газете "Уолл-стрит джорнэл", перепечатанная в "Коммерсанте".

Заголовок выстреливает: "Банкир живёт на широкую ногу при социализме Чавеса". Автор всё в том же разоблачительном духе сообщает: "Несмотря на громогласные заявления Уго Чавеса о том, что он намерен построить бесклассовое общество, богатый венесуэльский банкир иктор аргас продолжает процветать. 55-летний владелец Banco Occidental de Descuento любит играть в поло, путешествовать по стране на собственном самолёте. Никакой социализм ему не помеха" ("Коммерсантъ", 30.01.2008).

На самом деле Чавес и последователен и практичен. Миллиарды банкира работают на енесуэлу. Можно не сомневаться: если аргас захочет изменить ситуацию, то Чавес его поправит. А вот уводить деньги, извлечённые из венесуэльских недр, за границу - обычная практика иностранных фирм - президент не даёт.

Сразу оговорюсь: до идиллии в отношениях национальной буржуазии и красного президента далеко. Но со временем страсти поутихли. Элиты уже не пытаются каждые полгода свергнуть Чавеса. А он, в свою очередь, не доводит дело до классовой борьбы, какой мы её знаем по учебникам отечественной истории.

Между прочим модель, предложенная Чавесом, характерна для развивающихся стран социалистической ориентации. Ту же линию на ужесточение контроля над иностранным капиталом и на сотрудничество с собственной буржуазией в 60-70-е годы проводили Г. А. Насер в Египте, X. Бумедьен в Алжире, молодой Саддам Хусейн в Ираке и Фидель Кастро на Кубе - в ранний период его деятельности.

Такая политика отвечает прежде всего практическим интересам стран третьего мира. Можно найти и идеологическое основание: это малоизвестная у нас, но принципиально важная работа Мао Цзэдуна "Народная демократия". Будущий повелитель "красного дракона" выступает в ней за союз коммунистов с национальной буржуазией и крупными владельцами земли. случае прихода к власти он обещает сохранение частной собственности и создание общества, совмещающего в себе черты советского образца и западной демократии (Мао Цзэдун. Избранные произведения. Пер. с кит.: т. 3, М., 1953).

Работа появилась в 1940 году, когда "старший брат" в Москве был занят большой геополитической игрой с Западом и Германией, а потому ослабил контроль за идеологическим курсом братских компартий. прочем, и сам Мао впоследствии отказался от "ревизионистских" положений своей довоенной работы. Но они, полагаю, благодаря очевидной практичности оказались привлекательными, как для нового руководства Китая, так и для левых правительств развивающихся стран.

К слову, о практичности. Деловая жилка побуждает венесуэльского президента избегать резких ходов в экономике. Даже иностранцев, вытесненных из нефтянки, он не хочет отталкивать окончательно. Ещё бы, в их руках новейшие технологии, необходимые для развития страны! Поэтому Чавес предлагает зарубежным фирмам остаться в отрасли в качестве миноритарных акционеров ("Коммерсантъ", 22.02.2008).

Экономические резоны венесуэльский лидер показательно увязывает с принципом справедливости. Чавес подчёркнуто жёстко провёл национализацию сталелитейного завода аргентинской компании Ternium, обвинив иностранных владельцев в "высокомерном и бесчеловечном отношении к венесуэльскому пролетариату". "У нашего правительства на первом месте рабочий человек", - добавил ближайший сподвижник президента. итоге сталевары устроили многотысячную манифестацию под лозунгом "иват, президент!" ("Коммерсантъ", 11.04.2008).

Только в двух сферах - аграрной и информационной - Чавес теснит крупных собственников независимо от того, иностранцы это или коренные жители. Понятно: от ситуации в этих отраслях напрямую зависит жизнь страны. Аграрный сектор обеспечивает продовольственную безопасность. СМИ - социальный мир.

Какой ущерб могут нанести телевидение и пресса, находящиеся в руках олигархов, Чавес убедился во время путча 2002 года. Но и здесь он действует


расчётливо и тактично. Не национализирует телекомпании, а создаёт им эффективного конкурента в лице общественного телевидения. Непримиримых (телекомпания RCTV) он лишает частоты вещания. Не закрывает - как кричала об этом мировая, в том числе и российская, печать - а переводит в кабельные сети. конце концов оппозиционеры - состоятельные люди, они могут и заплатить за удовольствие поглядеть, как президента чихвостят с телеэкрана…

Масштабная реформа проводится в аграрном секторе. До недавних пор плантации латифундистов зарастали кустарником, а бедняки не могли прокормиться с крошечных наделов. Чавес положил конец этому противоестественному положению. 2005 году было конфисковано и передано беднейшим крестьянам 250 тыс. акров земли (Ко р р ал е с X. Диктатор нового типа. - Полит, ru.).

И в данном случае Чавес не преминул придать экономической акции социальный и даже этический характер. "Эта собственность принадлежит всем гражданам, и она должна приносить всем прибыль, - подчеркнул президент. - Производство не может приносить прибыль одному человеку или маленькой группе людей, которые богатеют и начинают эксплуатировать батраков, превращающихся в рабов" ("Коммерсантъ", 27.03.2007).

Обращаю особое внимание российских читателей на это заявление. У нас в стране происходит обратный процесс. Сельское население стремительно маргинализируется. Недавно я присутствовал на совещании аграрников, проводившемся под эгидой Совета Федерации и Минсельхоза. ыступавшие с болью говорили о том, что русские крестьяне фактически превращаются в рабов новых латифундистов.

Нередко обозреватели представляют дело так, будто Чавес захватывает экономические объекты и природные ресурсы. "Стальная хватка Уго Чавеса", "Хозяин баррель", - заголовки статей в том же "Коммерсанте" буквально кричат об этом. Такая трактовка, очевидно, предвзята и даже абсурдна. Можно подумать, что Чавес кладёт предприятия в собственный карман! На самом деле полученные в результате национализации средства он использует для финансирования многообразных социальных программ.

Забота лидера любой страны третьего мира - накормить людей. Чавес выдвинул лозунг "Накормим 10 миллионов голодных". И бедняки действительно получают поддержку.

Откроем исследование "Латинская Америка XX века. Социальная антропология бедности" (М., 2006). Авторы - сразу подчеркну - не питают особых симпатий к венесуэльскому президенту. Однако перечень его социальных инициатив занимает в книге несколько страниц. Чавес создал сеть магазинов, торгующих продовольствием по фиксированным ценам. Только в 2004-м они обслужили свыше 9 миллионов человек. Чтобы избавиться от посредников в торговле (кто, как не россияне, знает, какие фантастические проценты они накручивают!), венесуэльское правительство регулярно проводит ярмарки, где производители из провинции сами продают свой товар. Примечательная деталь: к осуществлению программы привлечена армия.

Сравнение тут не в нашу пользу - в России вроде бы приняли закон, обязывающий дирекции рынков предоставлять значительное число мест окрестным фермерам. Но не разработали механизм реализации, а главное, не защитили производителя. Попробуй пробейся на рынок буквально сквозь строй бандитов! А при виде "человека с ружьём" любой бандюган стушуется.

Накормить голодного - мало. Ему надо дать хотя бы немного денег. И не только "на обзаведение", но, к примеру, на открытие собственного дела. Руки к работе привычны. от вам и массовая база для развития мелкого бизнеса, о котором так много говорят и российские начальники. Наши говорят, а венесуэльцы - делают. Создана сеть финансовых институтов, призванных кредитовать на льготных условиях малоимущих, в том числе инвалидов, матерей-одиночек. Женский банк выдал 12 тысяч кредитов на сумму 10 млрд боливаров малым предприятиям. Банк суверенного народа - 5 тысяч кредитов на 22 млрд. Фонд микрофинансового развития - 6 тысяч на сумму 25 млрд.

Не обойдены государственной поддержкой рабочие и служащие. Чавес регулярно повышает минимальную заработную плату. Только в 2004-м и только из бюджета нефтяного гиганта PDVS на социальные программы выделены 1,7 млн долл.


Безработица - бич Латинской Америки. енесуэле созданы многочисленные Центры временной занятости. Предприятиям, берущим на работу тех, кто стоит на учёте, предоставляют существенные налоговые льготы. Первые же шаги в этом направлении позволили создать 100 тысяч рабочих мест.

ласти активно строят дешёвое жильё для малоимущих. Цены, по которым предлагают "социальное жильё" у нас, в енесуэле вызвали бы смех и возмущение. Российские чиновники разводят руками: дорог цемент и другие стройматериалы. А Чавес взял да и рубанул по спекулянтам: национализировал мексиканскую цементную компанию Сетех - и стоимость стройматериалов резко снизилась!

Особое внимание уделяют образованию. Это понятно. Будущее любой страны в развитии высоких технологий. роде в енесуэле, с её колоссальными нефтегазовыми запасами, могли бы и "не заморачивать-ся", как с недавних пор говорят в России. Но Чавес энергично и упорно создаёт слой высококлассных специалистов - тех, кто уже сегодня готов работать на самом современном оборудовании и кого можно будет поставить к пультам управления суперпредприятий будущего. Поддержка студентов осуществляется в рамках "Программы Сукре".

Одновременно к базовому уровню образования подтягивают тех, кто был лишён возможности учиться. "Программа Робинсон" предназначена для обучения малограмотного взрослого населения. Уже в 2005 году ЮНЕСКО провозгласила территорию енесуэлы свободной от неграмотности (NEWSru.com). Достижение. Особенно если учесть, что даже североамериканские соседи не могут похвастать стопроцентной грамотностью.

Еще одна гордость Чавеса - здравоохранение. Оно создавалось при помощи кубинских медиков - лучших, по общему признанию, в регионе. Недаром около 20 тысяч кубинских врачей работают по государственным контрактам в 60 странах мира! 13 тысяч - в енесуэле (NEWSru.com).

ыросло и поколение собственных специалистов. Программа "Помощь внутри квартала" обеспечивает доступность медицинских услуг в самых бедных районах. Открыты современные диагностические центры. Операции проводят бесплатно - всем, кто в этом нуждается. И не только венесуэльцам. страну ежегодно приезжает 400 тысяч больных со всей Латинской Америки, чтобы получить бесплатную медицинскую помощь в рамках программы "Миссия чуда". Сообщая об этом, английская газета "Гардиан" с неприязнью комментирует: "Гуманитарные программы всего лишь ширма для политических целей" (статья перепечатана в "Коммерсанте", 25.03.2008). Предположение, ни на чём не основанное! А главное, что мешает той же Англии, Соединённым Штатам или капиталистической соседке енесуэлы - Колумбии самим осуществлять подобные программы? Агитация при помощи милосердия наиболее эффективна.

Удивительно, но и в России скептически оценивают социальные программы Чавеса. Авторы книги "Латинская Америка XX века" с откровенной недоброжелательностью итожат перечень венесуэльских гуманитарных программ: "Приведённые президентом в докладе цифры впечатляют, создавая ощущение особой заботы властей о неимущих слоях. Но если к ним присмотреться внимательнее, то картина получается не столь радужной. от данные Национального института статистики. К моменту прихода к власти команды Чавеса процент бедности составлял 42,8%, а к концу 2004 г. он достиг 53%".

Что тут сказать? Что 2004 год - не самый лучший для подведения итогов: ещё продолжали сказываться последствия забастовки 2002-2003 годов. По признанию самих авторов, "она нанесла огромный урон народному хозяйству". последующий период положение начало выправляться.

Да и негоже нам, россиянам, смотреть на венесуэльцев, как на бедных сирот. По данным западных социологов, индекс качества жизни в Москве и Каракасе одинаков: 54,81 пункта в Москве и 54,94 пункта в Каракасе ("Коммерсантъ", 10.06.2008). И это при том, что у нас за плечами мощный задел советского периода, когда отечественная экономика была второй в мире, а Чавес вытаскивает енесуэлу из отсталости.

место того чтобы притворно вздыхать о венесуэльских бедняках, следовало бы порадоваться, какое внимание уделяет им правительство. Тут и позавидовать не грех!


И не только венесуэльцам. Читатели, наверное, заметили, что венесуэльские программы поддержки малоимущих совпадают с мерами, предпринятыми иранским президентом М. Ахмади Нежадом. Я рассказал о них в "исламских" главах "озвращения масс" ("Наш современник", N 6, 2007). Схожие программы осуществляются и в других странах третьего мира.

Даже на благополучном (как выясняется, весьма относительно) Западе неудачников не бросают на произвол судьбы. О скандинавской системе социальной поддержки написано немало, в том числе мною ("Наш современник", N 8, 2006). Но и в Соединённых Штатах, живущих по законам неолиберализма, беднякам выдают бесплатные талоны на еду и лекарства.

Из последних событий: энергетический кризис, который я предрекал в предыдущей публикации, разразился-таки в июне. После энергичных протестов рыбаков против стремительного подорожания топлива Еврокомиссия разрешила национальным правительствам втрое увеличить выделяемые им субсидии. Италии правый кабинет С. Берлускони ввёл налог на сверхприбыли нефтяных компаний, средства от которого пойдут на помощь беднякам ("Евроньюс", 20.06.2008). Любопытная параллель: в то же самое время . Путин снизил налог на нефтяные компании. Богатые в России станут богаче, бедные - ещё бедней.

Тут важен даже не экономический эффект. Экономика - система инерционная, в считанные месяцы и даже годы решить также проблемы, как бедность или занятость, невозможно. ажно внимание к людям. Или его отсутствие.

прочем, внимание бывает разным. Неимущий на Западе получает солидную помощь. Но в глазах окружающих (а зачастую и в своих собственных) он - проигравший, лузер. Не то в енесуэле. Быть может, важнейший итог социальных реформ Чавеса в том, что он вернул простонародью уверенность в себе, в своей нужности стране. Пробудил ответственность за нее и внушил ощущение, что и от бедняков зависит судьба енесуэлы.

от почему красного президента поддерживает большинство населения. Даже его враги вынуждены признать: "По мнению многих аналитиков, способность Чавеса удерживать власть в своих руках объясняется просто: его любят бедные" (Ко р р ал е с X. Диктатор нового типа. - Полит.ru).

Корралес прав: венесуэльский лидер завоевал сердца бедноты. Но вовсе не потому, что он диктатор. Даже нового типа. Скольких диктаторов видела Латинская Америка! И мало кто из них заслужил народную любовь. Для этого "увеличения бюджетных расходов" и "риторики солидарности с народом" - мер, отмеченных политологом, недостаточно.

Чавес не только обеспечил простонародью государственную поддержку, он вовлек массы в управление государством. Предложил народу модель, которую назвал "демократией у ч а с -т и я". той или иной мере она осуществляется во всех странах "левого поворота", но наиболее полно и последовательно в енесуэле. Поэтому я и уделяю столько внимания происходящему в этой стране.

С чего начал политическое восхождение Чавес? Организовал по всей стране так называемые Дома V Республики. Партийные штабы, но и нечто большее - место встреч жителей, площадку для дискуссий о положении в городе и стране и - что особенно важно - для получения консультаций, а то и прямой помощи.

После победы на выборах чависты занялись созданием боливарий-ских кружков. несметном количестве они появляются в городских кварталах, на предприятиях и в учебных заведениях. Известный латино-американист Э. Дабагян свидетельствует: "ажнейшая роль в политической стратегии Чавеса отводится так называемым боливарийским кружкам или ячейкам. Созданные по личной инициативе главы государства, они …призваны обеспечить претворение в жизнь директив, исходящих сверху, превратиться в глаза и уши режима. Этим структурам уделяется особое внимание. Они мыслятся как непосредственный канал связи народа и президента (разрядка моя. - А. К.). Минуя промежуточные бюрократические инстанции, Чавес общается с кружками напрямую, получает оттуда письма, направляет в их адрес


финансовые ресурсы" (Дабагян Э. Уго Чавес: политический портрет. М., 2005).

Читатели могли уловить в тексте неодобрение. Дабагян пытается изобразить кружки в качестве послушного орудия властной вертикали. Однако если мы вспомним об энергичном политическом брожении в енесуэле, это утверждение придётся сразу же отмести. Когда общественные группы идут стенка на стенку, кого заставишь играть роль механического передаточного звена, транслирующего инициативы сверху? Нет, в том-то и дело, что боливарийские кружки служат каналом двусторонней связи. Показательно упоминание о письмах к президенту. Члены кружков передают наверх свои пожелания и требования. Если кружки и служат "глазами и ушами режима", то лишь потому, что это их режим, народная власть. ласть, заинтересованная в том, чтобы видеть ситуацию в стране глазами простых людей.

Не надо путать нашу "управляемую демократию", где на митинги в поддержку властей людей направляют по разнарядке с предприятий, и венесуэльскую "демократию участия", которую простонародье поддерживает, жертвуя выходными и за свой счёт покупая билет до места сбора демонстрантов.

Организационные структуры охватывают само основание общественной жизни. Домкомы и уличкомы возникают повсюду, особенно в бедняцких кварталах.

ы скажете: "Домкомы есть и у нас. А теперь повсеместно насаждаются ТСЖ - товарищества собственников жилья". Но на кого замыкаются эти организации? лучшем случае на чиновника районной управы, которому, как правило, нет дела до надоедливых общественников. А в енесуэле их мнения доходят до президента.

И он, в свою очередь, обращается к ним… Действенная связь должна быть двусторонней. одной из еженедельных программ "Алло, президент" Чавес призвал население: "Не ждите завтрашнего дня. Призовите своих соседей. Призовите своих друзей. Организуйте кружки и ищите пути приведения в порядок ваших улиц, способы содействия производству, отстаивания своих прав" (Д а б а г я н Э. Ук. соч.).

Инициатива Чавеса опирается на живую традицию левого движения енесуэлы. Ещё в 70-е годы XX века политический деятель А. Манейро выдвинул лозунг: "Муниципализация демократии и демократизация муниципалитетов" (там же). Иными словами, демократические принципы из лозунга "большой политики" должны стать принципом организации быта простых людей. Органы управления необходимо сделать максимально доступными.

Разнообразные формы общественной самоорганизации и гражданской взаимопомощи широко распространены по всей Латинской Америке. Между прочим, само движение зародилось именно на бунтарском континенте. Его пионером и теоретиком принято считать Д. Фрэера, бразильского проповедника, стремившегося воплотить идеи "теологии освобождения" в организации жизни городских соседских общин (Ко каре в И. Соседские сообщества: путь к будущему России. М., 2001).

Авторы книги "Латинская Америка XX века. Социальная антропология бедности" сочли необходимым одну из глав посвятить такому явлению, как "гражданская взаимопомощь". Они отмечают: "Если взглянуть на быт и порядки бедных городских окраин с их многомиллионным населением, то поначалу может показаться, что каждый бьётся в одиночку за собственное выживание, за личное и семейное благополучие. Так оно и есть на самом деле, но все эти разрозненные усилиясливаются в единый и внутренне спаянный поток (разрядка моя. -А. К.)Существование бразильских фавела-дос и обитателей "крысиных поселков" Буэнос-Айреса является в высшей степени коллективистским. заимопомощь в такой ситуации оказывается абсолютно необходимой и для слабых, и для сильных особей всего коллективного организма. Она имеет отличные от других стран внутренние связи, динамичные формы приспособления".

Я прошу читателей ещё раз вернуться к этой цитате. едь мы в России тоже оказалась в положении жителей "крысиных поселков". Но каждый колотится со своими проблемами в одиночку. Не ожидая помощи ни от государства, ни от соседей, и, кажется, не веря уже в то, что какая-либо помощь возможна.


А она возможна! Для того я и рассказываю о бунтарском континенте, чтобы показать, как она осуществляется. И как нужно бороться за то, чтобы организовать, направить, расчистить каналы, по которым она поступает. едь помощь не сваливается с неба, это результат политической борьбы и самоорганизации общества.

О таких формах, как "собрания соседей" в Аргентине, мы уже говорили. Ещё более впечатляет опыт Порту-Алегри в Бразилии. Этот город получил известность, как место проведения всемирных антиглобалистских форумов. Но он заслуживает не меньшего внимания как успешный пример самоорганизации жителей.

Бюджет полуторамиллионного мегаполиса формируется самими горожанами. Они называют его "открытым", а политологи, пристально следящие за экспериментом, партиципативным. Жители каждого района на собраниях избирают "ассамблею". Она определяет, на что пойдёт их часть бюджета. Затем участники всех "ассамблей" города встречаются и утрясают общие вопросы. Никаких "откатов", интриг, закулисных сделок (подробнее об этом в моей книге "На что мы променяли СССР? Симулякр, или Стекольное царство", М., 2004).

…Помню, возвращаясь из поездки, я рассказал об "открытом бюджете" соседу по купе - инициативному парню из подмосковных Мытищ. Заговорили о жизни, о власти, и я сказал: вот как решают вопросы в других странах.

Он не поверил: "Да они ни до чего не договорятся!" - "Почему же, - возразил я. - Они договариваются. Порту-Алегри не первое десятилетие живёт таким образом".

Конечно, нужна привычка. Более того, школа взаимопонимания, где учат формулировать свои требования, отстаивать их и в то же время слушать аргументы других. У нас ведь как: сразу за глотку - всё или ничего! Так мы ничего не получим - и другим не достанется. Разойдемся по своим углам: пропадите вы пропадом! Наверное, и в Порту-Алегри собрания поначалу проходили так же. Но постепенно люди научились сотрудничать. И мы можем - не хуже и не глупее бразильцев…

Мой собеседник задумался. Молодой, энергичный, он сразу оценил эффект сложения сил. Этак и горы свернуть можно. Но, как выяснилось, окончательно я его не убедил. скинул голову и рубанул - как нечто решенное: "сем районам поровну - хорошо, но так не бывает. Где-то требуется больше вложений".

- Так в этом году больше дадут одним, а на следующий - другим.

- Обманут, - уже отрешенно заключил он.

есь интерес выветрился, чувствовалось: думал - серьезно, а оказалось - болтовня. Сегодня больше одним - так они всё себе и захапают. А на следующий год лишку не отдадут. Обманут.

То, что жизнь держится на обмане, как-то незаметно вошло в сознание, стало аксиомой для моих соотечественников. роде с детства учили: доверяй людям. Доверяй жизни и миру. А иначе - как: ходить с камнем за пазухой или с кистенем в руке? Так думали до катастрой-ки. А теперь по-другому и не ходят.

Таковы последствия распада государства. И чего-то куда более личного, определяющего бытие человека - образа жизни, морали. Была христианская нравственность - вырвали с корнем. Только-только сформулировали мораль коммунистическую - отвергли и её. С презрением, с насмешкой над теми, кто живёт, руководствуясь её принципами. Да и вообще какими-либо нравственными принципами.

А в Латинской Америке сам опыт выживания бедноты формирует мораль взаимопомощи, коллективизма. Тех качеств, которые мы связывали с советским образом жизни. И которые теперь легли в основу идеологии и практики "левого поворота".

Миллионы жителей бунтарского континента сохранили и христианскую нравственность. И оказалось: своды двух систем морали во многом совпадают, а в чем-то дополняют друг друга. Именно поэтому церковь Латинской Америки, как мы уже говорили, поддержала бедняка. А церковные общины - так называемые базовые католические общины - стали ещё одной формой самоорганизации населения.

"Базовые общины, - свидетельствует латиноамериканист, - объединяют наиболее бедных верующих и участвуют в выступлениях, направлен-


ных на защиту интересов неимущих" (Григулевич И. Латинская Америка: церковь и революционное движение. М., 1988). Сегодня на континенте десятки тысяч таких ячеек. И это в дополнение к церковным приходам - традиционной форме организации верующих.

Какой из этого можно сделать вывод? Кто-то скажет: "У нас всё равно ничего этого нет, следовательно, и говорить не о чем". Это путь в никуда. атомарное существование, над которым дамокловым мечом нависают угрозы: "обманут", "отберут", "уничтожат". Так всю жизнь дрожмя продрожишь и загнешься в своей бетонной норке.

Кстати, для сведения: нам усиленно навязывают именно этот путь. Убеждая: весь мир (и прежде всего, конечно, Запад) идёт по нему. Показательно недавнее интервью с президентом Института национальной модели экономики . Найшулем в "НГ-сценариях". Найшуль утверждает: возникает общество людей, которые могут "вообще обходиться без связей" ("Независимая газета", 24.06.2008). роде бы исследователь видит опасности такого пути, но ничего, мол, не поделаешь: тренд.

Действительно, атомизация захватывает и западный мир, и Россию. Однако на Западе ей противостоит мощная тенденция солидарности, оживления и укрепления человеческих связей. Убежден - разумнее ориентироваться не на разрушительный, а на созидательный опыт. Это путь самовоспитания, создания структур, позволяющих соединить усилия для решения конкретных задач.

Чтобы читатели не решили, будто объединения жителей - явление сугубо латиноамериканское (а потому нас не касается!), скажу несколько слов и о европейском опыте. Он признан чрезвычайно актуальным. У нас и на Западе выходит немало работ на эту тему.

Автор одной из них, Е. Шомина, основываясь на английском материале, выделяет восемь типов местных соседских групп, которые иной раз действуют все вместе на одной территории, решая различные задачи.

1. Группы взаимопомощи. Например, клубы пенсионеров или объединения родителей с детьми.

2. Благотворительные группы. Они оказывают помощь инвалидам, старикам, участвуют в благоустройстве дома или микрорайона, консультируют население.

3. Представительные группы. Избраны жителями и несут ответственность перед ними. К ним относятся ассоциации жителей и квартиросъемщиков, советы микрорайонов.

4. Группы интересов меньшинств. К примеру, объединения матерей-одиночек, мигрантов.

5. Группы давления. Инициативные группы, защищающие жителей. Они борются против строительства гаражей, прокладки через микрорайон автострад или же за строительство необходимых жителям объектов - детского сада, магазина. Эти группы составляют петиции, организуют демонстрации.

6. Согласительные группы. Создаются для разрешения конфликтов. них, наряду с жителями, входят представители муниципальной власти, руководители заинтересованных организаций.

7. олонтерские группы. К ним автор относит прежде всего церковные организации, помогающие нуждающимся.

8. Специальные группы. Создаются временно под конкретную задачу: проведение детского праздника, спортивного соревнования, организацию экскурсий.

Шомина приводит внушительный перечень некоммерческих фондов, оказывающих финансовую и консультативную помощь местным объединениям. Решать свои задачи в одиночку им было бы затруднительно (Шомина Е. Уроки демократии по месту жительства. М., 2001).

Наши западные соседи убеждены: местные сообщества - важный элемент самоуправления. Реализуемые ими программы рассматриваются не только как способ решения конкретных проблем, но и как осуществление принципа демократии. отличие от енесуэлы, где говорят о "демократии участия", в Европе её называют "прямой демократией".

И. Кокарев, автор нескольких книг и создатель вузовского курса "Прямая демократия и гражданское участие в формировании государственной политики" (М., 2005) называет соседские общины "мастерскими демократии". Он подчеркивает: " современном мире старая патерналистская модель будет вытес-

12 “Наш современник” N 8


няться новой моделью социального партнерства между активными объединениями жителей общин и местной властью с её институтами жизнеобеспечения".

Как видим, "демократия участия" (я предпочитаю пользоваться венесуэльским термином) - средство, с помощью которого Чавес создаёт "Социализм XXI века" - это самая современная и наиболее эффективная политическая модель.

И все-таки даже она - сама по себе - неспособна решить амбициозную задачу. Если "демократия участия" не подкреплена другими формами демократии, она не более, чем средство выживания, в каком-то смысле - жест отчаяния: не надеясь на внимание власти, люди берут на себя решение неотложных задач. Мы с вами помним "социалистические субботники", на которых жители бесплатно выполняли работу муниципальных служб. При желании и это можно объявить "демократией участия".

На Западе низовые формы активности граждан служат эффективным дополнением к представительной демократии. Тот же И. Ко-карев отмечает: "Один тип демократии дополняет другой. Представительная демократия и демократия участия - два начала народовластия".

Такая двухуровневая конструкция существует и в енесуэле. Хотя противники Чавеса утверждают, что он чуть ли не упразднил традиционную представительную демократию. Ничего подобного: и в провинции, и в центре регулярно проходят выборы депутатов, мэров, губернаторов, президента. Правда, реформы коснулись парламента. Из двух палат Чавес оставил нижнюю. Таким образом, был чётче реализован основной принцип: один человек - один голос. Депутатов обязали отчитываться перед избирателями. И главное - те получили право отзыва избранников, не оправдавших доверие.

Чавес восстановил живую связь парламента с народом. Приблизил законодателей к жителям. том числе и буквально: наиболее важные заседания Национальной ассамблеи проходят на площади в присутствии сотен тысяч людей ("Евроньюс", 1.02.2007).

том же направлении развивается конституционная реформа в соседнем Эквадоре, где власть получил сторонник Чавеса Рафаэль Корреа. место конгресса, ставшего по сути клубом олигархов и их выдвиженцев, он учредил Конституционную ассамблею. Конгресс пробовал сопротивляться, тогда тысячи жителей столицы ворвались в здание и выбросили депутатов вон. "Я думаю, что Ассамблея даст нам, простым людям, право голоса", - высказал мнение эквадорцев один из митингующих ("Евроньюс", 15.04.2007).

том-то и дело: представительная демократия, призванная в идеале дать каждому гражданину возможность участвовать в управлении государством, на практике сплошь и рядом игнорирует мнение избирателей. Латинской Америке за два столетия накопилось немало вопиющих - скандальных и анекдотичных примеров. Но поглядите на родину представительной демократии - Европу. Какие омерзительные интриги кипят вокруг Конституции ЕС. Когда документ выносят на всенародный референдум, народы всякий раз говорят ему: нет. А парламенты послушно штампуют: да. еликобритании, где 87% населения требуют поставить вопрос на всенародное голосование ("Евроньюс", 4.03.2008), палата общин келейно одобрила "базовый договор".

Примером и оплотом представительной демократии считают Соединённые Штаты. Пользуясь своей репутацией, они учат народовластию другие страны, в том числе и латиноамериканские. А в иных случаях грозят силой навязать свою модель.

Но так ли уж демократична американская система? последние годы немало написано на сей счет - прежде всего её критиками. Их доводы в той или иной мере убедительны, однако критическая позиция авторов даёт возможность обвинить их в пристрастности.

Обратимся к исследованию другого рода - книге американского профессора Роберта Даля "ведение в теорию демократии" (М., 1992). Даль - сторонник американской системы. Кроме того, он предпочитает пользоваться не политическими лозунгами, а математическими моделями.

Прослеживая становление американской демократии, Даль обращает внимание на прочность позиции "охранительного меньшинства, обладающего


богатством, положением и властью, которое не доверяло и боялось своих злейших врагов - ремесленников и фермеров". Конституция Соединённых Штатов - показывает исследователь - стала "компромиссом власти большинства с властью меньшинства". Однако опасения американского истеблишмента не изжиты и ныне: "Начиная с 1789 года, тема справедливости или несправедливости власти большинства (разрядка моя. - А. К.) проходит красной нитью через все политическое мышление Америки".

Даль стремится развеять опасения элит. С помощью математических выкладок и исторических фактов он доказывает: " обычном смысле большинство редко или вообще никогда не управляет страной… Таким образом, боязнь правления большинства, так же как и его защита, основаны на неверном понимании возможностей, заложенных в политической реальности".

Не берусь судить, успокоит ли этот вывод власть имущих или возмутит. Но материал, представленный в книге, предельно убедителен. от только два примера. Один наглядно раскрывает механизм распределения мест в верхней палате конгресса: "У восьми крупнейших штатов, где проживает 54% общего числа избирателей, столько же голосов в сенате, что и у восьми самых маленьких штатов с 3% населения. Большинство в сенате могут составить сенаторы, представляющие менее 15% избирателей. А политика, за которую выступают представители 85% избирателей, может быть отклонена представителями 15% избирателей"*.

Другой пример разбивает миф о том, что президент Соединённых Штатов всегда избирается большинством. "… трех случаях на общенациональных выборах в Соединённых Штатах кандидат, которому отдало предпочтение большинство голосовавших, не стал президентом… На президентских выборах в Америке девять раз победа достигалась относительным, а не абсолютным большинством голосов. Следовательно, в двенадцати случаях, или более чем в трети всех президентских выборов после Джексона, победивший кандидат не был предпочтительным избранником большинства избирателей".

Могут спросить: а почему "после Джексона"? Даль делает специальную сноску - оказывается, до избрания Джексона президентом в 1828 году члены коллегии выборщиков (именно они определяют нового руководителя Соединённых Штатов) обычно избирались законодательными собраниями штатов. Мнение большинства вообще не учитывалось.

Справедливость доводов Роберта Даля подтверждает не только история, но и современность. Профессор пишет о трёх случаях, когда президентом становился кандидат, получивший меньше голосов, чем его соперник. 2000 году казус повторился в четвёртый раз: за кандидата демократов А. Гора проголосовало больше избирателей, чем за Дж. Буша, однако особенности формирования коллегии выборщиков позволили победить республиканцу.

Так работает "лучшая демократия в мире"!

Между прочим, я не могу понять, почему тезисы Даля никогда (насколько я знаю) не рассматривались нашими ведущими политологами. торое издание его работы на английском вышло в 1984 году. Когда Советский Союз, а затем Россию тянули в демократию, скроенную по американским лекалам, специалисты не могли не знать, что она не предоставляет большинству той власти, которой приманивали народ наши доморощенные демократы. Понятно, Даль не Господь Бог, но в данном случае речь не о вере, ао математической наглядности выводов.

- Но как же? - могут сказать мне, - вы сами не далее, как в нынешнем году рекомендовали в качестве образца западную демократию.

Я не фантазирую, а пересказываю разговоры с читателями. Благо, работая в журнале, я всегда "на связи".

Объяснюсь раз и навсегда. Я никогда не утверждал, что демократия по-американски является образцом для реформирования России. начале 90-х я не просто отвергал этот тезис, но и активно боролся против - и в журнале (перечитайте "Дневники современника"

* К слову, для того, чтобы избежать подобных ситуаций, Чавес упразднил верхнюю палату парламента.

12*


тех лет), и на политической арене, когда трижды участвовал в парламентских выборах кандидатом от патриотической оппозиции.

Но все познаётся в сравнении. главе "Другая политика" ("Наш современник", N 2, 2008) с похвалой отзываясь о праймериз, позволяющих американцам выбрать кандидата, отвечающего их представлениям о лидере, я отдавал им предпочтение перед российской практикой назначения преемника - чуть ли не по единоличному решению президента. Такого не было и в советские времена, особым демократизмом не отличавшиеся!

Я призывал соотечественников идти на выборы и добиваться ротации элит. И ставил в пример избирателей осточной Европы. Но не потому, что тамошняя демократия видится мне образцом, а потому, что заменить одного самовлюбленного болтуна на другого все же лучше, чем годами оставлять всё как есть. Руководитель, опасающийся гнева избирателей, хотя бы время от времени вынужден вспоминать об их нуждах. А тот, кто уверен: его не сменят - работает на свой карман и знать не желает о проблемах подданных.

Дело не в том, что на Западе высоко поднялись, а в том, что мы низко пали! Почитайте обзоры зарубежной прессы. Там Россию ставят на одну доску с Нигерией, где в минувшем году также состоялись выборы, на которых назначенец уходящего президента одержал победу, конечно же, сокрушительную…

той же главе, где я пишу о первичных выборах, подчеркнуто преимущество латиноамериканской системы. Позволю себе процитировать: "Своих любимцев латиноамериканская публика узнаёт не на краткосрочных праймериз, устраиваемых раз в четыре года. Тут степень контакта, накал чувств иные".

Степень контакта - вот главное. Проблема представительной демократии обозначена в самом названии. Люди выдвигают в органы власти представителей, передоверяя им свои права. Это как доверенность на управление автомобилем. А дальше происходит то, что нередко случается с легкомысленными владельцами авто: получив "доверенность", счастливчик вырывается в "прекрасный мир" - поминай, как звали! ы лично слышали хотя бы один отчёт депутата о его работе?.. Конечно, через четыре года он вернётся за новым мандатом. Он рискует не получить его, если чересчур наплевательски относился к избирателям. Но разве удачники склонны задумываться об отдалённых последствиях? А потом всегда есть возможность накануне голосования задобрить электорат, подкинуть ему что-нибудь по малости.

Думаете, только у нас так заведено? Запад живёт по тем же законам.

Партийные активисты, теоретики, простые люди бьются над тем, как оживить, укрепить связку избиратель - избранник. И только Чавес сделал то, на что не решился до него ни один руководитель. Что сразу же в корне изменило ситуацию. Он дал народу право отзыва не только депутатов - президента. Поставил себя в ежедневную зависимость от избирателей. А заодно доверил им решение главных проблем государства на референдуме.

Чавес создал новый уровень в зарегулированной демократической модели. Это - прямая демократия!

С таким термином мы уже встречались, причем в разных контекстах. Чтобы избежать путаницы, уточню: на Западе и в России так обозначают два явления: низовую активность (участие в жизни микрорайона и т. д.) и подключение к решению судеб страны (голосование на референдуме, например). Общее: активность масс, но уровни различаются. Низший я предпочитаю именовать "демократией участия", как это делают в енесуэле. ысший - "прямая демократия".

месте с традиционной представительной демократией они составляют систему, обеспечивающую каждому максимум прав и свобод. Демократия участия решает бытовые проблемы. Представительная демократия создаёт политические институты и определяет "правила игры". Прямая демократия позволяет массам контролировать деятельность народных избранников, следить за тем, чтобы они не оторвались от своих избирателей.

Не два уровня демократии, как учат западные политологи, а три. Триада Чавеса - вот оптимальное решение проблемы. Если вы хотите знать, какая модель представляется мне наилучшей, я отвечу: венесуэльская. Она всеохватна. Она действенна. Она внутренне едина.


При всей сложности её можно свести к простой формуле: демократия - это система, при которой любой человек может принять решение по любой проблеме - от обустройства двора до обустройства страны. Понятно, ему придётся искать единомышленников, способных составить большинство. Так вот, демократия по-венесуэльски предоставляет для этого наилучшие возможности. Так что "Делайте демократию!", - как говорят венесуэльцы.

www

Успешная реализация чавистского проекта может породить у российских читателей иллюзию, будто новую жизнь обретает социализм советского образца. И хотя политическая конкретика, рассмотренная нами, не даёт оснований для такого заключения, само словосочетание "Социализм XXI века" способно ввести в заблуждение.

Не надо себя обманывать. "Левый поворот" в Латинской Америке не означает реанимации советской модели. его основе другие принципы, иной раз полемически переосмысляющие опыт реального социализма. Представляется далеко не случайным (тут я ещё раз соглашусь с . Давыдовым), что латиноамериканский левый проект актуализировался после крушения социалистической системы во главе с СССР.

Латиноамериканцы с особой ревностью блюдут идеологическую и политическую независимость. Неудивительно: два века им пришлось отстаивать её от посягательств северного соседа. Было бы наивно полагать, будто, отвергнув притязания Соединённых Штатов, они с радостью признают "руководящую роль" какого-то иного центра силы.

Поздние признания Фиделя Кастро в беседах с главным редактором газеты "Монд дипломатик" Игнасио Рамонетом показывают, что даже ему, "давнему другу советского народа", нелегко было следовать в кильватере СССР*.

Менее ангажированные лидеры левых с первых же строк своих деклараций отмежевываются от чужого опыта. Характерно заявление знаменитого колумбийца Габриеля Гарсия Маркеса: "Социализм - не некая застывшая магическая формула. Мы для Латинской Америки должны придумать свои формы, которые бы соответствовали нашей культуре, нашей исторической традиции… У нас для этого достаточно воображения и творческого потенциала".

Маркес развивает мысль: "…У латиноамериканских и карибских стран есть огромный запас энергии, способный перевернуть мир: грозная память наших народов и тут гораздо ценнее, чем природные ресурсы, огромное культурное наследие, многоликая первоматерия, пронизывающая нашу жизнь на каждом шагу. Это культура сопротивления (здесь и далее разрядка моя. - А. К.), кроющаяся в потайных закоулках нашего языка, в образах мулаток-мадонн - кустарных хранительниц наших очагов, в исконной непокорности народов колониальным и церковным властям. Это культура солидарности, проявляющаяся как в бурных излишествах нашей необузданной натуры, так и в непокорности наших народов, поднимавшихся на борьбу за самоутверждение и суверенитет. Это культура протеста" ("Латинская Америка", N 10, 2007).

Такое вызывающее противопоставление духовных ресурсов социализма его материальной базе, да ещё с отсылкой к "образам мулаток-мадонн", в качестве архетипа наверняка свело бы с ума твердокаменного материалиста М. Суслова, бессменно возглавлявшего советскую идеологию второй половины XX века.

Конечно, с писателя, пусть и "революцией мобилизованного и призванного", спрос невелик. Но послушайте, как слова Маркеса входят в резонанс с высказыванием Фиделя: "Идеи важнее оружия" ("Латинская Америка", N 11, 2007). Латиноамериканский социализм воинственно идеалистичен.

* Рецензия на книгу Рамонета помещена в журнале "Латинская Америка" (N 11, 2007).


И не только в этом его отличие от советского. Создатель "Социализма XXI века" охарактеризовал себя: "Я являюсь националистом, революционером и сторонником Боливара… енесуэльский проект не носит коммунистического характера и не может носить такового" (Д а б а г я н Э. Уго Чавес: политический портрет. М., 2005).

Размышляя над словами Чавеса, я радуюсь тому, как точно он сформулировал занимавшее и меня тождество: националист не может не быть человеком левых убеждений. По простой причине: для него дорог и последний в народном единстве. Сопливый пацан с окраины, старая нищенка в метро. сё это его люди. Он призван уберечь их, дать хотя бы минимум, гарантирующий спасение. Правые (те же неолибералы) отказываются от этой задачи. Они готовы лишить неимущих и того немногого, что у них есть. Мы привыкли автоматически записывать националистов в правые. А это неверно. Национализм - это народность, а значит, и левизна.

Но и - верность традициям. Традиционалист - и революционер! Нет ли здесь противоречия? Для Чавеса, боготворящего Боливара, опирающегося на многовековую традицию, восходящую к аско де Кироге, тонкого знатока латиноамериканской поэзии прошлого и позапрошлого веков, противоречия нет. Он соединяет революционный порыв и верность традиции в своей личности и в своей политике.

Если уж мы заговорили о мировоззрении венесуэльского президента, то придется отметить: оно формировалось на пересечении разнообразных, порою причудливых течений. Если верить биографу Чавеса Э. Дабагяну, тут и популярный в последние десятилетия дзен-буддизм, и философия Ницше (ressenti-ment - одно из любимых понятий немецкого мыслителя), и маоизм - вспомним предвоенную работу китайского руководителя "Народная демократия".

Заметно и влияние собственно латиноамериканских идеологий. частности, "теологии освобождения". Дабагян подчеркивает: "Чавес считает себя глубоко верующим человеком. Он регулярно посещает церковь" (Дабагян Э. Уго Чавес…).

енесуэльскому лидеру посчастливилось: он может опереться на никарагуанский опыт взаимодействия революции и церкви (причем не только в лице сторонников "теологии освобождения"). Не удержусь, выскажу наболевшее. Мы, идеологи русского патриотического движения, в 80-е годы мечтали о взаимодействии советских властей и Русской Православной Церкви. идели в нем залог сохранения государства. Функционеры на Старой площади не пошли на такой шаг. Да и встречного не было…

А в то же самое время никарагуанские епископы выпустили декларацию "Долг христиан перед сандинистским Никарагуа" (1979). от что там провозглашалось: "Социальный проект, гарантирующий распределение благ и ресурсов страны и позволяющий постоянно улучшать качество человеческой жизни на основе, которая удовлетворяет главные нужды всех людей, кажется нам справедливым. Если социализм связан с постоянным сокращением традиционных несправедливостей и неравенства между городом и деревней, между умственным и физическим трудом, если он ведёт к справедливому участию трудящихся в распределении продуктов их труда, к преодолению экономического отчуждения, то в христианстве нет ничего ему противоречащего" (Г ри гуле вич И. Латинская Америка: церковь и революционное движение, М.,1988).

Представитель атикана в этой центральноамериканской стране был ещё более красноречив: "Я вижу в Никарагуа уникальную возможность осуществления в Латинской Америке революции нового типа (разрядка моя. - А. К.), которая не была бы рабой схем, а исходила из традиций, из моральных, культурных и творческих потенций никарагуанского народа. Такую революцию должны были бы отличать от других движений три характерные черты: идеологический плюрализм, призыв ко всем слоям населения к возрождению родины в условиях свободы и ответственности, проведение преобразований совместно с церковью" (там же).

заимоотношения церкви и сандинистов Никарагуа складывались по-разному. Да и Чавесу не всегда удаётся ладить с католическими иерархами е-


несуэлы. Однако "Социализм XXI века" имеет явную христианскую составляющую, выгодно отличающую его от советского.

Чавес наверняка учёл и открытую, хотя и предельно корректную, полемику, которую вели с Москвой легендарные лидеры латиноамериканских революционеров - команданте Че и субкоманданте Маркое (не путать с писателем!).

Известно, что, вернувшись из Москвы, где он побывал во главе кубинской делегации, Че выступил с критикой СССР. После чего ему пришлось не только уйти из правительства, но и покинуть Кубу.

Авторы брошюры "Че Гевара" из серии "100 человек, которые изменили ход истории" (М., 2008) пишут: "СССР показался ему страной обюрократившейся и обуржуазившейся, изменившей подлинным идеалам социализма". О том же настрое вспоминал и латиноамериканист К. Май-даник, который знал Че Гевару и вёл с ним доверительные беседы: "…Категорическое отвержение Геварой европейской модели "реального социализма" и восприятие кубинской революции как носителя иного, альтернативного проекта социализма" ("Латинская Америка", N 11, 2007).

прочем, Че предпочитал не вдаваться в идеологическую полемику, рассчитывая делом доказать свою правоту. Создавать альтернативу "реальному социализму" он отправился в самое сердце Латинской Америки - на боливийские нагорья, где вскоре погиб.

Куда более удачно сложилась судьба другого повстанца - субкоманданте Маркоса. После окончания университета, где он пропитался марксистскими идеями, субкоманданте (его подлинное имя неизвестно: Маркое - фамилия друга, погибшего в бою) вместе с товарищами взялся организовывать восстание индейцев в беднейшем штате Мексики - Чьяпас.

отличие от других революционеров 60-70 годов, Маркое не навязывал местным жителям марксистские взгляды. Он предпочитал прислушиваться к их мнению. Что предопределило его практические успехи - субкоманданте удалось создать и вот уже без малого пятнадцать лет удерживать под контролем зону, свободную от мексиканских правительственных войск. А также позволило сформулировать идеологию, весьма далекую от марксистского канона.

"Мы думаем, - заявил Маркое в интервью, - что для того, чтобы начать изменение мира, можно организоваться не сверху, не приходя к власти и принимая оттуда меры. Мы думаем, что ключ к решению - в организации людей, начиная с самого низа…" (здесь и далее ссылки на интернет-сайт Russian Page of Subcomandante Marcos and Zapatistas).

Маркое снова и снова возвращается к центру своей концепции - простым людям. Что даёт ему возможность выявить самое уязвимое место "реального социализма": "То, что оставалось всегда нерешенным, - это роль людей, роль гражданского общества, роль народа... Мир состоит из разных людей и групп, и отношения, которые нужно построить между этими разными группами и людьми, должны основываться на уважении и терпимости…"

Наивно? А как же классовая борьба? Как же "руководящая и направляющая" роль "революционного авангарда"? Что касается классовой борьбы, то нетрудно предположить: индейцы в джунглях Чьяпаса поголовно бедны. Маркое не считает нужным уточнять очевидное. А по поводу авангарда он высказался с великолепным сарказмом: "Предполагается, что любой авангард является представителем большинства… Мы думаем, что это не только ошибочно, но в лучшем случае остаётся не более чем благим пожеланием, а в худшем - это очевидная практика обмана. И по мере того как в игру вступают реальные социальные силы, становится ясно, что авангард - не столь уж и авангард, и что те, кто им по идее представлены, не ощущают этого представительства" (разрядка моя. -А. К.).

этом коренная ложь "реального социализма": коммунистическая номенклатура правила от имени народа, но сам народ был отстранен от власти.

На подконтрольной ему территории Маркое решил проблему просто: он проводит выборы каждый год. Ротация - полная. Командиры военных частей (в данном случае главные претенденты на роль номенклатуры) избираться на руководящие посты не могут.


"Когда мы говорим "нет" лидерам в принципе, мы говорим "нет" и самим себе", - подчеркивает субкоманданте.

Любопытна, скорее всего, непреднамеренная полемика Ф. Кастро с Мар-косом. беседах с Рамонетом одряхлевший Фидель с горечью говорит о несовершенстве человека: "Человек есть человек, мы не можем его идеализировать…" И сразу переходит к размышлениям о судьбе своего наследия: " том ли дело, что революции обречены на разрушение, или в том, что люди сами могут разрушить революцию. Я часто задаю себе эти вопросы. И вот что я вам скажу: эта страна может сама себя разрушить… Эта революция может сама себя разрушить" ("Латинская Америка", N 11, 2007).

Прямо-таки король Лир, на краю жизни обнаруживающий тщету своих планов! Фидель не доверяет человеческой природе: "Нужно быть постоянно начеку в отношении рисков. Надо быть почти ясновидящим, думать и думать".

А Маркое своим индейцам доверяет. "На каждой площади, - вспоминает он, - мы повторяли всем: "Мы не пришли руководить вами, мы не пришли указывать вам, что делать, наоборот, мы пришли просить вашей помощи".

Заочный спор выиграл субкоманданте. Сразу после того, как больной Фидель отказался от власти, его брат Рауль заявил о необходимости "уменьшения централизации" ("Евроньюс", 25.02.2008).

Маркое не устаёт повторять: "Если сократить все речи, произнесенные нами с начала сапатистского похода до сегодняшнего дня, в одну фразу, получилось бы: "Никто этого за вас не сделает".

сущности - это "демократия участия", практикуемая теперь Чавесом на государственном уровне. И даже "прямая демократия": в условиях небольшой общины границы между нижним и верхним уровнями демократии стираются.

Наверняка на становление Чавеса, а значит, и на суть его проекта, повлиял 1968 год. Говорю с уверенностью: мы с ним принадлежим к одному поколению, этот рубеж для нас один из наиболее значимых.

Именно рубеж -в то время миллионы людей по всему миру ощутили: человечество подошло к некоему пределу. Чувство глобальной опасности и лихорадочное ожидание перемен охватили общество по обе стороны пресловутого "железного занавеса". Наиболее активных этот настрой побуждал действовать немедленно.

Майская революция в Париже. На пике выступлений в них принимали участие 10 миллионов студентов и рабочих по всей стране. Пятая часть населения Франции.

осстание испанских студентов против диктатуры Франко.

Сражения с полицией в большинстве университетских центров Германии. Покушение на жизнь молодежного лидера Руди Дучке.

олнения католической молодежи в Северной Ирландии.

Пражская весна. Студенческие выступления в Польше и Югославии.

Антивоенные митинги в университетских кампусах США.

Многомесячная забастовка двухсот тысяч студентов Национального университета Мехико - крупнейшего в обеих Америках.

Горячая осень в Италии.

Из всего этого мы знаем только о событиях в Чехословакии. СССР их рассматривали, да и рассматривают теперь через призму "теории заговора". Между прочим, как явствует из материалов, опубликованных в журнале "Славяноведение" (N 3, 2008) к 40-летней годовщине Пражской весны, лидеры реформаторов в руководстве КПЧ не отрицали наличия "враждебных происков". Однако они полагали, что демократизация партийной и общественной жизни как раз и позволит оттеснить антисоциалистические силы на обочину.

Было бы нелепо думать, будто кризисы масштаба пражского (или парижского) обходятся без вмешательства внешних сил. Без происков иностранной агентуры, дипломатического корпуса, членов всевозможных делегаций, к сроку устремляющихся в страну - прощупать настроения и установить контакты с потенциальными возмутителями спокойствия. Но столь же нелепо полагать, что акции, в которых участвуют миллионы, инспирированы по указке извне. Для массовых выступлений должна быть почва в самой стране, в жизни и проблематике данного общества.


Если сводить дело к "теории заговора" и видеть заговорщиков в сотрудниках американских и немецких спецслужб, то кто же организовал волнения в Германии и США? Забавно, что американские консерваторы без колебания указывали на "руку Москвы" (материалы из американской печати представлены в статье академика И. Шафаревича "Шестая монархия" - Шафаре-вич И. Собр. соч. в 3-х тт. М.,1994,т. 1).

прочем, таких вопросов у нас не задают - просто потому, что не знают о планетарном размахе протестов, поисков, о рождении и ниспровержении утопий, которыми был отмечен поистине великий год.

К слову, такая зашоренность взгляда выходит боком нашему Отечеству. Западных политологов и журналистов вполне устраивает рассмотрение чешских событий как явления изолированного. Понятно, что они пишут не об "империалистическом заговоре", а о "тоталитарной сущности" коммунистических режимов, а то и прямо об агрессивной природе "русского медведя". Показательно: даже в русскоязычной версии популярной "икипедии" рассказ о Пражской весне сопровождают отсылки к восстаниям в Берлине (1953) и Будапеште (1956), подавленным советскими войсками. Зато нет ни слова о синхронных событиях - майской революции в Париже, университетских волнениях в США, Мексике.

Нас хотят уверить: это - другое. И, разумеется, ничего не говорят о том, что мексиканские правительственные войска взяли Национальный университет штурмом. Что при подавлении студенческих бунтов в Париже французская полиция проявила фантастическую жестокость. Об этом напоминает статья Клэр Дойл, размещенная на сайте российских левых (http://www.socialism.ru/revolution/france/1968).

Только левые нонконформисты - такие, как Клэр Дойл или наш неугомонный К. Майданик, рассматривают пражский апрель и парижский май в одном ряду проявлений массового недовольства существующим порядком вещей.

Этот настрой уместно охарактеризовать словами Мишеля Фуко - радикального французского мыслителя, оказавшего огромное влияние на восставшую молодежь. Уже на склоне жизни он вспоминал, что его единомышленники ощущали "неотложную необходимость чего-то другого, нежели то общество, в котором жили… Из всего этого в наших душах засело желание чего-то совсем другого: не просто - другого мира, или общества другого типа, но желание быть другими нам самим - быть совершенно другими, в совершенно другом мире, в соответствии с совершенно другими отношениями" ( кн.: Фуко Мишель. оля к истине. Пер. с фр., М., 1996).

Фуко писал о своих сверстниках - поколении отцов, учителей. 1968 году их отрицание старого мира наложилось на естественное стремление молодежи к новому, неведомому, другому, и это удесятерило эффект.

Пожалуй, другое было ключевым словом, объединявшим не только поколение, но и народы по обе стороны границы, разделившей Европу. Французские, немецкие, итальянские студенты отвергали капитализм во имя социализма. Но такого социализма, о котором мечтали они - общества, где "запрещается запрещать", не было нигде в мире! Чешские реформаторы хотели использовать опыт капитализма. "Сочетать преимущества демократии и рынка… с преимуществами социальных гарантий и человеческой солидарности, как это предполагает программа социализма", - сформулировал Честмир Цисарж ("Славяноведение", N 3, 2008). Но такого капитализма "с человеческим лицом" тоже нигде не было. Даже в Швеции, где наличествовали социальные гарантии, но отсутствовала человеческая солидарность - почитайте шведских писателей...

Можно посмеяться над наивностью подобных мечтаний. Но мечты, захватывающие огромные массы по всему свету, не бывают беспочвенными. Требования перемен, властный порыв к новому объективно отразили глобальный перелом, пришедшийся на 1968-й.

Уже тогда обнаружилась исчерпанность двух основных моделей развития, которые вели непримиримую борьбу на протяжении XX столетия. Начнем с экономики. 1968-м была сдана в архив косыгин-


екая реформа, призванная вдохнуть новую жизнь в социалистическую экономику. Но тогда же выявились неполадки и в капиталистической модели. ыдающийся экономист Джованни Арриги отмечал: "Признаки наступающего кризиса американского цикла (развития капитализма. - А. К.) появились в 1968-1973 годах" (Арриги Д ж. Долгий двадцатый век. Деньги, власть и истоки нашего времени. Пер. с ит.: М., 2006).

том же году начали выявляться и более фундаментальные проблемы в развитии человечества. апреле 68-го (то есть синхронно с выступлением реформаторов в Праге) итальянский промышленник и мыслитель Аурелио Печчеи собрал на римской вилле Фарнезина около 30 европейских ученых - естественников, социологов, экономистов, специалистов в области планирования. Они создали организацию, получившую всемирную известность под именем Римского клуба. Темой дискуссий стало ни много ни мало - будущее человечества.

Согласитесь, должно произойти нечто экстраординарное, чтобы прижимистые буржуа и сухари-ученые взялись размышлять о судьбах рода человеческого. Что именно произошло, выяснилось, когда группы специалистов подготовили первые доклады Римскому клубу. Их названия говорят сами за себя: "Пределы роста" (1972), "Человечество на поворотном пункте" (1974), "Пересмотр международного порядка" (1976).

Суть штудий слишком известна: выделив пять ключевых показателей человеческого развития - минеральные ресурсы, сельскохозяйственное производство, промышленность, окружающая среда и народонаселение, ученые пришли к выводу, что возможности планеты обеспечить возрастающий рост потребления близки к исчерпанию.

У нас ещё с советских времен этот вывод трактовали в свете мальтузианской теории. Мол, земля не выдержит дальнейшего роста населения. При этом не забывали добавить: по утверждению буржуазной науки. Затем уточнение - вместе с советским строем - отпало, и в голом остатке оказалось: земля всех не прокормит. Итог, вполне отвечающий людоедскому мышлению "новых русских".

Между тем, создатель Римского клуба интерпретировал ситуацию по-другому. Указывая, что человечество оказалось на пороге глобальных перемен, Аурелио Печчеи подчеркивал: "…Только Новый Гуманизм способен обеспечить трансформацию человека, поднять его качество и возможности до уровня, соответствующего новой возросшей ответственности человека в этом мире". Печчеи ставил во главу угла не остановку роста, а то и сокращение населения, а "социальную справедливость" в распределении сокращающихся ресурсов. "Целью проекта, - характеризовал он одну из своих программ, - было получение научно аргументированного ответа на вопрос, в состоянии ли человеческая система в своём нынешнем виде гарантировать определенный социальный минимум всему мировому населению. Ответ в принципе положительный, при условии, что будет существенно изменена вся структура современного общества" (Печчеи Аурелио. Человеческие качества. Пер. с англ., М. ,1985).

ыходит, не такими уж наивными были бунтовавшие в 1968-м студенты. их стремлении к "другому" инстинктивно выразился поиск пути из кризиса, угрожающего самому существованию человечества. Бунтари 68-го оказались в авангарде общества, поставленного перед необходимостью "существенно изменить" всю свою структуру.

самом деле, XX век прошел под знаком соревнования двух систем, предлагавших конкурирующие проекты организации человечества. И вот выяснилось: оба пути ведут к катастрофе. "Два пути к одному обрыву", наглядно описал ситуацию академик И. Шафаревич. И хотя русский мыслитель сам не сделал этого вывода, он напрашивается: на смену организации из единого центра (административного, экономического, идеологического) должна придти самоорганизация человечества.

Но прежде чем формула была произнесена, человечество прошло через трагическую трансформацию. Советский блок распался, не сумев справиться со своими внутренними проблемами. том числе, теми, что были загнаны внутрь при подавлении Пражской весны. едущие обществоведы - И. аллер-


стайн, Дж. Арриги, Г. Франк посвятили краху социализма в осточной Европе работу красноречиво озаглавленную "1989 год как продолжение 1968 года".

Западу удалось использовать более изобретательную и коварную стратегию: разложить движение протеста. Перенаправить его энергию в сферу контркультуры ("рок, секс, наркотики").

Оставшись без массовой поддержки, лидеры бунтарей либо сходят со сцены, либо присоединяются к победившему истеблишменту (Й. Фишер, Д. Стро, Д. Кон Бендит - лидер восставших парижских студентов, а ныне депутат Европарламента и автор книги "Забыть 68-й"). ыделившихся в особую группу радикалов обезвреживают, распихав по тюрьмам, где они быстро и загадочно умирают (У. Майнхоф, А. Баадер). Соединённых Штатах в ходе масштабных спецопераций убивают руководителей индейского сопротивления (Осада ундед Ни) и афроамериканских активистов ("Чёрные пантеры"). Латинской Америке вырезают под корень не только городских партизан, но и просто левых интеллектуалов (Чили, Аргентина, Бразилия, Уругвай, Сальвадор).

Затем начинается показательное усмирение профсоюзов (многомесячное противостояние "железной леди" М. Тэтчер и английских шахтёров). Тихо умирают антивоенные движения. Компартии, лишившиеся исторической перспективы (и финансовой поддержки Москвы) самораспускаются. политике верх одерживают консерваторы, в экономике - неолибералы. Глобализация охватывает весь мир, включая постсоветское пространство.

Американские социологи, авторы предисловия к книге "Долгий двадцатый век", отмечают: "Политические ожидания общемирового поколения шестидесятников (разрядка моя. - А. К.) потерпели крах. месте со структурами XX века рухнули и структурные условия организации побежденных" ( кн.: Арриги Дж. Долгий двадцатый век… М., 2006).

Я сам сформировался под влиянием гуманистических устремлений 1968 года. Я помню, я сохранил в душе это веяние свободы, превращающее мир в мастерскую, где рождаются новые модели развития, новые, более справедливые и сердечные отношения между людьми.

ерность первого утверждения социологов я ощущаю всем существом. Со вторым категорически не согласен.

Человечество не может смириться с людоедством. С ситуацией, когда успешные и сильные поедают неудачливых и слабых. И не отдельных особей, а целые народы!

Трагическая ситуация 90-х подстегнула, ускорила поиски ДРУГОГО ПУТИ. Рождается новая дисциплина - альтернативистика. Книги, предлагающие разнообразные проекты развития, выходят лавиной. К сожалению, не в России. У нас можно выделить разве что содержательную работу И. Бестужева-Лады "Альтернативная цивилизация" (М., 2003). Одно из её достоинств - список зарубежной литературы по теме.

Оформляются политические контуры альтернативного пути. Это уже не раз упоминавшийся Консенсус Буэнос-Айреса, документы альтергло-балистских форумов в Порту-Алегри. Сюда же можно отнести выступления лидеров исламского мира М. Ахмади Нежада, М. Махатхира.

Протестное движение вновь опоясывает планету. И это отнюдь не бессильный протест слабых. Я уже писал в середине 90-х: слабые, соединив свои силы, обретают впечатляющую мощь. Одно за другим приходят к власти правительства, ответственные перед своими народами и отвергающие неолиберализм. Латиноамериканскому "левому повороту" принадлежит в этом ряду центральное место.

Рождается и новая форма организации масс. Место громоздких централизованных управленческих структур занимают организованные по горизонтали мобильные сети. С ними ничего не могут поделать ни западная полиция, ни наш ОМОН, ни ЦРУ, борющееся с "мусульманским экстремизмом". Структуры возникают мгновенно - для решения конкретных задач и тут же исчезают, уступая место новым. Общее недовольство бесчеловечным миропорядком создаёт колоссальный мобилизационный ресурс. Он практически неисчерпаем.

ласти страшатся новых форм борьбы. Но они думают, что имеют дело только с изменившейся организацией протеста. Они ошибаются. На самом де-


ле мы являемся очевидцами возникновения парадигмы самоорганизации общества. Её ещё в 1980 году предрекала Мэрилин Фергюсон в бестселлере "Эра одолея: личные и общественные трансформации в 80-х годах".

те же годы Аурелио Печчеи писал: "Я вижу огромное море людей - волны и потоки их бегут в самых разных направлениях, охватывающих всю планету. Это рядовые граждане мира, осознавшие, что настало время изменений. Они принадлежат к различным общественным группам, движимы самыми разными, разобщенными и, на первый взгляд, никак не связанными между собой целями. Это - инициаторы и участники движения за мир, различных освободительных движений, разнообразных групп, выступающих за охрану природы и защиту окружающей среды, эмансипацию женщин… Их много - молодых и старых, мужчин и женщин, - и всех их объединяет забота об общем благе, та моральная ответственность, которая для них важнее и значительнее всех других обязанностей. Движимые самыми высокими побуждениями, солдаты этой огромной армии по традиции весьма плохо экипированы; они выигрывают мелкие перестрелки и терпят поражения в крупных баталиях, что же касается больших столкновений стратегического характера, то тут их грубо топчут безжалостные башмаки консерваторов - и все-таки окончательная победа именно за ними, ибо они шагают в ногу с историей".

Создатель Римского клуба оказался прав. Солдаты Нового Гуманизма одерживают победу. Прежде всего в ключевой организационной сфере. ластная вертикаль уступает место горизонтали человеческой солидарности. Медленно. Но неумолимо. Современный русский мыслитель профессор Михаил Ильин отмечает: " течение веков и тысячелетий преобладало… иерархическое управление и фактически - господство одного человека над другим (здесь и далее разрядка моя. - А. К.)Постепенно… самоуправление стало обгонять в своём развитии, "теснить" прямое и одномерное управление, включать его структуры в свою ткань". Профессор констатирует: "Современность, как мы начинаем понимать только сейчас, сопряжена с созданием сферического пространства, где ни одна точка не может быть поставлена центром, но каждая способна в том или ином отношении, в течение того или иного времени, выступать в роли эквивалента центра для всех других" ("НГ-сценарии", 29.01.2008).

Проще говоря, на наших глазах рождается более справедливый способ организации общества.

озвращаясь к енесуэле, следует подчеркнуть, что эти новации воплощаются здесь в политическую конкретику. Гибкую систему взаимодействия трех уровней демократии, сплачивающих и мобилизующих народ на построение "Социализма XXI века".

www

На этом можно было бы закончить главу. Но в нашем обществе сегодня, как никогда, сильно убеждение, будто идеология, да и вообще всё нематериальное, гроша ломаного не стоит.

- Нафантазировали вместе с вашими иностранцами, а на деле ничего не получится! Государство держится чем? Сильной рукой и сильной экономикой. А всякие горизонтали - вертикали, уровни демократии и прочая дребедень - это так, игрушки.

Понятно, того, кто всё знает заранее, а потому не склонен прислушиваться к аргументам, не переубедишь. Замечу одно: беспокоиться насчет материальной базы венесуэльских реформ не стоит. Новейшие данные геологоразведки показывают - страна обладает крупнейшими запасами нефти в мире ("Коммерсантъ", 28.02.2007).

У нас об этом почему-то говорить не любят. Даже специалисты постоянно ставят на первое место Саудовскую Аравию, затем Ирак. Наверно, потому, что и ту, и другую страну контролируют американцы. Ещё бы! этом наилучшем из миров все самое лучшее (и ценное!) должно принадлежать Соединённым Штатам. И уж во всяком случае, не улучшать экономические показатели злейшего врага Белого дома.


Но как бы то ни было прискорбно для американцев и наших западников, с природой не поспоришь. Нефтяные запасы енесуэлы - 316 млрд баррелей, а Саудовской Аравии - 264 млрд ("Латинская Америка", N 10, 2007). енесуэла - углеводородный чемпион. С такими кладовыми черного золота любые идейные искания обретают твердую материальную основу.

Правда, расслабляться Чавесу не приходится. Соединённые Штаты нависают над енесуэлой. Латинской Америке прекрасно помнят и вторжение джи-ай в Панаму, и свержение социалистического правительства на Гренаде, и американскую поддержку никарагуанских контрас.

Главная угроза исходит от союзника номер один США - Колумбии. Она граничит с енесуэлой и пользуется любым предлогом для обострения отношений. случае войны Соединённые Штаты, несомненно, поддержат колумбийских "друзей демократии" в борьбе с "тоталитарным режимом" Чавеса.

Собственно, изобретать предлоги не требуется. Колумбии несколько десятилетий идет гражданская война: правительственные войска сражаются с повстанцами марксистской группировки ФАРК. Красные партизаны не скрывают симпатий к красному президенту соседней страны. Чавес использует свое влияние для осуществления гуманитарных миссий. Он не раз посредничал при освобождении заложников. Однако колумбийское правительство и здесь усматривает "вмешательство" в свои внутренние дела и обвиняет Чавеса в поддержке повстанцев.

начале 2008-го президент енесуэлы способствовал освобождению из плена известного колумбийского политика - экс-сенатора Клары Рохас. ответ на этот жест доброй воли власти Колумбии произвели налёт на лагерь повстанцев на границе с Эквадором и убили второго человека в иерархии ФАРК Рауля Рейеса (трудно избавиться от подозрения, что колумбийцы - с помощью электронной разведки США - проследили контакты венесуэльского руководителя с повстанцами, и нанесли удар). Инцидент чуть не привёл к войне Колумбии с Эквадором и енесуэлой.

Под давлением лидеров других латиноамериканских стран президент Колумбии А. Урибе в конечном счёте вынужден был принести извинения Эквадору ("ремя новостей", 11.03.2008). И тут же начал раскручивать другой сюжет: якобы в компьютерах повстанцев обнаружены свидетельства поддержки ФАРК со стороны Эквадора, енесуэлы, революционного движения Сальвадора и т. д. Ставленник Америки попытался замазать грязью чуть не все левое движение континента.

Американо-колумбийскому альянсу активно помогает Испания - главный партнер латиноамериканских стран в Европе. Испанские газеты писали о том, что "венесуэльские власти активно сотрудничают с ФАРК и поддерживают их деятельность по производству и распространению наркотиков" (материал из газеты "Пайс" перепечатан в "Коммерсанте": 17.12.2007). Когда это сообщение не вызвало взрыва негодования, газета "Эль Мундо" заявила, что "в енесуэле проживают около 30 членов запрещенной баскской террористической группировки ЭТА" (перепечатка статьи: "Коммерсантъ", 9.06.2008).

Не стоит забывать и о расчётливом оскорблении, которое испанский король Хуан Карлос, видный деятель мировой закулисы, нанес Чавесу во время прошлогоднего саммита Испания - Латинская Америка. Намеренно грубая реплика: "Почему бы тебе не заткнуться" могла погубить репутацию любого лидера, особенно на континенте, народы которого ценят мужской характер. Любого, но не Чавеса. Красный президент "сохранил лицо". Удачно ответил королю, а спустя всего несколько дней выступил с очередной глобальной инициативой, умело переключив на нее внимание прессы.

Тем не менее в енесуэле понимают серьезность своего положения и активно ищут союзников в мире. Подсчитано: только за начальные семь лет президентства Чавес провёл в зарубежных поездках 365 дней - полный год ("ремя новостей", 25.07.2006). Оппозиция упрекает за это президента. Но активная внешняя политика помогает ему создать сеть международных союзов, позволяющих устоять в противостоянии с Америкой и её сателлитами.

Прежде всего это латиноамериканские союзы. енесуэла интегрирована в различные межгосударственные структуры. Первостепенное значение имеет "Боливарийская инициатива для обеих Америк", созданная по предложению Чавеса и объединившая радикальные правительства континента - енесуэлу, Боливию, Кубу и Никарагуа. Чавес предлагает не только сотрудничать


в сфере экономики, но и "объединить наши армии, наши флоты, воздушные силы, создать единую разведку" ("Независимая газета", 29.01.2008).

Ключевое место занимает енесуэла в нефтяном альянсе "Petrocaribe", объединяющем 17 стран Центральной Америки и Карибского бассейна. Чавес хочет создать ещё одну энергетическую организацию - экспортёров газа Южной Америки, куда, кроме енесуэлы, должны войти Боливия, Бразилия и Аргентина. Глобальный проект, лежащий в основе союза, - Трансюжноаме-риканский газопровод, циклопическое сооружение длиной 10 тысяч километров и стоимостью 20 миллиардов долларов ("Коммерсантъ", 3.03.2007).

Кстати, Чавес предлагает привлечь к прокладке трубы нашу страну, так как "Россия обладает передовыми технологиями и огромным опытом в сфере добычи и транспортировки газа" ("ремя новостей", 21.07.2006). Нетрудно представить, какие прибыли это сулит Москве. Не говоря уже о политическом эффекте возвращения в Латинскую Америку.

Ну и, конечно, основой континентального сотрудничества является латиноамериканский общий рынок МЕРКОСУР, куда енесуэла вступила полноправным членом в 2006 году. С присоединением Каракаса суммарный П стран МЕРКОСУР достиг 1 трлн долл. (там же),. что превращает эту организацию в субъект не только глобального рынка, но и глобальной политики.

Еще один круг союзников - это страны - лидеры антиимпериалистического сопротивления. Прежде всего Белоруссия и Иран. С М. Ахма-ди Нежадом у Чавеса установились столь тесные отношения, что свой 52-й день рождения венесуэльский президент отпраздновал в Тегеране. Ахмади Нежад посетил Каракас с ответным визитом, подчеркнув: "Сегодня мы не одиноки: Иран, Никарагуа и енесуэла, а также другие революционные страны объединились, чтобы действовать сообща" ("Коммерсантъ", 17.01.2007). этой декларации помимо прочего, обращает на себя внимание характеристика Ирана как революционной державы. Что справедливо, несмотря на то, что в России, да и во всем мире режим в Тегеране принято считать "консервативным".

изиту в Каракас предшествовало посещение Ахмади Нежадом Гаваны, где он присутствовал на встрече глав Движения неприсоединения. Там иранский лидер получил столь нужную ему поддержку от 118 неприсоединившихся государств. частности, они заявили о "неотъемлемом праве развивающихся стран развивать мирный атом" - тезис, подкрепляющий позицию Ирана в споре с США и Евросоюзом ("Коммерсантъ", 15.09.2006).

Это у нас в Москве думают, что в мире ничего не происходит. Что по-прежнему действует правило: будет так, как скажут в ашингтоне. сё изменилось! мире вновь создаётся "коалиция желающих", на этот раз не под водительством США, а для сдерживания Америки.

То, что усилия по сближению енесуэлы и Ирана не случайный эпизод, не дипломатическая эскапада, призванная раздразнить Белый дом, доказывают планы по долговременному экономическому сотрудничеству. Тегеран открыл в Каракасе филиал государственного экспортного банка (его деятельность распространяется и на другие страны Латинской Америки). Иран готов построить для енесуэлы танкеры. 2007 году в Тегеране прошла представительная конференция "Латинская Америка: её роль и положение в будущем мировом порядке".

загашнике у Ахмади Нежада и Чавеса планы создания газового картеля, своего рода газового "ОПЕК". Образование картеля невозможно без участия России, а она пока не склонна поддерживать эту инициативу. Однако даже сама идея объединения экспортеров газа приводит в ужас страны Запада.

Интенсивно развиваются связи енесуэлы с Белоруссией. Летом 2006-го Чавес посетил Минск, где дружески общался с Александром Лукашенко, человеком, близким ему по темпераменту и взглядам. "Мы вместе должны создать команду. Это будет боевая команда", - пошутил Чавес, имея в виду общий интерес двух президентов к спорту ("ремя новостей", 25.07.2006).

Разумеется, не только хорошая спортивная форма лидеров объединяет енесуэлу и Белоруссию. Чавеса интересуют разработки белорусского ПК, который сберег и развил технологический задел советского периода. Президент енесуэлы пригласил белорусских нефтяников к совместной разработке нефтяных месторождений в районе реки Ориноко. Что, помимо прочего,


должно помочь Лукашенко найти валюту для оплаты растущей цены российского газа ("Независимая газета", 25.01.2007).

Особые надежды в енесуэле возлагают на партнерство с Россией и Китаем, которое иначе, как стратегическим не называют. Чавес неизменно поддерживает Россию - по вопросам размещения американской ПРО в осточной Европе, признания территориальной целостности Сербии. енесуэльский лидер высоко оценил мюнхенскую речь Путина: "… ответ на действия ашингтона руководитель России, который называет вещи своими именами, встал на защиту всего мира" ("Коммерсантъ", 8.06.2007).

Чавес привозит в Москву не только порции комплиментов. Он готов щедро делиться контрактами на разработку венесуэльских нефти и газа. стране рады видеть и наших металлургов.

Но прежде всего Чавес заинтересован в поставках российского оружия. "Наш ПК, - отмечает "Московский комсомолец", - получил чуть ли не самого благодарного покупателя" ("МК", 28.06.2007). Только поставки 24 истребителей Су-30 принесли России 1,5 млрд долл. Ещё 0,5 млрд - наших вертолётов. Контракт на покупку противовоздушных ракет "Тор" оценивается в 0,3 млрд ("Независимая газета", 30.01.2007). ближайших планах приобретение 9 подводных лодок. 2005-2007 годах енесуэла закупила у России вооружений на сумму 3,4 млрд долл. И вышла на второе место среди покупателей российского оружия ("Коммерсантъ", 17.06.2007).

Понятно, эти сделки отвечают национальн