Book: Слава



Джек Кертис

Слава

Лиззи

Часть первая

Глава 1

Женщина вошла в спальню босая, в расстегнутом до пояса открытом платье. Она стянула с плеч бретельки, сбросила платье и подошла к небольшому письменному столу, чтобы сделать пометку в календаре. Положив ручку, женщина немного помедлила и перечитала написанное, будто усомнившись в чем-то. Минуту спустя она вернулась на середину комнаты и медленно завела руки назад, к лопаткам.

Этот ее жест привел мужчину в крайнее замешательство. Вид женщины, расстегивающей бюстгальтер, – слегка вогнутая спина, разведенные локти, проворные пальцы, привычно бегающие по застежкам, – всегда вызывал в нем жгучее желание. Впервые он увидел это в пятнадцать лет, и сейчас ему припомнились испытанные тогда изумление и возбуждение. Он лежал на своей узкой кровати, а девушка шла к нему в одном лифчике, закинув руки за спину, тая в глазах улыбку, вроде бы равнодушную, но не без лукавства. Та девушка была его сестра.

Женщина сняла бюстгальтер, трусики и прошла мимо окна к ванной комнате. Сквозь полосатое жалюзи падали мощные потоки солнечного света, в лучах которого ее волосы отливали медью. Когда она открывала дверь ванной, мужчине, который стоял слишком близко, пришлось посторониться. Он переместился на середину спальни, но женщина сразу же возвратилась с купальным халатом в руках, направляясь к туалетному столику. Мужчина снова оказался у нее на пути, и, если бы не поспешил отступить назад, они бы неизбежно столкнулись. Она прошла так близко, что он ощутил запах ее разгоряченного тела, – на него будто пахнуло крепким свежезаваренным чаем; он даже разглядел крошечные капельки пота, повисшие на еле заметных волосках у верхней губы.

Женщина бросила халат на кровать и присела перед зеркалом. Откинув со лба волосы и заведя их за уши, она открыла флакон с лосьоном, взяла из стеклянного стакана ватный шарик и принялась удалять косметику. Сняв светлые тени с век, она слегка наклонилась вперед, будто беседуя с собственным отражением; ее груди, выступившие из впадин грудной клетки, приняли идеально круглую форму. На ее упругом животе обозначились две узенькие складки – чуть выше аккуратного треугольника волос на лобке.

Женщина была на редкость смазливая и хорошо сложена. Мужчина приблизился к ней сзади, чтобы взглянуть на стройную талию и окинуть горящими глазами бедра, – теперь, в сидячей позе, они обозначились полнее и круче. Потом он слегка наклонил голову, чтобы поймать свое собственное отражение: его лицо оказалось в зеркале как раз над ее плечом. Им овладело нестерпимое желание, однако оно было невыполнимо.

Она встала и прошла мимо него. На этот раз он отступил к кровати, споткнулся об нее и сел, наблюдая, как женщина выходит из комнаты. «Я так и думал, – пришло ему в голову, – что она будет чертовски привлекательна без одежды».

Спустя несколько минут он пошел вслед за ней и зацепился ногой за туфли, сброшенные ею в коридоре. Она была в ванной. Краны были открыты, и ванна уже наполнилась почти до краев. Поверхность воды покрывала пушистая белая пена. Женщина закрутила краны. Как и все предыдущие дни в этом месяце, день был жарким, и она решила освежиться в прохладной воде, которая почти не давала пара. Запотели – и то немного – лишь некоторые из зеркальных плиток, целиком покрывавших одну стену.

Женщина наклонилась, чтобы потрогать воду, и ее тело показалось вошедшему в ванную мужчине нескладным и угловатым; но стоило ей встать на цыпочки, как ее формы вновь обрели изящество и округлость. Мужчина оглядел себя в зеркале. Он тоже был стройным, как и она, но гораздо смуглее ее. В его черных волосах и голубых глазах было что-то от кельтов. Он перевел взгляд на отражение женщины, садящейся в ванну, и некоторое время смотрел на него, одновременно стараясь видеть в зеркале и себя.

Она погрузилась до подбородка в благоухающую пену. Облачко пены поднялось при этом белой подушкой над задними бортиками ванны. Некоторое время она лежала неподвижно, чтобы хорошенько намокнуть. Мужчина взглянул на отражение женщины, потом на свое, потом опять на ее; его охватила дрожь. Когда он повернулся к ней, она изменила позу, выпрямив колени и приподняв ноги, из-за чего сплошной слой пены распался на отдельные островки. В просвете зеленоватой воды стало видно, как она гладит себя рукой между бедер. Однако в этом жесте не было ничего нарочитого, и она скоро оставила это занятие.

Мужчина опять подумал о своей сестре и о том, как, бывало, их семья сидела вдоль стен похожей на пещеру гостиной: отец в «папином» кресле сосредоточенно, не пропуская ни одного слова читает газету, из-за которой видны только его руки и ноги; мать прилежно занимается починкой белья в углу дивана, рядом с торшером. В другом кресле, поджав ноги и закрыв складками юбки сиденье, устроилась его сестра. Расположившись на полу у ее ног, он время от времени бросает на нее взгляд в надежде встретиться с ней глазами. В ответ она может взглянуть строго, почти сердито, и тогда он возвращается к своей книжке или слегка улыбается. В этом последнем случае он знал, что на ней под юбкой ничего нет; рука девушки медленно забирается под подол со спины, чтобы никто этого не увидел, пальцы скользят вокруг бедра. Когда палец находит то самое место, ее тело слегка приподнимается, она смотрит на брата неподвижными глазами на закаменелом лице; наконец рот сестры приоткрывается в обнажающей зубы улыбке и на шее выступают красные пятна. Он сидит на полу, не спуская с нее глаз, в то время как отец шелестит страницами газеты, а матушкина игла снует в проворных пальцах, подшивая ткань.

Женщина высунула из воды руку и слегка потерла ее мыльной пеной. Мужчина приблизился и встал над ней. Похоже, она передумала мыться и теперь просто лежала, глядя в потолок. Она моргнула, потом ненадолго закрыла глаза. У нее был трудный день. Она любила свою работу, хотя спокойной ее не назовешь. К тому же последняя неделя выдалась особенно напряженной – череда мелких нелепиц завершилась крупной неприятностью. При мысли об этом на ее лице вновь появилось сосредоточенное выражение.

«Ну все, довольно», – мужчина нагнулся и взял женщину за горло. На ее лице появилось выражение недоумения и растерянности, как у людей, которые просыпаются в незнакомом месте и не могут понять, где они. Потом мужчина выпрямил руку и надавил на голову женщины, погружая ее под воду. Ее длинные ноги поднялись высоко вверх и отчаянно заколотили по воздуху; руками она пыталась отбиваться от убийцы, но безуспешно: она не могла ни оттолкнуться от скользких стенок ванны, ни найти другую точку опоры. Она боролась изо всех сил. Один раз ее лицо слегка приподнялось над поверхностью воды, на миг вынырнув из губительной зеленоватой толщи, но он снова погрузил ее под воду, и ее рот принял безнадежное и несчастное выражение.

Женщина била ногами по стенкам ванны. Она ударилась лодыжкой об раковину и разбила пяткой одну из зеркальных плиток, но не почувствовала боли. Ей не удавалось освободиться: он держал ее, с силой нажимая рукой на ее голову. Ее одеревенело выпрямленные ноги начали конвульсивно дергаться: они то погружались в воду, то поднимались, чтобы снова бессильно упасть. Мужчина ощущал вибрацию, как рыболов, чувствующий бьющуюся на крючке большую рыбину, но еще не видящий ее. Потом женщина затихла.

Мужчина не спешил. Он выждал немного, глядя прямо перед собой на рифленое окно в двери ванной. На улице перед домом слышался шум автомобилей. В гостиной зазвонил телефон. Он удерживал женщину под водой, по-прежнему глядя на окно. Мужчина ждал конца, и на его лице появилось отсутствующее выражение, как у человека, меряющего температуру. Наконец он убрал руки и, не взглянув на свою жертву, прошел в спальню. Через десять минут он был на улице.

Теперь квартира стала неестественно тихой и спокойной. Воздух как бы застыл в неподвижности, а мебель казалась более громоздкой и тяжеловесной, чем раньше. Бытовые устройства – стереосистема, посудомоечная машина, кухонный комбайн – будто все разом сломались, казалось, они больше никогда не будут работать. В квартире воцарились тишина и спокойствие смерти.

Женщина неподвижно лежала под слоем воды; одна нога, неестественно изогнутая, свешивалась через край ванны; волосы распустились и плавали, как водоросли, а глаза оставались широко раскрытыми. Телефон зазвонил еще раз, лишь подчеркивая всеобщую неподвижность. Прозвонив десять раз, он умолк, и тишина окутала мягким покрывалом пол и окна квартиры.

Наблюдатель, если бы он случайно там оказался, мог бы заподозрить, что женщина слепа, но это было бы глупо. Слепые гораздо более чувствительны к присутствию посторонних на своей территории, чем все остальные люди.

Женщина не была слепой.

Она просто не знала о присутствии мужчины.

Глава 2

Джон Дикон поднял голову и увидел океан. Он прошел около пяти миль вдоль скалистой гряды, прислушиваясь к шуму прибоя. Вскоре, однако, он перестал его замечать, и рев океана сделался спутником его мыслей, действуя на него успокаивающе, хотя сам Джон этого и не сознавал. Солнце палило нещадно, но у берега прохладный ветерок смягчал жару. Шипели буруны, занимающие небольшую бухту, куда он сейчас направлялся. Оступившись, он скатился вниз по тропинке, которая спускалась вдоль почти отвесного утеса к маленькому – не больше пятидесяти футов – серповидному пляжу. Погруженный в размышления, Джон машинально прошел в дальний конец песчаной косы, к камню, на котором любил отдыхать. Джон просидел там более получаса, опустив глаза долу и предаваясь безрадостным думам. Наконец он поднял глаза и взглянул на океан – спокойно, как человек, знающий его коварную силу, но не имеющий причин ее бояться.

«Минул год с тех пор, как мы были здесь с Мэгги», – подумал он. Дикон знал, что воспоминания причинят ему боль, но не стал им противиться. Целый год... Помнится, день был такой же жаркий, как сегодня. Они захватили с собой все для пикника: колбасу, сыр, салат, вино и даже клетчатую скатерть, без которой Мэгги не мыслила настоящего пикника. Они ели, спали, купались. Стемнело, но уходить не хотелось. Ночь была теплая, с моря дул ласковый бриз, даже песок и галька еще хранили дневное тепло. Джон и Мэгги слушали прибой, негромко разговаривали, занимались любовью и наблюдали восход солнца. Все было именно так. И ничего кроме. Это было потрясающе. И не надо делать вид, что ты можешь вернуть прошлое, – это не в твоей власти.

Подобно атлету, готовящемуся взять вес на пределе возможного, Джон заставлял себя думать о том, что хотел бы забыть. На следующий день после пикника он уехал в Лондон. Мэгги отвезла его на станцию. «Стоит чудная погода, – сказала она. – Я буду в Лондоне дня через три, максимум – через четыре».

Джон отдал бы все на свете за то, чтобы остаться с ней, но лондонские преступники не считались с погодой: они воровали и насиловали, мошенничали и грабили ежедневно, подобно тому, как рабочие каждое утро вставали к своим станкам. У каждого своя работа. Работа Дикона заключалась в том, чтобы предотвращать преступления или по крайней мере ловить виновников. Пока они с Мэгги слушали плеск волн и нежно раздевали друг друга, четверо мерзавцев проникли в склад возле лондонских доков, где хранились золотые и серебряные слитки, и похитили ценностей на полмиллиона фунтов. Было совершенно непонятно, как им это удалось: склад был оборудован сенсорными датчиками, которые не пропустили бы даже муху. Неудивительно, что коллеги Дикона пришли к выводу, что тут не обошлось без помощи кого-то из работников склада, однако дальше предположений дело не пошло. Двоих спецназовцев, патрулировавших склад и его окрестности, пришлось исключить из списка подозреваемых лиц – их разорвало на куски выстрелами из многозарядного ружья.

В то утро полисмен из местного отделения приехал на дачу Дикона и передал ему распоряжение отбыть из Корнуолла ближайшим поездом и явиться прямо на службу, даже не заезжая домой. Полицейский посочувствовал Дикону, упомянув о прекрасной погоде.

В ответ Дикон грязно выругался. Мэгги уже ушла в спальню укладывать его вещи. В конце концов ту четверку поймали. Вместе с ними взяли служащего склада, который передал им схему электрической сигнализации, но их поимка была заслугой не Дикона. Спустя четыре дня после приезда в Лондон – ровно четыре дня, как она и обещала, – он сидел в своей квартире и ждал Мэгги, лениво потягивая виски. Он знал, что она приедет, – она бы ни за что не задержалась, не дав знать об этом. Было уже семь часов, и, по его расчетам, Мэгги была в пути. От Корнуолла до Лондона четыре часа на автомобиле. Она, должно быть, выехала в половине третьего, как обычно. Дикон купил две бараньи отбивные и сделал салат.

Телефон зазвонил, и он усмехнулся. Наверняка у нее кончился бензин. Сейчас он услышит, как она говорит: «Я почти дома, положи что-нибудь на лед», – и он пошутит по этому поводу. Сняв трубку, он не поздоровался, не назвал себя; вместо этого он весело гаркнул: «Привет!» На том конце линии ответил мужской голос, сообщивший Джону, что Мэгги мертва.

Волны ударялись пенными гребнями о камень, на котором сидел Дикон, потом отступали и уходили в песок. «Господи Боже, – подумал он. – Эту невыносимую тяжесть я обречен нести вечно». Вот уже год... впрочем, нет, он живет с этим чувством меньше года. Сначала оно было для него внове, он не был способен ни осознать, ни принять его, ни даже признать его существование. Убежать от самого себя было не просто, и вряд ли это было бы мудро. Так или иначе, ему помог забыться алкоголь. Едва кончилось время, когда надо было что-то делать – хлопотать о погребении и всем прочем, – как он запил на целый месяц. Только так он мог затемнить в своем сознании ту сцену, свидетелем которой он не был, но которая рисовалась в его воображении постоянно: в три утра, в полдень, в пять вечера, в любое время, – в любое время,но чаще всего все-таки в три утра.

Мэгги уверенно ведет машину и слушает кассету, может быть, Моцарта, или Баха, или какой-нибудь сборник рок-музыки семидесятых. Да, Господи, какая разница, какое это имеет значение! Люк в крыше открыт, в опущенные окна дует ветер. На ней полосатая рубашка и голубая футболка, она жмет на педали босыми ногами, к которым прилип песок с пляжа. Песок осыпается, и на коврике уже образовалась маленькая его кучка. А потом заносит встречный грузовик, и он пересекает нейтральную полосу, а Мэгги едет в самом левом ряду – где же еще ей быть? И вот уже ничего нельзя поделать. Ее машина таранит прицеп, который разворачивается боком. Полный хаос. Машину Мэгги бросает то вперед, то назад, она крутится волчком и летит поперек шоссе, сквозь ряды машин...

Как долго это длилось? Сколько времени она умирала? Был ли это грузовик или какая-нибудь другая машина? Что бы это ни было, оно убило ее. И не просто убило – оторвало ей голову. Дикон вспомнил про полосы на рубашке, и про голубую футболку, и про песчинки, застрявшие между пальцами ног. Это безумие – невозможно себе представить, что даже столь эфемерная вещь, как песок, остался на своем месте. Там, где ее голова отделилась от тела, пришлось укрепить кружевной воротничок, как у хористок.

Запой Джона продолжался целый месяц. Когда же он наконец протрезвел, то понял, что это было ошибкой, и запил еще на месяц. Потом еще. Фил Мэйхью зашел к нему и сообщил, что его уволили. Ему и так предоставили больше времени, чем следовало. А он никуда не выходил, кроме как за спиртным, ни с кем не говорил и не отвечал на звонки. Его сочли безнадежным и махнули на него рукой.

Дикон налил себе еще один скотч и заявил Мэйхью, что ему наплевать на эту работу. Мэйхью почесал в затылке, явно не зная, что делать и что говорить. Вскользь он заметил, что, по крайней мере, у Дикона не будет проблем с деньгами. Дикон воспринял это как обидный намек на то, что Мэгги была богата и что он, Дикон, будет не прочь воспользоваться ее денежками. Мэйхью был одним из его близких друзей. Дикон попытался ударить его, но не смог удержаться на ногах.

Так продолжалось больше шести месяцев. Утреннее похмелье стало для Дикона привычным состоянием, а провалы в памяти – его союзниками. Он почти не придавал значения тому, как живет. Счета остались бы неоплаченными, если бы этим не занялся банк. Дикон не остался на зиму в холоде и темноте исключительно благодаря заботе и доброму отношению Фила Мэйхью. Рождество было для него невыносимо, весь праздник он провел в постели, наполненный до краев виски и жалостью к самому себе. Деньги Мэгги – Мэйхью был прав: их действительно оказалось немало – сослужили Дикону гораздо худшую службу, чем нравственные муки. Необходимость работать могла бы заставить его протрезветь, а протрезвление дало бы ему силы примириться с происшедшим. В противном случае Дикон мог оставаться в запое годы – до тех пор, пока пьянство не прикончило бы его.



Но однажды ранним весенним утром случилось нечто такое, что дало ему встряску. Он проснулся с раскалывающейся головой и поднимающейся тошнотой, которая стала для него уже привычной. Квартира провоняла скотчем и табачным дымом. Было около семи, еще не рассвело, и он потянулся зажечь лампу на прикроватном столике. При этом он опрокинул на себя и на мятые простыни наполненный до половины стакан виски. Чертыхаясь и ничего не видя перед собой, он выкарабкался из кровати и дотащился до ванной, чтобы проблеваться.

Вернувшись в комнату, он нашел у себя в кровати девушку. Это не слишком его удивило – такое случалось и раньше. Единственная проблема, возникающая во время этих ничего не значащих для него встреч, заключалась в том, чтобы на следующее утро избавиться от безымянной партнерши без задержки и без лишнего шума. Девушка – как там ее звали – спала и не слышала, как Дикон пролил виски и, матюгаясь на чем свет стоит, уполз в ванную.

С минуту Дикон смотрел на спящую. Выбираясь из постели, он стянул с нее простыню до самой талии, и теперь стало видно родимое пятнышко у нее между грудями. Длинные темные волосы наполовину закрывали ей лицо, но следы многочисленных выпивок все равно были видны. Она лежала на спине, раскинув руки по сторонам, и походила в такой позе на распятие. Ее рот был приоткрыт, и при каждом вдохе она издавала тихий звук, чуть слышное хныканье, которое почему-то казалось пугающим. Дикон оставил ее лежать и пошел на кухню сделать себе кофе, сдобренный порцией виски.

Она проснулась только через три часа – за это время Дикон успел снова забыть о ее присутствии. Его квартира находилась на третьем, последнем этаже викторианского дома, и из кухонного окна были видны, поверх шпилей церкви, построенной в георгианском стиле, зеленые улицы и парки. Пока девушка спала, Джон сидел на табуретке и смотрел на крыши, деревья и облака, лишь изредка вставая, чтобы налить себе еще кофе и плеснуть в чашку новую порцию виски. Он было начал считать птиц, летавших вокруг платана в конце сада, но вскоре сбился со счета и бросил это занятие. Кошмары снова стали осаждать его: ему виделась авария, последние минуты жизни Мэгги. Но больше этих воображаемых ужасов его терзали воспоминания, кусочки прошлого, всплывавшие в памяти один за другим, сценки, предельно отчетливые, – движения, жесты, фразы. Все говорило о счастье, любви, о полноте жизни и о чем-то очень интимном. От этого никуда было не деться – только вино могло утишить эту боль.

Услышав жалобные стоны, он подумал, что это шумит какой-то механизм – циркулярная пила или дрель, включенная где-то в отдаленной квартире. Но потом понял, что шум идет из спальни. Он пересек холл и открыл дверь. Девушка лежала, голая, в углу, отвернувшись к стене. Она рыдала, издавая странные тихие звуки, которые, казалось, исходили из некоего глубокого и неистощимого колодца несчастья. Дикон повернул ее к себе лицом, и она посмотрела на него, открыв рот и заливаясь слезами. Выражение ее лица не изменилось, она продолжала всхлипывать. Он хотел позвать ее по имени, но не мог его вспомнить. Его слова явно не доходили до ее сознания. Она так и осталась с раскрытым ртом и большими непонимающими глазами. Казалось, что ее скорбь столь велика, что даже она сама не в состоянии ее осознать. В конце концов Дикон бросил ее и пошел на кухню. Его била дрожь. То, что девица разнервничалась, его не удивляло – раскаяние и самобичевание было ему не внове. Однако на сей раз это была не просто болтовня и не холодное молчание, которое можно было бы принять за безразличие или неумение себя вести. На этот раз в девушке чувствовалось что-то ненормальное, какой-то надлом.

Джон вернулся на кухню и сел на табуретку, не зная, что предпринять: он был слишком измучен и подавлен своими кошмарами, чтобы думать еще и о девушке. Но издаваемые ею звуки нервировали его, и он был рад, когда она замолчала. Ему было слышно, как она прошлепала босыми ногами по деревянному полу через холл, потом хлопнула дверью ванной. Детали прошлой ночи смутно сохранились в его памяти: несколько пабов, потом какой-то ночной клуб. Размышляя об этом, Дикон услышал, как в ванной что-то разбилось, – наверно, это была его кружка для полоскания рта. У него возникла смутная ассоциация с происшедшим вчера в клубе... кто-то падает... может быть, он сам... вдребезги разбитый стакан на полу... Ему припомнилось, что вчера на этой девушке были зеленое платье и бриллиантовые серьги, сверкавшие в дымном полумраке помещения. Он не помнил ни того, о чем они говорили друг с другом, ни того, как добрались к нему домой. Не переставая думать об этом, он увидел, как мимо окна пролетел вяхирь. Дикон налил еще одну чашку кофе и добавил туда виски. Внезапно в квартире стало очень тихо, и он подумал, что девушка могла незаметно уйти. Потом ему вспомнился звук бьющегося стекла.

Ванная была закрыта на легкую задвижку, которую он сломал без труда. Девушка была еще жива – прошло слишком мало времени, однако она потеряла много крови и была уже без сознания. Дикон подумал, что ему никогда не забыть взгляда больничного доктора, когда выяснилось, что сопровождающий девушку мужчина не знает ни ее имени, ни адреса и никого во всем мире, кому было бы до нее дело. Дикону пришлось вернуться в свою квартиру, но уже вместе с молодым полицейским и Филом Мэйхью. Они допросили Дикона и нашли в сумочке девчонки записную книжку. Молодой полицейский смотрел на Дикона так же, как тот доктор в больнице.

Случившееся оставило у Дикона неприятный осадок и в то же время разозлило его. Он был зол главным образом на себя самого, и этого было достаточно, чтобы заставить его измениться. Пить он не бросил, но теперь не позволял этой привычке брать верх над собой. Перед ним встала новая проблема – чем теперь заниматься. Единственное, что он умел делать, была работа полицейского, и он потратил еще немногоиз денег Мэгги, чтобы открыть сыскное агентство. Теперь у него появилась цель. Это не было началом новой жизни, но это было хоть какое-то занятие. Он арендовал офис в довольно престижном районе и начал работать в одиночку. Ему поручали дела, которые обычно поручают частному детективу: выколачивание долгов, доказательства супружеской неверности для развода, дела об опеке.

Целыми днями Дикон ловил должников и выслеживал неверных жен и мужей. Особого усердия в работе он не проявлял, но каждое утро вставал и шел в офис. Важнее всего было то, что работа занимала его мысли. Его дни были заполнены утомительными и малоприятными поручениями, но он всегда знал, что рано или поздно это можно бросить.

* * *

Однажды вечером, месяца за два до приезда на дачу, он ходил слегка подвыпивший из комнаты в комнату и собирался выпить еще немного перед тем, как ложиться. Он только что закончил исключительно омерзительное дело о дележе ребенка при разводе, от которого у него остался гадкий привкус во рту. В этом случае, казалось, страдали все участники, в том числи и ребенок. Дикон повернул в комнату, которую Мэгги использовала в качестве кабинета. Там стояли книги, которые она читала и перечитывала, музыкальный центр и их коллекция пластинок. Помимо этого там были фотографии.

Повинуясь рефлексу, он сел на пол и взял с полки альбом. На каждом фото были они с Мэгги в бесконечных видах – зимой и летом, весной и осенью, на отдыхе в парке, под Рождество, на днях рождения. Прошел час, а Джон все сидел в той же позе и листал альбомы. На следующее утро он приехал в их домик на берегу, открыл настежь окна и двери, проветрил, сделал уборку и начал изгонять привидения.

Начинало смеркаться, фиолетовые тени появлялись на склонах утеса. Дикон сидел до тех пор, пока тьма не скрыла небо и океан и он не перестал различать предметы в двух шагах от себя, потом встал и вернулся к тропинке, ведшей вверх по склону утеса. Он поднялся по ней и обернулся, жадно ловя лицом бриз и прислушиваясь к типичному шуму моря.

«Мэгги мертва, – сказал он себе. – Она мертва, и я больше никогда ее не увижу». Он почувствовал, что смирился с этой болью. Теперь он возвращался с ней в тот дом, где они так любили друг друга.

Глава 3

Сначала он увидел силуэт, похожий на шахматного коня, с выгнутой шеей и вытянутой головой, слегка расширяющейся в том месте, где должны быть ноздри.

Другой силуэт был похож на птицу в полете. Она, казалось, парила в вышине с широко раскинутыми крыльями и наклоненной вниз головой, словно высматривая на широкой равнине мирно пасущуюся добычу.

В следующем силуэте он увидел существо, играющее на флейте. Его голова была повернута в сторону, так что профиль состоял только из приплюснутого носа и острого подбородка, зато отчетливо вырисовывались инструмент и державшая его рука.

Силуэт на противоположной стене был похож на сказочную шилу-на-гиг. Он вспомнил, как увидел ее в первый раз. Изображение этой гротескной, подвижной фигурки было выбито на камне под карнизом древней саксонской церкви. Она была символом плодородия. Она пережила все: бури и ураганы, Кромвеля, гнев надменных викторианских церковников. Один из них хотел взять зубило и молоток, чтобы уничтожить ее, но его остановили жители деревни. Они верили – так завещали им предки, – что, если уничтожить эту фигурку, им грозит неурожай.

Она была ужасно безобразна: плоская безволосая голова, как у огромного головастика, тонкие руки, обхватившие бесформенный торс размером с треть головы, и кривые лягушачьи ноги, задранные к плечам. Руками она раздвигала края большой темной дыры между тощими бедрами, где брали свое начало процветание и созревание, смерть и упадок.

Неяркий светильник на полу отбрасывал эти тени. Элейн любила полумрак. Она облюбовала для себя подвал, оставив ему остальную часть дома. Даже в солнечный день в ее комнате было темно, и ей это нравилось. Бамбуковые ставни были всегда закрыты, а лампы – включены. Она жила в сумерках.

Он знал, что не застанет ее дома и что она не рассердится, если брат подождет в ее комнате. Он встал и подошел к каминной полке. Маленькая фотография в рамке стояла среди целого ряда странных сувениров. Он всмотрелся в нее, не трогая руками. Элейн снималась, когда ей было лет на десять меньше, но выглядела она точно так же, как сейчас: бледное овальное лицо, черные волосы и голубые глаза – их семейная черта.

Ей будет приятно, что брат принес ей безделушку в подарок. Он освободил для нее место на полке и поставил ее туда, с восторгом думая о том, сколько пройдет времени, пока Элейн заметит этот сувенир. Вот она входит в комнату, по обыкновению молча, потом видит подарок и поворачивается к нему, медленно улыбаясь. Ее улыбка всегда разжигала в нем желание. Он расскажет ей об утопленнице, не торопясь, смакуя каждую деталь, начав с того, как проскользнул вслед за ней через полуоткрытую дверь в квартиру, и до того момента, когда закрыл эту дверь, выходя на улицу полчаса спустя.

Элейн заставит его повторить некоторые фрагменты еще раз, настаивая, чтобы он ничего не пропускал, расспрашивая, не забыта ли им какая-нибудь крошечная, пугающая деталь, какая-нибудь очаровательная мелочь. Она будет сидеть в кресле напротив него, слушая рассказ. Ее тело слегка приподнимется, а рука незаметно скользнет назад. Ему досконально известно, что ее пальцы будут делать под юбкой. А потом он закончит свою историю. И тогда они смогут начать.

– Элейн, – прошептал он. Он вернулся в кресло и снова посмотрел на тень шилы-на-гиг. – Не задерживайся. Спеши домой.

Глава 4

Это было очень странно, но тишина в квартире женщины, казалось, сгустилась. Вряд ли кто-нибудь мог сказать, почему так вышло, чем вызвано такое ощущение. Все было погружено в тишину, стены и потолок словно заросли мхом, а шкафы как будто начали разрушаться. Кусочки обычной ежедневной жизни женщины казались приросшими и неподвижными.

Она лежала в ванне, наполненные водой легкие не позволяли телу подняться на поверхность, только правая нога свешивалась через бортик. Женщина выглядела пополневшей: под действием воды тело начало разбухать. Светло-красные и фиолетовые синяки появились на ноге, которой она ударила по раковине и по зеркалу. Вся кожа стала отечной, в пупырышках жира и приобрела мертвенно-бледный оттенок. Волосы, плавающие вокруг соломенно-желтого лица, были похожи на лучи солнца с детского рисунка. Пена уже давно растаяла, и девушка лежала под слоем зеленоватой воды, подобно некоему существу, вмерзшему в вечные льды Арктики. Она была мертва, и о ней больше нельзя было думать как о голой женщине, – это была нагота животных.

Отперев дверь и войдя в квартиру, Лаура Скотт ощутила тишину.

Обычно она проходила прямо в свою комнату, швыряла сумку на диван и начинала ее разбирать. Она так ненавидела повседневную домашнюю работу, что могла поддерживать порядок единственным способом: эту работу надо было сделать немедленно. За три-четыре дня небрежного отношения к мелочам раковина оказывалась заваленной грязной посудой, пол – усыпанным мусором, почта валялась нераспечатанной, а в комнате лежали груды одежды и ненужных бумаг, которые брались неизвестно откуда. А поскольку Кэйт, как и Лаура, тоже не отличалась аккуратностью, то они заранее договорились о поддержании чистоты в доме.

Тишина была ощутимой. Чувствовался какой-то мертвящий холод. Лаура бросила сумку в холле и заглянула в гостиную. Потом позвала Кэйт. Минуту спустя она крикнула еще раз: «Кэти!» Звук собственного голоса показался ей громким и неожиданным, как будто в морозном лесу упало дерево. Без всякой видимой причины она ощутила внезапный приступ страха.

На кухне все было на месте. В гостиной ставни оказались закрыты, диванные подушки – не смяты. Лаура заглянула в спальню подруги – одежда Кэйт лежала сложенная на кровати. Она поискала записку на камине, потом у телефона, но не нашла. Лаура вернулась в свою комнату, расстегнула сумку и начала перекладывать вещи в ящики стенного шкафа.

Покончив с этим, она взяла косметичку с зубной щеткой и пастой, шампунь, дезодорант и пошла в ванную.

Глава 5

«Черт побери, – подумал Дикон. – За месяц я так отвык от Лондона, что этот треклятый город пугает меня».

Он никого не видел, пока жил в домике на море. Теперь же его постоянно окружали какие-то люди; улицы, магазины и парки были ими полны. Когда он застрял в пробке на Голдхоук-роуд, его со всех сторон окружали сидящие за рулями автомобилей некто; они яростно давили на газ и продвигались каждый раз на какую-нибудь пару футов, подобно армии, пядь за пядью занимающей вражескую территорию.

Ему потребовалось больше двадцати минут, чтобы проехать полмили, отделявшую его от дома. Уже открывая дверь, он подумал, что ему требуется выпить, но он точно знал, что пить не будет. Еще до отъезда в Корнуолл Джон вылил в раковину весь запас алкоголя, сделавшись сторонником сухого закона.

«Хорошенького понемножку», – сказал он тогда и перевернул вверх дном последнюю бутылку.

Он вошел в гостиную и огляделся.

– Ну и что теперь? – произнес он вслух.

На автоответчике мигала лампочка. Он не считал, сколько раз она мигнула, но заметил, что звонили не один раз. Конечно, это клиенты.

Мужья, обманывающие жен, жены, имеющие неверных мужей. Хорошенького понемножку. Дикон нажал на кнопку прослушивания записи, но не взял ни карандаша, ни блокнота, не собираясь перезванивать никому из этих людей. Вполуха он слушал жалобы о семейных передрягах и думал главным образом о спиртном, которое было для него табу. Однако десятое сообщение заинтересовало его. Не дослушав, он перемотал ленту и стал слушать сначала: «Здравствуйте. Меня зовут Лаура Скотт. Я не уверена, что вы меня помните. Я дружила с Мэгги и один раз была у вас на вечеринке... мм... в начале прошлого лета. Вспомнили? Послушайте, вы не могли бы перезвонить мне? Мне необходимо с кем-нибудь поговорить... Мне нужен совет, честно, очень нужен, и мне кажется, вы можете мне помочь». – Она дважды повторила свой номер неожиданно твердым голосом, тогда как перед этим ее голос дрожал, выдавая неуверенность.

Он набрал ее номер. Девушка сняла трубку со второго звонка, ее голос по-прежнему дрожал.

– Это Джон Дикон, – сказал он. – Я получил ваше сообщение.

– Ах да! Я звонила...

– Меня не было дома, я только что приехал. Вы не сказали, когда звонили.

– Дня три-четыре назад. Вы не возражаете против разговора?

– Нисколько. Что там у вас? – Она молчала. – У вас ведь дело ко мне? Говорите.

– Можно я приеду к вам? – спросила она. – Вы живете на старом месте?

– Хорошо, – сказал Дикон. – Приезжайте.

– Я могла бы... Ничего, если я приеду прямо сейчас?

– Я вас жду.

Он уже почти припомнил, как она выглядела. Высокая, привлекательная, с копной белокурых волос. Он пытался собрать отдельные черты в единый образ, но для этого его воспоминания были недостаточно четкими.

Интересно, в чем заключается ее проблема: финансовые затруднения или неверность мужа, пропадающего в служебных поездках дольше, чем позволяют приличия? Впрочем, это не важно – он устал от всего этого. Он хочет видеть Лауру – как бишь ее фамилия? Ах да, Скотт! – вовсе не для того, чтобы подтвердить ее худшие опасения и получить гонорар. Ему надо видеть ее, потому что она знала Мэгги.



– Я смогу быть у вас через полчаса, – послышалось в трубке. – Это не слишком рано?

Дикон оказался прав – она действительно была высокой и симпатичной блондинкой; он вспомнил ее, едва она вошла. Вспомнил и вечеринку, и то, как Мэгги их знакомила. «Мы вместе учились в университете, а потом расстались. Лаура работала в Париже, она позвонила мне всего пару дней назад». Мэгги была явно рада возобновившейся дружбе, она любила такие неожиданности. Время от времени она говорила ему: «Сегодня я у Лауры. Буду не очень поздно». Ей нравилось иметь своих собственных друзей – это была маленькая отдушина. Дикону это тоже нравилось. Супруги, у которых нет таких отдушин, страдают от клаустрофобии. Он усадил ее на диван и подошел к кухонной двери.

– К сожалению, я не могу предложить вам выпить.

– Ничего. Тогда кофе, – ответила она.

Когда она вошла в кухню, он насыпал зерна в кофемолку.

– Извините, – сказала она. – После смерти Мэгги я не была уверена...

– Ничего, – сказал он. – Мы, собственно, не были с вами друзьями. Не волнуйтесь.

– Это было ужасно. Я послала цветы...

– В самом деле? – спросил он. – Очень мило с вашей стороны. – Не желая показаться грубым, он добавил: – Я не очень хорошо знаю, что тогда происходило, – кто-то звонил, кто-то присылал соболезнования. Видите ли... – Он включил кофемолку, как бы вынуждая их обоих к молчанию.

– Уже после я подумала, что должна была как-то связаться с вами... что-то сделать...

Он улыбнулся и покачал головой.

– По правде говоря... я был не в форме. Не переживайте из-за этого. – И без всякой связи добавил: – Было очень мало народу.

– Где?

– На похоронах. Впрочем, это не имеет значения.

– Я понимаю.

Внезапно ему показалось, что она вот-вот заплачет. Он было подумал, что она вспомнила Мэгги, представила себе полупустую церковь, яркий солнечный свет и высокое голубое небо, цветы, быстро вянущие на жаре, и гроб, опущенный в иссохшую землю. Потом он понял, что это глупо. Это были его мысли, а она думала о чем-то более насущном.

– О Боже, извините меня, – проговорила она и поспешно закрыла лицо руками.

* * *

Ей удавалось сдерживать слезы, рассказывая голые факты. Она говорила короткими фразами, выделяя наиболее важные подробности, обрывая предложения на середине – словно для того, чтобы собраться с силами для следующего рывка. Но описать, как она вошла в ванную, Лаура уже не смогла: ее душили рыдания. Джон велел ей остановиться, а сам закончил готовить кофе, потом отвел ее обратно в гостиную. Он налил кофе и подождал еще немного.

– Я извиняюсь, – сказала она. – Но у меня не было никого...

– Ничего, все нормально, – ответил он. – Не спешите.

Она встала и постояла с минуту, будто забыв, что собирается сделать. Потом спросила:

– В ванную сюда?

Умывшись, она рассказала ему все остальное. Он слушал ее внимательно и наконец спросил:

– Это было неделю назад?

Лаура кивнула:

– В прошлый понедельник. Мне сказали, что она умерла в пятницу. Я всегда уезжаю на выходные. У моих друзей квартира в Норфолке.

– Вы жили в одной квартире и вместе работали?

– Да, в банке. Там мы и познакомились. Кэйт было нужно жилье, а мне – компаньонка, чтобы не очень много платить за рассрочку.

– И вы видели ее в последний раз...

– Около полудня. – Она старалась быть точной. – У Кэйт была назначена встреча после обеда, а я уехала пораньше, до часа пик.

И больше вы не возвращались домой?

Лаура покачала головой.

– Я взяла свою сумку еще с утра. Заплатила чертову уйму денег за стоянку машины до полчетвертого. Потом поехала прямо в Норфолк.

– И уехали оттуда в понедельник утром?

– Да. Встала пораньше, чтобы не завязнуть в потоке машин, возвращающихся из пригорода. Оставила машину в том же разорительном гараже. Проработала весь день. Потом – домой.

– А...

– Вы хотите спросить о Кэйт? Ее не было там утром. В банке, я имею в виду. Мне сказали, что она не появлялась. Это никому не показалось странным – она могла заболеть, а может, решила что-нибудь отпраздновать.

– Это было похоже на нее – просто так взять выходной?

Лаура задумалась.

– Как вам сказать? И да и нет. У вас есть что-нибудь выпить?

– Меня не было дома целый месяц. – Он пожал плечами. – Я только что вернулся.

– Все в порядке, – сказала она. – Не такая уж я пьянчужка.

– Я тоже. – Он сделал паузу. – Расскажите мне о полиции, все по порядку.

– Приехала полиция, потом «скорая помощь». Казалось, что их собралось ужасно много. Один из них допрашивал меня, другие были в ванной. Они обошли всю квартиру, осматривая вещи и делая пометки в блокнотах. Потом сказали, что это... – Она вспоминала формулировку. – «Смерть при подозрительных обстоятельствах». – Джон кивнул. – Мне задавали вопросы... где я была, когда в последний раз ее видела, как мы познакомились... Примерно то же, что спрашивали вы. Потом Кэти увезли. – Она вздрогнула. – Воду в ванной они оставили. – Она замолчала, припоминая детали. – У вас найдется сигарета?

Джон достал одну и дал ей прикурить. Она долго держала ее над пламенем, потом нервно затянулась.

– Курю я тоже немного, – сказала она.

– Что было потом? – спросил Дикон.

– Потом пришли люди, с которыми нужно было разговаривать.

– Ее родители? – предположил он. Лаура скорбно покачала головой.

– Я не могла. Просто не могла. Это сделала полиция. Мне пришлось говорить с ними потом, это было ужасно.

– О'кей, – сказал Дикон. – Теперь о том, что вас беспокоит. Полицейские приезжали еще?

– Да, несколько раз.

– И опять задавали вопросы?

– Не совсем так. Конечно, они задавали вопросы, какие-то даже повторно. Но не в этом суть. Тогда у меня было мало времени... Первую ночь я провела у подруги, но я знала, что, так или иначе, мне придется вернуться. Я начала вынимать вещи Кэйт из шкафов... понимаете, просто собирать ее имущество. И натолкнулась на что-то такое, чего я не поняла. Я сообщила об этом полиции...

– Кому в частности?

Она на минуту задумалась.

– Человеку по фамилии Д'Арбле. Он инспектор?

– Возможно.

– Он не... впрочем, этим не заинтересовался никто. Они начали спрашивать, не было ли у нее депрессии в последнее время. Ссоры с дружком, неприятности по работе – что-нибудь в этом роде.

– Ну и?..

– Ничего этого не было. Она ни с кем не встречалась. Работа была напряженной, утомительной, как любая другая работа, но я знаю, что в общем она нравилась Кэйт. Нельзя сказать, что она была принцессой из сказки, но и Золушкой тоже не была. Короче говоря, серединка на половинку, как и все мы. Но депрессии у нее не было, за это я ручаюсь. Во всяком случае...

– Очень глупо с их стороны предполагать депрессию.

– Не говоря уже обо всем остальном, я не могу всерьез поверить, что кто-нибудь может совершить самоубийство именно так.

– Но такие случаи были.

– Но не в ванне же?

– Я имею в виду, в неглубокой воде. Для этого нужно очень исхитриться. Я полагаю, они вас спрашивали про наркотики.

– Да.

Дикон взглянул на нее вопросительно.

– Нет. Ничего похожего.

– Нет так нет. Впрочем, вскрытие должно было ответить на этот вопрос. Если они не настаивали на этом, то, скорее всего, ничего не нашли. – Он подождал ее ответа, потом спросил: – Так как же все-таки? – Она смотрела непонимающе. – Что показало вскрытие? – напомнил он.

– Ах да! Нет, об этом речь больше не заходила. Я бы очень удивилась, если бы они обнаружили что-нибудь в этом роде.

– Итак, – сказал Дикон, – «Случайная смерть».

– Они заговорили об этом еще до допроса. Мне они сказали именно это.

– Вы имеете в виду полицию?

– Да.

– Но вы им не поверили?

– Я рассказала им обо всех странностях, но мне показалось, что они не хотят слушать. Как будто им уже все ясно. Нет, даже не так. – Она взяла кофейник и наполнила чашки. Напряженно думая о том, что говорит, она машинально взяла на себя роль хозяйки. – Они сделали вывод не на основании фактов, а просто решили, что это должно было быть так, а не иначе.

– Расскажите мне, что вы им сообщили.

Лаура поставила чашку на журнальный столик и протянула руку к находившимся на нем предметам: портсигар, деревянная коробка-календарь, маленькая статуэтка черного дерева. Она подровняла их, словно это могло помочь ей упорядочить мысли.

– Вы знаете, так бывает, когда... – Она оборвала фразу и начала снова: – Ладно... по крайней мере, очевидно одно – из квартиры украдена вещь.

– Какая именно?

– Африканская статуэтка. Фигурка женщины высотой около фута. Кэйт купила ее у уличного торговца в Нью-Йорке около года назад, она стояла у нее в спальне. Статуэтка не была ценной – Кэйт заплатила за нее долларов тридцать, не больше. Но это была ее любимая вещица. После того как я... На следующий день, когда я собирала ее одежду и все остальное, я заметила пропажу статуэтки.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Не знаю. Она всегда была там.

– Кэйт не могла продать или подарить ее?

– Полиция тоже сказала это: как я могу быть уверена, что статуэтку украли? Но я уверена, что Кэйт никогда бы не рассталась с ней, не продала бы и не отдала никому. Она должна была стоять в ее комнате.

– Итак, – подытожил Дикон, – украденная статуэтка.

– Все остальное понять сложнее. Оно связано с тем, что вы знаете о человеке. Оно имеет смысл только в том случае, если вы верите, что людей можно узнавать по их привычкам.

– Это верно, – сказал Дикон. В комнате, где жила Мэгги, чувствовалась ее ненависть к однообразию жизни: в стаканах стояли букеты из птичьих перьев, которые она любила собирать, гуляя за городом; ее шкатулка была переполнена ожерельями и браслетами.

Лаура между тем продолжала:

– Она пустила воду и пошла раздетая в спальню. Приезжая домой, она почти всегда принимала ванну. В этот раз ее одежда осталась лежать на кровати, аккуратно сложенная. Кэйт никогда этого не делала, буквально никогда. Она была неряхой, как и я, мы с ней часто смеялись над этим. Мы договорились поддерживать порядок в той части квартиры, которой пользуемся сообща, но это был порядок в нашемпонимании. И это не распространялось на наши спальни. Аккуратная стопка одежды была не... Ну, это как если бы вы нашли бифштекс в холодильнике вегетарианца. Я никогда раньше не видела такого. Это напомнило мне, что в детстве я всегда узнавала, когда мама в порядке одолжения убирала мою комнату вместо меня. Это было равносильно присутствию кого-то чужого. На полицию, однако, мои слова не произвели никакого впечатления. Сперва мне показалось, что я понимаю их, – в самом деле, это всего лишь смутное ощущение. Но кроме этого... было нечто такое, что нельзя было назвать просто странным. Я наверняка знала, что Кэти бы этого не сделала, и сказала им об этом.

– О'кей, – сказал Дикон. – Что еще?

– Ее настольный календарь лежал в спальне, на письменном столе. Я заглянула в него. Кэти не использовала его в качестве дневника или чего-нибудь в этом роде. Даже встречи она не записывала полностью – у нее была своя система сокращений. Так или иначе, в этот раз она записала что-то на пятницу, но потом зачеркнула и переписала на понедельник – то есть на тот день, когда я ее нашла. В календаре была заложена ручка. Там стоял знак вопроса, после которого было написано слово след.

Что это могло означать?

– Кто его знает? Полиция забрала одежду с ее кровати, часть бумаг со стола и календарь. Одежду и бумаги они вернули, а календарь – нет. Они сказали, что потеряли его.

– Но вы им не поверили?

– Почему-то нет.

– Это все?

– Нет.

Лаура опустила глаза и сплела пальцы рук. Суставы на них побелели, словно она пыталась найти в них опору. Когда она снова подняла взгляд, то не встретилась глазами с Диконом. Она смотрела куда-то поверх его плеча и говорила медленно, будто рассматривая на стене то, о чем говорила.

– Я вошла в ванную и увидела Кэйт. Сначала только ногу. Потом подошла поближе и увидела ее всю – под водой. Меня будто что-то толкнуло назад. Наверно, я была близка к обмороку. Не помню, чтобы я садилась на пол, но каким-то образом оказалась на полу и не могла встать. Просто сидела и плакала. Перед глазами у меня была ее нога. – Она замолчала, Дикон ее не торопил. – Через некоторое время я вызвала полицию, потом вернулась в ванную. И... – Она снова умолкла.

Дикон знал, что сейчас перед ее мысленным взором снова встает эта сцена и ей совсем нелегко. Заносит грузовик, автомобиль врезается в него... Что хуже: видеть это и вспоминать или не видеть и представлять в собственном мозгу?

– О'кей. – Лаура слегка ударила сцепленными ладонями по коленке. – Я попыталась понять, как это могло произойти по версии полиции. Что это было: Кэйт поскользнулась, входя или выходя из ванны? Упала и ударилась головой, потеряла или почти потеряла сознание и утонула? Ну хорошо, предположим, что все именно так и было. Я думаю, вы слышали, что со стариками такое иногда случается. Хотя, если вдуматься, это чертовски трудно себе представить. Я несколько раз входила и выходила из ванны, проверяя эту версию. Можно предположить, что большинство людей проделывают это одинаково: сначала вы наклоняетесь и опираетесь рукой о бортик, потом переносите одну ногу, слегка поворачиваетесь и переносите вторую. То есть сначала вы наклоняетесь и, только когда вы уже залезли, садитесь на корточки, упираясь пятками в ляжки. Потом вы уже садитесь как следует. Выбираясь из ванны, вы повторяете то же самое в обратном порядке: сначала сесть на корточки, потом – руку на бортик и переступить. Вы делаете это согнувшись – иначе не получится, – если только вы не собираетесь выпрямиться и сразу шагнуть через бортик. Я попробовала так делать – это абсолютно неестественно. По правде говоря, я никогда не задумывалась над тем, как выхожу из ванны, но теперь я уверена, что как угодно, только не так. Все дело в том, что очень легко сказать: «Она поскользнулась и разбила голову, выходя из ванны». Это звучит правдоподобно. Но если вы поразмыслите о действиях, которые привели к этому, то такой вариант покажется невозможным.

Пока она излагала теорию, ее голос звучал уверенно. Но как только она вернулась к тому, что увидела в ванной, ее речь снова замедлилась.

– Правая нога Кэйт свешивалась через край ванной. На ней были синяки. По полицейской версии, они появились от удара о бортик или о раковину при падении. Хорошо – допустим, что это так. Но там были три или четыре синяка, и они... – она поискала подходящее слово, – резко выделялись. Вы понимаете?..

– Да, – ответил Дикон.

– Было разбито зеркало. Я никак не могу связать это с падением. Конечно, оно могло разбиться как-нибудь иначе, но ведь оно находилось низко – над самым краем ванны.

– И поэтому вы...

– Я не...

Они начали говорить одновременно. Дикон сделал ей знак продолжать.

– Я не упоминала о своих наблюдениях на первом допросе, но они должны быть занесены в протокол. Я вспоминала эти детали позднее – одну за другой...

Дикон остановил ее.

– Когда полиция впервые заговорила о «несчастном случае»?

– Что?.. Ах да. – Она задумалась. То, что она собиралась сказать, было гораздо труднее выразить, чем описать синяки и разбитое зеркало. – В этом было что-то сверхъестественное. Кэйт лежит в воде, но все остальное выглядит абсолютно нормально, понимаете? Все вещи на месте, и вроде бы все как обычно. Но я почувствовалатам что-то. Такое чувство возникает, когда вы входите в комнату, где кого-то только что выпороли. Я понимаю, что это глупо и ничего не значит, но там ощущалось присутствие насилия, какой-то отрицательной энергии. Казалось, в воздухе остался ее отпечаток. – Она недоуменно покачала головой. – Я знаю, это звучит смешно, когда я говорю об этом вслух. Но это там было.Впоследствии мне становилось плохо от одной мысли об этом.

– Я все понимаю, – сказал Дикон. – То, что вы сказали сейчас, больше всего заслуживает доверия.

* * *

Лаура встала и подошла к открытому окну. Приближался вечер, и синее небо стало темнеть. Воздух был все еще теплый, теплым был даже деревянный подоконник, на который она облокотилась. Такая погода стояла уже полтора месяца и, похоже, не собиралась меняться. Страна как будто переместилась к Средиземному морю. Рядом с ресторанами появились выносные столы, люди веселились в садах возле пабов, повсюду слышались веселые разговоры и музыка. Невдалеке кто-то играл на скрипке, повторяя один и тот же пассаж снова и снова, явно не удовлетворяясь своей игрой.

– Каждый день эта треклятая жара, – со злостью сказала Лаура. – Господи, как мне хотелось бы, чтобы пошел дождь.

– Я больше не служу в полиции, – сказал Дикон. – Вы слышали об этом?

– Я это знаю. – Она обернулась к нему от окна. – Иначе я бы не рассказала вам все это.

– И почему, тоже знаете?

– Нет. – Она ждала, что он скажет. – Почему?

Он ушел от прямого ответа.

– У меня теперь детективное агентство.

– Я не знала.

– Это не совсем то, что вы думаете. По утрам вам не нужно вешать свой котелок на казенную вешалку. Вам не надо ждать, пока на стеклянной двери вашего офиса покажется силуэт крутого рыжеволосого парня с тлеющей сигаретой в зубах. Вы не должны старательно избегать приличных улиц.

Лаура невольно улыбнулась.

– Чем же тогда вы занимаетесь?

– Выколачивание долгов, слежка за квартирами, в которых люди занимаются тем, что сделает несчастными других людей, когда они узнают об этом.

– И они узнают об этом от вас?

– Да.

– Это плохо.

– Да. Поэтому я решил больше этим не заниматься.

Они помолчали. Наконец Дикон спросил:

– Почему вы избрали меня?

Лаура покачала головой.

– Надо было рассказать кому-нибудь, и мне вспомнилось, что когда-то вы были полицейским. Помню, меня это очень удивило, когда я встретилась с вами впервые.

– В самом деле?

Лаура пожала плечами. Она выглядела слегка смущенной.

– Вы показались мне слишком уж жизнерадостным.

Дикон расхохотался.

– Простите мою откровенность, – смутилась Лаура.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. – Он снова засмеялся. – Не надо извиняться.

– Я предполагала... Я думала, что вы сможете по крайней мере мне сказать, почему они проигнорировали мои показания. Что это может означать? Может быть, вы спросите у кого-нибудь?

– Вы думаете, что Кэйт убили.

– Я не могу... – Она нахмурилась. – Да! Я в этом не сомневаюсь. Но в то же время, когда я думаю об этом, когда вы говорите «Кэйт убили», это кажется невероятным, бессмысленным.

– И это вас пугает?

– Да. Это меня пугает.

Он встал с места и подошел к ней. Теперь они вместе смотрели на деревья за окном и на элегантные верхние этажи соседних небоскребов.

– Дайте мне подумать об этом, – сказал он. – Я вам перезвоню.

– Вы действительно позвоните? – спросила она с тревогой.

Дикон кивнул.

– Да. Независимо от этого дела, я хотел бы увидеть вас еще раз.

Лаура посмотрела на него, но он отвел глаза.

– Из-за Мэгги.

– Я вас не понимаю.

Некоторое время он молчал. Они стояли близко друг к другу, и Лаура видела, как напрягаются мускулы его подбородка. Два раза он открывал рот, чтобы сказать что-то, но потом снова закрывал его. Она почувствовала, что он хочет сказать нечто такое, в чем ему трудно, может быть, даже опасно признаться. Она не была уверена, хочет ли она это услышать, но теперь было уже поздно уходить от этого.

– Мэгги и я были женаты три года, – проговорил наконец Дикон. – И вот уже год, как она умерла... Не очень большой срок, правда? Три года – это недолго. – Он не ждал ответа. – Понимаете, когда кто-то говорил: «Я потерял жену», «Я потеряла мужа», – я всегда смеялся над этим эвфемизмом, считая его шуткой.

– Легкомыслие юности, – сказала Лаура. Ей надо было прочистить горло, и она произнесла эти слова хриплым голосом. – Что вы сказали?.. Ах да... такие дела... шутка. Но это не шутка, вовсе нет. Время, проведенное вместе, время, которое вы могли бы провести вместе, столько слов, которые вы не сказали друг другу, столько мыслей, которыми вы не поделились, – все это потеряно. – Последнее слово прозвучало у него невыносимо мрачно. – Теперь я понимаю, что потерял возможность узнать Мэгги. Возможность познавать ее. Мне могла бы помочь возможность говорить о ней. С кем-нибудь, кто знал ее. Кто знал ее еще до меня. Это...

– Хорошо, – сказала Лаура. – Я согласна. – Она проговорила это очень быстро, потому что не хотела больше слушать.

Он вернулся туда, где они сидели, и занялся уборкой посуды. Собрав кофейные чашки, он отнес их на кухню. Она услышала, как он открыл воду в раковине.

Она огляделась. Комната была необыкновенно опрятной: все вещи на своих местах. В этом не было ничего показного, никакой чопорности или занудства. Она не заметила этого раньше, но сейчас ей стало очевидно, что в этом порядке есть что-то энергичное и неистовое, – такое впечатление, что он граничит с хаосом.

Глава 6

Паб стоял на отшибе. Его окружали грязные улицы и невыразительные домишки, шторы в которых не отдергивались целыми днями. Жители этих домов умудрялись приходить и уходить незамеченными. Крошечные садики не были ухоженными, но и не зарастали, словно самый воздух и почва пропитались каким-то тлетворным веществом, не дававшим зелени расти. Единственное, что прижилось здесь, были многочисленные автомашины, стоявшие на платформах за нестругаными досками заборов, огораживающих крошечные участки земли. С первого взгляда дома казались пустыми и не подающими признаков жизни, но напряжение, которое чувствовалось на улицах, говорило, что это не так. Молчаливые, закрывшиеся ставнями дома напоминали лица беженцев.

Улиц через двенадцать на юг располагался элитный квартал шикарных особняков и огромных квартир, широких тротуаров и зеленых, ухоженных скверов. На стоянках с табличками «Только для местных жителей» блестели вылизанные автомобили, готовые везти своих владельцев куда угодно. Чаще всего машины принадлежали вовсе не тем, кто их мыл и доводил до блеска. В этом квартале окна были открыты, из них доносились смех, тихая беседа или негромкая музыка – звуки, сопутствующие богатству.

Через несколько улиц к северу находилось гетто. Люди из квартала зеленых скверов никогда не заглядывали туда. Они и вовсе не вспоминали бы о существовании гетто, если бы кто-нибудь из них, придя домой, время от времени не обнаруживал разбитое окно или выломанную дверь. Из дома могли пропасть телевизор, видео, деньги и драгоценности хозяйки.

«Дети», – обычно говорили полицейские, и были правы. Серьезные преступники из гетто не стали бы утруждать себя из-за такой мелочевки. А дети, шустрые и ловкие, редко работали в одном и том же месте, около дома, Где их можно было вычислить. Они не тратили времени на то, чтобы как следует обыскать квартиру, хотя часто урывали пару минут, чтобы помочиться на постель. На все про все им хватало пяти минут или даже меньше. Арестовывали их редко. Жертвы ограбления несколько дней ходили сердитые, а потом страховая компания оплачивала убытки.

Квартал, лежавший между двумя враждующими сторонами, вряд ли можно было назвать нейтральной территорией. Нейтральный – значит безопасный. А это была ничейная земля.

* * *

Войдя в паб, Дикон почти сразу же увидел Фила Мэйхью. Его было легко узнать в любой обстановке: высокая фигура – шести с лишним футов роста и крепкого сложения, без малейших признаков излишней полноты. Кроме того, он, единственный из посетителей бара, сидел за отдельным столиком. Завсегдатаи бара знали Мэйхью и чем он занимается, и ни один из них не садился к нему за стол иначе как по делу. Перед ним стояла кружка пива и непочатая бутылка виски. Дикон взял у стойки стакан «Перрье», подошел к Мэйхью и сел, отодвинув бутылку в сторону, после чего достал из кармана пачку сигарет. Мэйхью посмотрел на виски, потом перевел взгляд на Дикона.

– Это очень вредная привычка, – сказал он, кивнув на зажженную сигарету.

– Ни черта! – возразил Дикон. – Мне этого еще никто не говорил.

Мэйхью улыбнулся. Сам он три раза в неделю занимался в гимнастическом зале и все остальные дни играл в сквош. Он не курил, пил только вино и пиво, и то понемногу. Дикон всегда слушал рассказы о его праведной жизни с кислой миной.

– Как поживаешь, Джон? – спросил Мэйхью.

Дикон кивнул.

– Отлично, – сказал он и, помолчав, добавил: – Я был в Корнуолле, убирался в доме.

– Давно пора.

– Да, пожалуй.

Они помолчали. Дикон посмотрел по сторонам.

– А здесь ничего не изменилось, – заметил он.

– Что ты сказал? – Мэйхью думал о чем-то своем.

Дикон махнул рукой.

– Те же фраера и шестерки.

– А ты чего хотел? Успешного выполнения программы социальных мероприятий и реабилитации излечившихся от алкоголизма? – Мэйхью хмыкнул. Затем его лицо приняло задумчивое выражение. – Видишь вон там, у бильярда, высокого парня с гнилыми зубами и тошнотворным запахом дешевого одеколона? Он знает то, что мне позарез хотелось бы знать. На прошлой неделе его засекли в одной точке вместе с тремя парнями из тех, у которых крутые костюмчики и низкие лбы. Похоже, они тогда двинули вслед за машиной, везущей зарплату.

Дикон не стал оборачиваться и смотреть.

– Он тебе скажет?

– О да! Рано или поздно. Возможно, уже после того, как все кончится. Меня это не слишком волнует. – Мэйхью отхлебнул пива. – Какие у тебя проблемы, Джон? Требуется узнать по номеру имя владельца машины, а может, тебя предупредили, чтобы ты не совал свой нос в чужие дела?

Дикон и Мэйхью дружили уже восемь лет. С тех пор как Дикон начал работать самостоятельно, он то и дело обращался к Мэйхью за информацией. В полицейском компьютере можно было быстро найти имя и адрес владельца автомобиля, который слишком часто или слишком долго стоял у чужой квартиры. И если носитель этого имени был известным человеком, то, как правило, для разрешения проблемы было достаточно что-то шепнуть на ухо провинившейся «очень важной персоне»[1], не вынося сор из избы. В результате в специальном отделе накапливалось очень полезное и удобное досье, в котором были на учете все темные делишки видных горожан. Просто удивительно, какими люди становились покладистыми, стоило напомнить им о полузабытых фактах из их прошлого. Дикон извлекал двойную выгоду: во-первых, он получал необходимую информацию, во-вторых, его дела часто разрешались сами собой. Мужчины, развлекавшиеся маленькой интрижкой на стороне, вдруг снова становились верными мужьями, а подозрительные жены корили себя за излишнюю подозрительность и щедро платили Дикону за услуги. Зачастую женщины испытывали к нему чувство неловкости и даже враждебности: он олицетворял в их глазах опасность и страх, не дававший им заснуть по ночам. Они были рады вновь обрести свой надежный мир, который, как они думали, оказался под угрозой. Они были рады признать свою неправоту. Дикон вручал им отчет и забирал поспешно выписанный чек. Интересно, думал иногда Дикон, в каком качестве он фигурирует, когда мужу приходит уведомление из банка: в качестве модного портного или, может быть, тренера по теннису?

– Я этим больше не занимаюсь, – сказал Дикон. – Сыт по горло.

– Ну да... – Мэйхью посмотрел на него испытующим взглядом. – Я не могу сказать, что удивлен. – Он помолчал. – Надеюсь, тебе не приходила в голову идея о возвращении в полицию?

Дикон отрицательно покачал головой.

– Мне кажется, тебя вряд ли возьмут. – Мэйхью показал на стакан Дикона. – Даже при том, что ты перешел на водичку.

– Мне они тоже не нужны. Даже при вшивой зарплате и убийственных дежурствах.

Мэйхью ухмыльнулся.

– Как ты на самом деле, а, Джон?

Дикон прикурил еще дну сигарету. Помолчав, он сказал:

– Ранен, но в строю.

– Это было год назад. – Теперь Мэйхью говорил тихо, будто сам с собой.

– Я помню, – Дикон дернул плечом. – Ну и что? Мэйхью посмотрел в дальний угол комнаты. Игрок в бильярд уходил. Мэйхью не спускал с него глаз. У двери человек обернулся, ощутив на себе чужой взгляд, и сообщнически подмигнул Мэйхью, чего тот и дожидался. Как только дверь закрылась, он улыбнулся и сказал:

– Он их не упустит. – Потом обернулся к Дикону: – Ну, что там у тебя стряслось? Ты позвонил мне в рабочее время.

– В прошлую пятницу, пятнадцатого числа, девушка по имени Кэтрин Лоример умерла на твоем участке при подозрительных обстоятельствах. Кэти Лоример.

– Да.

– Что «да»?

– Я слышал об этом. Это не мое дело.

– Не твое. Это дело Д'Арбле.

– Правильно.

– Инспектора Д'Арбле. – В голосе Дикона послышалось сожаление.

– Ну что ж, если долго лизать чью-то задницу, то получишь продвижение по службе и дурной запах изо рта. – Мэйхью хихикнул. – Я думаю, его мать им гордится.

– Когда я работал с ним, Д'Арбле не мог найти и задницы, даже своей собственной.

– Теперь его инстинкты работают, – заметил Мэйхью. – А что с ней?

– Она утонула в ванне.

Мэйхью кивнул.

– Мне так и сказали. И что же дальше?

– Там немного пошарили: судебный эксперт побывал в квартире девчонки, в заключении написали, что это «несчастный случай».

– Продолжай...

– Это действительно так?

Мэйхью посмотрел на Дикона, пытаясь понять выражение его лица.

– Я не слышал никаких других версий. А разве есть сомнения?

– Именно об этом я и спрашиваю.

Мэйхью задумался.

– В любом случае это камень не в мой огород. Дознание ведь было проведено?

– Было. – Дикон предвидел следующий вопрос и ответил на него: – «Несчастный случай».

Мэйхью пожал плечами, как бы говоря: вот, пожалуйста. Вслух он спросил:

– А кто этим интересуется?

– Ты знаешь девушку по имени Лаура Скотт?

– Та самая подружка Мэгги? Вечера сплетен в турецких банях...

– Та самая. Она жила вместе с Лоример. Это она обнаружила тело.

– А... – Мэйхью отхлебнул еще немного из своего стакана. – Я думаю, девушка была расстроена. Дикон улыбнулся.

– Она наверняка чертовски истерична, – добавил Мэйхью.

– Кошмарами на ближайшее время она обеспечена, – согласился Дикон. – Но я не думаю, что у нее началось размягчение мозгов, если ты это хочешь ей приписать.

– Я знаю, как это бывает, Джон. Если есть кто-нибудь виноватый, то жить легче. Драму пережить проще, чем трагедию. – Мэйхью посмотрел на дверь, потом поднял стакан на уровень глаз, пряча полуулыбку. – Это становится интересно.

– Он вернулся, – заключил Дикон.

– Да. Его друзья уехали минуту назад. Он ждал именно этого.

– Я лучше пойду, – предложил Дикон, – а то он будет злиться. Ему хочется, чтобы это было сделано.

– Пусть этот мудак попотеет, – сказал Мэйхью. – Он своего не упустит.

– Но ты можешь упустить его.

– Не сейчас. – Мэйхью едва сдерживал ухмылку. – Он сделал свой выбор и знает, что мне это известно. Он приговорен.

– Я знаю его? – спросил Дикон.

– Нет. Он здесь новый человек, лишь недавно из Глазго. За его голову назначена награда. Имеется пара психов, которым не терпится поговорить с ним о том деле с золотыми слитками, в котором не все заладилось. Он думает, что под моим крылышком он в безопасности.

– Это действительно так?

Мэйхью нахмурил брови.

– Дай мне передохнуть. Его дни сочтены, но он еще сослужит мне службу, пока дружки не найдут его. – Он бросил быстрый взгляд на человека, сидевшего теперь на табурете за стойкой бара над кружкой с элем, потом снова посмотрел на Дикона. – С чего она решила, что это не случайная смерть?

– Ты будешь смеяться, если я скажу.

– Тогда не говори. Я думал, ты больше не занимаешься детективной работой.

– Вообще-то нет. Она позвонила мне потому, что ей был нужен кто-нибудь, с кем можно было бы поделиться, и еще потому, что вспомнила, что я служил в полиции. Позвонила потому, что знала Мэгги.

– И тебя.

– Не совсем так. Мы встречались всего пару раз. Она была подругой Мэгги.

– О'кей. Она позвонила и сказала: «Я считаю, что мою подружку прикончила мафия, а полиция не хочет этим заниматься», и ты ответил...

– Для нее это вполне реально. Фил. – В голосе Дикона проскользнуло раздражение.

– Ты же сам сказал, что я буду смеяться над ее версиями. – Мэйхью замолчал. – Но все же тут что-то есть... ведь так? Надо искать ключ к разгадке, – сказал он с мрачным видом, копируя Шерлока Холмса.

Дикон рассмеялся и сделал шутливый жест почтения.

– Что-то есть, – сказал он. – Но мало.

– Тогда из-за чего ты хлопочешь?

Правда вертелась у Дикона на кончике языка, ему хотелось сказать, что так он будет ближе к Мэгги, что ему хочется поговорить с Лаурой Скотт о той Мэгги, которую он не знал, о Мэгги, которая была подростком, студенткой, молодой женщиной, ходившей на вечеринки, игравшей на ипподроме в Червелле, получавшей звание бакалавра искусств в смешной шапочке и мантии. Дикону хотелось знать о ее амбициях, ее стремлениях, даже о ее любовниках. Целый мир до их встречи... Прошлое потеряно для него, так же как и будущее. Но, может быть, он сумеет узнать хотя бы немного, совсем чуть-чуть из прошлого. Вернуть себе чуточку Мэгги.

Наконец Джон сказал:

– Может, мне удастся убедить ее, что нет никаких причин беспокоиться. Разве это будет так уж плохо?

На сей раз уважительно кивнул Мэйхью.

– Ты прав. И все-таки, что-то в этом есть? Даже если это и смехотворно, я должен знать, если мне придется копаться в этом. Ты ведь этого хотел от меня.

Аккуратно сложенная одежда, ощущение насилия в квартире, плавающего зловещими потоками воздуха, – вряд ли полицейский поверил бы этому, тем более такой, как Фил Мэйхью.

Дикон спросил:

– Насколько легко утонуть в ванне?

– Кокаин, спид[2], маленький «косячок» после трудного рабочего дня, – полувопросительно произнес Мэйхью.

– Ничего не было.

– Выпивка?

– Нет.

– Кто это установил?

– Вскрытие.

Мэйхью немного подумал.

– Я не знаю. Это вполне могло иметь место. Несчастные случаи часто происходят дома. Вы входите или выходите из ванны, ваша нога скользит, вы падаете, ударяетесь головой о бортик. Через минуту вы уже захлебнулись, для этого может оказаться достаточно чайной ложки воды. Мне кажется, что этой девчонке просто не повезло. Одни попадают в переделку, другие выкарабкиваются. Метаболизм[3]– знаешь, что это такое? У нее был слабый череп. Один может пройти через побои, пытки, годы кошмарных концлагерей и выжить, а другой умрет от разрыва сердца, не выдержав громкого выхлопа автомобиля на улице.

– Согласен, – сказал Дикон, – но из квартиры Кэтрин Лоример кое-что пропало. Деревянная африканская статуэтка примерно вот такой высоты. – Дикон поднял ладонь дюймов на двадцать над столом.

– Это тебе сказала сама Скотт?

– Да.

– Статуэтка принадлежала ей?

– Нет, ее подруге.

– И когда Скотт видела эту штучку в последний раз?

– Я знал, что ты это спросишь.

Мэйхью посмотрел на Дикона с неудовольствием.

– Ради Бога, Джон!

– Хорошо, хорошо. – Дикон вытащил еще одну сигарету из пачки. – Она говорила это очень уверенно.

– Ты думаешь, нечистый на руку полицейский?

– Возможно.

Мэйхью рассмеялся.

– Не думаю. Ребята из моей бригады не слишком увлекаются предметами искусства. Пара бесхозных видеокассет или, может быть, содержимое бара – еще туда-сюда. Она продала или подарила ее...

– Я говорил ей все это, – прервал его Джон.

Мэйхью вздохнул.

– О'кей. Я посмотрю, куда дует ветер. Вряд ли я найду что-нибудь, кроме вонючего собачьего дерьма.

Дикон хмыкнул, потом громко рассмеялся.

– Хороший ты парень, Мэйхью!

Друг улыбнулся ему в ответ.

– Ты выглядишь гораздо лучше, чем в последние полгода. Жизнь продолжается, Джон.

– Похоже на то, – согласился Дикон.

Мэйхью заерзал на стуле, это был тактичный намек.

– Я позвоню тебе.

– Ладно.

– Я рад, что мы встретились. Не пропадай.

Дикон смял в пепельнице сигарету и встал. Уже выходя, он заметил быстрый взгляд человека, сидевшего за стойкой. Высокий тощий мужчина с редкими рыжеватыми волосами и давно не бритой щетиной. Дикон прошел мимо него, направляясь к выходу. Мэйхью был прав: его одеколон отдавал какой-то дрянью.

* * *

Все старались раздеться, насколько это допускали приличия. Разогретый воздух был сухим и легким, словно искрящееся шипучее вино. При такой жаре волосы пересыхали и становились ломкими. Гайд-парк выглядел, как после прямого попадания нейтронной бомбы. Трава пестрела неподвижными полуголыми телами, а в горячем воздухе была разлита музыка из десятков радиоприемников и магнитофонов. Едва вы переставали слышать одну мелодию, как вас тут же настигала другая.

Однако никто из лежащих на траве людей не давал себе труда пошевелить рукой или ногой, отбивая такт. Эти люди добровольно принесли себя в жертву солнцу и теперь распластались на земле, будто спасаясь от мерцающей над ними туманной жары. Обычно бледная, кожа англичан сейчас приобрела коричневатый оттенок и блестела от кремов для загара. Девушки были изысканны и привлекательны. Дикон подумал, что обратил на это внимание впервые за долгое время.

Он вышел на огибающую парк дорожку для верховой езды. Здесь ему пришлось остановиться, чтобы пропустить наездницу. Девушка была одета довольно нелепо – на ней были брюки для верховой езды, тяжелый цилиндр и бюстгальтер. Она выглядела удивительно эротично, словно только что начала раздеваться. Она гарцевала на большой и резвой гнедой лошади, ладоней шестнадцати в холке[4]. Мощные вены вздувались на шее и загривке коня, и было видно, что ему не терпится пуститься вскачь, ощущая каждой жилкой скорость и глядя далеко за пределы парка. И всадница и конь сгорали от избытка энергии, которая искала выхода. Девушка сидела очень уверенно, низко опустив руки и выпрямившись в седле. Она придержала гнедого еще секунду, потом слегка укоротила повод и ткнула скакуна сапогом в бок, за подпругой. Лошадь взвилась на дыбы, а потом перешла на быстрый аллюр, который вряд ли бы одобрила администрация парка.

~~

Мэгги, скачущая верхом по пляжу. Мэгги, отправляющаяся на конную прогулку в Бодмин-Мур. Мэгги в черном жакете, цилиндре и с сеточкой для волос среди других всадников, собравшихся на местную встречу ранним утром, когда от холода заходятся зубы. Будучи американкой, она ездила верхом не иначе как по-английски – даже дома, в Массачусетсе. Особенно дома,в Массачусетсе. Хендерсоны не принадлежали к нуворишам, и потому их взгляды всегда были обращены на восток, к их английским корням. Все, что находилось за границей первых поселений, было, по их мнению, территорией беглецов и вульгарных джентльменов удачи.

Дикон снова подумал о похоронах Мэгги. Ее отец и брат выглядели чужаками на маленьком кладбище в Корнише – их семисотдолларовые костюмы, клубные галстуки и аккуратные прически бросались в глаза. Жена Питера Хендерсона умерла в прошлом году, а теперь он стоял здесь и с каменным лицом смотрел на могилу дочери.

Потом брат Мэгги, Эдвард, немного прошелся вместе с Диконом по тропинке вдоль утесов.

– Не думаю, что мы с отцом сказали друг другу больше десяти слов в самолете. Теперь я с вами, но я все равно не знаю, что сказать, – проговорил он.

Дикон полюбил его за это. Эдвард был старше сестры на три года и был очень похож на нее. На обратном пути Дикон остановился около маленькой смотровой площадки, которую так любила Мэгги.

– Как только мы приезжали, – пояснил он, – она сразу же приходила сюда, пока я разбирал вещи.

Эдвард постоял немного, глядя вдаль. Потом снял с мизинца кольцо с печаткой и швырнул его далеко в море. Оно блеснуло на солнце, потом пропало в бесконечной голубизне моря и неба. Эдвард сказал:

– Почему я это сделал? Я не знаю, почему я, черт возьми, сделал это.

* * *

На улице, как и в парке, играла музыка. Такая погода гнала людей из дома. Это было нетипично,даже странно, и Дикон почему-то почувствовал себя не в своей тарелке. Возможно, именно английский климат превратил англичан в замкнутых домоседов. Экспансивность была не в их характере, даже их язык был беден на такого рода слова.

Лаура ждала его. Едва он нажал на кнопку квартиры, она открыла дверь, не соединяясь по домофону. Он поднялся на один лестничный пролет и нашел квартиру. Дверь была слегка приоткрыта. Она услышала, как он хлопнул ею, и что-то крикнула. Он направился на голос и нашел ее в кухне. Она разговаривала по телефону.

– Да, – говорила она. – Да, в шесть... Отлично. – Она продиктовала свой адрес, потом номер телефона, одновременно показывая рукой на открытую бутылку вина и стаканы на столике.

Дикон налил стакан вина и подал ей, потом нашел в холодильнике апельсиновый сок и наполнил им стакан для себя.

Положив трубку, Лаура сказала:

– Это агент по продаже недвижимости. Я могла бы... Я думаю, надо продать эту квартиру... – Она взглянула на его стакан. – Вы что, не пьете вообще?

– Нет, – ответил Дикон.

Лаура отпила немного вина.

– Я живу здесь уже пять лет. Эта квартира мне всегда нравилась. Но теперь мне кажется, что я не смогу здесь больше жить. – Она замолчала. – Вы видели его? Этого... – Она сделала неопределенный жест, пытаясь вспомнить имя.

– Фила Мэйхью.

– Да.

– Видел. Никакого результата, и я не думаю, что он может быть. Фил все проверит, но вряд ли ему удастся что-нибудь найти.

– А вам удастся?

Дикон улыбнулся.

– Он подозревает, что у вас... слишком богатое воображение.

Вопрос вертелся у нее на языке, но вместо этого она спросила:

– Что он собирается делать?

– Полистать протоколы, поспрашивать людей, с которыми вы встречались.

– Инспектора Д'Арбле?

– Вряд ли. Скорее, судмедэкспертов. – Он поставил стакан на кухонный стол. – Можно мне осмотреть квартиру?

– Конечно. – Лаура встала и подошла к двери.

– Нет, – остановил ее Дикон. – Я сам.

Пока он ходил по комнатам, Лаура сидела в кухне, прислушиваясь к звукам открываемых и закрываемых дверей. Тишина раздражала ее – было такое впечатление, что ее обыскивают. Где-то минут через десять она услышала, что он вошел в ванную.

«Должно быть, это случается ежедневно», – подумал Дикон. В Лондоне полно старых домов. Каждый день сотни людей входят в комнаты, где кто-то умер. В этих комнатах они веселятся с друзьями или сидят в одиночестве и смотрят телевизор, едят готовый ужин из картонных коробок, работают допоздна над проектами, принесенными из офиса, лежат в кроватях и смотрят на тот же потолок, на те же стены, на то же небо, на которые смотрел умерший.

Большинство старых особняков теперь поделены на квартиры. Спальни превратились в кухни, столовые или кабинеты. Богачи, занимающие последний этаж, скорее всего, пользуются большими спальнями. Тысячи старых домов, десятки тысяч комнат. А сколько там умерло людей? Миллионы. Люди ежедневно едят, и спят, и разговаривают, работают и готовят себе еду, занимаются любовью в комнатах, где кто-то умер. Даже если вы не знаете об этой смерти, это не имеет значения.

Дикон посмотрел на разбитое зеркало и на свое отражение в нем, потом увидел в зеркале ванну. Он попытался представить себе утопленницу так, как описывала ее Лаура: нога перекинута через бортик, тело будто подвешено в прозрачной воде. Одновременно он воображал тишину комнаты, где лежит мертвое тело, тишину, вызванную не умиротворенностью, а ужасной потерей.

Когда он вернулся в кухню, Лаура налила себе еще вина. Она поднесла стакан к губам и замерла, глядя на Дикона.

– Ну и как? – спросила она.

– Пока ничего. Я смотрел не очень внимательно. Здесь была полиция, здесь живете вы. Вряд ли удалось бы что-нибудь обнаружить, а если что-то и было, этого уже давно нет. Я просто хотел почувствовать место.

– Полиция осматривала всю квартиру несколько раз... окна, входную дверь.

– Я в этом не сомневаюсь. Искали следы взлома. Очевидно, они не...

– Я не понимаю... – Не закончив фразу, она пошла к двери. – Давайте перейдем сюда.

Дикон последовал за ней в гостиную и сел в кресло. Лаура примостилась на диване. Она хмурилась.

– Если здесь кто-нибудь был...

– Вы начинаете в этом сомневаться?

– Отнюдь, – покачала она головой. – Но как же он проник сюда?..

– А как вошел сюда я?

– Что?

– Вы даже не поговорили со мной по домофону, чтобы проверить, кто пришел. Вы услышали звонок, нажали на кнопку, открывая дверь в подъезде, потом распахнули входную дверь в квартиру и продолжали разговаривать по телефону.

– Я знала, что это вы. Я ждала вас.

– Вы думали,что это я, – предполагали это. – Дикон закурил сигарету. – Вы слышали о Бостонском душителе? Лаура кивнула.

– Знаете, – продолжал Дикон, – как он попадал к своим жертвам? Я вам скажу: он просто звонил в дверь.

– Как вы.

– Да, как я.

Лаура посмотрела на него, потом сходила на кухню, принесла оттуда пепельницу и поставила, ее перед Диконом. Пошарив в сумочке, она достала маленький голубой ингалятор, поднесла ко рту и, нажав кнопку, глубоко вдохнула.

– Дело даже не в доверчивости, – продолжал Дикон, – просто люди не обращают внимания на такие вещи. Зачем им это? Каждый живет своей жизнью: проблемы на работе, неоплаченные счета, в доме течет крыша и прочее, и прочее. Кто-то звонит в дверь и говорит, что принес посылку. Почему они должны не верить ему? Им даже трудно предположить, что самый обычный день вдруг может превратиться в кошмар. В конце концов вы...

Лаура прервала его:

– Я впустила вас, чтобы сказать вам о своих подозрениях: Кэйт была убита в этой квартире.

Дикон пожал плечами.

– Может быть, вам стоило бы быть осторожней. Но если бы я вам сказал, что пришел снять показания счетчика, вы, скорее всего, все равно впустили бы меня. Обычно бывает именно так. Не переживайте из-за этого. Как правило, люди верят тому, что им говорят. Почему бы и нет? Несколько лет назад одной девушке позвонил мужчина и попросил к телефону ее соседку по квартире. Девушка ответила, что подруги нет дома – она поехала к своим родителям, а потом на трехдневную телеконференцию. Парень сказал, что ему чертовски досадно, потому что он пробудет в городе только один день, а он давний друг этой девушки – не помню, как ее зовут, пусть будет Мэри, – и хотел пригласить ее на обед. Первая девушка – ее имя я хорошо помню, ее звали Хилари, – согласилась, что действительно очень жаль, и поболтала с парнем пару минут. Он спросил про родителей Мэри – поправился ли ее отец, как движется ее карьера на телевидении и все такое, – потом предложил Хилари поужинать с ним, сказав, что у него все равно нет никаких определенных планов и он никого не знает в Лондоне. У нее тоже было свободное время, и парень казался приятным. Она пошла. У них был потрясающий вечер, ей было весело с ним. Потом он отвез ее домой на такси, и она пригласила его выпить стаканчик перед сном. Он заглянул к ней, выпил немного бренди и пару чашек кофе, после чего ушел.

– Что же дальше? – спросила Лаура.

– Перед уходом, уже стоя в дверях, он сказал: «Мне понравился этот вечер, но вас не назовешь умной. Вам просто повезло. Я не знаком с Мэри и никогда с ней не встречался. Я наугад взял это имя из телефонной книги. Вы были пятой в моем списке».

Лаура посмотрела на Дикона, ожидая продолжения.

– Что он сделал потом?

– Ушел.

– Не причинив ей вреда?

– Вся соль заключалась не в этом, во всяком случае, не для этого парня. В определенном смысле он был прав – Хилари действительно повезло. Я не говорю, что этот парень вполне нормален, но он не собирался убивать или насиловать ее. Может быть, он и думал об этом, но ему было достаточно знать, что она в его власти. Кто знает, через полгода или через год он мог вернуться к этому, так или иначе. Это взрослый вариант детской игры, когда дети кого-нибудь выслеживают.

– Вы знали эту девушку? Эту Хилари?

– Нет. Она заявила в полицию, и это дело поручили мне.

– Я не понимаю, как ему это удалось.

– Очень просто.

– Но у него была какая-то информация – он что-то знал о родителях Мэри и всякое такое.

Дикон прикурил новую сигарету, потом посмотрел на ингалятор, который Лаура положила на диван рядом с собой.

– Как вы переносите табачный дым? Что у вас? Астма?

– Не волнуйтесь, – ответила она. – У меня действительно астма. Не из-за курения, это сезонное. В последнее время в воздухе много пыльцы.

– Он ничего не знал, – продолжал Дикон. – Она сама рассказала ему обо всем. «Мэри сейчас у родителей» – во множественном числе. Значит, оба они живы. «Она собирается заехать к ним перед конференцией» – следовательно, они живут где-то неподалеку. А если это не так, значит, они переехали или там живут еще чьи-то родители. Если вы говорите о ком-то, то предполагается, что вы знаете его родителей. «Она все еще носит длинные волосы?» Здесь шансы пятьдесят на пятьдесят. Если «да», то это только подтверждает, что вы знакомы. Если «нет», значит, вы были знакомы в то время, когда у нее была длинная прическа. Он спрашивает, поправился ли ее отец. Не секрет, что пожилые люди часто болеют. Такой неопределенный вопрос звучит даже лучше, чем упоминание о какой-то конкретной болезни отца, так как в этом случае может показаться, что вы знакомы с семьей гораздо ближе, чем тот человек, с которым вы говорите. Все мошенники владеют этой техникой. Вы слушаете, собираете информацию, а потом выдаете ее обратно. И люди слышат от вас нечто внушающее им доверие. А на самом деле они сами рассказали вам об этом в предыдущем разговоре.

– И вы думаете, что Кэйт была... что это – чистая случайность? Какой-нибудь сумасшедший?

Дикон тяжко вздохнул.

– Вы позвонили мне... вы знали Мэгги... вы верите в то, во что верите, – по всему этому я задавал вопросы циничному и жизнерадостному полицейскому, у которого и своих проблем навалом. А так как он мой друг, он будет задавать вопросы другим полицейским, которые еще меньше интересуются этим. Я не уверен, что Кэйт убита, не исключено, что она поскользнулась в ванне. Вот выв этом уверены. Вы знаете,что украденная статуэтка и аккуратно сложенная одежда имеют какое-то значение. А я этого не знаю.

– Но вы не исключаете, что могут иметь?

– Не исключаю.

– Но... – начала она.

– По правде говоря, я не думаю, что это был маньяк, если предположить, что там вообще кто-то был.

– Не маньяк?

– Нет.

Он не стал продолжать, и она некоторое время обдумывала сказанное им. Наконец она проговорила:

– Потому что тогда – если бы ее убил маньяк, – это не выглядело бы как несчастный случай.

Дикон согласно кивнул.

– Тогда кто же?

– Кто-то, кого она знала. Или, как в случае с Хилари, кто-то, о ком она думала, что знает его. Кто-нибудь, принесший посылку. В принципе это не так важно.

– Это не... – Лаура не была уверена, что он имеет в виду. Может быть, не один Мэйхью считает, что у нее, как он выразился, «слишком богатое воображение».

Они встретились глазами, и она поняла, что Дикон ждет от нее ответа. Спустя минуту она сказала:

– В этом все дело.

– Да, – сказал Дикон. – Именно в этом.

* * *

Весь день на небе не было ни облачка. Теперь синева сгущалась, наступали сумерки. Лаура подошла к окну и посмотрела на темнеющие вдали силуэты домов и башен. Они были озарены последними лучами солнца.

Дикон дал ей несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Потом он попросил:

– Расскажите мне о своей работе.

– О банке? – Лаура вернулась на диван. – Я начала там работать год назад, Кэйт пришла туда раньше меня. Мы программисты. А Кэйт, помимо того, еще и АБД. – Не дожидаясь его вопроса, она объяснила: – Администратор базы данных. Специалист по наладке, если хотите. – Она не замечала, что говорит о Кэйт как о живой.

– Чем вы занимались?

Лаура пожала плечами.

– Писали программы.

– Мне это не слишком много говорит, – улыбнулся Дикон.

– Ну как... Все, что требовалось. – Она колебалась в поисках наиболее короткого объяснения. – Представьте себе, что многим людям нужно регулярно делать один и тот же расчет, но каждый раз с разными исходными цифрами. Программа делает за них всю работу. Это как матрица. Люди вводят свои данные, компьютер дает ответ. Компьютер знает, чего хочет пользователь, – ему об этом сообщает программа.

– Для чего используются программы?

– Для чего угодно, как я уже говорила. От международных сделок до расчета годовой прибыли. Можно даже рассчитать представительские расходы в процентах от оборота. Компьютеры делают все, что им велят. В свободное время большинство программистов используют их в качестве текстовых редакторов – пишут письма друзьям и всякое такое.

– Ваша работа конфиденциальная?

– Что вы имеете в виду?

– Секретная. Деликатная. Охраняется от конкурентов.

Лаура немного подумала.

– Нет. Я так не считаю. В какой-то степени как раз наоборот. Едва программист завершает программу, как она становится общедоступной. В этом весь смысл: моя работа, работа Кэйт и других программистов всегда сдается в публичный файл – в этом и заключаются услуги, которые мы оказываем. – Она поняла, о чем он подумал, и высказала это вслух: – Здесь не за что убивать, – яимею в виду то, что я пишу: у тех, кто связан с банковским делом, есть свои программы, а всем остальным они не нужны. – Она рассмеялась. – Я думаю, что многие программы гораздо лучше моих.

– Если вы правы насчет смерти Кэйт, – сказал Дикон, – то обязательно должен быть ответ на вопрос: почему?

– Я права. -Голос Лауры дрогнул, как если бы она вдруг усомнилась в собственной интуиции.

– Хорошо, давайте поговорим о чем-нибудь другом. Большинство преступлений являются домашними, в том смысле, что их совершает кто-нибудь, близко знакомый с жертвой. Я спрашивал вас о парнях Кэйт.

– Да.

– Вы сказали, что она ни с кем особенно не сходилась.

– Это так.

– Она всегда ночевала дома. Следила за собой. Спала одна.

Лаура улыбнулась.

– Ну, не совсем так.

– Кто это был?

– Конечно, у нее были дружки. – Лаура повела плечами. – Был некто по имени Руперт Лоусон, по правде говоря, бывший дружок. Они то сходились, то расходились.

– Почему?

– Он так хотел.

– А Кэйт?

– Я не знала, любила ли она его. Если даже и не любила, то испытывала к нему сильную симпатию. Они изредка виделись – он звонил и приглашал ее пропустить по рюмочке. Я думаю, что Кэйт смирилась с тем, что их отношения не имеют будущего. Настоящей страстью Руперта были деньги: он сколачивал свой первый миллион. – Она подняла руку ладонью вверх. – На самом деле он просто великовозрастный яппи[5], возможно и способный на внезапные финансовые атаки из засады, но не более того.

– Вы сказали «великовозрастный».

– Ему года тридцать два – тридцать три. Староват для фондовой биржи. Они там выходят из строя уже к тридцати.

– У вас есть его адрес?

– Вы только зря потеряете, время. – Тем не менее Лаура подошла к бюро и достала оттуда записную книжку.

– Отнюдь! Негативный результат – тоже результат. – Дикон смотрел, как она переписывает адрес. – Это примерно как осмотр вашей квартиры – мне надо все почувствовать. Кто знает, что может сообщить Руперт? – Она протянула ему листок. – Представьте, что я – полицейский и верю в то же, что и вы. Допустите на минуту, что я... – Он мельком взглянул на адрес, после чего сложил листок и положил его в карман. – Руперт будет первым в моем списке лиц, с кем надо поговорить. Вы думаете, что я напрасно потрачу время, а я так не думаю – для меня не существует такого понятия. Вот вам пример. Некто, по имени Дональд Блейк, был найден мертвым у себя на кухне, где он что-то разделывал большим ножом, каким пользуются мясники. И кто-то этим ножом разделал его самого. Вся кухня была забрызгана кровью, даже потолок. – Дикон задумался, припоминая подробности убийства. – Ничего не украли, никаких следов взлома. Не было никакого видимого мотива. Мы опросили десятки свидетелей: родители, родственники, соседи – и ничего. Потом кто-то упомянул, что Дональд на днях получил письмо от тетки, с которой не виделся уже лет десять; другие члены семьи тоже давно с ней не общались.

– И вы напрасно потеряли на нее время, – предположила Лаура.

Дикон лукаво улыбнулся.

– Вы правы: мы вышли на нее совершенно случайно. А знаете, что она заявила на допросе? «Я не любила его еще в детстве».

Глава 7

Теперь все было по-другому, куда лучше, чем в первый раз. Тогда, у Кэйт Лоример, его возбуждала и отвлекала новизна происходящего. Теперь же предвкушение сладостного момента придавало ему большую яркость и остроту. Элейн сказала брату, что так и должно быть. Они сидели у нее, в полуподвальной комнате; Элейн свернулась клубочком в кресле, а он устроился на полу, у ее ног, чтобы в очередной раз рассказать о Кэйт. Элейн то и дело просила его вернуться назад и что-то повторить, либо задавала уточняющие вопросы: как Кэйт выглядела, когда раздевалась, не зная, что на нее смотрят; как их лица одновременно отражались в трюмо; что он почувствовал, когда лицо Кэйт ушло под воду и ее тело напряглось в его руках.

При воспоминании о Кэйт и об Элейн, которая внимала ему с нарастающим возбуждением, сидя в полутемном подвале, у него захватило дух. Когда он прошел через коридор в большую и светлую гостиную, обставленную дорогой мебелью, на его затылке и на груди зашевелились волосы, по коже поползли мурашки.

После полудня женщина поехала по магазинам, потом у нее была назначена встреча. Он мог бы с точностью до десяти минут определить время ее возвращения. Сидя в своей машине, он смотрел, как она вылезает из такси, нагруженная пакетами с именами известных модельеров: Поднявшись в квартиру, она бросила покупки на диван и прошла на кухню. Пока она наполняла ведерко льдом и доставала из холодильника тоник, он стоял в дверях кухни, а потом вернулся в гостиную, опередив хозяйку дома на один шаг. Она взяла высокий стакан, положила туда лед и плеснула изрядную порцию джина. Квартира была расположена в фешенебельном районе, поэтому шум уличного движения и шаги прохожих сюда не доносились. Было так тихо, что он слышал, как потрескивают тающие в ее бокале льдинки.

Женщина сбросила туфли, села на диван рядом с кучей пакетов и положила ноги на покрытый стеклом кофейный столик. Отпив из стакана, она откинула большим пальцем правой ноги крышку со стоявшей на столике небольшой красной коробочки, в которой лежали сигареты. Женщина рассеянно взглянула на них, сделала еще пару добрых глотков джина, после чего наклонилась, взяла из коробочки сигарету и прикурила от настольной зажигалки. Она проделала все это очень быстро, будто хотела отогнать какие-то тревожные мысли.

«Так, так, – подумал он. – Быстро ты, однако, меняешь свои причуды».

Женщина курила и пила джин – покупки, похоже, ее больше не интересовали. Такова участь всех богатых: вместе с кредитной карточкой приходят скука и равнодушие.

Он сидел напротив нее, любуясь дорогим и изысканным антиквариатом: низкий итальянский сервант примерно восемнадцатого века, картина Пуссена, висящая над мраморной каминной полкой. Времени у него более чем достаточно: муж женщины вернется из деловой поездки только после уик-энда. Вполне очевидно, что она намерена провести вечер в одиночестве. Возможно, прикидывал он, она приготовит себе легкий ужин, а потом послушает музыку.

Ему было приятно ее общество. Он любил тишину, которая напоминала о родительском доме, о том времени, когда они с Элейн были детьми.

На столе лежала недавно вышедшая из печати книжка, заложенная тисненной золотом пригласительной открыткой. С книгой в руках женщина подошла к столику с напитками, чтобы наполнить свой стакан. После этого она вернулась на диван и во весь рост вытянулась на подушках. Отпихнув ногой пакеты, она углубилась в чтение. Немного погодя ее рука снова потянулась к красной коробочке. Не отрываясь от книги, она ощупью нашла зажигалку.

«Не спешить, – подумал он. – Главное, не спешить». Он наслаждался быстротечными мгновениями, запечатлевая в памяти детали, о которых захочет узнать Элейн. Он смотрел на лишенное выражения лицо женщины, на дым, который она медленно впускала через ноздри. Только не спешить. Ему нестерпимо хотелось прикоснуться к ней. Боже, как ему этого хотелось! Это внезапно появившееся желание терзало его и не давало покоя.

Он успокаивал себя тем соображением, что рано или поздно ей захочется принять ванну.

* * *

Прозвенев два раза, телефон замолчал – сработал автоответчик. Первым побуждением Дикона было не выключать его, но потом он передумал и снял трубку.

– Слушаю, – сказал он, перебивая собственный записанный на пленку голос. – Подождите минутку, я выключу автоответчик.

– Я всегда с подозрением отношусь к подобным новшествам, – сказала трубка голосом Лауры. – Раньше был нужен секретарь, который всем отвечал: «Он на совещании». А теперь можно просто сделать вид, что никого нет дома.

– Мне часто хочется, чтобы так оно и было.

– Послушайте, – сказала она. – Мне пришла в голову мысль по поводу календаря Кэйт. Помните, там было написано слово «след»?

– Да.

– Когда я вернулась на работу, мне сказали, что в тот четверг – за день до того, как она умерла, – ее компьютер завис. Помните, я говорила, что Кэйт была администратором базы данных. Ее вызывали, когда надо было в чем-то разобраться. Наверное, это было последнее, что она успела сделать перед смертью. Я долго думала над этим. По-видимому, в компьютере оказалось недостаточно памяти.

– Как это?

– Память компьютера отнюдь не бесконечна. – Она задумалась, как лучше объяснить. – Представьте себе соты.

– Ну, представил.

– И все соты заполнены.

– Почему?

– В самом деле, почему? Именно этот вопрос я и задала самой себе. Потом я вспомнила об этой записи в календаре Кэйт. – Казалось, она колеблется. – Как я понимаю, вы не очень сведущи в программировании и вообще в компьютерах.

– Я знаю только то, что они могут имитировать видимый мир.

– Ага. Ну так вот, они сами этого не могут. Это могут делать люди, которые говорят им, что надо делать. Это похоже на... Вы слышали шутку: «Введешь мусор – получишь мусор».

– Да.

– Компьютер – это идиот, который работает с феноменальной скоростью. Он не спрашивает, зачем и почему. Если вы получите счет на ноль фунтов и проигнорируете его, то вскоре придет уведомление о том, что если вы не внесете ноль фунтов, то газовая компания отключит вам газ. Это происходит потому, что компьютеру никто не сказал, что счет на ноль фунтов не подлежит оплате.

– Ну тогда идиот не один, а целых два.

– Именно – программист и компьютер. Разница лишь в том, что программист может понять абсурдность выписывания счета на ноль фунтов, а компьютер будет выполнять команду, пока не получит других указаний.

– Понимаю.

– Так вот. Допустим, я пишу программу. Я хочу, чтобы компьютер мог делать определенную работу – для каждого, кто захочет воспользоваться программой, – и к тому же выполнять ее наилучшим образом. Итак, я начинаю писать программу и в какой-то мере делаю это методом проб и ошибок.

– Вы улучшаете ее по мере написания.

– Ну, если вам угодно, так. В любом случае я делаю это в моем личном файле.

– Что это такое?

– Представьте запертый кабинет, полный моих бумаг. Только у меня есть ключ. Есть такое слово-пароль, которое никто не знает, кроме меня. Я набираю его на компьютере, и он узнает, что это я. Тогда он открывает мой личный файл, как бы впуская меня в запертый кабинет. Когда я довожу программу до совершенства, я переписываю ее в публичный файл, после чего каждый может пользоваться ею. А чтобы убедиться, что она совершенна – хотя бы настолько, насколько это в моих силах, – я ее отслеживаю.

– Вот как! В дневнике говорилось именно о следе. Что значит «отслеживать»?

– Я узнаю, насколько эффективно работают программные модули.

– А если попроще?

– Компьютер делает то, что я ему велела, но кроме этого он как бы пишет маленькую книжечку о том, как он это делает. Потом он ставит эту книжечку на полку... в ячейку сот, если угодно. – Она помолчала, задумавшись. – Как бы вам получше объяснить... Представьте себе, что я попросила вас сходить за продуктами и велела купить мяса, хлеба и овощей. Вы приходите домой с буханкой, бараньей отбивной и картошкой – это значит, вы все сделали, что я просила. Но я не знаю, сделали ли вы это наилучшим образом. Может быть, вы сначала купили картошку, а потом ходили с ней по остальным магазинам, которые находятся дальше от дома. Я спрашиваю вас об этом, и вы мне отвечаете. Если вы что-то сделали неправильно, я говорю, как надо сделать в следующий раз. Это и называется отслеживанием.

– Спасибо, очень доходчиво.

– Я рада. Теперь о другом.. Я сама никогда с этим не встречалась, но слышала, что так бывает. Может так случиться, что нам заказали какую-нибудь программу и попросили поторопиться с выполнением задания. Программист откладывает всю другую работу. Наконец он заканчивает программу, отправляет ее в публичный файл, но при этом забывает выключить отслеживание.

– И компьютер продолжает фиксировать след?

– Именно. Каждый раз, когда заказчик вызывает программу и работает с ней, компьютер запускает отслеживание. Каждый раз. Мало-помалу система забивается. В результате образуются миллиарды следов, и все ячейки сот оказываются забиты.

– Видимо, Кэйт догадалась об этом. Потому в ее календаре и оказалось слово «след».

– Не только это. Она действительно догадалась обо всем и приняла меры – перед уходом домой Кэйт очистила систему.

– Тогда что же...

– Слово «след» стоит с вопросительным знаком. Думаю, Кэйт заинтересовалась содержаниемследа. Я поставила себя на ее место. Очень вероятно, что перед очисткой системы она решила проверить результаты отслеживания.

– И оказалось, что программа не в порядке.

– Не программа – это обнаружилось бы раньше; она бы просто не делала того, что от нее требуется.

– Значит, что-то не так оказалось с отслеживанием?

– Может быть. Я пытаюсь рассуждать логически. Прошло довольно много времени с тех пор, как Кэйт закончила работу над этой программой. Она помнила требования к программе только в общих чертах. Если бы там была незначительная ошибка – что-нибудь ненужное или малоэффективное, – она бы этого попросту не заметила. Но если след выглядел странно, значит, там было нечто из ряда вон.

– Что, например?

– Что-нибудь такое, чего не должно там быть.

– Попробуйте объяснить попонятнее.

– Опять на примере покупок?

– Да, пожалуй.

– Вы – робот. Я приказываю вам пойти по магазинам. Каждый раз вы возвращаетесь с хлебом и всем прочим. Все нормально, вы делаете то, что вам сказано. Вы делаете это для меня и для всех, кто вас попросит об этом. Но вот некто приказал вам заходить еще... ну, скажем, к букмекеру. Вы выполняете это. Каждый раз, идя за покупками, вы останавливаетесь у его кассы и делаете ставку, потому что кто-то попросил вас об этом. Что известно мне? Только то, что вы всегда приходите с продуктами. Как я смогу узнать о букмекере, если не... – Она остановилась, давая Дикону возможность закончить фразу.

– Если не спросите меня, – предположил он.

– Если случайно, после того как программа была написана, передана в публичный файл и забыта, я не увижу результата отслеживания, который должен был быть уничтожен уже давно. Кто-то изменил мои инструкции, и вы теперь заходите еще и к букмекеру. А этот кто-то не знает, что я забыла приказать вам прекратить давать отчет о том, как вы выполняете вашу работу.

– А может, Кэйт просто посмотрела на след и увидела какой-то изъян в своей работе?

– Вы меня не поняли. Она уже проверила эффективность программы перед тем, как передать ее в публичный файл. Она всего-навсего забыла отключить отслеживание. И если она удивилась при виде следа, это означает присутствие в нем какого-то постороннего фактора. Не ошибки, а чужого вмешательства. Я думала об этом часа два. Вы сказали, что Кэйт убил не маньяк, я имею в виду – если она была убита. И я начала искать причину. Разве полиция занимается не тем же? Не поиском мотивов? Помните тетку, о которой вы мне рассказывали, которая убила Дональда? У нее должен был быть мотив.

Нет, – ответил Дикон. – Она была сумасшедшей.

* * *

Теперь уже скоро. Он был спокоен и уверен в себе, как совершенная, четко запрограммированная машина.

Женщина поела фруктов и еще немного выпила. Потом отложила книжку и отнесла пакеты в спальню. Эта комната отличалась особой пышностью: стенные шкафы от пола до потолка, толстые шторы, дорогие ковры и верх роскоши – зеркальная стена. Женщина скинула одежду и встала посередине комнаты, поворачиваясь перед зеркалом, любуясь собою в профиль. Она оглядела себя через плечо, напрягла мускулы ног и встала на цыпочки, подражая балерине. Мужчина двигался вместе с ней, их отражения сходились и расходились, то соприкасаясь, то отплывая в разные стороны. Это была блондинка с очень белой кожей. Он наблюдал, как их головы – светлая и темная – то совмещались в зеркале, то вновь оказывались в разных концах комнаты.

Движения женщины – повороты, позы, изящные жесты рук и ног – постепенно замедлились и превратились в легкий воздушный танец. Одиночество и джин оказали свое действие. Она сплела руки, развернулась, все еще глядясь в зеркало, потом согнула колени, будто собираясь напасть на свое собственное отражение, и, выпрямив их, подняла руки над головой. Мужчина вторил ей, поворачиваясь, выпрямляясь и наклоняясь. Казалось, они репетируют дуэт из какого-то балета. Его темные волосы и золото ее волос, белизна ее кожи прекрасно гармонировали одно с другим. Закрыв глаза, он мысленно видел за зеркалами восхищенный партер, слышал благоговейную тишину в зале. Его раскинутые руки почти совпадали с ее руками в зеркале, образуя что-то похожее на сдвоенное распятье.

«Наш танец смерти, – подумал он. – Как мы прекрасны, и как любит нас режиссер».

Женщина улыбнулась в ответ его мыслям. Потом она остановилась и вытащила из сумки одно из платьев, просунула в него голову и подняла руки. Шелковая ткань цвета устрицы облекла ее тело, вздымаясь на груди и бедрах, как поток, встретивший препятствие, и плавно обтекая лодыжки. С минуту она смотрелась в зеркало, потом сбросила обновку и прошла мимо него за кулисы.

Оставшись один на сцене, он раскланялся, тяжело дыша. Его ярко-голубые глаза загорелись от удовольствия – откуда-то сзади, со стороны гостиной, доносился звук льющейся воды.

Глава 8

Каждый вечер, еще засветло, к окну Дикона прилетали ласточки. До самой ночи они бешено носились кругами между окном и большим платаном, словно наездники, выполняющие смертельный номер на шестидесятиметровом кругу. Они то удалялись, то приближались, то замолкали, то вновь принимались щебетать. Дикон наблюдал за ними каждый день: ему нравились их трепещущие серповидные крылышки, их маленькие темные тельца, словно специально созданные для умопомрачительных воздушных трюков. Ласточки неутомимо закладывали виражи в воздухе, то устремляясь к земле, то взмывая вверх, и пронзительно кричали при этом, будто в истерике.

Весь день Дикон просидел дома, словно отшельник в келье, переходя от одного шкафа к другому. Там висели плащи, куртки и ветровки Мэгги, ее зимние и летние платья, вечерние наряды, стояли ее элегантные туфли, босоножки, тапочки, сабо; через планки были перекинуты ремни, на полках лежали джинсы, брюки, шорты. Комод был заполнен свитерами, блузками, ковбойками, шарфами, бельем. Он заполнил ее вещами три больших ящика из-под чая и плотно закрыл их. Но в шкафах осталось еще почти столько же. В шляпной коробке он нашел связку писем, которые решил сохранить, но никогда не читать. Кроме того, оставались ее драгоценности, ее духи, ее ручки и отрывной блокнот с надписью на каждой странице: «От Маргарет Дикон».Казалось, этому не будет конца.

Когда пришла Лаура, Дикон подвел ее к окну, чтобы показать ласточек. Его слегка лихорадило, но на душе было легко. Он чувствовал себя так, словно его ноги медленно отрываются от земли. Лаура осталась наблюдать за птицами, а Джон прошел на кухню и начал готовить салат, запихнув лук в овощерезку. Подошедшей к нему Лауре он сказал:

– Я не выходил сегодня. Надеюсь, салат с тунцом вас устроит?

– Отлично. – Лаура достала из сумки бутылку вина. – Я принесла вот это. Думаю, у вас в доме нет спиртного.

Он ничего не ответил.

– Вы бросили пить, это правда?

– Да.

– И давно?

– Недавно.

– Было очень трудно?

Дикон рассмеялся.

– Мне кажется, что это зависит от того, как смотреть на вещи. Я воздерживался от спиртного, другие видели это. Мне было совсем не весело, и я могу предположить, что другим тоже было не очень-то приятно.

Его желчный тон почему-то опечалил ее.

– Извините, – сказала она. – Просто у меня вырвалось.

– Да нет, ничего... – Он покачал головой, и его тон немного смягчился. После целого дня возни с вещами Мэгги ему было нужно выпить. – Все в порядке... Честно говоря, я многого не помню. А то, что помню, я хотел бы забыть, но нельзя. Если бы я забыл, – он жестом показал, будто пьет из стакана, – то потерял бы страх.

– Это действительно страшно? – спросила Лаура.

– Это очень глубокая пропасть. Можно упасть туда навсегда. Я покурю, а вы выпейте, – сказал он, протягивая ей штопор. Было ясно, что Джон не хочет сам открывать бутылку. Он быстро сменил тему разговора на деловую: – Если то, о чем вы говорили вчера по телефону, имеет под собой основание, то как нам взяться за дело?

Именно это Лаура и хотела с ним обсудить. Его слова вернули их разговор на твердую почву и позволили Лауре спокойно взять стакан и налить себе вина без лишних экивоков. Она была благодарна Дикону за это.

– В теории – никак, – ответила она. – Только Кэйт может просматривать свои программы и результаты отслеживания. Пользователи могут запускать программу из публичного файла, но они ее не видят. Доступ для «чтения, записи и совершенствования» есть только у программиста.

– А Кэйт уже нет в живых.

– Да, но... – Лаура отпила из стакана. – Но компьютер не знает этого.

– Продолжайте. – Он резал помидоры, низко наклонив голову.

– На место Кэйт пока никто не назначен. Насколько я знаю, ее рабочее место еще не закрыто. Скажем, я сажусь за ее терминал и набираю на клавиатуре «Кэйт Лоример». Компьютер приветствует меня и запрашивает пароль. Я набираю его. Теперь для компьютера я стала Кэйт.

– А вы знаете...

Она прервала Дикона:

– Ее пароль? Нет. Но я могу предположить, что это за слово. Кэйт увлекалась лошадиными бегами – буквально до фанатизма. Она часто бывала в Ньюбери и в Сэндаун-парке. Главные соревнования она писала на видео. Однажды она мне сказала, что использует клички лошадей – пароль ведь меняют время от времени. Тогда ее пароль был, я думаю, «Шергар». Но теперь он наверняка изменился.

– А разве это слово не должно быть секретным?

– Строго говоря, конечно, должно. Но на самом деле это никого не колышет.

– Она любила играть на скачках?

– Да. – Лаура над чем-то задумалась. – Временами.

– Это могла быть последняя лошадь, на которой она выиграла.

– Да. Вполне.

Дикон взял с полки уксус и масло.

– Ну хорошо! Предположим, компьютер поверил, что вы – это Кэйт. А что дальше?

– Конечно, файлы со следом стерты – Кэйт ведь очистила компьютер в тот вечер. Но я могу посмотреть на ее работу – в личном и публичном файлах; посмотреть на сам процесс отслеживания.

– А вы сможете обнаружить то, что нашла она? Если там было что-нибудь странное?

– Да, конечно. Мы занимались практически одним и тем же. Я сразу же вычислю странность.

– Вы можете это сделать?

– Я же программист. Конечно, могу.

– Я имею в виду, можно ли это сделать без риска?

– Да, наверное. Люди часто остаются после работы на сверхурочные. В помещение заходят только уборщики и охрана, но никого не волнует, чем занимаются программисты. Правда, придется исключить четверг. По четвергам менеджер задерживается на работе допоздна. Его царственная жена, сознающая свой гражданский долг, посещает собрания какого-то там комитета, а он поставил своей целью быть вопиюще праведным. Кроме того, он считает нужным довести до всеобщего сведения, что он обедаетв своем клубе. Настоящее пресмыкающееся.

– Готово.

Дикон отнес салат в гостиную и накрыл стол на двоих, поставив один стакан с вином, а в другой налил воды. Потом подошел к полке и снял два толстых тома.

– Это может нам помочь, – сказал он, доставая блокнот и ручку.

– Что это?

– Мэгги владела четвертой долей скакуна по кличке Слава Соломона. Он иногда даже выигрывал. Теперь, наверное, это моя собственность, – сказал он, посомневавшись. – Я об этом как-то не подумал. Ладно, так или иначе, «Таймформ», – он постучал по переплету книги, – библия для любителей бегов. Первый том о простых скачках, второй – о скачках с барьерами и на опережение. – Он начал перелистывать книгу. – Я выпишу всех победителей в соревнованиях на классические дистанции и в Большом национальном турнире за пару последних лет. Испробуйте их клички в качестве пароля.

– Хорошо. – Лаура посмотрела на него и улыбнулась. – По-моему, эти томики очень тонкие?

Он покачал головой.

– Я так не думаю. Но с самого начала вы следовали своему инстинкту. В любом случае именно ваша настойчивость почти убедила меня в вашей правоте – я имею в виду то, что смерть Кэйт была не просто несчастным случаем. Инстинкт редко ведет не в ту сторону так долго.

– Вы доверяете ему?

– Да, всегда.

Они замолчали и принялись за еду. Между ними ощущалась напряженность, которая до сих пор не имела случая проявиться. Оба знали ее источник и знали, что рано или поздно она найдет выход. За окном летали и радостно щебетали ласточки.

Лаура спросила:

– А как вышло, что вы не подумали о себе как о владельце части лошади?

Дикон улыбнулся. Это был тактичный вопрос. С одной стороны, достаточно тонкий, чтобы Джон мог перехватить инициативу, если бы захотел это сделать, а с другой – позволял ему уйти от неприятного разговора.

– После того как умерла Мэгги... – начал он и остановился.

– Вам не надо...

– Дело не в этом. – Он положил вилку. – Дело в самой этой фразе: я произносил ее вслух и проговаривал мысленно несчетное количество раз. Она постепенно теряла новизну, становилась избитой. Я думаю, что слишком часто делил свое существование на «жизнь с Мэгги» и «жизнь после Мэгги». Знаете... честно говоря, я делаю это до сих пор. Конечно, была еще «жизнь до Мэгги», но она как бы стала «не в счет» после того, как мы с ней встретились. До этой встречи я уже был готов поверить, что у меня нет таланта на счастье, что я принадлежу к тем людям, которым никогда не достается кусок при дележе. Так или иначе, я привык к этому. Я никогда не был абсолютно несчастлив, во мне не было ничего из ряда вон выходящего. Драчун отец, безразличная мать, хорошая учеба в школе, не доставляющая удовольствия. Став взрослым, я много времени уделял работе и мало – развлечениям. У меня было несколько довольно приятных связей. Но я никогда не мог до конца понять, зачем они нужны. Обычно они кончались в постели. Это похоже на затянувшееся хныканье, правда?

– Как вам сказать? Это выглядит действительно затянувшимся.

Дикон засмеялся.

– Пожалуй. Попытайтесь понять меня правильно. Я не чувствовал себя обделенным. Вряд ли я часто задумывался о том, как идет моя жизнь. Я лишь сознавал, что она немного скучновата.

– Потом появилась Мэгги.

– Потом появилась Мэгги, – подтвердил он.

– Но как же, черт возьми, вы с ней встретились?

– Действительно – как такое могло случиться? Это совершенно невероятно, не правда ли?

В его голосе послышалась ирония с легким оттенком вызова.

– О Боже! Извините меня, пожалуйста! – воскликнула она. – Это не значит...

– Да нет, ничего, – перебил он ее. – Вы не первая. Существует целая теория о тупых и грубых полицейских. Лишь немногие из них имеют абонемент в балет. Еще меньше таких, кто способен уснащать беседу цитатами из греческих философов. И я должен считаться с этой теорией: люди, случается, присуждают другим и приобретают сами звание глупца. Как и все обобщения, она верна лишь в общих чертах. Это звучит немного унизительно, правда? Если хотите посмеяться, могу вам сказать, что я встретил Мэгги на лекции по Юнгу и западным территориям. Корнуэльские мифы и обычаи, племенные мифы и обычаи. Пути Господни неисповедимы. Я пошел туда потому, что находился под влиянием сумасшедшей идеи: я думал, что знание психоаналитической теории может пролить хоть какой-нибудь свет на психологию людей, прибивающих друг друга гвоздями к дверям гаража – просто ради забавы. А Мэгги слушала лекцию потому, что изучала психоанализ.

– И вы ее там подобрали. – Лауру явно позабавила эта мысль. Но в ее тоне не было снисходительности.

– Похоже, что так. Скажу вам больше – это была любовь с первого взгляда. Я думал над этим позже: действительно ли это так произошло... так сразу. Иногда мне приходила в голову мысль, что я мог забыть ту часть жизни, которая прошла между моментом встречи и зарождением любви, но, восстанавливая в памяти то время, я не могу припомнить ни безразличия, ни простой симпатии. Я встретил ее, я полюбил ее. В моем сознании это неразрывно.

– Мэгги чувствовала то же самое? – спросила Лаура.

Он кивнул.

– Это удивительно.

– Вы хотите сказать – невероятно?

– Вовсе нет. Я имела в виду, удивительно редко. И удивительно счастливо.

– Счастливо, – раздумчиво повторил он. – Да. Раньше со мной такого не случалось... Но ведь счастье долго не длится.

В его голосе послышалась грусть, и Лаура почувствовала свою беспомощность. Она знала, что Дикон хочет слышать от нее о топ Мэгги, которая ему не принадлежала, но Лаура была совсем не уверена, что сможет рассказать ему об этом. Мэгги приехала в Оксфорд после того, как получила степень бакалавра искусств в Вассаре. Она решила провести еще год в Оксфорде, чтобы начать работу для получения степени доктора филологических наук. Лауре запомнилась спокойная, уверенная в себе женщина, не очень любившая распространяться о своей жизни и о своих мужчинах. Она принадлежала к богатой семье, это было очевидно для всех: в отличие от большинства студентов, которые снимали квартиры по нескольку человек и ездили, в лучшем случае, на разбитой «консервной банке», Мэгги купила маленький домик в северном Оксфорде и водила шикарное спортивное купе. Они с Лаурой знали друг друга лучше, чем мимолетные знакомые, но близкими подругами не были. При первой встрече Лаура увидела в Мэгги нечто интригующее, да и позднее, когда они сошлись ближе, Лаура не без удивления поняла, что ее интерес к Мэгги не проходит. Однако они были знакомы недостаточно долго, чтобы между ними успела зародиться настоящая дружба.

«Что я могу ему рассказать? – подумала она. – Ничего. В данный момент – ничего». Она чувствовала тяжесть ответственности за то, что она расскажет о Мэгги. Она не знала ни того, что он хочет услышать, ни того, что он должен услышать, ни даже того, что она хочет рассказать ему. Это портило все дело:

– О чем вы думаете? – спросил он.

Лаура уловила нетерпение в его голосе.

– О программах. Я не могу сидеть там до полуночи за терминалом Кэйт. Мне нужно все распечатать и унести с собой. Послушайте... – Ей хотелось что-то спросить, но она не была уверена, что стоит это делать. – Вы не возражаете, если я приму здесь ванну? У себя дома... Я знаю, что мне надо выкинуть это из головы, но от одной мысли у меня мурашки идут по коже. – И тотчас она подумала: «Ошибка. Это ошибка. Я знаю его не настолько хорошо». Однако он ответил ей довольно небрежно.

– Да, конечно, – сказал он и рассеянно улыбнулся, словно думая о чем-то другом.

Глава 9

Что случилось потом?

Женщина почитала, выкурила сигарету, поела фруктов и выпила джина. Должно быть, она слегка опьянела. Он все время был с ней – в эти обычные, домашние, удивительно личные моменты. Спустя некоторое время она пошла в спальню, захватив с собой пакеты, и разделась. Но она не собиралась сразу примерять новые платья. Она посмотрела на себя в зеркала – там была целая стена зеркал, в которых отражались и он, и она, и все, что было в комнате. Потом она начала танцевать, любуясь на свое отражение, и он танцевал вместе с ней.

Танцевать?

Нет, этот танец не был похож на джигу или какую-нибудь другую столь же бурную пляску. Женщина не обнимала руками воображаемого партнера, она просто двигалась, медленно и элегантно. Может быть, эта элегантность была вызвана джином, но ее фантазии поначалу были весьма трогательными. Она выглядела как прима, ее тело, казалось, стало выше, стройней, мускулистей и моложе. А он танцевал вместе с ней, то повторяя ее движения, то двигаясь в противоположную сторону. Их движения сплетались и перекрещивались, образуя в воздухе невесомый узор. Но потом ее изоляция начала бесить его. Он хотел покончить с этим. Он хотел ее, хотел, чтобы она почувствовала его силу. В этот раз все было по-другому, не так, как с Кэйт Лоример.

Насколько по-другому? Скажи мне.

Его ощущения были сильнее. Он хотел большего. Он жаждал большего наслаждения, более длительного, желал больше ее.Было кое-что, что он хотел сделать.

Что случилось потом?

Он хотел...

Сейчас это не важно. Что случилось потом?

Пока наполнялась ванна, она ходила голая из кухни в гостиную и обратно. Взяв персик из большой деревянной вазы, она почистила его над раковиной, потом впилась в него зубами, и сок потек у нее по руке. Персик был очень спелый, и, кусая его во второй раз, женщина подняла подбородок, словно собираясь пить, и капли сока падали ей на горло и на груди. На это не стоило обращать внимания: все равно она сейчас пойдет в ванну и смоет эти липкие и сладкие следы. Потом женщина позвонила по телефону, но того, с кем она хотела поговорить, не оказалось дома. На том конце провода сработал автоответчик. Он подслушал ее сообщение. Странно. Это возбуждает.

Что?

То, что она ходила голая по кухне. От раковины к плите. Разговаривая по телефону, женщина оперлась спиной о дверной косяк. Ему показалось, что ей приятно стоять на прохладных плитках пола. На стене висели кухонные принадлежности. Слушая голос автоответчика, она лениво забавлялась с ними, сняв половник с крючка и повесив на его место консервный нож. Начав говорить, она прекратила это-занятие и начала расхаживать по кухне, насколько позволял телефонный шнур. На улице было совсем темно, и ее отражение перемещалось в кухонном окне.

Что было потом?

Она пошла в ванную.

Но сначала она положила трубку.

Она положила трубку и прошла через холл в ванную. У нее было прекрасно развито чувство времени – вода заполнила ванну как раз на нужную глубину. Откупорив стеклянную бутылочку, она плавным движением кинула в воду несколько лиловых кристаллов. Ее рука изящно изогнулась, это было похоже на отзвук танца. Она потрогала воду ногой, потом вошла в ванну, вздохнула и легла.

Что случилось потом?

Может быть, тому виной был джин. Вероятно, так получилось из-за того, что женщина слегка опьянела. Но так или иначе, она была мягка и податлива в его руках, подчиняясь его движениям, словно партнер в танце. Под водой ее лицо казалось спокойным и умиротворенным, вода тонким слоем обтекала ее скулы, слегка завихряясь над глазами и губами. Потом он слегка нажал вниз, и ее тело погрузилось глубже и изогнулось, бедра приподнялись, словно от первого прикосновения любовника. В этом ее движении была некая томность. По ванне пошла легкая рябь. В полной тишине он подержал ее некоторое время под водой. Глаза женщины недвижно смотрели сквозь толщу воды на расплывчатый мир вокруг. Потом ее тело снова свела судорога, на этот раз движение было сильнее, но медленнее; ее живот почти показался на поверхности, но он надавил на женщину рукой, широко растопырив пальцы у нее на горле. Два больших воздушных пузыря поднялись из ее открытого рта и застыди на миг неподвижно, потом лопнули, возмутив воду и исказив ее черты. После этого она затихла. Он медленно вынул руку, не желая потревожить наступившую тишину. Его распирали энергия и возбуждение.

Что случилось потом?

Он вытер руку полотенцем. Вернулся в спальню. Через пять минут приготовился уходить. Он еще раз оглядел квартиру, чтобы проверить, не осталось ли следов, заведомо зная, что их нет. Потом взял персик из деревянной вазы, чтобы съесть его на улице.

Но ведь это не все?

На улице уже стемнело, когда он уходил. Ночь была теплой. Повсюду гуляли люди. Он прошел вдоль парка, доедая персик.

Это не все.

Он вспоминал о том, как женщина стояла, голая, рядом с плитой, как она танцевала перед зеркалами. Но больше всего он думал о том, как она стояла с поднятыми руками, а шелк струился по ее телу.

Но это не все?

Нет, это не все. Оставалось еще что-то, что он хотел сделать.

* * *

В подвальной комнате было холодно. Холодно и тихо.

Вон там, рядом с окном, виднелась тень, похожая на рыцаря. Выше, у потолка, летела тень в виде птицы. Рядом примостились игрок на флейте и шила-на-гиг. Приглушенный свет исходил от двух ламп в форме раковин на стенах. Еще одна лампа, с отделанным бахромой абажуром, точно такая же, как та, что мама пододвигала поближе к себе во время шитья. Его слегка лихорадило, но это состояние не было неприятным. Он чувствовал себя как в детстве, когда во время болезни реальный мир словно исчезал: цвета становились ярче, звуки – загадочней, все походило на сказку и одно ощущение перетекало в другое.

Элейн приходила к нему наверх рано вечером и приносила подарки – шоколад, книги и головоломки. Его родители сидели в гостиной на своих обычных местах. Элейн улыбалась особенной улыбкой и клала холодную руку ему на лоб и на щеку. Он дрожал от возбуждения, но не решался ни отодвинуться, ни поощрить ее. Власть была только у нее. Иногда она гладила его волосы, что-то шептала и потом уходила, тихо, но твердо закрывая за собой дверь, не оглядываясь, будто застала его спящим. Но иногда она садилась к нему на кровать и улыбалась еще раз. Он закрывал глаза и откидывался на подушки. Ее рука холодила ему лоб. Ее рука поднимала его рубашку.

Расскажи мне еще раз. Расскажи мне, как она надевала платье.

Глава 10

Руперт Лоусон был напрасной тратой времени.

Он раз и навсегда решил про себя, что Дикон – полицейский, а тот не особенно старался разубедить его в этом. Необыкновенно дорогая квартира в Челси была безупречно обставлена, она буквально ломилась от всевозможных дорогих штучек. Смесь стилей говорила сама за себя: кресло от Ля Корбюзье, настольная лампа «Тизо», множительный аппарат «Хокни», стереосистема «Блаупункт», телефон-трубка и часы с шестью циферблатами, которые показывали время в Лондоне, Токио, Сиднее, Нью-Йорке, Йоханнесбурге и Брюсселе. При виде всего этого великолепия не оставалось никаких сомнений по поводу того, кому принадлежал стоявший у дома белый «порше». Дикон ничуть бы не удивился, если бы увидел, что Лоусон носит в наплечной кобуре «филофакс».

Поначалу Лоусон явно нервничал, излишне жестикулировал, слишком настойчиво предлагал выпить. В то время как он пододвигал Дикону стул, его глаза напряженно оглядывали комнату. Он очень старался угодить визитеру, но было видно, что думает он о чем-то другом. Дикон сразу сообразил, в чем дело: у Лоусона где-то припрятана заначка – пара унций кокаина или опия лежит в ящике стола. Это было вполне в духе новых рыночных воротил: быстрые автомобили, легкие деньги, сладкие грезы.

Лоусон был высок и хорошо сложен, хотя и с некоторыми признаками начинавшейся полноты. Песочного цвета волосы и светлые ресницы делали его похожим на быка. Он сидел за длинным и узким столом, занимавшим полстены, и крутил перстень с печаткой на правом мизинце. Когда Дикон сказал ему о смерти Кэйт, на его лице сначала отразилось облегчение и только потом – скорбь.

– Какой ужас! – произнес Лоусон. Он встал из-за стола и плюхнулся в кресло, довольный тем, что его худшие ожидания не оправдались. – Как это произошло?

– Несчастный случай, – сказал Дикон. – Она утонула в своей ванне. Вероятно, она поскользнулась и ударилась головой.

– Это ужасно.

Лоусон встал и прошел в другой конец комнаты, к столику с напитками.

– Вы в самом деле не хотите?.. – снова спросил он.

Дикон покачал головой.

– Мне не наливайте.

Лоусон плеснул себе бренди и вернулся в кресло. Однако он не был похож на человека, которому захотелось выпить: он поставил стакан на пол, не сделав ни глотка.

– Чего вы от меня хотите?

– Мы просто хотим узнать о ней побольше. Обычно с этой целью опрашивают друзей. – Дикон сделал паузу. – Близких друзей, понимаете?

– Вот как! – Лоусон выглядел озадаченным.

– Но вы ведь не предполагаете... я не верю, что Кэйт могла покончить самоубийством.

Дикон пожал плечами.

– Разумеется, нет. Но в таких случаях полагается задавать какие-то вопросы.

– Обычная рутина, – подсказал Лоусон.

Дикон подавил улыбку. Его всегда забавляло, когда люди, вроде Лоусона, думали, что могут позволить себе с ним снисходительный тон.

– Да, рутина, – просто сказал он.

– О'кей. – Лоусон уселся поглубже в кресле и положил ногу на ногу, всем своим видом выказывая готовность помочь.

– Вы можете сказать, когда в последний раз видели Кэйт? – Дикон начал задавать вопросы, хотя ему уже было ясно, что если кто и убил соседку Лауры, то это был не Руперт Лоусон.

– Где-то месяц назад. Но я могу это уточнить.

– Не позже?

– Мы поужинали – недалеко отсюда. В ресторане «Марио и Франко», кажется. По меньшей мере месяц назад. Вы знаете, мы ведь не были с ней близки.

– Не были?

– Ну, не совсем.

– А мне сказали, что вы были любовниками. Лоусон нисколько не смутился. Сделав неопределенный жест, он сказал:

– Ах это – ну да... – Он улыбнулся. – Любовники...

– Что? – переспросил Дикон.

– Да нет. – Он опустил веки, словно стесняясь обсуждать с собеседником эту маленькую социальную шалость. – Просто это странное слово. Очень уж романтичное.

– А как бы вы назвали ваши отношения?

Лоусон сделал вид, что не заметил язвительности тона Дикона.

– Мы с ней виделись от случая к случаю. Иногда вместе спали. Никто из нас не просил достать луну с неба – да и не думал, что получит ее. По правде говоря, все было совершенно безобидно.

«Интересно, было ли это именно так?» – подумал Дикон. Вслух он сказал:

– И часто у вас так бывало – месяц от одной встречи до другой?

– У меня остается мало времени на личную жизнь. – Лоусон сказал это не без гордости. – Трудная работа, мало досуга.

В этот момент, словно по сигналу, зазвонил телефон. Лоусон выбрался из кресла и снял трубку. Кто-то хотел обсудить с ним сделку. Лоусон отошел с телефоном к окну и начал разговаривать, бросая короткие фразы, взвешивая «за» и «против», перебивая собеседника и засыпая его вопросами. Деньги, готовые перейти из одного кармана в другой, словно застыли, ожидая решения своей участи. Лоусон стоял лицом к окну, но было очевидно, что он не видел того, что происходит на улице. В глазах у него была пустота, мозг сконцентрировался на достижении одной цели.

Прошло десять минут. Дикон встал и легонько тронул Лоусона за руку. Руперт вздрогнул – он почти забыл о существовании Дикона, – потом сказал в трубку: «Минуточку». Голос на другом конце линии продолжал говорить, и Лоусону пришлось еще раз попросить своего телефонного собеседника подождать.

– Через минуту я закончу, – пообещал он Дикону.

– Это не важно. Если вы уже месяц не видели Кэйт...

– Да, около того.

В трубке раздался громкий голос. Лоусон поднес ее к уху и сказал:

– Подождите. Не кладите трубку. – Потом он повернулся к Дикону: – Это настоящая трагедия. Бедная Кэйт. – Он показал на телефон. – А я еще удивлялся, почему она не звонит.

Дикон сделал шаг назад.

– Вы можете... – Лоусон собирался сказать: «сами найти выход?»

Дикон резко повернулся и вышел из комнаты. Открывая входную дверь, он слышал, как Лоусон продолжает прерванный разговор; его голос спрашивал, настаивал, требовал...

Только одна лошадь – Незабудка – выиграла 2000 гиней. Не годится. Юнайт выиграл турнир в Оуксе. Опять не то. Мьеск выиграл 1000 гиней. Тоже не подходит.

Лаура набирала на клавиатуре клички победителей заездов последнего года.

ДОБРОЕ УТРО, КЭЙТ ЛОРИМЕР. Сидящие целыми днями перед монитором программисты любят уверять, что разговаривают не сами с собой. Однако их коротенькие шаблонные беседы с компьютерами больше походят на монологи. Если психоаналитики еще не создали теории по этому поводу, то им стоило бы этим заняться.

ДОБРОЕ УТРО, КЭЙТ. ПАРОЛЬ.

Лаура набрала МАОРИВЕНЧЕР. И тут же получила отказ. Компьютер ответил: ПАРОЛЬ НЕ УЗНАН. Лаура снова посмотрела в список, который ей дал Дикон.

ШАХРАСТАНИ. Победитель в Дерби в прошлом году. ПАРОЛЬ НЕ УЗНАН.

МУН МЭДНЕС. Победитель в Сан-Лежер. ПАРОЛЬ НЕ УЗНАН.

МИДУЭЙ ЛЕДИ, набрала она. Компьютер смягчился и спросил, что она хочет узнать.

* * *

– Мидуэй Леди выиграла заезд «Тысяча гиней» и турнир 1986 года в Оуксе, – сказал Дикон. – Если Кэйт поставила на нее, значит, у нее было предчувствие.

Лаура сидела на полу в квартире Дикона, окруженная пачками компьютерных распечаток.

– Ну хорошо, – сказала она, постучав рукой, по бумагам. – Но что выиграли мы? Может быть, вот это? Мне уже кажется, что мы поставили не на ту лошадку.

– Вы ничего не нашли?

– Пока нет. Целая куча программ, но никаких результатов отслеживания.

– Разве было бы не проще... – Дикон заколебался.

Лаура ответила на его незаконченный вопрос сардонической улыбкой. Дикон пожал плечами в знак извинения.

– Конечно, проще. Вы думаете, я получаю от этого удовольствие? Я же вам сказала, что физически не могу провести столько времени за терминалом Кэйт. Поэтому мне пришлось распечатать на принтере все, что у нее было в личном и публичном файлах.

– А что, если кто-нибудь видел, как вы печатали это?

Она покачала головой.

– Маловероятно. Принтеры работают постоянно, а люди заняты только своей работой. – Лаура говорила, не переставая перелистывать страницы. – В последний раз я его видела, – сказала она вдруг без видимой связи с предыдущим, – в каком-то ресторане, знаете, из тех, где вам приносят горячие булочки завернутыми в полотно, а счет вкладывают в папку из телячьей кожи с тисненым гербом.

Дикон рассказал ей о своей встрече с Лоусоном еще до того, как она усыпала пол распечатками.

– Один раз его вызвали к телефону. В трубку он наговорил больше, чем сказал за весь вечер. В ресторане нас было четверо. Когда расплачивались, Руперт выписал чек ровно на четверть стоимости ужина.

– Вот так богатые становятся богатыми.

– Вот так богатые остаютсябогатыми. Бог знает, что Кэйт нашла в нем.

– Может быть, именно это.

– Что «это»?

– Деньги.

Лаура посмотрела на Дикона и уже открыла рот, чтобы возразить, но остановилась.

– Да... – медленно протянула она. – По правде говоря, я никогда не думала об этом. – И она снова принялась за распечатку. – Я думаю, вы вполне можете быть правы, – сказала, она упавшим голосом.

– Как хорошо вы зналиКэйт? – спросил Дикон.

– У меня и раньше были соседи по квартире. Обычно они менялись. Только один мужчина мне нравился по-настоящему, с ним мы остались друзьями до сих пор. Я старалась выбирать таких, кто вовремя платит за квартиру и с кем можно нормально сосуществовать. С Кэйт все было по-другому: мы действительно любили друг друга. Меня беспокоило то, что работаем мы тоже вместе и, значит, быстро устанем друг от друга, если будем видеться целый день. Но все было прекрасно. Хорошо ли я ее знала?.. – Она перестала просматривать страницы, и на мгновение ее взгляд затуманился. – Трудно сказать. Мы думаем, что знаем наших друзей, верно? Друзей, братьев, сестер, любовников, родителей. Нам хочется так думать. – Ее голос стал тише. Казалось, она о чем-то вспоминает. – Вся наша жизнь построена на этой вере. Мы делаем то, что делаем, думаем то, что думаем, планируем то, что планируем, даем то, что даем, – и все это исходя из наших собственных представлений о другом человеке.

Дикон подумал, что его вопрос задел ее за живое. Он ждал продолжения, но Лаура снова занялась лежащими на полу бумагами.

– Что бы там ни было, – сказала она, – будь это даже деньги, он все равно ее не стоил. Я говорила вам, что он – зануда и напрасная трата времени.

– И то и другое совершенно справедливо, – согласился Дикон.

* * *

Это заняло у них весь вечер. Дикон читал, то и дело взглядывая поверх книги на Лауру, которая сидела, скрестив ноги, на ковре и копалась в бумагах. Он налил ей вина, а себе приготовил кофе. Когда он подал ей стакан, она подняла голову и молча улыбнулась. Ей было покойно и легко с ним, в ее сосредоточенности появилось что-то успокоительное и дружеское. Она так увлеклась, склонившись над работой, что не заметила, как волосы упали ей на лицо. Сквозь них виднелись только подбородок и кончик носа. Дикону нравилось, как они проводили вечер, но вместе с тем это его и пугало. Лаура отбросила последний лист и подняла стакан.

– Все. – Она выпила вино.

– Пусто?

– Если что-то там и было, то сейчас этого нет.

– И это означает, что...

– Оно было стерто.

– Но не обязательно с целью?

– Не обязательно. После того как след больше не нужен, его стирают. А Кэйт, как мы знаем, этого не сделала. И компьютер повис.

– И она написала в календаре слово «след» со знаком вопроса.

– Правильно. И кроме того, очистила компьютер.

– Но, очищая память, она стерла результаты отслеживания.

– Не обязательно. Кэйт стерла файлысо следами – то есть те записи, которые забивали «соты». Однако она могла оставить след в личном файле, но она, похоже, этого не сделала.

– Если след существует, то где он может находиться? Лаура вздохнула.

– У меня есть предположение, что Кэйт распечатала его. Где-то должны быть несколько вот таких листочков, – она показала на стопку бумаги перед собой, – или же след мог остаться на резервной ленте.

– На чем?

– Есть такая резервная лента, на которой записывается еженедельная работа.

– Где?

– В банке. В подвальных помещениях. – Она встала и потянулась. – Их можно увидеть, только запустив in situ[6].

– Это рискованно?

Она кивнула.

– Да, рискованно. Но возможно.

– Мы зашли довольно далеко, – сказал он. – О чем вы думаете?

– Я в растерянности. – Лаура криво улыбнулась. – На вашем месте я бы бросила все это. Кэйт вполне могла поскользнуться и утонуть случайно. Я думаю, что это была просто моя фантазия.

– Но вы так не думаете!

Она широко улыбнулась, подтверждая его правоту.

– Я думаю, что было бы неплохо принять сейчас ванну, – сказала она.

Он кивнул в знак позволения; она сбросила обувь, встала и, позевывая, вышла из комнаты.

Дикон отнес ее стакан и свою чашку на кухню и сполоснул их под краном. Вернувшись в гостиную, он первым делом взглянул на разбросанные туфли, словно мысль о них не давала ему покоя. Они лежали под углом друг к другу, левый упирался носком в задник правого. Это были туфли, потерявшие своего владельца. Обувь, которую женщина небрежно сбросила посередине комнаты.

Он едва не покачнулся от внезапно нахлынувших чувств. Ему представилось, что весь прошедший год, все дни пьянства и страха исчезли, что сейчас Мэгги выйдет из ванной в длинном темно-синем платье, которое он подарил ей, перешагнет через туфли, сядет на кушетку и начнет привычно закручивать бигуди, отпивая понемногу бренди.

Он слышал, как течет вода из крана. До него доносился теплый запах сосновой хвои. Он смотрел на туфли так, словно это их положение – под углом одна к другой – навевало на него какое-то определенное воспоминание – о конкретной ночи из его прошлого.

Зазвонил телефон. Это был Фил Мэйхью. Он звал его прогуляться в Грин-парк завтра утром. Дикон подошел к окну и открыл его, чтобы понаблюдать за ласточками – черными птичками на почти черном небе. Ему показалось, что прошла всего пара минут, когда в полуоткрытой стеклянной панели появился дрожащий и размытый силуэт Лауры.

– Я взяла вот это – ты не возражаешь? – спросила она, завязывая пояс на темно-синем платье.

Глава 11

– Это делается не так, – заметил Дикон. – Ты должен войти с восточной стороны парка с мятым пакетом в руках. В пакете должен лежать хлеб и кусочек фруктового пирога. Ты стоишь вот на этом деревянном мостике и кормишь хлебом уток. Потом с противоположной стороны подхожу я и наклоняюсь через перила, но не слишком близко от тебя. Спустя некоторое время ты уходишь, а я беру твой пакет. Я скармливаю уткам остатки хлеба, но пирог оставляю, потому что в одной из изюминок вделан микродатчик.

Мэйхью молча глядел на него пару минут, потом отвел взгляд.

– Так делается в твоей конторе, – сказал он.

Дикон рассмеялся.

– Да нет, просто мне это нравится.

– Ты ведь знаешь, на что это похоже на самом деле – полдня сидишь за голым деревянным столом, вдыхая запах потных тел и курева, а потом мотаешься в машине с вонючим выхлопом. Кажется, погода меняется. А я надеялся подышать свежим воздухом на природе.

– Только не в этом парке. Здесь даже голубей лечат от отравления выхлопными газами. А что, если нам присесть вон там? – Дикон показал на небольшую лужайку, где было не так много загорающих. Мэйхью снял майку и лег на траву, подложив под голову руки с внушительно вздувшимися бицепсами.

– Итак? – спросил Дикон.

Мэйхью закрыл глаза от солнца.

– Итак, ты, вероятно, прав.

Дикон почувствовал приток адреналина в крови и легкий зуд в нервных окончаниях. Он испытывал это ощущение всегда, когда его подозрения оказывались обоснованными, становясь чём-то реальным. Потом он спросил:

– Было судебное расследование? Где это обнаружилось?

– Не при расследовании. Я не думаю, что в квартире Лоример что-нибудь осталось незамеченным. – Мэйхью приподнялся на локте. – Позавчера в Найтсбридже была суматоха. На площади Монпелье. Уборщица вошла в квартиру, открыла дверь, как обычно, своим ключом. Она убралась на кухне, потом в спальнях. – Мэйхью замолчал, словно приглашая Дикона продолжить.

– Потом начала убираться в ванной.

– Да.

– Вернее, так и не начала.

– Да.

– Продолжай, – сказал Дикон.

– Оливия Коклан. В настоящее время ледиОливия Коклан. Она умерла меньше двенадцати часов назад.

– Какие версии?

– Эта дама прикончила почти полбутылки джина, так что если кто-нибудь захочет услышать версию, то можно заявить, что она пошла в ванную, слегка перебрав спиртного. Но, по правде говоря, ее муж – благородный сэр Бернард – настаивает на том, чтобы эта версия не фигурировала в деле.

– А где был он?

– В Париже.

– Это проверено?

– О да. Это подтвердили две стюардессы, пять бизнесменов, управляющий отелем, главный официант и один невероятно богатый наркоторговец.

– Я полагаю, вы сделаете ему приятное.

– Не я лично, но кто-то сделает, в этом я не сомневаюсь. Хотя мне стало известно, что пристрастие леди Оливии к бутылке не было большим секретом. Однако есть, я думаю, разница между тем, чтобы стать притчей во языцех, и тем, чтобы остаться навечно фамильной тайной.

– Что вы узнали?

– Сначала уборщица билась в истерике, потом успокоилась. По ее мнению, леди Оливия вполне могла перебрать джина и отключиться с полбутылки.

«Вот так, – подумал Дикон. – Всего полбутылки. Для меня это была всего лишь начальная доза».

– Но на этот раз могло быть по-другому, – сказал он.

– Возможно.

– Она также могла принимать таблетки – успокаивающие или снотворные.

– Да, могла. – Мэйхью снова откинулся назад, приставив руку козырьком к глазам, чтобы не мешало солнце.

– Кроме того, это могло быть случайностью. – (Мэйхью кивнул в ответ, по-прежнему щурясь.) – А первый закон случайности...

– Гласит, что случайностей в природе не существует, – закончил за него Мэйхью.

– Итак, должна быть и другая версия.

– Да, но не для публики.

– Почему?

– Во-первых, в квартиру проникли очень ловко: никаких следов взлома, борьбы, ни малейшего признака того, что в квартире был кто-то еще, кроме погрузившейся под воду леди Оливии.

Дикона не удивила язвительность тона Мэйхью.

– Ты даешь волю своим классовым предрассудкам, Фил, – заметил он.

– Хрен с ними, с этими паразитами! – отозвался Мэйхью. – Во-вторых, вряд ли кто-нибудь захочет сообщить сэру Бернарду, что есть вероятность насильственной смерти его старухи, не имея никаких доказательств. Он и так обеспокоен слухами, которые ходят о ее пьянстве.

– В-третьих, – подсказал Дикон, – дело Кэйт Лоример закончено. Зафиксирована смерть в результате несчастного случая.

– А в-четвертых, мы не уверены в существовании связи между этими делами.

Дикон промолчал.

– Ладно, – вздохнул Мэйхью, – мы бы даже предпочли, чтобы ее не было.

– Кто об этом сообщил?

Мэйхью ответил не сразу. Он опустил руку и повернулся лицом к солнцу, снова закрыв глаза. Наконец он сказал:

– Точно не знаю. Я получил информацию от Д'Арбле.

– А он от кого?

Мэйхью пожал плечами.

– Кто ж его знает!

– Ты бы бросил это дело, – спросил Дикон, – если бы тебе предоставили возможность выбирать?

– Послушай, Джон, ты знаешь, как это обычно происходит. Каждому хочется свести концы с концами. Полиция не хочет ничего знать об этом деле, оно слишком сложно. Дело закрыто – очевидная смерть из-за несчастного случая. К тому же влиятельный денежный мешок ясно дал понять, что ему не нужны осложнения.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Ты хотел знать.

– И?..

– И, честно говоря, мне это интересно самому.

Белка перебежала через лужайку короткими легкими прыжками и настороженно уселась возле вытянутой ноги Мэйхью. Тот открыл один глаз, словно почувствовал зверушку, потом сел и громко хлопнул в ладоши, прогоняя белку.

– Эти маленькие твари кусаются, как крысы, – заметил он.

Дикон рассмеялся.

– Хорош любитель природы!

– Я только говорил, что хочу быть ближе к природе, а не сливаться с ней. – Мэйхью родился и вырос в южном Лондоне. Парки вполне удовлетворяли его потребность в больших открытых пространствах. Деревья подстрижены и размечены, цветы растут аккуратными рядами, расчищенные дорожки, запах выхлопных газов в воздухе. Пару раз он был за городом, но чувствовал там лишь раздражение и нервозность. – Ты ничего об этом не знаешь. Если ты влипнешь в историю, мне придется отказаться от тебя.

Дикон поднял руки, словно признавая его правоту.

– Пресса про леди Оливию писать не будет, – подытожил он.

– Только в некрологе.

– Дознания не было?

– Семейный доктор тоже ведь принадлежит к рыцарскому сословию.

– Ясно. Английская аристократия научилась не пускать посторонних в свои ряды.

– Тонкая красная линия, – сказал Мэйхью. – Флаг страны, в которой никогда не заходит солнце. – Глядя в сторону, он зло добавил: – Мешки с дерьмом!

Небо синело от края до края, жара опустилась на землю, точно полог; все застыло, не дыша, будто огромные стальные двери закрыли входы в парк. Дикон и Мэйхью возвращались к деревянному мостику, шагая между неподвижно лежащими девушками в бикини.

– Это не подходит для нас, – убежденно сказал о них Мэйхью. – Климат не тот. Истоки нашей сексуальности в викторианской скрытности – это когда прячут что-то, потому что оно грязное, когда наслаждаются тем, что противно заповедям Бога. Невозможно притворяться безразличным.

Когда они проходили мимо, одна из девушек перевернулась на спину, придерживая рукой расстегнутый купальник.

– Мы – нация соглядатаев, извращенцев, любителей подглядывать в замочные скважины. Вся эта, – он сделал жест, подыскивая точное слово, – открытость – это же потрясание основ. Наверное, мне следовало бы арестовать самого себя за такие мысли.

– Жара не может продолжаться долго, – сказал Дикон. – Погода должна перемениться, иначе все сгорит на полях.

– У меня от этого голова болит, – ответил Мэйхью. – Стало небезопасно просто ходить по улицам.

Они дошли до того места, где им надо было расходиться. Дикон махнул рукой и отошел на пару шагов.

– Если будет что-нибудь еще...

– Я дам тебе знать, – заверил его Мэйхью. – Джон... – Он подошел поближе и стал говорить тише: – Джон, знаешь что?

– Нет.

– Все-таки связь между этой девчонкой Лоример и леди Оливией есть. – Мэйхью утверждал это.

– Я знаю столько же, сколько и ты. Так же мало.

Мэйхью вздохнул.

– Это может быть нечто или ничего.

– Я в этом сомневаюсь. И ты тоже.

– Да. – Мэйхью похлопал Дикона по плечу. – Да. – Он повернулся и пошел через парк.

Дикон смотрел, как он осторожно пробирается между распластанных тел, точно санитар на поле битвы.

* * *

Что остается от тех, кто умер? Что мы помним о том, как они уходили от нас?

Отец Кэйт растерянно озирался вокруг, словно не знал, как себя вести. Ее мать тихо плакала, не стараясь сдержать слез, но и не переходя на рыдания; в ее поведении сквозило желание соблюсти приличия. Она не делала себе поблажек, отступая от этикета, и не искала сочувствия. Она надела белые перчатки и побывала у парикмахера. Занавески раздвинулись, как занавес в театре марионеток, и гроб тихо проплыл между венков. Все пели чуть громче, чем нужно, однако это сошло не очень заметно. Можно было представить себе, что происходит за той стеной, куда унесли гроб, но долго думать об этом оказывалось невозможным.

Потом родители Кэйт вернулись в квартиру Лауры. Прежде они никогда там не были и теперь считали себя обязанными нанести визит вежливости, словно присматривали будущее место жительства для свой дочери, а не посещали место, где она умерла. В конце концов мистер Лоример спросил, где ванная; он был уже пожилым человеком и достиг того возраста, когда нельзя откладывать посещение туалета. Он долго не возвращался, и его жена, разговаривая, то и дело жалобно поглядывала на дверь.

Лаура показала им комнату Кэйт и оставила их там. Они забрали оттуда кое-какие драгоценности и альбом с фотографиями – все, что им было нужно.

* * *

Разборка в шкафу пробудила воспоминания Лауры, маленькие картинки прошлого пришли в движение. Платья, пара туфель, кружевная блузка с блошиного рынка, шляпа, купленная за экстравагантность, – поход по магазинам, истощивший кредит в банке, шашлыки на уик-энд, веселая вечеринка в их квартире. Лаура шарила в карманах, перекладывала свитеры и майки, белье и носовые платки в ящиках комода. Она вытащила все содержимое письменного стола Кэйт и начала тщательно разбирать бумаги, письма, документы, записные книжки, кладя их из кучи слева в аккуратно рассортированную стопку справа. Старые дневники, чьи-то фотографии, рекламки отелей, корешки чековых книжек, банковские уведомления, пригласительные билеты с ее последнего дня рождения, пара гладких камешков с берега реки, кусок коралла, нож для бумаг, калькулятор... Еще и еще, но ничего похожего на зеленые листы компьютерных распечаток.

Чемоданы Кэйт были пусты, только в одном лежала пара написанных, но неотправленных открыток и директив, закапанных маслом для загара. Одна открытка была адресована Лауре.

* * *

"Самое уже не тот, что был раньше. Юпи занимаются виндсерфингом, на набережной постоянно звучит любимая американцами гитара. Немцы лежат нагишом на камнях, словно тюлени. Уезжаю от моря в глубь страны. С приветом, Кэйт".

В сумочках ничего не было, в спортивной сумке – тоже. Ничего не нашлось ни среди книг, ни в кассетнице.

В первый раз Лаура заплакала. Она плакала о Кэйт, но не из-заНее. Она перечитывала открытку, которую так и не получила, и оплакивала свою подругу.

* * *

Тротуары были покрыты слоем пыли. Пыль лежала пушистыми комьями в придорожных канавах, улицы стали похожи на заброшенный чердак, полный всевозможного старья и грязи.

На стенах были расклеены плакаты, призывающие экономить воду. Любители писать на стенах тут же дописали: «Принимайте душ вместе с друзьями». Деревья на улицах выглядели так, словно вернулись из длительного изматывающего путешествия.

Дикон позвонил в квартиру Лауры. Ее голос в домофоне звучал хрипло и тихо.

Он нашел ее в комнате Кэйт среди вещей подруги, которые она перебирала последние три часа. Она держала в руке открытку и плакала.

– Этого здесь нет, – сказала она. – Это может быть где угодно, только не здесь.

Дикон отошел от нее, ничего ей не ответив. Лаура смотрела на открытку неподвижным взглядом.

– Я знаю, что права, – я в этом уверена. В понедельник я проверю резервный файл. Где-то... – Ее голос пресекся.

Дикон взял у нее открытку и прочитал ее. От этого горе Лауры только увеличилось; она смотрела на него, и слезы градом катились по ее щекам. Дикон вспомнил, как собирал вещи Мэгги, одну за другой, и почему это заняло у него так много времени. Он снова ощутил боль в ногтях, как тогда, когда вонзил их в крышку упаковочного ящика.

– Не надо, – сказала она ему. – Вы не должны...

Он положил открытку поверх кучи разобранных вещей и обнял плачущую Лауру, почувствовав, что сейчас ей нужно именно это. Так поступил бы на его месте каждый, а он хотел это сделать.

* * *

Элейн одевалась для выхода. Полузакрытые деревянные ставни сохраняли прохладу и полумрак в комнате. Платья были разбросаны по кровати и дивану, висели на дверцах большого шкафа. Она задумчиво ходила среди них, разглядывая одни и равнодушно пропуская другие. Наряды были простые, но элегантные и, по-видимому, дорогие. Элейн никогда не позволяла себе небрежности в одежде. Даже в такую жару надеть джинсы и майку было не в ее стиле. Наконец она остановила свой выбор на блузке нежно-абрикосового цвета, надела ее и аккуратно расправила под подбородком воротничок, стоя перед большим зеркалом, слабо отражавшим полуосвещенные предметы. Материя блузки слегка мерцала в сумеречном свете.

– Что мы знаем о ней?

Ему блузка тоже понравилась, и он кивнул в знак одобрения. Потом сказал:

– По правде говоря, очень много.

– А что она знает о нас?

– Ничего. Ничего существенного.

– Ты в этом уверен?

– Да, вполне.

– Она сумеет найти то, что ищет?

– Не знаю. Не думаю.

– Мы подождем. Подождем и увидим.

– Она может быть следующей...

– Нет. Это было бы не слишком умно. К абрикосовой блузке она выбрала длинную, до щиколоток, юбку от Джепа с черно-белым узором.

– Из-за того мужчины?

– Да. Он опасен. Темная лошадка.

– Но мы не могли предвидеть...

– Конечно нет. Это не наша оплошность.

– Мы в безопасности, правда?

– Да. Не волнуйся.

К юбке подошли белые туфли с ремешком, на низком каблуке, чтобы не подчеркивать ее рост.

– Я не знал...

– Что?

– Этого ощущения. Это было прекрасно – я ощущал свою силу, как нечто такое, что было у меня всегда, но я никогда его не использовал. Я видел все предельно отчетливо – все казалось очень ярким и четким. Желтые стены комнаты, зеленые плитки над ванной и под окном. Они слегка мерцали. Стены, плитки, бутылочки с голубыми кристалликами шампуня... они дрожали, цвета переливались и пели, как в горах или на море. Вокруг ее шеи – простая золотая цепочка со звеньями в виде ключиков. На запястье – золотой браслет с бирюзой. Кольцо из червонного золота на левой руке.

– В твоем рассказе это выглядит прекрасно.

– Так это и было. Зеркала и бьющие в глаза краски. Это была пещера сокровищ. Когда я держал ее под водой, моя сила бушевала в комнате.

– Как, ты говоришь, ее зовут?

– Кэйт...

– А ту, другую?

– Лаура. Лаура Скотт.

* * *

Теперь она оделась полностью, и он встал сзади, чтобы оценить результат.

Зеркало было покрыто дымкой, словно озеро в сумерках. Сверху над ним виднелись игрок на флейте и чудовищно искаженные очертания шилы-на-гиг. Он поправил на ней блузку, слегка распустив ее на талии. Их темные головы почти соприкоснулись, бледные черты заострились, глаза горели голубым огнем. От их дыхания запотело стекло.

Он что-то прошептал ей, и она мягко улыбнулась.

Глава 12

Чарльз Твэйт жил правильной жизнью. Доказательством этого могло служить то, что его никто никогда не называл Чарли. Чаще всего люди автоматически обращались к нему «мистер Твэйт». Ему было около сорока пяти, и казалось, что вся его предыдущая жизнь была прожита ради достижения этого возраста. Обычно люди страстно желают богатства, славы или счастья, а Чарльз Твэйт хотел одного – достичь среднего возраста. Он вообще любил золотую середину; принадлежал к среднему классу и жил в пригороде, как раз посередине между городом и зеленым лесным поясом. Когда его спрашивали: «Как поживаете?» – ответ был всегда один и тот же: «Так, знаете ли, серединка на половинку». Свои политические взгляды он любил называть умеренными. За всю его посредственную жизнь ему ни разу не приходила в голову мысль, что именно посередине дороги[7]он подвергается наибольшему риску попасть под машину.

Речь Чарльза представляла собой набор клише, большинство которых относились к его представлениям о чистоте и порядке. Он часто говорил, что любит порядок, как регистратор в банке. И действительно, порядок был его страстью – для каждой вещи есть свое место, считал он, и она должна там находиться. Это был зануда и всеобщее посмешище.

Лаура знала, что ей не миновать дотошного мистера Твэйта, если она хочет получить резервную ленту с записями работы Кэйт, сделанными за неделю до смерти, поэтому она придумала убедительную причину, чтобы попросить ленту, и выбрала время, когда менеджер закрылся в кабинете с двумя ревизорами из парижского отделения. По легенде Лауры, кое-какие детали с этой ленты требовались именно для этого совещания. В характере Чарльза, помимо всего прочего, были типичные черты армейского сержанта: ему хотелось удостовериться в правильности указаний у своего начальника, но он ни за что не осмелился бы ни прервать совещание, ни задержать материал, затребованный господами из парижского офиса. Оставался риск того, что он вспомнит об этом позднее, но Лаура подумала, что надо решать проблемы по мере их появления.

В целом уловка была придумана замечательно и почти удалась. Чарльз Твэйт покрутил кончики усов. Некоторое время он колебался, в его ли компетенции взять на себя такую ответственность. Потом пробурчал что-то по поводу «беспорядка», встал из-за стола и подошел к стеллажу с лентами.

Мистер Твэйт точно знал, где должна лежать лента. Он мог бы найти ее с завязанными глазами, если бы от него это потребовалось. В его загородном доме тарелки были ранжированы по размеру в сторону убывания, неоплаченные счета лежали в одной стопке, корешки оплаченных – в другой. На поверхности его рабочего стола лежали в геометрически точном порядке записки, почта и другие документы. Графа «Что надо сделать» в его блокноте была неизменно пуста.

Немыслимо, но в маленькой вотчине Чарльза произошел беспорядок. Его корабль дал течь. В бочку меда попала ложка дегтя – для Чарльза возникло затруднительное положение. Пленка пропала. Это был, пожалуй, самый худший день в жизни мистера Твэйта.

– И что же это означает? – спросил Дикон.

Лаура взглянула на него с нескрываемым удивлением.

– А то, что она была украдена.

– Верно, – улыбнулся он. – Думаю, что до этого я дошел бы и самостоятельно.

– Ну конечно!

Из открытого окна веяло прохладным ветерком. Он нес с собой сладковатый запах виноградной лозы, которую сосед посадил с западной стороны квартиры Дикона. Лаура нажала на ингалятор и вдохнула вентолин.

– И кроме того, это означает, что об этом узнает Бакстон.

– Кто такой этот Бакстон?

– Менеджер.

– И что тогда?

– Трудно сказать. До сих пор не случалось ничего подобного. По правде говоря, мне неизвестно, над чем работала Кэйт, но я очень удивилась бы, если бы на пленке оказалось что-нибудь компрометирующее банк. Я допускаю, что некоторые наши программы могут быть немного эффективнее, чем у других, но помимо этого... Хотя, строго говоря, это секретный материал. Вероятно, будет шум – в основном из-за того, что Твэйт перепугался до полусмерти и его чуть не хватил удар. Он был похож на шеф-повара, нашедшего в супе дерьмо.

– А что у вас в сумке? – спросил Дикон.

Лаура принесла с собой немного продуктов, купленных в соседнем супермаркете.

– Макароны, салат, сыр, фрукты.

Это было очень кстати. Им надо было поговорить и надо было поесть. Лауре становилось все трудней находиться в своей квартире, она объявила о ее продаже и теперь просматривала предложения агентств по торговле недвижимостью в поисках чего-нибудь другого. Ванну она обычно принимала у Дикона, и он понимал почему. Все это было вполне нормально, но со стороны могло показаться, что их встречи утратили прежний, строго деловой характер. Они это понимали, и каждый по-своему был настороже.

– Я займусь этим, – сказал Дикон и пошел с сумкой на кухню. Он не разрешал ей готовить в его квартире, и в этом тоже проявлялась его осторожность.

Наблюдая, как он режет салат, Лаура спросила:

– Теперь все изменилось, правда?

Дикон уже рассказал ей о своей встрече с Мэйхью.

– Все осталось по-прежнему – просто мы иначе смотрим на вещи. Сначала это было только ваше предположение, а теперь мы знаем, что это – факт. – Он оставил свое занятие и взглянул на нее. – А ведь мы могли все бросить.

Она ответила не сразу.

– Не могли. Вы думаете, что я могла испугаться? Действительно, мне немного страшно. Сначала я просто хотела, чтобы кто-нибудь мне поверил. Таким человеком оказались вы, по крайней мере, вы приняли меня всерьез. Но это ничего не давало. Тогда вы начали искать доказательства. Мы могли вытянуть пустышку. В тот момент я еще могла устраниться от этого дела, но не теперь.

Дикон снял с полки салатницу и начал резать лук.

– Леди Оливия Коклан, – сказал он.

– Я никогда о ней не слышала. Перед уходом я позвонила родителям Кэйт – они тоже о ней не знают. В записной книжке Кэйт тоже ничего.

Он что-то проворчал насчет того, что ее слова лишь подтверждают его подозрения.

– А что нам делать теперь? – спросила Лаура.

– По крайней мере, теперь мы знаем, что были правы, – ответил он, – но не знаем почему. Интуиция не подвела вас, когда вы решили, что смерть Кэйт была не просто несчастным случаем, это заставляет меня поверить в вашу правоту и в отношении следа. Его важность несомненна – факт пропажи резервной ленты только подчеркивает это. Как-нибудь...

Она перебила его:

– Это не в распечатках. Я обыскала всю квартиру, одежду Кэйт, ее стол... Ума не приложу, что еще можно сделать.

– Тогда нам надо просто подождать. – Дикон наполнил кастрюлю водой.

– Чего?

Не отвечая, он повернулся к ней спиной, чтобы зажечь конфорку на плите.

– Чего подождать? – вновь спросила она.

Не оборачиваясь, он сказал:

– Еще одной смерти.

* * *

Когда красный раскаленный круг солнца начинает блекнуть и на улицах становится прохладнее, а небо темнеет и приобретает цвет спелой сливы, в этот час можно незримо идти по улице в сгущающихся сумерках, слышать музыку и голоса людей. Вы можете проходить мимо ресторанов и столиков на улице, смотреть на лица, едва освещенные желтым мерцанием свечей, и оставаться незамеченным. Вы видите людей, уютно устроившихся в пабах и садах, но никто не увидит вас – вы будете всего лишь одним из прохожих, гуляющих в синих сумерках. Это лучшее время суток.

Элейн знала, где находятся эта улица и этот дом. Она пошла туда кружной дорогой, сознательно оттягивая момент прибытия. Она сошла с основной улицы и прогулялась мимо зеленого сквера. Вокруг было тихо, только кто-то играл на пианино, музыка была едва слышна, однако можно было явственно различить, из какого дома доносятся звуки. Легкий ветер едва касался серебристых берез в маленьком садике, и в воздухе секунду-другую слышался звук, похожий на журчание воды.

Элейн посмотрела вверх, на широко раскрытое окно, из которого лился яркий свет. Мимо нее прошли трое парней, потом обнявшаяся парочка, за ней – человек с собакой. Она замедлила шаг и подождала, пока люди пройдут и исчезнут из виду, потом вернулась, встала вблизи окружающих площадь деревьев и снова поглядела на окно. Возбуждение пронзило ее тело, словно разряд тока. Она почувствовала боль, как будто ее нервные окончания оголились.

Вон там, вон там, вон там.

Ей казалось, что окно растет. Бешеная энергия и восторг будто подняли ее на уровень окна, превратившегося в просцениум. Комната стала сценой, а люди там, внутри, действовали по начертанному ею сценарию. Если бы только она могла видеть их, оставаясь незамеченной, смотреть на них из укрытия, словно хищник... один взгляд, только один взгляд... этого было бы пока довольно.

* * *

Дикон вошел в комнату с двумя блюдами в руках: на одном лежал салат, на другом – макароны. Потом он вышел и скоро вернулся с куском пармезана и теркой для сыра.

Лаура улыбнулась. Ей нравилось, как уверенно он готовит еду.

Он сказал:

– Сейчас будет готово.

Лаура подошла к окну, чтобы почувствовать дуновение свежего ветра на лице, потом села за стол.

Глава 13

Здание было черно-серым и ужасно высоким. В пасмурный день затемненные окна и бетонные стены делали его похожим на базальтовую глыбу, фешенебельные квартиры верхних этажей то оказывались выше капризов погоды, то попадали под потоки дождя и снега, едва достигавшие расположенных внизу улиц. В ясный день – такой, как сегодня, – в стеклах небоскреба отражались кварталы города, а солнце, казалось, обходило темные окна стороной, будто опасаясь, что попадет в ловушку.

Сверху вы могли увидеть Чертову кухню и Гудзон на западе и Эмпайр-Стейт-Билдинг на востоке. Чуть севернее линия горизонта была разорвана небоскребами Крайслера и Ситикорпа. На юге высился Мировой центр торговли[8]: огромные башни заканчивались островерхими шпилями.

Расхаживая по своей квартире под самой крышей небоскреба. Остин Чедвик был убежден, что в мире не существует ничего, кроме таких вот роскошных апартаментов для избранных. Если бы он остановился и прислонился лбом к стеклу, то мог бы увидеть далеко внизу карликов в крошечных автомобилях на Шестой авеню, но такая мысль никогда не приходила ему в голову. Та жизнь, те клоуны ничего не значили для него. Он мог управлять ими, даже не глядя.

Чедвик любил представлять себе линии электропередачи, ведущие от одного небоскреба к другому: от высоких зданий Далласа и Лос-Анджелеса в Токио и Франкфурт, Лондон и Париж. По всему миру – он был уверен в этом – такие боссы, как он, сидели в заоблачных офисах, отдавали приказы и принимали решения, а люди на улицах были готовы исполнить любую их причуду.

Когда вошел Гарольд Стейнер, Чедвик стоял посередине комнаты лицом к двери, как если бы ждал уже давно. Не успел Стейнер сделать и пару шагов, как Чедвик спросил:

– Ну и как?

– Мы не знаем. Я имею в виду, пока еще не все ясно.

Чедвик не отошел ни на шаг, и Стейнеру пришлось остановиться в дверях: он не мог ни пойти навстречу своему собеседнику, ни обойти его, чтобы сесть в кожаное кресло у стола.

– Что-то пошло не так? Что именно?

– Похоже на то. – Стейнер сделал успокоительный жест: – Впрочем, ничего непоправимого.

Чедвик смотрел Стейнеру в глаза, пока тот не отвел их.

– Да нет, честно, Остин. – В его голосе послышалась неуверенность. – Так, кое-какие мелочи.

Шеф смотрел на него еще секунд десять. Наступило молчание, которое мог прервать только он; Наконец Чедвик сел за стол и начал перелистывать кипу написанных от руки бумажек. Это был крупный мужчина, шести футов роста, уже за пятьдесят, но все еще в форме. Он сидел за солидным столом красного дерева, за которым любой другой выглядел бы глупо или напыщенно.

– Ради Бога. – Он показал рукой на ближайший стул.

Стейнер подошел и сел с видом человека, ждущего заключения врача о своей кардиограмме.

– Дерьмо! – негромко выругался Чедвик. И, не отрывая глаз от бумаг, добавил: – Ты прочел вот это. – Чедвик сказал это так, словно ждал ответа на незаданный вопрос.

– На самом деле никто не знает...

– Что происходит, – закончил за него шеф.

Стейнер не был уверен, ждет ли Чедвик ответа или уже все сказал сам. Наконец он осторожно проговорил:

– Мы разобрались с этой Лоример.

Фраза повисла в воздухе. Чедвик продолжал читать, хотя было очевидно, что ему известно содержание этих бумаг.

Стейнер начал снова:

– Все сошло довольно гладко.

– Ты так думаешь?

Стейнер пожал плечами.

– Да, конечно.

Чедвик не стал ему возражать, только спросил, по-прежнему не поднимая глаз:

– А этот парень, Дикон?

– Я не о нем, – сказал Стейнер. – Я хочу сказать, когда Лоример была... – Казалось, он не решается назвать вещи своими именами.

– Убита, – подсказал Чедвик.

– Убита. – Стейнер кивнул, довольный тем, что Чедвик сам произнес это слово. – Все было отлично. Это сошло гладко.

– Так ли, Гарольд?

– Да. – У Стейнера это слово получилось похожим одновременно на смех и на кашель. Когда Чедвик назвал его по имени, он понял, что сказал что-то не то.

Аккуратно, будто не желая потревожить прохладный, кондиционированный воздух, Чедвик положил бумаги на стол и посмотрел налево, через плечо своего собеседника, на изломанную темно-синюю линию горизонта. Он вздохнул, и в его глазах появилось задумчивое выражение.

– Гарольд, – повторил он. – Гарольд, позволь мне рассказать тебе кое-что. Я провожу в этом офисе много часов. Сделки, знаешь ли, Гарольд, здесь постоянно заключаются сделки и принимаются решения. Масса проблем. Ты думаешь, у меня нет проблем в работе? Позволь, я расскажу тебе о них. Проблемы существуют. Мировые валюты падают и поднимаются на основных рынках, спрос и предложение не могут сами прийти в норму, конкуренты норовят посадить тебя в лужу, правительства... – Он замолчал. Стейнеру было явно не по себе. – Правительства ведут себя как дети, оставшиеся одни в лавке сладостей. Ты понимаешь, что я имею в виду, Гарольд, когда говорю про «лавку сладостей»?

Ответа не было, но он и не требовался.

– Весь мир, Гарольд. Весь мир – это лавка сладостей. – Чедвик подвинулся в кресле, и его взгляд упал на Стейнера. За внешней мягкостью взгляда чувствовалась твердость: под поверхностью спокойного моря таился коралловый риф. – Это огромное напряжение, Гарольд.

Я предугадываю и предсказываю будущее, точно оракул; взвешиваю возможную прибыль и возможные убытки; оцениваю результат того или иного маневра. Мне приходится быть дипломатом и тратить уйму времени на то, чтобы угождать всяким мудакам. Меня уже можно считать специалистом по заболеваниям прямой кишки. И что я имею благодаря этой адской работе, благодаря своим знаниям, благодаря крохоборству и пресмыканию? А вот что. Компания процветает, огонь свободного предпринимательства горит все сильнее. По всей земле распространяется демократия. А зануды, вроде тебя, Гарольд, похожие на тебя убогие кастраты ездят на уик-энды в Хэмптон на своих «вольво»-комби в сопровождении жен, которые больше всего в жизни боятся воспаления яичников и детей, которые вырастут и разочаруют тебя. По-моему, Гарольд, лучшую часть тебя твой отец слил в штанину. Ты должен знать, что, если я отдаю приказание сделать что-нибудь, я вправе ожидать, что все сойдет гладко. – Чедвик старательно подчеркивал те слова, которые употребил Стейнер. – В общем, Гарольд, это однозначно и не подлежит обсуждению. Хотелось бы мне знать, проняло ли тебя. – Тон голоса был ровным, как обычно, – шеф умел не давать воли раздражению.

Стейнер молчал, что от него и требовалось, а в голове у него беспрестанно крутилось: дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо дерьмо...

Словно задавая этот вопрос впервые, Чедвик спросил:

– Кто такой этот Дикон?

– Раньше он был полицейским, потом открыл сыскную контору. Он алкоголик. Эта девушка – соседка Лоример по квартире – удержала его от пьянства. – Он старался говорить только по делу. Все это было написано в бумагах, которые читал Чедвик.

– Почему она это сделала?

– Похоже, она что-то заподозрила в смерти Лоример.

– Это выглядело как школьное упражнение на сообразительность.

– Так, может быть, все сошло не так гладко, как тебе кажется? А, Гарольд?

Стейнер мучительно искал подходящую формулировку.

– Есть причины полагать, что он может быть нам полезен.

– Потому что он ищет человека, который убил Лоример?

– Да.

– Как и мы.

– Да.

– Это только теория. – Он сказал это так, будто считал само это слово порочным. – Только если его будет можно контролировать.

– Здесь проблем не предвидится.

– Рад это слышать, Гарольд. Отличная новость. – Чедвик сложил руки домиком и оперся на них подбородком. – Я скажу тебе, что меня беспокоит. Если он решит, что смерть Лоример не была вызвана несчастным случаем, то начнет искать мотив, так? Может быть, я неправильно это понимаю, но, помнится, мотив играет очень важную роль в таких расследованиях.

– Маловероятно, что...

– А Лаура Скотт работает в том банке, так? Она ведь программист?

Он знал имена и профессии этих людей. Стейнера это не удивило.

– Дикон может делать предположения, но мы уже все подчистили.

– Подчистили... – Чедвик наклонил голову, словно разговаривая с самим собой. – Подчистили? – Он на минуту задумался. – Теперь расскажи мне о леди Коклан.

– Собственно говоря, пока нам трудно оценить этот фактор. Существуют...

Чедвик не дал ему закончить:

– У тебя есть тайное желание сделать карьеру политика, Гарольд?

Стейнер стал в тупик.

– Нет.

– Тогда почему ты говоришь со мной, как чертов робот?

– Существуют три...

– Зачем ты это делаешь, Гарольд?

Молчание. Чедвик смотрел на своего подчиненного так, что со стороны его взгляд можно было принять за вежливое любопытство.

– Существуют три возможных варианта. Во-первых, связь между убийством Лоример и леди Коклан.

– Мы так не думаем, неправда ли, Гарольд? – спросил Чедвик.

– Нет.

– Потому что наш человек поставил бы нас в известность, прежде чем убить Коклан.

– Если это он убил Коклан. Второй вариант: убийца Коклан – не он.

– А что по этому поводу думают наши люди в Лондоне?

– Они думают, что он.

– Я склонен этому верить. Так говорится и в этих бумажках, Гарольд.

Стейнеру очень хотелось, чтобы Чедвик перестал подсмеиваться, называя его по имени. По традиции половина мужчин в его семье носили это имя, и его отчим подшучивал над ним, как это делал сейчас Чедвик. Каждый детский проступок вызывал одну и ту же усмешку: "Зачем ты это делаешь, Гарольд?","Не стоит думать слишком много об отметках, Гарольд".

Итак, – продолжал Чедвик, – в чем заключается третий вариант?

Стейнер был вынужден продолжать игру. Он изо всех сил старался не выглядеть как школьник, пытающийся найти верное решение задачи.

– Третий вариант – он убил ее вне всякой связи с Лоример.

– А почему он мог сделать такое, Гарольд? Как ты думаешь?

Стейнер пожал плечами. Ответ был очевиден, но он промолчал: и так уже слишком много ошибок на сегодня.

– Ты знаешь почему, – сказал за него Чедвик, – и я тоже знаю. Он сделал это потому, что ему чертовски хотелось этого, Гарольд. Я думаю, что он очень опасен и что у нас будут с ним неприятности. Похоже, у нас в руках оказалось дерьмо.

– Возможно.

– Так оно и есть – ты только что признал это. И это меня совсем не радует.

Чедвик встал из-за стола и начал ходить кругами по офису. Стейнеру было не по себе, когда Чедвик оказывался у него за спиной. Он боялся, что может повернуться к нему как раз в такой момент, когда Чедвик подойдет к столу, и тогда он, Стейнер, окажется в глупом положении. Поэтому он сидел в неподвижной позе и ждал, глядя прямо перед собой. Так продолжалось довольно долго. Наконец Чедвик заговорил. Стейнер обернулся и увидел, что шеф стоит спиной к широкому окну у южной стены офиса и смотрит прямо на него с видом человека, давно ожидающего, когда на него обратят внимание.

– Это очень деликатное дело, – сказал он.

– Я понимаю, что... – начал Стейнер, но Чедвик перебил его:

– Большие ставки – большой риск. – Он замолчал, словно ожидая подтверждения своим словам.

Стейнер был выбит из колеи и ничего не сказал.

– Я не хочу, чтобы это сорвалось, Гарольд. – Он выругался. – Я рассчитываю на тебя.

– За Диконом установлена слежка – на случай, если он окажется нам полезным. Только дайте указание. В любом случае он не опасен.

– Потому что алкоголик?

– Да.

– Он начал прикладываться к бутылке, когда умерла его жена. Ну да вы знаете это, Гарольд. Его жену звали Хендерсон. Маргарет Хендерсон.

– Да.

– Это – люди со связями, Гарольд. Богачи со стажем. Богатые либералы, благотворители. Ты знаешь людей этого типа – они меня бесят. Покажите им Плимут-Рок, и они вам продемонстрируют там следы своих предков. Ничтожные демократишки. У меня от них болит голова. Ты знаешь, некоторые люди, которым я плачу, заняты опасным делом. Они далеко от дома, несколько дней пути. Но гораздо важнее то, что компания вложила в это дело много денег. Очень много.

Стейнер открыл было рот, чтобы ответить, но Чедвик небрежным жестом показал на дверь.

– Ступай, Гарольд, – сказал он и повернулся к нему спиной.

Стейнер вышел, беззвучно ступая. Чедвик посмотрел в окно на элегантные башни. Они значили для него больше, чем просто нью-йоркский горизонт. Они воплощали энергию, живую сеть золотых нитей, связующих эти здания. Он смотрел так, как смотрят императоры на сияющий город, движимый энергией элиты, питаемый ее деньгами. Там, где солнце отражалось от стекол, стены башен сверкали. Белое и золотое. Византийские шпили.

Глава 14

Кэрол Блэйн была привлекательной высокой блондинкой с красивыми ногами и узкой талией. Она слегка подкрашивала свои длинные волосы, и они приобретали рыжеватый оттенок. Образ красотки с обложки журнала довершал высокий бюст.

Мужчины на улице постоянно глазели на Кэрол. Некоторые даже останавливались и глядели ей вслед, однако лишь немногие решались на это, когда шли вместе с женами. Кэрол была из тех девушек, один взгляд на которых заставлял женщин испытывать чувство вины перед своими супругами. Неизвестно почему, возможно из-за ее внешности, они были убеждены, что она готова лечь с ними в постель. Кроме того, думали они про себя, Кэрол не слишком умна – волосы, фигура, смазливая мордашка, казалось, прямо указывали на это.

В действительности же Кэрол счастливо вышла замуж за славного парня, занимавшегося ремонтом центрального отопления, и вовсе не собиралась изменять ему. Она привыкла к похотливым взглядам, к блудливым рукам на вечеринках, к двусмысленным намекам и откровенным предложениям, которые она отнюдь не собиралась принимать.

К сожалению, Кэрол избежала стереотипа не во всем: будучи весьма привлекательной и вместе с тем преданной своему мужу, она была не слишком умной.

* * *

Лаура стояла возле принтера, ожидая конца распечатки, когда к ней подошла Кэрол. Как для любой секретарши в фирме, для Кэрол не было разницы между программистом и наладчиком компьютеров. Кэрол наивно полагала, что, если кто-то умеет пользоваться машиной, значит, умеет и устранять неполадки; в этом была своя логика – ведь многие люди считают, что водитель автомобиля обязан уметь и чинить его. В руках у Кэрол была распечатка, которую она сунула Лауре.

– Что-то не то с компьютером, – сказала она. – Вот, посмотри.

Лаура взяла бумаги и прочитала записку, напечатанную в редакторе текстов Кэрол. Она узнала двусмысленный стиль менеджера. Записка касалась каких-то канцелярских принадлежностей. Лаура посмотрела на Кэрол непонимающе.

– Не здесь. – Кэрол перевернула листок. – На обратной стороне что-то другое.

Пять листов бумаги, напечатанных с обеих сторон, Лаура расстелила на полу.

– Как это получилось? – спросил Дикон.

– Я должна была вспомнить об этом. Люди печатают на чем угодно. Часто бывает, что вы распечатываете что-то в качестве резервной копии, а потом решаете, что это уже не нужно. И вы используете бумагу вторично, особенно если этот текст не надо хранить или кому-то показывать. Кэйт несколько раз запустила отслеживание и просто вывела результаты на принтер. Если бы она сохранила распечатку, то мы бы ее не нашли – ее бы тоже украли или спрятали. Эти листы оказались в куче других бумаг, кто-то запихнул их туда. А секретарша, начавшая печатать на обратной стороне, подумала, что сломался компьютер.

– Вы посмотрели на этот... след.

– Да.

– Ну и?..

– Это программа обмена валют – совершенно ординарная вещь в таком банке, как наш. Время от времени такие программы обновляются или выпускается новая версия. Кэйт написала этот вариант три месяца назад. Отслеживание долго работало, пока не «повесило» компьютер.

– Значит, этой программой уже пользовались?

– Да, конечно. Кэйт отправила ее в публичный файл, как только закончила.

– И?..

– Она предназначается для обмена валют. Наш банк не дает кредитов, у нас не открывают счет меньше чем на пятьдесят штук; мы не оплачиваем чеки – всем этим занимаются банки с Хай-стрит. Мы работаем с валютой. Предположим, клиент хочет поменять наличные на другую валюту – он слышал, что получит выгоду от этой операции, или ему зачем-то понадобилось сто тысяч фунтов швейцарскими франками или тугриками. Он звонит и просит совершить обмен. Программа делает эту работу, я сама писала подобные вещи. Но это – исключительно эффективная версия, Кэйт хорошо знала свое дело. В ее программе есть все, что нужно. И кое-что еще.

Дикон уставился на листы, пытаясь понять, где зарыта собака.

– Вот здесь, – показала Лаура.

– Придется вам снова пояснить.

– Компьютер запрограммирован на текущие курсы обмена. Кэйт заставляла его найти курс для данной валюты и произвести обмен. Но вот здесь появилась команда, которая изменяет инструкции: курс слегка завышается в пользу банка. На ничтожную сумму, но завышается. Разница между курсом, по которому клиент долженполучить деньги, и тем, по которому он их получает, пропадает. Теперь программа говорит: надо найти курс обмена, все подсчитать и сохранить разницу.

– Где сохранить?

– В этом и заключается самое интересное. Разница идет на другой счет.

– В вашем банке?

– Да.

– Кому он принадлежит?

– Какой-то компании «Твин Уэйк». Вероятнее всего, корреспондентский счет. Совершенная бессмыслица – вроде как Джон Доу[9]в судах.

– Но кто-то же должен это знать.

– Не обязательно. Вы приходите в банк с несколькими штуками и открываете счет на имя Иуды Искариота – они это проглотят и отпечатают для вас чековые книжки. Если кто-нибудь и знает, то только Бакстон. И то не всегда.

Дикон перевернул листы, словно в другом положении они могли дать ключ к разгадке.

– След, – пробормотал он. – Именно он озадачил Кэйт.

– Да... – Лаура сидела на полу, скрестив ноги, потом встала и прошлась по комнате. – Можно мне выпить?

– Можно даже не спрашивать.

– Это не... – Она остановилась у столика с бутылками.

Он улыбнулся.

– Вы думаете, что это может быть бестактно?

Она промолчала.

– Послушайте, – сказал он, – выпивку можно найти всегда. Нет никакого смысла избавляться от алкоголя в своей квартире, если ты не живешь в безалкогольном городе с безалкогольными пабами и безалкогольными винными лавками. Я вижу спиртное каждый день. Признаюсь вам, что я начал свой путь к протрезвлению с пары бутылок скотча, вылитых в раковину. Даже в тот момент я понимал бессмысленность таких жестов. Это – как обещание, которое вы дали, но не обязаны сдержать.

Лаура налила себе скотча на два пальца и добавила немного содовой, потом снова села на пол.

– Именно след... – Она запнулась: видимо, что-то удивило ее еще больше.

– В чем дело?

– Точнее говоря, не сам след, а то, кто это сделал. И, предупреждая ваш вопрос, я отвечу «нет». Есть еще два программиста, но они вне подозрений. Дело ведь не только в том, кто имел доступ к резервной копии. Я знаю их обоих, я работала с ними.

– У Потрошителя из Йоркшира тоже была жена, – сказал Дикон.

– Перестаньте, Джон! Я серьезно.

– Допустим. И кто же тогда?

Лаура на минуту задумалась. Она положила голову на руки так, что были видны только глаза и кончик носа. Этот милый детский жест был очарователен.

– Кто-то, имевший доступ. Кто-то, умеющий программировать. Кто-то, у кого было специальное задание. Кто-то, знавший о программе обмена валют.

– Кто-то, имевший доступ. – Дикон выбрал наиболее важное условие.

Лаура продолжила свои рассуждения:

– Я не подвергаю сомнению вашу логику. Но я целыми днями общаюсь с этими людьми на протяжении долгого времени. Для того, кто их не знает, – в данном случае для вас, – такой вывод будет наиболее логичным. Но это не так. Я ведь не говорю, что они не кладут свои личные письма в тележку с исходящей корреспонденцией и не пользуются служебным телефоном, чтобы заказать билеты в театр... Вы же доверяли моей интуиции раньше. Поверьте мне и сейчас.

– Кто еще мог догадаться о значении слова «след» в дневнике Кэйт? – спросил Дикон. – И кто знал, как получить доступ в ее личный файл, прочитать программы и понять их? Кто имел возможность работать за ее терминалом в сверхурочные часы – причем работать долго – и унести домой кучу распечаток? Кто вычислил искажения вот в этом... – показал он на листы, – и понял, что они означают?

– Да, – сказала она. – Это должен бытькто-нибудь из наших программистов. И все-таки я в них верю.

– Однако это сделал кто-то, имевший доступ.

– Ну хорошо. – Лаура откинула назад волосы и сжала щеки ладонями. – На самом деле все могло выглядеть гораздо проще. Это сделано не в рабочее время: нет удобного момента. Кем-то, умеющим программировать, о ком я не знаю. И никто не знает. Значит, кем-то, работающим в другой должности.

– И этот кто-то появился там специально, чтобы подправить программу. Секретарша, – перечислял Дикон наугад, – кассир...

– У нас нет кассиров! Я же говорила вам: это не такой банк.

– Тогда не знаю. Может, бухгалтер... Кто у вас там есть еще?

– Клерки, помощники менеджера, Бакстон...

– Значит, Бакстон.

– Он не умеет программировать.

– Кто это сказал?

– Я знаю это, Джон. Я видела, как он смотрит на программу. Он – управляющий, и этим все сказано. А мы ищем кого-нибудь, кто мог бы, подобно мне, проникнуть в файл Кэйт, понять назначение программы и суметь подправить ее. Ничего не получится, если действовать наобум, – этому надо учиться, практиковаться, короче, быть связанным с программированием. Поэтому, рассуждая логически, преступник должен был быть программистом.

– Но ведь вы категорически...

– Да, именно. Проблема в том, что днем больше никто не имеет доступа к компьютеру. Клерк или секретарша не могут просто так сесть за терминал и начать возиться с ним или остаться после работы, не рискуя вызвать подозрения. Для начала возьмем охранников... – Она остановилась.

– Охранники, – повторил Дикон. – Или уборщики. У вас есть уборщики?

– Да.

– Кто они такие?

– Я не знаю.

– Через какое агентство их нанимают?

– Не знаю.

– Как они выглядят?

Лаура покачала головой.

– Откуда же вы знаете, что они уборщики?

Она допила остатки виски.

– У них есть пылесосы.

* * *

Восьмерка женщин упражнялась в гребле недалеко от берега, их майки пропитались потом. Мужчина в надувной лодке выкрикивал команды через мегафон. Восемь пар обнаженных бедер едва не соприкасались с блестящими от пота плечами, а потом расходились, когда гребок завершался. Полуденное солнце заливало светом Темзу и подкрашивало серебром капли, падающие с широких весел.

– Ты здесь не на своей территории, – заметил Дикон.

Женщины отрабатывали технику, а не скорость, и они с Мэйхью без труда шли вровень с лодкой.

– В этом есть свои преимущества. – Мэйхью наблюдал за гребцами. – Все равно у меня обеденный перерыв. – Под мышкой у него был засаленный бумажный пакет. – Можно ожидать, что над рекой подует и прохладный ветерок.

– "Таймс" написала про леди Оливию. Абзац, полный сожаления.

– Вернее, достойный сожаления. По крайней мере, для благородного лорда. Похороны были скромными до скрытности. Я думаю, лорд предпочел бы, чтобы она погибла от несчастного случая на охоте. Это было бы в духе аристократических традиций – и никакого скандала.

– А разве будет скандал?

– Не думаю. Пристрастие леди Оливии к бутылке не было секретом для Флит-стрит[10]. Отдельные репортеры еще сшивались вокруг загородного дома Коклана день-другой, но... – Мэйхью пожал плечами.

– Потом их спровадили, – закончил за него Дикон.

– Скорее, откупились. Или кто-то шепнул пару слов на ухо владельцу газеты в одном из лучших клубов Пэлл-Мэлл[11]. Вот так все устроено в нашей чертовой стране. Кивнуть кому надо в «Атенеуме»[12], подмигнуть в другом месте – и решение Уайтхолл[13]готово. Кстати, охранники банка чисты как свежевыпавший снег.

– Ты в этом уверен?

– Да, они – бывшие полицейские.

– Вот тебе раз!

– Да нет, – рассмеялся Мэйхью, – просто это немного упростило проверку.

– Пара кивков в местном пабе? – предположил Дикон.

– И ставка у ближайшего букмекера. Да... Мне не совсем ясно, что ты хочешь узнать о них. – Мэйхью смотрел, как справа от него женщины выкладывались в гребле. Тело сжато в пружину, колени подтянуты к подбородку, пока лопасти касаются воды; потом ноги выпрямляются и торс отклоняется назад. Все происходит синхронно, даже стон, который раздается, когда весла входят в воду. – Что ты ищешь?

– Я задался вопросом: может быть, кто-нибудь из них умеет больше, чем хочет показать?

– Это не много мне говорит.

– Это только предположение...

– Или ты боишься показаться глупым, или мы действительно пробираемся ощупью в темноте.

– Я имею в виду программирование, – сказал Дикон, помолчав.

– Что-что? – Мэйхью громко рассмеялся. – Это же бывшие полицейские, Джон. У них расколется голова, если они попытаются рассчитать четырехсильный аккумулятор.

– Именно это я и хотел от тебя услышать.

– Ну, хватит. – Они дошли до деревянной скамьи, с которой открывался вид на реку. Мэйхью плюхнулся на нее и развернул пакет: в нем лежал бутерброд с колбасой. Сложив внутрь намазанные маслом ломти белого хлеба, он начал есть. – Так в чем там дело? Промышленный шпионаж? Кто-нибудь пытается надуть банк?

– Я не уверен, но похоже на то.

– И обнаружила это Лаура Скотт.

– Наткнулась случайно, – соврал Дикон.

– Тогда это может и не иметь отношения к смерти Кэйт Лоример. – Мэйхью говорил с набитым ртом, и слова были неразборчивы.

– Все очень неопределенно.

– Особенно если рассказывать об этом так, как это делаешь ты. Мимо них по дорожке промчался трусцой бегун, поднимая пятками облачка пыли, какие рисуют в мультфильмах, чтобы показать скорость. Мэйхью хмыкнул.

– Он же расплавится. – Потом повернулся спиной к реке, продолжая жевать. Женщины подняли весла и теперь отдыхали, упав головами на руки, вытянув усталые спины.

Дикон думал о том, как заставить Мэйхью поверить себе, не посвящая его во все детали. Он сказал:

– Держу пари, что дело нечисто. Но в этом ты Прав – даже если в банке и орудуют мошенники, то, возможно, ничто не связывает их с Кэйт Лоример. И тем более с леди Коклан. Похоже, там обыкновенное надувательство. Если это окажется действительно так, то я передам это дело тебе, если ты захочешь. Можешь делать с ним все, что угодно: торговаться за жирный кусок с копом из другого участка или с самими мошенниками. Я возражать не буду. Но если связь с Лоример есть,то я тебе сообщу, и мы вместе решим, что делать. Пока что мне приходится блуждать в потемках.

Часть из того, что он сказал, была правдой. Дело вполне могло дойти до такой точки, когда ему потребуется от Мэйхью большая помощь, чем та, на которую он вправе рассчитывать, и, если так случится, ему надо будет отдать что-то взамен.

Мэйхью кивнул, запихивая в рот остатки бутерброда. Некоторое время он молча жевал, глядя на воду.

– О'кей, – сказал он и, словно в подтверждение заключенной сделки, добавил: – Ясно, что в деле Коклан будет иметь место заговор молчания, хотя, может, это слишком сильно сказано. Понимающие люди усматривают связь между Коклан и Лоример, но поступило указание не обращать на это внимания.

– Негласное указание? – уточнил Дикон.

– Более или менее. Д'Арбле погрозил мне пальцем и постарался создать впечатление, что дело взято на контроль где-то там еще.

– Это действительно так?

Мэйхью покачал головой.

– Кому это нужно? И для чего? Даже ее муж думает, что она перепила и отключилась в ванне. Здесь работает известное «правило трех обезьянок»: не видеть зла... Ну, ты его знаешь. Другое правило: не задавать лишних вопросов.

Будто сговорившись, они одновременно поднялись и пошли вдоль берега.

– Даже самому себе? – поинтересовался Дикон.

На щеках Мэйхью, вокруг рта прилипли жирные крошки. Над его головой летали мухи.

– Дело, конечно, темное. – Мэйхью замолчал. – Я догадываюсь, что мы думаем об одном и том же. Связь между Лоример и Коклан, может быть, и есть, но черт его знает, в чем она заключается. Именно это ты и ищешь, я думаю. Если найдешь, буду рад узнать об этом. А потом – как ты сейчас сказал – я решу, что с этим делать. Может статься, никакой связи и нет, а просто они обе умерли одинаковой смертью.

– Или были одинаково убиты...

– Ну да. Я имею в виду, что связь может быть совершенно элементарной – обеих прикончил один и тот же парень. Сначала обобрал их или что-нибудь в этом роде. У Лоример были деньги?

– Нет.

– Ну я не знаю – но ведь так часто бывает, правда? Особенно в тех кругах, где вращалась Коклан. Такие вот франтоватые коровы однажды решают пуститься в крутые спекуляции. Деньги переходят из рук в руки – он говорит, что знает о ее рискованных вложениях. Или другой случай. Она получает с ним такое удовольствие, что готова скорее опустошить свой банковский счет, чем потерять его. Потом начинаются проблемы с наличными, о которых узнает муж, или ее жеребец требует слишком большой кусок, а леди сжимает колени и угрожает позвать полицию. Огласка, однако, нежелательна. Это еще детская шалость по сравнению с продажей фамильного серебра. Наконец единственным выходом для любовничка остается «несчастный случай» – мне приходилось видеть такое. Пару лет назад жена одного брокера – помнится, ее звали Беатой – свалилась со скалы в Шотландии. Выяснилось, что один жулик почти дочиста разорил ее. Этот мерзавец, едва обзаведясь приличным костюмом и научившись правильно произносить слова, завел себе целую ораву баб с Плац Бошам и площади Белгрэйв. Ему удалось убедить ее, что у него есть человек, который может быстренько провернуть десяток-другой завалявшихся у нее тысчонок. Он знал, что любовница будет недовольна, когда не получит назад свои деньги, но надеялся, что она промолчит и спишет эту сумму. Его надежды не оправдались. Она решила прижать его и наплевать на последствия, а он помог ей упасть с утеса. – Мэйхью махнул рукой над головой, будто приветствуя кого-то. Мухи поднялись и зажужжали, потом снова снизились и начали летать, образуя вокруг головы Мэйхью подобие нимба.

– Вряд ли кому-нибудь удалось бы подловить таким образом Лоример, – заметил Дикон.

– Конечно. Я ни в чем не уверен – просто проговариваю возможности. У Коклан нет вклада в...

– Нет.

– Пусть, нет. Ты, конечно, подумал об этом в первую очередь.

– Ты тоже.

Мэйхью искоса посмотрел на него, не поворачивая головы.

– Н-да... О'кей. Я просто тебя проверил.

– Ну а что, если между делом Коклан и Лоример нет ничего общего? – Дикон решил сделать вид, что не заметил его хитрости. Он не был ни раздражен, ни удивлен, считая, что Мэйхью просто обязан быть дотошным.

– Ага. Если это так, то происходит что-то особенно мерзопакостное. Такие вещи никого не могут оставить спокойным. Ты помнишь серию смертей – ту, которая началась в Бристоле?

Дикон кивнул. Четверо ученых, работавшие на электронные компании и привлеченные к каким-то секретным правительственным разработкам, скоропостижно умерли друг за другом в течение буквально двух месяцев. Два дела были закрыты как самоубийства. В одном случае парень, по-видимому, связал себе руки и повесился на мосту. В официальном заявлении говорилось, что он находился в состоянии депрессии, хотя его семья утверждала, что он был доволен жизнью. Любому была очевидна важная и зловещая связь между этими смертями. Но, несмотря на это, полицейское расследование было вскоре свернуто и через два месяца забыто.

– Даже такие дела можно прикрыть, – заметил Мэйхью, – но нельзя исключать и то, что здесь орудовал псих. Если это так, то ставлю доллар против цента, что Лоример была не первой.

– И Коклан будет не последней.

– Чертовски верно. Так что рано или поздно Д'Арбле придется доставать оба дела из своего стола и кое-кто в «Атенеуме» потеряет лицо.

Их обогнала лодка с гребцами. Мужчина выкрикивал в мегафон команды, задавая темп гребцам. Волны поднимались, сверкая на солнце, и с шипением опадали.

Мимо прошел прогулочный пароходик с туристами на борту, подняв за собой волны. Не обращая на них внимания, женщины налегали на весла. Они направляли нос лодки прямо в водные валы, не допуская ни малейшего отклонения от курса.

– Думаешь, дело только в этом? – спросил Мэйхью.

– А в чем?

– Есть кое-что еще, над чем тебе стоит подумать. Нечто основное. Нечто решающее. То, что должен знать каждый, кто сталкивается с серией случайных убийств.

– Я понимаю, – сказал Дикон.

– Надо выяснить, как он выбирает свои жертвы. – Мэйхью круто повернул в сторону тропинки. – Пора возвращаться, – сказал он. Некоторое время они шли молча.

– Как далеко ты собираешься зайти в этом деле, Джон?

– Я полагаю, это зависит от того, что я найду.

– Так ли? – спросил Мэйхью. – Скорее, это зависит от того, что найдет тебя.

Ты проходишь через дверь и закрываешь ее за собой. Потом проходишь еще одну. Идешь по коридорам, поднимаешься по лестницам. Третий этаж, четвертый. И вот ты уже заблудился. Дверь за дверью, комната за комнатой – становится все труднее найти путь назад.

Они перешли через мост Хаммерсмит. На северном берегу толпы людей сидели за столиками или расположились в аллеях: Пабы у реки еще никогда не видели такого скопления народа.

– Уборкой офисов занимается агентство «Спрус», – сказал Мэйхью, отпирая машину. – Их контора в Сохо, на Дин-стрит. Адрес есть в телефонной книге.

– Спасибо, Фил, – ответил Дикон.

– Бывай. – Мэйхью сел за руль и завел мотор. Не глядя в зеркало заднего обзора, он вывернул колеса и вклинился в поток машин. Девушка в красном «фольксвагене» зашлась в беззвучном крике и изо всех сил надавила на тормоза; потом запоздало дала гудок.

Комната за комнатой, подумал Дикон. Повинуясь некоему импульсу, он вернулся назад и встал посередине моста, наблюдая за движением судов на реке.

* * *

Сумрачный, едва освещенный дом. Неподвижный, тяжелый воздух, пропитанный кислым запахом. Он рисовал себе эту картину. Он представлял, как идет к двери, входит в полутемную прихожую. Нестерпимая вонь ударяет ему в ноздри. В квартире стоит зловещая, фантастическая тишина.

Он знал это безмолвие смерти. Лаура описала его, когда рассказывала о том, как нашла тело Кэйт. Воображение Дикона перенесло его через коридор к другой двери.

Он подозревал, что искомое находится в глубине дома, дальше, чем ему хотелось бы заходить.

Глава 15

Зазвонил телефон. Она сняла трубку и сказала «алло», но никто ей не ответил. В трубке слышалось лишь негромкое шуршание, похожее на шум, который вы слышите, прикладывая к уху раковину. Она подождала немного и повторила свое «алло». Снова молчание. Лаура повесила трубку.

Она подошла к буфету и плеснула в стакан немного виски, потом добавила туда воды из-под крана. Не успела она вернуться в гостиную, как вновь зазвонил телефон. В трубке слышались звуки, похожие на шум далекого моря и завывание ветра, но никто ей не отвечал. Невесело усмехнувшись, девушка положила трубку, решив, что кого-то подводит техника.

Лаура села в кресло, взяла книгу и прочитала пару абзацев. Зазвонил телефон. Она чертыхнулась и отложила роман.

– Алло, слушаю вас, алло... – Она уже почти не надеялась получить ответ. Лаура начала говорить громче, словно пытаясь перекричать неполадки на линии и внимательней прислушиваться к гулу бесконечных километров проводов и сочленений. В конце концов она повесила трубку.

Только после пятого звонка она начала беспокоиться.

В шестой раз она ничего не сказала. Ей пришло в голову, что кто-то специально молчит на другом конце провода, и от этой мысли ей почудилось что-то зловещее в телефонном потрескивании. Провода как будто прогнулись и гудели под тяжестью непроизнесенных слов. Она положила трубку, но не ушла, а осталась около телефона. Она знала, что позвонят опять, и оказалась права.

Это было и странно и смешно: два человека, связанные телефонной линией, молчат в трубки. Они похожи на двух слепцов, внезапно решивших посмотреть друг другу в глаза.

Наконец Лаура уступила этой непреодолимой силе.

– Кто это? – спросила она.

Молчание.

– Кто звонит? Что вам нужно?

Снова молчание.

– Что происходит?

На секунду ей показалось, что она услышала что-то похожее на приглушенный смех, но на самом деле это были обыкновенные разряды в электрической цепи.

– Что вам надо? – спросила она. – Ну хорошо, я кладу трубку, а потом я отключу телефон, так что не трудитесь перезванивать.

Этого говорить не стоило. От ее угрозы в линии возникла напряженность. Это была угроза изгнания, угроза разделения любовника и предмета его вожделений.

На том конце линии послышался тихий шепот, он уговаривал и словно обволакивал паутиной. Было невозможно понять, кому он принадлежит: мужчине или женщине.

– Лаура... Лаура... Ты знаешь, кто я? Конечно нет... – Голос не давал ей времени ответить. – Конечно, не знаешь. Зато я знаю тебя, Лаура. Я многое знаю о тебе. Я знаю...

– Кто это?

– ...где ты живешь, и как ты выглядишь, и что ты носишь. Мне нравится...

– Кто вы?

– ...твое желтое платье без рукавов. Это твое любимое, да? Ты часто его надеваешь, Лаура, оно симпатичное, и ты выглядишь такой привлекательной, особенно когда закидываешь волосы назад... Я видел тебя у окна, Лаура, пару дней назад; был вечер, ты выглянула на улицу, твои волосы поблескивали в свете лампы; на улице стояла тишина, и мне представилось, что ты можешь наклониться и заговорить со мной; мы были так близко, и если бы ты заговорила, я бы услышал тебя, тебе не надо было бы даже повышать голос, и если бы я ответил, ты бы тоже услышала меня; было так тихо, мы с тобой как будто стояли рядом друг с другом, ты наклонилась через подоконник, помнишь? Ты выпрямила руки, изогнула плечи и подняла голову; ты смотрела мимо меня, куда-то наверх, как... как тонущий пловец, борющийся за глоток воздуха на поверхности, а я смотрел на тебя...

– Кто вы? Чего вы хотите?

Голос и то, что он шептал, завораживали ее, она слушала рассказ, как ребенок, который хочет и поскорее узнать конец, и чтобы история никогда не кончалась. Голос звучал тихо, почти без выражения, но в его мягкости и вкрадчивости, даже в монотонности крылось что-то недоброе.

– ...ты стояла в обрамлении света из окна, как Рапунзелла, пленница из башни, и на тебе было платье, Лаура, желтое платье! Мне хотелось бы, чтобы оно сейчас было на тебе. Я следил за тобой, а ты не знала о моем присутствии; я шел за тобой по улице и стоял рядом, прямо за твоей спиной, когда ты покупала газету, и потом, в метро, в давке, а ты не знала, что я там, – была такая жара, правда? И я видел маленькие капельки на тонких волосках у рта, Лаура, так близко, так близко... оно сейчас на тебе, желтое платье? Если бы я пришел сейчас к тебе, если бы я стоял снаружи, а ты бы высунулась из окна, было бы на тебе желтое платье? Если бы я стоял за дверью и позвонил...

Это была сказка. Разумеется, сказка. И принц пришел в мрачную башню, где была заперта его возлюбленная.

...ты будешь в желтом платье? Странно, не правда ли? Ты меня совсем не знаешь, а я знаю о тебе очень много, я думаю о тебе, Лаура, я часто о тебе думаю и часто вижу тебя во сне. Мне снилось, совсем недавно, что ты заболела и пришла ко мне, я был хирургом, и я изменил тебя, ты изменилась в моих руках, мне надо было только коснуться тебя, только дотронуться, я ощущал свою силу, и я дотронулся до тебя там, где тебе было больно...

Лаура положила трубку. Ее била дрожь. Она чувствовала себя опустошенной, словно была ужасно голодна или ужасно устала. По ее лицу текли слезы, она плакала, не подозревая об этом. Запястье и Плечо тупо ныли, а пальцы, державшие трубку, онемели и не разгибались, она не могла ими пошевелить. Она стояла неподвижно, ощущая наполнившее комнату напряжение, а от стены, словно от гигантской туго натянутой мембраны, отражалось несмолкаемое эхо шепота.

Зазвонил телефон, и она машинально сняла трубку.

– Я ведь думаю о тебе, Лаура, я часто думаю о тебе, я представляю себе, как ты ходишь из комнаты в комнату в своей квартире; в ту ночь, когда я стоял под окном, я знал, что увижу тебя, я знал, что одним своим присутствием я могу привлечь тебя к окну, я знал, что ты не обманешь мои ожидания, Лаура, и ты появилась, облокотилась о подоконник, и твои волосы мерцали в свете...

Принц пришел в мрачную башню...

– ...я видел тебя и потом, после того как ушел, я видел, как ты ходишь по комнате, из спальни в ванную; да, я думал о том, как в тот день ты вернулась и пошла в ванную, где лежала Кэйт...

Какое-то время она слушала, потом отключилась. Очнувшись, она увидела, что трубка лежит на рычаге.

Ее мотало из стороны в сторону. Обеими руками она нажимала на трубку, словно поймав некое смертоносное существо и сосредоточившись на том, чтобы не выпустить его из ловушки. Странным образом ее сознание сохранило ясность: она знала, что нужно делать. Она постояла в этом положении, как будто выжидая, пока зловредное существо не задохнется. Потом подняла трубку и протянула руку, чтобы набрать номер.

– Я хотел знать, Лаура, я хотел знать, как она выглядела, ты можешь мне рассказать? Я хотел знать, неужели она была такой же, какой я ее оставил; я хотел знать, что ты сделала и что подумала; я наблюдал за тобой, мысленным взором я видел, как ты открываешь дверь ванной и входишь...

– Кто вы? – Ее голос стал хриплым, она пыталась подавить свой страх. – Что вам от меня нужно?

Она спросила, и голос ей ответил. Он рассказал ей все: что он хочет сделать и как сильно ему этого хочется. Он рассказал о желтом платье, о волосах, о ее теле и ее лице, и что произойдет, и что он будет ощущать при этом; рассказал во всех подробностях – дюйм за дюймом, минута за минутой, – не забывая ни малейшей детали; она слушала, ошеломленная безумными фантазиями, как ребенок, увлеченный страшной сказкой, а голос все шептал и шептал, то и дело повторяя ее имя – Лаура... Лаура... – точно Божье благословение.

* * *

Когда раздался звук входного звонка, она сразу нажала на кнопку, чтобы открыть замок. Это не играло никакой роли. Кто бы ни пришел, ей нужна была хоть одна живая душа. У нее не осталось сил, чтобы контролировать происходящее.

Когда Дикон вошел в комнату, она сначала посмотрела на него невидящим взглядом, потом приоткрыла рот и подняла руку, словно защищаясь от надвигавшейся и растущей на глазах фигуры.

Из горла у нее вырвался глухой звук, потом другой, более резкий. Она была похожа на проснувшегося человека, пришедшего во сне на край высокого утеса. Дикон молчал и не приближался к ней.

Она сделала неуверенный шаг к обрыву, потом еще один, вытянув руки в надежде, что он увидит, с какой высоты она упадет и как долго ей лететь. Потом она шагнула в никуда, словно взлетая с обрыва; члены ее обмякли, и она упала бы, если бы он не подхватил ее.

Глава 16

Лаура долго рыдала.

Она ходила по квартире вместе с ним, боясь оставаться одна. Он пошел на кухню, чтобы приготовить кофе; она последовала за ним и стояла рядом, пока он доставал чашки и наполнял чайник. После, когда к ней начал возвращаться голос, Дикон подошел к окну и выглянул наружу; она пошла с ним и встала позади него – так, чтобы на нее не падал свет.

Постепенно Лаура рассказывала ему все больше и больше, начиная и умолкая, собирая куски сказки, слышанной ею по телефону. Теперь она поняла, что это был не рассказ: рассказ уже в прошлом, и у него есть конец. А то, что слышала она, больше напоминает обещание.

Дикон обнял ее, когда она рассказывала о том, что обещал голос. Истощенная воспоминаниями, она поспала с полчаса, уткнувшись ему в плечо. Проснувшись, Лаура сразу же схватила его за руку, будто испугавшись, что он отодвинулся от нее слишком далеко. Страх парализовал ее волю. Между ними все было сказано и сделано, и ему ничего не оставалось, как пойти в спальню. Она последовала за ним и спокойно дала себя раздеть, а потом прижималась к нему, когда он раздевался сам. Они легли в постель, и Лаура крепко обняла его, обвив ногами.

Внезапно она вскрикнула и раздвинула бедра; стремясь к максимально тесному соитию, она скрестила ноги у него на спине и обхватила его руками. Казалось, они склеились намертво, но она вжималась в него все плотнее и плотнее, раскачиваясь из стороны в сторону, руководимая одновременно и страхом и страстью. Казалось, она была одержимой, а он – изгоняющим бесов.

* * *

Лучи палящего зенитного солнца проникали сквозь шторы спальни и наполняли комнату каким-то подводным светом. Дикону снился дом.

Этот дом стоял в чаще леса, в зарослях вереска. Сначала Дикон был снаружи, разглядывая каменный фронтон и переплеты оконных рам; потом он оказался внутри, где царил вечный полумрак и было так много пыли, что он почувствовал ее на зубах. Вокруг стоял слабый непрекращающийся шум. Прислушиваясь к нему, он понял, что это удары закрывающихся дверей; они хлопали одна за другой, словно звуки его прохода по дому где-то задержались и донеслись до него только сейчас. Как повторное воспроизведение записи, как напоминание. Перед ним встала еще одна дверь, но, еще не доходя до нее, он почувствовал что-то и остановился. Сначала это было просто предчувствие опасности, животный инстинкт, предшествующий знанию. Его насторожил резкий и горячий запах, раздражавший ему ноздри и горло. Дикон вернулся в ту сторону, откуда он пришел, и, хотя ничто не указывало на это, сразу же понял, в чем дело. Дом горел.

От страха сон отлетел. Дикон проснулся и подпрыгнул на кровати, словно к его груди приложили электроды. С минуту он испуганно озирался вокруг, но мягкий зеленоватый свет успокоил его. Первой его разумной мыслью было: «Что теперь?»

Женщины, которые были у него после смерти Мэгги, приходили и уходили из его жизни бесследно. Он не знал, как их звали, не помнил, как они выглядят и как говорят. Если бы ему потребовалось найти их, он долго бы вспоминал их голоса и лица.

Его беспокоило то, что произошло между ним и Лаурой минувшей ночью. Он знал, что это можно рассматривать как случайность, причиной которой послужили телефонные звонки и страх Лауры, – все было как бы нереально, никто из них не собирался делать это и, следовательно, не может отвечать за свои действия. Надо сейчас же встать и уйти и никогда не упоминать о происшедшем; пару дней не встречаться с Лаурой, а потом – не холодность, конечно, а товарищеское отношение, дружба, но на расстоянии вытянутой руки. Конечно, это никак не будет связано с тем, что почувствует или в чем будет нуждаться Лаура, но исходить придется из принципа: боль других – это боль других. У тех, кого отвергли, есть свои методы – замкнутость, раскаяние, ненависть к себе.

Дикона беспокоило не то, может ли он забыть о случившемся, а то, насколько ему этого хочется. Ему вспомнилось, как Лаура сидела на полу в спальне Кэйт с открыткой из Греции и ревела. Дикон обнимал ее, когда она плакала, хотя это было необязательно. Постель стала логическим продолжением, и он понимал, что не жалеет об этом. Но ему было трудно отделить жалость от желания: ведь он провел столько времени, жалея самого себя.

* * *

Лауры не было слышно, но он предполагал, что она где-то в квартире. С улицы доносился приглушенный шум машин, внутри же царила тишина. Дикон вспомнил свой сон и снова ощутил тот запах, который разбудил его. Запах гари.

Он быстро прошел через коридор в гостиную. Лаура сидела, голая, на корточках перед открытым камином. Сквозняк задувал в трубу большие языки желтого пламени, которому Лаура помогала разгореться при помощи чего-то, похожего на керосин или спирт. Она потыкала огонь кухонным ножом, не замечая Дикона, – то ли была слишком занята, то ли слишком поглощена своим занятием, чтобы узнать его. Он подошел ближе и посмотрел в камин через ее плечо; она не обернулась.

В камине горело платье, хотя поначалу было трудно сказать это с уверенностью, потому что оно было того же цвета, что и языки пламени.

Глава 17

На одной стороне улицы находился лучший лондонский магазин деликатесов. На другой располагался автомат «Загляни в глазок».

Мужчины, которым было нечего вспомнить, бросали туда монетки и жадно смотрели в щелку пустыми немигающими глазами. Зажигался свет, и включалась музыка. В кабинке появлялась усталая девушка и широко расставляла ноги, демонстрируя промежность, потом поворачивалась, наклонялась вперед и виляла попой. После этого она покачивала грудями и совала палец между ног. Проделав все это, девушка озиралась по сторонам и смотрела, в какой из кабинок зажжется свет. Мужчины фантазировали; они были грубы и неуемны в своих фантазиях, веря, что девушка на самом деле их хочет. Им действительно было нечего вспомнить.

Между рестораном и мясным рынком стоял небольшой домик. За его узкой дверью возвышалась лестница из пяти пролетов. Контора «Спрус» находилась на последнем этаже. В маленькой приемной на столе стояли пишущая машинка, телефон, лак для ногтей, лежала пачка сигарет, бумага и номер «Космополитена». Дикон прошел сквозь приемную и открыл дверь в кабинет. За письменным столом сидел мужчина и ел принесенный из ресторана сандвич с соленой говядиной. Он посмотрел мимо Дикона в приемную и вздохнул, потом отложил сандвич и встал, протягивая руку. «Коттерел», – назвал он себя. Это был довольно высокий мужчина, хотя полнота скрадывала рост. Его светлые волосы уже начинали редеть, улыбка обнажала немногие оставшиеся зубы. Он показал на пустую приемную:

– Она приходит и уходит, когда ей вздумается. Ее поведение – загадка для меня.

Дикон присел на стоявший у стола обтянутый черной кожей стул с прямой спинкой.

– Клиенты обычно звонят, – продолжал Коттерел, – и наши работники выезжают к ним на дом, чтобы подписать договор. Сколько у вас квадратных метров?

– У меня нет квадратных метров, и я не собираюсь подписывать договор, – ответил Дикон.

Коттерел снова вздохнул.

– Вы кто? Коп?

Дикон подал ему визитную карточку. На ней под фамилией было написано: Расследования.

Коттерел бегло на нее взглянул и вернул Дикону.

– Я не обязан разговаривать с вами.

– Правильно. А я не обязан разговаривать с полицией.

– Дьявольщина! – Коттерел взял со стола сандвич и откусил от него, потом сделал рукой неопределенный жест, который должен был означать: «Ну, продолжайте». Он, казалось, не подверг сомнению то, что Дикону есть о чем поговорить с полицией.

– Где вы нанимаете своих работников?

– По объявлению.

– Вы проводите собеседование?

Коттерел кивнул.

– У вас хранятся какие-нибудь сведения о них?

– На них заводятся карточки: адрес, иногда номер телефона, номер страхового свидетельства.

– В самом деле? – Дикон удивленно поднял брови.

– Ну ладно, изредканомер страховки. А в чем проблема?

– Они к вам приходят и уходят, я полагаю.

Коттерел пожал плечами.

– Некоторые работают давно, но есть и новички. У меня есть люди, которые работают больше пяти лет.

– Но таких не много?

– Это приработок, а не основная работа. Здесь работают по совместительству или если кому-то понадобились позарез наличные. Заплатят кредит за купленную вещь или долг букмекеру – и уходят. Разве можно сделать карьеру, моя чужие унитазы?

– Как вы ищете клиентов?

– Через рекламу.

– Кто вас проверяет?

– Никто. Я показываю безупречные рекомендации на бланках одного солидного учреждения. Парни приходят и убирают: пылесосят, вытирают пыль, выносят мусор, моют туалеты. Для этого не нужна квалификация. Вы когда-нибудь видели доктора филологических наук со шваброй? Так в чем же дело, позвольте спросить?

– Среди них бывают проходимцы?

– Конечно.

– Люди, не брезгующие средствами?

– Безусловно. – И, не дожидаясь следующего вопроса, энергично мотнул головой: – Ну нет, у меня все чисто. Что касается левого заработка – не без этого, но меня не волнует, если парень работает здесь и получает пособие по безработице.

– Вас это волнует, потому что вы на этом делаете деньги: пониже зарплата, поменьше бумаг, никакого налога на рабочую силу. Коттерел махнул рукой.

– Так или иначе... если я вычисляю мошенника, я указываю ему на дверь.

– А вы всегда вычисляете его?

– Пока никто не жаловался. – Коттерел положил в рот остатки сандвича, свернул из бумаги зубочистку и начал ковырять ею в передних зубах. – Вот так, парень. Теперь говори, в чем дело, или выметайся ко всем чертям.

Когда Дикон упомянул про банк, Коттерел явно насторожился.

– Опять этот чертов банк! – проворчал он. Бумажная зубочистка осталась торчать из-под верхней губы – казалось, он забыл про нее. – Я думал, вы скажете мне, что кто-нибудь из моих парней ворует канцелярские принадлежности или отдал концы, прихватив редактор текстов.

Дикон отрицательно покачал головой.

Коттерел подумал с минуту.

– Не похоже на это. – Теперь он уже выглядел спокойнее. – Если бы это было так, то я бы имел дело с полицией, верно? – Он смотрел на Дикона и продолжал ковырять в зубах, пытаясь оценить Дикона и те неприятности, которые может повлечь его приход. Потом он сказал: – Ну, давайте выкладывайте начистоту.

– Тебе этого лучше не знать, приятель, – сказал Дикон. – Если бы я изложил тебе суть дела, ты бы напустил в штаны. Ты говоришь со мной только потому, что мне известнооб этом. Мне, а не полиции и не банку. И все может остаться между нами, поскольку это касается только меня. По правде говоря, тебе надо молить Бога, чтобы так и случилось, а то твой паршивый бизнес проживет не дольше, чем снежок в духовке, не говоря уже о том, что вскроется в твоей бухгалтерии. Ты забудешь, что видел меня, а я буду счастлив сказать то же самое про тебя. Сколько в этом банке постоянных уборщиков?

– Все до одного. Какие-нибудь проблемы с ними?

– У тебя много таких договоров?

– Ну, есть.

– В банке всегда убирают постоянные уборщики?

– Всегда. Я не посылаю в банк временных рабочих – они моют супермаркеты, лавки и прочее. Кроме того, я никогда не посылаю новичков на работу одних. С ними всегда идут опытные парни, которые знают, как и что.

– А если кому-то надоест?

Коттерел покрутил во рту зубочистку, вполголоса бормоча ругательства.

– Дерьмо собачье... – Теперь это звучало примирительно, как если бы он о чем-то вспомнил. Вытащив из стола папку с нарядами, он начал их перелистывать. Внезапно он остановился на одном листе, не доходя до конца. Потом начал сначала и снова остановился на том же месте. – Мы говорим про этот год?

– Да, – подтвердил Дикон.

Коттерел заложил пальцем страницу. Посмотрев на нее еще раз, он вытащил узкий деревянный ящик с картотекой и долго перебирал карточки, пока не нашел то, что искал. Наконец он вынул карточку и передал ее Дикону.

Эмброз Джексон. Адрес. Телефона нет.

– Он у нас работал одну неделю, – сказал Коттерел. – Я не помню этого парня в лицо, но помню, как все произошло. Один из постоянных уборщиков был приятелем этого Джексона, и они пошли вместе в бар. Тот уборщик напился, упал и приложился головой о бордюр. Джексон удосужился сказать мне об этом только на следующий вечер. – Коттерел усмехнулся. – Я подумал, что уже поздно срывать людей с другой работы, а Джексон сказал, что хочет немного подработать втихую – надо заплатить взнос за машину или что-то в этом роде. Когда он от меня ушел, я подумал, что он, должно быть, выиграл на собачьих бегах или вроде того. В любом случае, это в порядке вещей – одни остаются, но многие и уходят.

Дикон запомнил адрес и протянул ему карточку.

– Да оставьте вы ее себе, ради Бога, – сказал Коттерел. – Я больше никогда не встречал этого сукина сына.

Секретарши в приемной все еще не было. Когда Дикон открывал дверь на улицу, Коттерел крикнул ему вслед:

– Желаю успеха, земляк.

Ответа не требовалось. Пожелание было вполне издевательским, и Дикон знал почему.

Судя по адресу, Эмброз Джексон жил в гетто.

* * *

«БМВ» можно было выкидывать на свалку: крайний левый ряд, тяжелый грузовик – от машины мало что осталось. Дикон мог купить любую машину, какую захочет, но он выбрал непритязательный «судзуки». Размышляя о своем выборе, он понял, что этот джип меньше всего походит на роскошную машину, зато выглядит куда более надежным. Дикон запарковался на унылой улице в ничейной полосе, недалеко от того паба, где он встречался с Мэйхью, а дальше пошел пешком.

Вокруг гетто не было стены, но ее легко было себе представить. Сначала шел узкий пояс буферных улиц, которые получили у полицейских название «передовая». Здесь часто бывали облавы и перестрелки. Здесь торговали кокаином, крэком, травкой. В любое время суток здесь можно было встретить человек пятьдесят торговцев наркотиками, пройдя всего три-четыре улицы. Полиция хватала в основном тех, кто покупал, выводила их за пределы района и только потом арестовывала. Любая акция, в которой оказывались замешанными продавцы, вполне могла закончиться расовыми волнениями, а этого никто не хотел, потому что тогда в районе появились бы люди из внешнего мира, которых не желали видеть ни обитатели гетто, ни полиция, – репортеры, телевизионщики, социологи, политики. Война на «передовой» была частным делом тех, кто ее вел. Обе стороны предпочитали тайно зализывать раны и хоронить своих мертвецов. Правда, время от времени не в меру пьяные новички, у которых было больше звездочек на погонах, чем мозгов в голове, пытались наводить там порядок. В последний раз полицейский джип, набитый ирландцами, начал с дюжины арестов и проломленной головы или двух, что вылилось в массовые беспорядки, бомбы, избиения дубинкой и четыре трупа-

После буферной зоны начинались первые улицы гетто. Там стояли дома из красного кирпича, которые некогда были частью престижного викторианского пригорода. От того благословенного времени сохранились названия улиц – плод трудов какого-то давно почившего любителя поэзии – Милтон, Спенсер, Драйден, Коупер. Это была окраина, но отсюда уже был виден центр гетто – комплекс высоченных панельных домов, связанных лабиринтом переходов, которые располагались на высоте от первого до десятого этажа.

Эти здания стояли на бетонных опорах. Иногда ветер создавал там эффект тоннеля, и людей попросту выдувало. По ночам под домами происходили разборки, грабежи и собачьи драки, после которых псы носились с лаем по всему кварталу.

Квартиры начали разваливаться уже через пять лет после постройки. Штукатурка трескалась и осыпалась, от металлических рам по стенам расползалась ржавчина; потолки плесневели от избытка влаги, лифты не работали. Лестницы стали ненадежными, точно строительные леса. Сквозь тонкие стены доносился из соседней квартиры любой самый слабый звук.

Эти дома сконструировали архитекторы, которые сами жили в окруженных садами домах с пятью спальнями. Архитекторы были белыми. Если белые люди и жили в гетто, то их никто никогда здесь не видел.

В гетто царили свои законы, не применявшиеся вне его. По этому же принципу законы внешнего мира не имели силы внутри гетто. Дикон знал, что он сейчас в чужой стране. Его единственным преимуществом было иррациональное поведение. Если бы он был любознательным туристом, плохо ориентирующимся в городе, он был бы соответствующе одет; покупатель не отважился бы сунуть нос дальше ничьей земли, дилер из другого района сообщил бы о себе кому надо; полицейский пришел бы не один. Шансы Дикона остаться в живых были равны вероятности того, что обитатели гетто не будут знать, что с ним делать.

Квартира Эмброза Джексона находилась невдалеке от высоченных домов в центре гетто. Крыши в большинстве домов уже давно протекали, и городским властям пришлось отселить людей из верхних квартир. Пустые комнаты были прекрасным укрытием для снайперов во время облавы. В мирное время пацаны развлекались там стрельбой из самострелов. В гетто действовала не одна армия, а несколько. То и дело возникали междоусобные войны, и эти пустые квартиры служили удобными наблюдательными и оборонительными пунктами. Дикон изо всех сил старался не смотреть наверх. Он шел – не слишком быстро и не слишком медленно – с видом человека, который точно знает, куда идет.

Нужный ему дом отстоял от центра на две улицы. Аляповатое трехэтажное здание из выкрошившегося кирпича оживляли только рисунки и надписи на стенах на уровне первого этажа: черные рыцари, обвешанные оружием, силуэты в разных позах, лозунги, чьи-то клички. Искусно изображенная узкая бутылка сужалась кверху и превращалась в шприц, а внизу кто-то аккуратно приписал: «Жизнь пойдет лучше с кокаином».

Искать дверной звонок было бы бессмысленно: с таким же успехом можно было ждать в джунглях мажордома, чтобы вручить ему визитную карточку. Дикон открыл дверь и вошел. Он знал, что его уже заметили. На всех перекрестках маячили группы подростков, ведающих порядком в гетто. Они не ходили в школу. Впрочем, ее здесь и не было – городу нечему было их учить. К десяти годам они знали все, что требовалось.

Войдя внутрь, Дикон будто попал в джунгли: жаркий зловонный воздух отдавал плесенью и чем-то прогорклым, кухонные запахи плавали, как облака тумана. В конце темного коридора виднелись две двери: одна сломанная, другая целая. Дикон не успел дойти до них, как сломанная дверь отворилась, оттуда вышел мужчина и облокотился о косяк. На нем были обрезанные выше колен джинсы, на груди блестела тоненькая золотая цепочка. Он поднес ко рту банку с пивом, отчего вздулись бицепсы на его руках.

– Эмброз Джексон, – произнес Дикон.

– Чего?

– Ты знаешь Эмброза Джексона?

– Знаю, но его здесь нет.

– Это правда? – сказал Дикон.

Человек отпил пива из банки.

– Я же сказал.

– Где мне его найти?

– А ты знаешь, куда ты забрел, парень? – Он рассмеялся. – Что ты здесь делаешь?

– Ищу твоего дружка Эмброза.

– Зачем?

– Как мне найти его? – настаивал Дикон.

– Он больше здесь не живет. Здесь живу я.

– Кто ты такой?

Человек придвинулся и посмотрел на Дикона; на его лице было написано удивление.

– Что тебе надо, парень?

Ответа не было.

Наконец человек, похоже, принял какое-то решение.

– Ты один?

– Да.

– У нас здесь бывали такие, как ты. Чего ты хочешь нам сбагрить?

Джон не ответил. Мужчина продолжал потягивать пиво, не сводя с Дикона глаз. Откуда-то сверху доносился звук текущей воды – забыли закрыть кран. Дикон ощущал, как вонь и жара с каждым вдохом проникают в его легкие. Человек повернулся и вошел внутрь, оставив дверь открытой.

Довольно опрятная комната была сильно загромождена: телевизор, магнитофон, кровать, превращенная в диван при помощи покрывала, стул; одну стену полностью закрывала одежда, висевшая на железной планке. В углу были спортивные снаряды. На глаз штанга весила фунтов под двести.

– Меня зовут Вив.

На низеньком столике у кровати лежала набитая до половины сигарета, рядом на куче бумаг была рассыпана травка. Вив взял сигарету и начал ее закатывать.

– Я не тот человек, который тебе нужен.

– А кто – тот? – спросил Дикон, подстраиваясь под собеседника.

– Это зависит от того, что у тебя есть и чего ты хочешь, парень. "Итак, – подумал Дикон, – я вполне могу сойти за полицейского.

Не заблудившийся турист, не посланец какого-нибудь синдиката, а продажный и жадный полицейский". Он сказал:

– Дилер дилеру рознь. Тот, которого ты видишь перед собой, верит в Бога и дорожит семьей. Если коротко: ответственное поручение должно вознаграждаться, лояльность – поощряться, а предательство должно быть наказуемо.

– Какой такой Бог! – засмеялся Вив. По комнате пополз густой запах наркотика. – Какого цвета у него кожа?

– Тот, который считает, что идет война.

– Он чертовски прав.

– Разве плохо иметь кого-нибудь в стане врага?

– Н-да... – Он выпустил дым, и на его лице отобразилось презрение. Будто подтверждая самому себе то, что уже знал, Вив негромко произнес: – Белый полицейский...

Он наслаждался курением, заставляя Дикона ждать.

– Я не тот человек, который тебе нужен?

– А кто – тот?

– Нет, парень, все не так просто. Здесь каждый, буквально каждый покупается и продается.

Дикон достал из бумажника несколько купюр и кинул их на стол.

– Это все, что у меня есть.

– Рассказывай кому-нибудь другому.

– Это все, что у меня есть с собой.

– Где тебя найти, парень? – Он сгреб бумажки. – Только не слишком далеко.

Дикон назвал паб на ничьей земле, но не получил ответа. Тогда он взглянул на штангу и сказал:

– В «Нортморе».

Это был спортивный комплекс, расположенный неподалеку, на нейтральной территории. Вив согласно кивнул. Они условились о дне и о цене. Вив достал из холодильника еще одну банку пива – полускрытая одеждой дверь вела в крошечную кухню. Дикону пива он не принес.

– Ты поговоришь с ним?

– Да, поговорю.

Он не собирался говорить о деньгах: это было личное дело Вива. И единственный козырь Дикона.

Вив открыл банку и быстро нагнулся, чтобы поймать ртом брызнувшую пену; потом затянулся из самокрутки.

– Значит, – сказал он, – ты – белый полицейский...

В этой войне не было места перемирию.

Снаружи на него пахнуло жаром. Едкий запах бензинового перегара вытеснил кухонную вонь. Яркий солнечный свет слепил глаза.

У Дикона не было времени на раздумья: надо было принять решение, еще спускаясь по лестнице. На улице он повернул направо – в сторону от домов-башен, прошел метров тридцать и заглянул в маленький магазинчик, где продавались сигареты. Человек за прилавком удивился его появлению. Дикон подошел к прилавку у двери и начал перелистывать журналы. Продавец сел на табурет и, повернув голову, стал ждать, когда посетитель уйдет. Через две-три минуты в окне магазинчика показался Вив в синей кофте.

Джон вышел как раз вовремя и успел увидеть, как его подопечный поворачивает за угол. Джон ускорил шаг и правильно сделал. Когда он достиг следующей улицы. Вив как раз переходил на другую, ведущую к границе гетто. Оставалось надеяться, что он направляется не очень далеко, потому что на слишком длинной или слишком короткой улице слежку пришлось бы прекратить.

Синяя кофта мелькнула еще пару раз, но потом, на длинной и широкой улице, он потерял Вива из виду. Там были прачечная, почта, контора букмекера и почти пятьдесят домов. Дикон пошел вперед – ему больше ничего не оставалось. Улицы казались пустыми, но это впечатление было обманчиво – остановиться и оглядеться было бы рискованно.

Когда он проходил мимо букмекера, кто-то вышел из конторы, широко распахнув дверь и искоса посмотрев на чужака. Изнутри донесся шум от трансляции бегов, запах пота и курева ударил Дикону в ноздри. Вив стоял у проволочной сетки в окне кассира и делал ставку деньгами Дикона.

Глава 18

Флейта издавала короткие жалобные звуки. Рыцарь скакал по стене, чудом удерживаясь в седле, – казалось, что комната наклонилась, мешая ему свалиться с лошади; конь царственно изогнул шею и закусил удила. Под лепным потолком парила птица.

Он привел их сюда, маскируя под процессию из других теней или пряча в тени домов и деревьев. Он освободил их своей властью, в ярком свете солнца они стали более отчетливыми: флейтист ковылял на скрюченных ножках, кутаясь в шкуру. Птица беззвучно парила над головой. У коня со впалыми боками горели глаза.

Никто не видел, как тень человека привела эту процессию к дому. Женщина, которая тоже их не видела, сидела за маленьким складным столиком у стены и писала письмо. Прямо над ее головой, немного правее, шила-на-гиг раскрывала свое лоно, готовая исторгнуть неисчислимые богатства. Рог изобилия, символ урожая.

Раньше они не могли появляться, на улице. Они жили в комнате Элейн, точно близкие друзья, прикованные к источнику силы. Теперь, благодаря Кэйт Лоример, все стало по-другому. Ее смерть придала ему новую силу, и он поделился ею с другими. Даже Элейн теперь ходила под покровом темноты к дому, где жила Лаура Скотт. Он всегда знал, что наделен мощью. Другие тоже это чувствовали и подчинялись ему – это были слабые, больные людишки или те, кто надеялся получить от него силу. Он знал, как важно быть сильным, из поучений своего отца. Сила контролирует мир. «И Сын Человеческий, – слышал он голос отца, – внидет во славу свою».

Воспоминания потрясли, его охватила дрожь восторга. Он ощущал, как сокращаются мышцы поверх лопаток, чувствовал жар и томление в паху; над головой женщины пикировала и снова взлетала тень птицы.

Женщина достала из шкафа чистую одежду. Он наблюдал за ней и видел, как она облачилась в кимоно, потом села к столу и занялась написанием письма. Она только что приняла ванну – еще непросохшие волосы пахли душистым шампунем.

На магнитной полоске, укрепленной на деревянной подставке, висели шесть ножей. Он выбрал пятый, но не смог сразу снять его: в какой-то момент ему показалось, что широкое и тяжелое лезвие сопротивляется его усилию. С ножом в руке он вернулся к женщине. Уже с порога гостиной он увидел ее отражение в тусклом зеркале, оправленном в золоченую раму и укрепленном на дальней стене. Зеркало было довольно высоким, и мужчина видел ее всю – от босых ног до влажных волос. Она стояла у столика и перечитывала письмо. Флейта издавала высокое стаккато.

Она вложила письмо в конверт и заклеила его, потом слегка отодвинулась в сторону от зеркала. Чтобы не допустить этого, он положил руку ей на плечо, и она послушно замерла на месте; на ее лице появилось выражение человека, забывшего что-то очень важное.

То, что мне хотелось сделать...

Он развязал пояс ее кимоно, и оно распахнулось, обнажая плечи, руки, бедра. Он стащил кимоно с плеч и бросил к ее ногам. Она слегка повернула голову в его сторону, как человек внезапно оказавшийся в тумане и потерявший ориентацию. Ее рот приоткрылся, глаза прищурились, как у близоруких людей, когда они пытаются что-то разглядеть.

Мужчина посмотрел на их отражения в зеркале и увидел себя, показывающим женщине нож, а другой рукой сжимающим ей горло. Он разглядел все – легкую, дряблость грудей, выпуклость живота. На его вытянутой руке напряглись мускулы. Сила пульсировала в нем, как заряд, в паху ощущалась ноющая боль.

– Мой... – начала женщина, но он не дал ей закончить, закрыв губами ее рот и не отрывая глаз от зеркала. Ему пришлось слегка наклониться, чтобы видеть, как опускается нож в его руке – острием вверх.

Теперь их отражения почти слились воедино. Он оттянул назад голову женщины, отчего ее спина круто изогнулась.

Лезвие скрылось в ее волосах, когда он нанес первый удар. Она встала на цыпочки, как балерина в танце, натянутая будто струна. Женщина взглянула ему прямо в лицо.

– Мой...

Он пожинал ее, ее спелость, сокровища ее тела.

Тени танцевали на стене, пока жатва не кончилась.

Глава 19

На улице стало еще жарче. На западе и на севере страны, а также на восточном побережье прогноз обещал засуху. Официальными распоряжениями было запрещено использование садовых шлангов и закрыты мойки машин. Кое-где даже отключали воду в домах на несколько часов в день, а на углах появились водоразборные колонки. Домовладельцы бегали с ведрами, запасая воду в отведенные часы. Мороженое и содовая были нарасхват. В пабах кончилось пиво.

Фил Мэйхью принес шесть запотевших банок пива, упаковку «Перрье» и торжественно вручил все хозяину дома. Преодолев последние метры до квартиры Дикона, он выдохнул:

– Это уже не шутки.

Мэйхью открыл первую банку еще до того, как Дикон успел убрать остальные в холодильник. Когда он вернулся, Мэйхью уже устроился в кресле. Он сказал:

– Ты читал об этом, а может, видел новости по телевизору?

– Естественно, – ответил Дикон. – Пока ты не позвонил, я, по правде говоря, не был уверен...

– Если честно, я не удивлен.

– И никаких сомнений?

Мэйхью покачал головой.

– Хотел бы я, чтобы они были. Да и не я один. Д'Арбле теперь носится как угорелый. – Он сделал несколько глотков из своей банки. – Дьявольщина! Что, по-твоему, у нас происходит? Может, солнце становится сверхновой звездой?

Дикон вернул его к теме разговора.

– Расскажи мне об этом, – сказал он.

– Черт меня побери, если здесь нет связи. Медики играют в молчанку. Никто не собирается связывать это дело с Лоример и Коклан. Никто, по сути дела, про них и не знает, – это же мелочи; рядовые несчастные случаи. Теперь полиция не собирается залезать туда. Уже поздно. Дело Лоример списано и забыто, а совать нос в дело Коклан – все равно что тревожить осиное гнездо. Ты знаешь кого-нибудь, кто рискнул бы сообщить благородному лорду, что его жена умерла насильственной смертью и что мы все время знали об этом, но решили не ставить его в известность? Забудь про это. Трудность заключается в том, что для нормального расследования нужно собрать все три случая воедино и внимательно их изучить. Ты знаешь, как это бывает – одна подробность проливает свет на другую.

– А почему они так уверены в наличии связи?

Мэйхью тяжко вздохнул.

– Так и быть! Откровенно говоря, Джон, в прошлый раз я умолчал о кое-каких мелочах в деле Коклан.

– Спасибо.

– Не злись, это было не важно. Мы и так оба знали, что это не простое совпадение. – Он помолчал. – В квартире Лоример нашли отпечатки пальцев, которые не принадлежат ни Лауре Скотт, ни жертве. Конечно, отпечатков там было полно, как следов от лошадиных копыт на беговой дорожке. Не было никакого смысла снимать их – все, кто приходил туда, оставляли отпечатки, – но эти мы нашли на зеркале. Они были единственными в своем роде. Обычно люди не трогают зеркало руками.

Дикон оживился.

– И точно такие же отпечатки нашли в квартире Коклан? Где именно?

– Об этом не стоило бы даже и говорить, потому что в картотеке их нет. Этот след никуда не вел. – Мэйхью открыл себе вторую банку. – Это лишняя головная боль, и никому не хотелось этим заниматься.

– Так где же? – настаивал Дикон.

– Она ездила по дорогим магазинам в западных районах и покупала наряды. В частности, она приобрела платье из светлого шелка с крупными перламутровыми пуговицами спереди. Очень красивое.

– Значит, на одной из пуговиц?

Мэйхью поднес банку к губам и посмотрел на Дикона поверх нее.

– На нескольких.

– Он раздевал ее?

– Похоже на то. С ее согласия или без него – это другой вопрос, но можно допустить, что она не возражала. В конце концов там не было найдено никаких следов насилия.

– И что теперь будет?

– В этом деле полно дерьма. Полиция, видимо, просто решит, что это «противоправное убийство», не упоминая о двух других, и надеется, что это сойдет с рук. Проблемы встанут только в том случае, если всплывет какая-нибудь неоспоримая связь. А если проводить полномасштабное расследование, то факты начнут выявляться один за другим, и будет невозможно остановиться.

Дикон принес еще банку пива для Мэйхью и попросил:

– Расскажи об этом подробнее.

– О'кей. – Мэйхью слегка наклонился вперед, собираясь с мыслями. – Джессика Мередит, жена Кристофера Мередита, известного члена парламента, очень шумного «заднескамеечника», который в это время был в своем избирательном округе, в Нью-Йоркшире, убита в своем доме в Челси. Это то, что ты уже знаешь.

– "Умерла от колотых ран", – процитировал Дикон.

– Ну, можно сказать и так. Точнее, он буквально нашинковал ее. А потом расписал зеркало.

– Как?!

– Ее кровью.

– Дело поручили тебе?

– Пришлось взять – по графику мой черед. Ну так вот. Сестра ждала ее к себе на обед. Они позвонили, но никто не снимал трубку. Решили не ждать и пообедали без нее. Позвонили еще раз, попозже, – и опять никто не ответил. Тогда они связались с ее мужем в Нью-Йоркшире, который сказал, что она передумала и не поехала с ним. На следующее утро позвонили еще раз – и снова безрезультатно. Я думаю, что они были не столько обеспокоены, сколько заинтригованы. Может быть, даже заподозрили, что какие-то маленькие шалости помешали ей принять приглашение. Так или иначе, у сестры был ключ, и она наведалась в квартиру на следующее утро, после похода по магазинам. – Мэйхью поморщился. – Сестру накачали чем-то, она сейчас «под действием сильного успокоительного» – так это называется. Еще долго никому не удастся добиться от нее толку – впрочем, я сомневаюсь, что мы узнаем от нее что-нибудь существенное. Она вошла, увидела лужу крови и упала в обморок. Хорошо еще, что каким-то образом умудрилась набрать номер, пролепетала в трубку что-то бессвязное и пролежала без сознания, пока кто-то не приехал.

– Где были отпечатки? – поинтересовался Дикон.

– Где их только не было – на дверях, на стенах, на ручке ножа. Самые четкие оказались на зеркале.

– Вы нашли нож?

– Конечно. Он взял его с кухни.

– Где совершено убийство?

– В гостиной.

– Значит, убийца пришел раньше нее. Или же она терпеливо ждала, пока он рылся в ящике с ножами.

– Может быть. А может, он притащил ее в кухню.

– Тогда почему он там же ее и не прикончил?

– Да будет тебе, Джон. Ты знаешь, как это бывает. Сначала он, наверное, наслаждался унижением своей жертвы – размахивал ножом, слушая, как она рыдает и пытается договориться, играл как кошка с мышкой.

– Возможно. Никаких следов взлома?

– Нет. – Мэйхью покачал головой. – На этом сходство кончается. Если бы не отпечатки, я бы никогда не приписал это дело тому же парню.

– Когда вы приехали...

– Там была сестра со своим мужем – она позвонила ему, а он позвонил нам. Ему удалось отвести ее в спальню – он уже немного пришел в себя, а она несла несусветную чушь. И неудивительно. Один из моих констеблей проблевался. Мередит, вернее большая часть ее тела, лежала посреди гостиной. Напротив зеркала. Кровью выпачканы стены почти до потолка, как и мебель, и занавески, на полу целые лужи. Настоящая скотобойня. Она была мертва уже шестнадцать часов. Это сразу чувствовалось по запаху в квартире.

– Но почему? – спросил Дикон.

– Я же сказал, она была...

– Я не о том. Почему он преспокойно утопил двух других – и вдруг этот приступ... как бы поточнее назвать... бешенства?

– Точно сказано: именно так это и выглядело – приступ бешенства. Я никогда не видел ничего подобного. Очень странная деталь: женщина только что приняла ванну, по крайней мере, было похоже на это, – на полу коврик для ног, незакрытые шампуни на полочке, нерасчесанные волосы; кроме того, на ней было только кимоно.

– Было?

– Оно лежало под трупом, скомканное.

– Может быть, он опоздал утопить ее?

– Да. Это наводит на некоторые размышления.

– О выборе времени?

– Именно. Я был почти уверен, что и Лоример, и Коклан были засунутыв ванны, где они захлебнулись, что им угрожали, может быть пистолетом, отвели в ванну, заставили наполнить ее водой и залезть туда; а потом парень утопил их. Мне не приходило в голову, что они решили поплавать по своему желанию, что убийца пришел в тот момент, когда они были в ванне. Наконец, как он проник в квартиры?

– Они вылезли из ванны, чтобы подойти к домофону.

– О'кей. Это кое-что объясняет. Я проверил и узнал, что обе женщины что-то добавляли в воду – шампунь, хвойный экстракт. Трудно себе представить, что вы будете делать что-то подобное под дулом пистолета. Но это не объясняет, почему совпало так, что обе женщины принимали ванну в момент прихода убийцы. Особенно если он заранее выбрал способ убийства. И почему он не мог убить их как-нибудь иначе?

– Он хотел, чтобы это было похоже на несчастный случай, – по-моему, мы уже пришли к этому. Возможно даже, что он добавил шампунь в воду специально – для большей достоверности.

– О'кей. Но тогда придется отказаться от версии случайного совпадения и предположить, что он затолкал их в ванну насильно. В любом случае мы не получаем ответа на твой вопрос: зачем ему было нужно дважды – и столь искусно – имитировать несчастный случай, а йотом взять да и вспороть живот этой Мередит шестидюймовым ножом? И все-таки какое-то сходство есть: Мередит ведь только что вышла из ванны.

– Предположим, что у него была возможность убить ее так же, как и тех двух...

– Он подготовил эту возможность...

– И решил от нее отказаться.

– Почему?

– Именно это я и хотел бы знать.

Мужчины помолчали. Дикон принес еще одну банку пива и, прежде чем передать ее Мэйхью, прижался лбом к холодной запотевшей банке.

– Что-то здесь не так, Фил. Послушай, давай забудем на минуту про Коклан и Лоример. Ты только что был в квартире Мередит. Ты видел то, что видел. Каково твое мнение?

– Или маньяк, или кто-то, кто работает под маньяка.

– А что более вероятно?

Мэйхью немного подумал.

– Маньяк.

– Почему?

– Меня навело на эту мысль то, что... – он поискал слово, – с ней случилось.Нормальному человеку это не придет в голову, даже если он будет воображать себе действия маньяка. Послушай, ведь он буквально размазал ее по гостиной. Вывернул ее наизнанку. – Лицо Мэйхью исказила гримаса отвращения. – Пока что мы держим журналистов на расстоянии, но скоро газеты запестрят заголовками «Потрошитель из Челси».

– Ты прав. И все же что-то здесь не стыкуется. Похоже, что это другой парень.

– Но это не так. Отпечатки пальцев не повторяются.

– Он изнасиловал ее?

– Они не уверены. Пока.

– А Кэйт Лоример?

– Насколько я знаю, вероятность этого не рассматривалась. Но я могу посмотреть в протоколе вскрытия тела.

– А лорд Коклан ухитрился избежать освидетельствования.

– Да, он принял свои меры.

«Это начиналось по-другому, – подумал Дикон. – Сначала была причина – реальный повод. Потом он начал убивать просто так. Это похоже на инфекционную болезнь – первая смерть вносит под кожу какой-то вирус, потом убийцу начинает лихорадить, и все кончается бешенством».

Вслух он сказал:

– Это безнадежно. Скажи мне ради всего святого, как Д'Арбле собирается расследовать это дело, не возвращаясь к материалам дел Лоример и Коклан. Если это маньяк, то единственная надежда поймать его – вычислить, как он выбирает своих жертв. Иногда, правда, помогает фантастическая удача, тебе это известно. Вспомни Сатклиффа – его допрашивали Бог знает сколько раз, а потом остановили за нарушение правил дорожного движения и нашли при нем орудие убийства. Вспомни Нейлсона – его никогда бы не поймали, если бы он не сбрасывал тела своих жертв в водосток. А ведь там велось полномасштабное полицейское следствие. Другого способа нет – надо выяснить, что связывает. Лоример, Коклан и Мередит в глазах этого человека, как он выбирал их, а для этого надо опрашивать друзей, родственников, родителей, соседей. – Он взглянул в лицо Мэйхью. – И ничего этого не будет, ты так считаешь?

– Я не уверен. Не думаю.

– Они должны были предвидеть возможность новой смерти.

– Вот они ее и получили.

– Но не похожую на предыдущие.

– Именно. С этой меньше беспокойства, чем было бы с третьим трупом в ванне. Теперь можно списать тех двух. – Мэйхью сходил за пивом. – Воду оставь себе. Слушай, если хочешь знать, что думают в полиции, я тебе скажу. Они полагают, что убийца – психопат. Я тоже так считаю. Принцип выбора жертв очень важен, но они надеются, что смогут продвинуться, не залезая в дела Лоример и Коклан. Их беспокоит реакция прессы, если вскроется, что о связи первых двух случаев было известно раньше. Кроме того, они считают, что раз уж он псих... – Мэйхью не закончил свою мысль.

– То будут новые убийства и новые возможности выстроить цепочку обстоятельств на основе разных связей. – Дикон усмехнулся. – Сочувствие к жертвам у нас не поощряется. Я думаю, они только и ждут нового убийства, чтобы получить хоть какой-нибудь материал для работы.

Повисла короткая пауза. Потом Мэйхью сказал:

– Была моя очередь, Джон.

Но Дикон не собирался отступать.

– Тогда почему ты все время говоришь «они»?

– С таким же успехом, – сказал Мэйхью, пристально посмотрев на него, – я могу сказать «ты».

Джон было подумал рассказать Мэйхью о телефонных звонках, но потом решил, что раз уж делу Лоример суждено оставаться закрытым, то Мэйхью и Д'Арбле не смогут вернуться к нему, если только Лаура не станет их сообщницей. А он не хотел впутывать ее в это. Да и что она могла им рассказать? Разве что о загадочных телефонных звонках? Однако от слов «выбор жертвы» и «цепочка обстоятельств» у него похолодело внутри. Он сказал:

– Я не полицейское управление, и у меня нет судебно-медицинских экспертов. Я начал расследование дела Лоример в порядке услуги старой знакомой. Знакомой Мэгги... Если этот парень – маньяк и убийства немотивированны, то я могу и покончить с этим.

– И ты в самом деле покончишь?

Дикон пожал плечами.

– Я не уверен. В любом случае я сообщу тебе обо всем, что попадет в поле моего зрения. – Интересно, насколько убедительно звучит его ложь, подумал он про себя.

Мэйхью пришел с небольшим «дипломатом». Он встал и пошел к двери, открывая его на ходу.

– Это нашли в квартире. – Он передал Дикону тонкую голубую книжку. Дикон не успел взглянуть на заглавие, как Мэйхью добавил: – Календарь Лоример.

Дикон молча взял книжку.

– Я нашел ее в ящике для макулатуры, видно, она никому не нужна. – Мэйхью закрыл «дипломат».

Дикон криво усмехнулся.

– Спасибо.

Они вместе дошли до дверей.

– Ты сказал, что он расписал зеркало.

Мэйхью все еще стоял с пивом в руке. Допив последний глоток на верху лестницы, он отдал банку Дикону.

– Да.

– Как?

– Он написал ее кровью на стекле всего одно слово: «Слава».

Дикон сел на табуретку у окна и стал наблюдать за ласточками, выделывающими цирковые трюки. Они кричали от восторга, радуясь своей виртуозности.

Настало время оглянуться назад и все взвесить: интерес к Лауре, более глубокий интерес к Мэгги и, честно говоря, желание знать, действительно ли смерть Кэйт Лоример была трагическим, несчастным случаем. Старые привязанности умирают непросто. Он хорошо понимал свои побуждения: желание сближения с Лаурой – через посредство Мэгги – служило смягчающим обстоятельством. Он не знал, куда это может завести, да его это и не волновало. Многое было поставлено на карту, и многое ему не удавалось оценить. Он ощущал себя человеком, идущим по сужающемуся туннелю и не понимающим, почему у него не хватает ума повернуть назад. Была ли Лаура тому виной? Он понимал, что это вполне возможно, и это его обеспокоило. Она рассказала ему, почему сожгла желтое платье, и он не смог отказаться от ответственности, которую налагало на него ее признание. Глядя, как она помешивает пепел, он испугался за нее.

Дикон проанализировал свои приобретения. Убийства, подлог на компьютере, Эмброз Джексон. Между ними не должно было быть никакой связи, и тем не менее она существовала. Не связывать обнаружение Кэйт искажения программы и ее смерть значило бы отрицать совпадение, которое было слишком вопиющим. Телефонные звонки: сумасшедший получает удовольствие, угрожая квартирной соседке девушки, которую он убил. Только ли это? Нет. Слишком много загадок. Я думал о том, как в тот день ты вернулась и пошла в ванную, где лежала Кэйт...Как он узнал об этом?

Дикон вспомнил выражение лица Лауры, когда она подняла голову от камина. И снова ему пришло на ум слово «жертва».

Часы показывали половину седьмого. Дикон встал и включил автоответчик, потом собрал вещи, которые ему понадобятся. Он обещал Лауре, что не оставит ее одну.

Она не просила его об этом, но он все равно обещал.

Глава 20

Солнце отражалось в стеклах расположенного неподалеку небоскреба. Узкий прямоугольник темно-синего стекла с золотым шаром в верхнем левом углу отражал свет в окне. Цвета расплывались – яркие в центре, они становились бледным мерцанием, потом принимали оттенок морской воды и, пройдя через десятки оттенков, превращались в насыщенный-горчично-оранжевый.

Остин Чедвик впитывал глазами переливы цветов. Когда он обернулся, комнату заполняла позолоченная синева – это было сродни античному величию.

Он говорил тихо, и Стейнер с трудом улавливал отдельные слова. Казалось, Чедвик произносит речь – для того чтобы успокоить самого себя.

– Это грандиозный замысел. Обширная кампания. Ее успех зависит от стратегии, от тактики – лобовая атака, ложный маневр, заход с флангов. Мы шли к ней десять лет. Десять лет назад мы начинали с небольшой группой единомышленников. Дело пошло хорошо: сначала покупка оружия, потом покупка мозгов, обесцененная валюта, проглоченная корпорация. Мы помогали выходить из трудных положений там, где могли. Это не стоило нам ни цента, и никто не подозревал о нашем присутствии.

Сейчас все по-другому. Мы можем помочь советом, послать помощь, иногда даже своего уполномоченного или двух. Мы стали генералами, которые стоят на вершине холма, наблюдая за битвой и созерцая приливы и отливы, рассчитывая цену успеха.

Теперь наступил очень деликатный момент. Ты помнишь русского... – Могло показаться, что Чедвик адресуется к Стейнеру, но этот вопрос не требовал ответа. – Русский был нами куплен. Я не сомневался, что так и будет. Почти все идет очень хорошо. – Слово «почти» предназначалось для Стейнера.

– Генералы на холме, – задумчиво повторил Чедвик. – Ты знаешь этот стишок:

Хотел гвоздь – потерял башмак,

Хотел башмак – потерял лошадь,

Хотел лошадь – потерял всадника,

Хотел всадника – проиграл битву,

Хотел выиграть битву – проиграл войну?

Постепенно цветная дымка рассеялась перед глазами Чедвика, и он начал различать детали обстановки комнаты. Стейнер являл собой неподвижную темную фигуру, застывшую перед широким прямоугольником стола.

– Крошечное препятствие, маленькая проблема, которую довольно легко решить. По крайней мере, ты так считаешь. А что мы имеем в итоге? Маньяка. Одержимого. Он очень опасен. Его энергия служит его собственным целям, он не признает правил игры. Он неуправляем. – Чедвик повернул голову к Стейнеру, словно в первый раз увидел его. – Поговоришь с Лондоном. Я хочу, чтобы его убрали. Меня не волнует, как это будет сделано, если только будет сделано чисто и быстро. Используй этого Дикона, а девчонку используй как наживку, это не важно. Я хочу, чтобы он был уничтожен.

* * *

Лаура все еще ощущала трепет в тех частях тела, к которым прикасались руки Дикона. После первой совместной ночи им не надо было ничего объяснять или давать друг другу клятвы верности. Никаких обязательств. Его удивил ее неожиданный поступок, но и она ощущала его замешательство.

После телефонных звонков она испытала страх и нашла от него избавление в страсти. Ее не сдерживали никакие расчеты: страсть не возникла из прошлого и не зависела от будущего. На этот раз они легли в постель так, словно пребывание вместе дало им это право.

«Понимает он это или нет, – думала Лаура, – но моя роль изменилась. Он хотел получить от меня нечто, связанное с Мэгги; по его мнению, я могла дать ему это. Я думаю, что могла бы это сделать, по сути дела, я даже начала. Почему это плохо? Я ничего ему не должна. И еще меньше я должна Мэгги. Это меняет характер отношений. Он уже получил кое-что от меня: зависимость и открытость. И честность».

Дикон тоже проснулся, но лежал с закрытыми глазами. Он мог представить себе комнату, но не мог ее достаточно точно описать. Мысленно он усадил женщину в середине комнаты перед зеркалом и почему-то одел ее в теплое кимоно с голубыми цветами.

Человек вошел в комнату. У него нет лица: это не маска, просто от бровей до подбородка – белая гипсовая поверхность. Он молчит, но если бы он заговорил, то тем самым тихим бесполым шепотом, который Лаура слышала по телефону.

Она пошевелилась и положила свою ногу рядом с его, словно мысли Дикона испугали ее. Он вспомнил, как Мэйхью сказал: «Ты просто не сможешь остановиться: одно тянет за собой другое».

Женщина отражается в зеркале. К ней подходит безликий мужчина. В руке у него нож. Его нельзя увидеть с улицы, потому что шторы задернуты.

Так ли это было?

Он вошел в комнату с ножом в руке. Женщина закричала, потом вскочила на ноги и побежала.

Действительно ли побежала?

Потом мужчина и женщина оказались в большой комнате со светло-зелеными обоями и кремовыми коврами. Они стояли наискосок от зеркала, а у стены стоял маленький деревянный столик с вырезанными на ножках пшеничными колосьями.

Зеленый свет проникал сквозь опущенные занавески в спальне Лауры, кремовые ковры лежали в ее гостиной, а столик принадлежал Дикону.

Человек вошел в дверь, сжимая нож. Женщина стоит спиной к нему посередине комнаты...

Правильно?

Женщина взглянула в зеркало. Она увидела отражение приближающегося с ножом мужчины...

Могло ли так быть?

Он настиг женщину, развернул ее...

Это возможно.

Она смотрела, как он подходит, парализованная страхом...

Допустим.

Он ударил, и их отражения слились воедино, кровь пролилась на кремовый ковер, брызнула на салатовые обои...

Нет.

Комната изменила размер и цвета, появилась другая мебель. Зеркало теперь ничего не отражало – только подобие женщины в синем кимоно. В красном кимоно... В желтом. Показался мужчина. Дикон видел его лицо, похожее на очищенное яйцо, и слышал свистящий шепот.

Джон выбрался из постели и пошел в гостиную. Лаура почувствовала, что он уходит, но не пошевелилась.

В трубке послышался сонный голос Мэйхью:

– Джон?

– Извини, Фил, я знаю, что уже поздно.

– Поздно. – Пауза. – Боже, скоро четыре часа.

– Ты можешь провести меня в тот дом?

– В какой?

– В дом Мередитов, что в Челси. Можешь провести меня внутрь?

– Конечно, только надо улучить момент. Все уже осмотрено и убрано – ты же знаешь. Эксперты были и ушли.

– Мне надо почувствовать место.

Мэйхью его понял.

– С этим проблем не будет. Я перезвоню тебе.

* * *

Птицы уже начали летать. Он вернулся в постель и закрыл глаза.

Безликий мужчина стоял в комнате, держа перед собой нож. Дикона потрясла внезапная догадка. Голый. Он был голый. Ну конечно. Столько крови – у него на руках, на теле. Он не мог сделать то, что сделал, а потом выйти на улицу.

Дикон не понимал им самим придуманную историю, но и не представлял себе, как это могло быть по-другому.

Женщина стоит в гостиной в кимоно – она только что вышла из ванной. Где-то в глубине дома раздевается мужчина. Он входит к ней с ножом в руках и режет ее на куски. Потом моется, одевается и уходит.

Глава 21

Сквозь круглое окошко в двери виднелся зал для тренировок. Упитанный мужчина с веснушчатыми руками крутил педали на тренажере и болтал с приятелем, упражнявшимся с круглыми гантелями. В дальнем углу зала негр с густой копной волос поднимал тяжести. Когда он брал штангу на грудь, его тело превращалось в сгусток мускулов. Двенадцать рывков, короткий отдых и еще двенадцать раз. Похоже, он вытягивал больше двух третей максимального веса.

– Думаешь, он молоток, да? – Вив подошел к Дикону сзади и заговорил тихим недовольным голосом. Дикон не ответил, продолжая глядеть в зал.

– Четыре раунда со мной, и он запросил бы пощады. Еще парочку раундов, и он разучился бы дышать.

– В самом деле? – Дикон подошел к лестнице, которая вела к гимнастическому залу и кортам для игры в сквош. Из приподнятого коридора были видны серьезно тренирующиеся пловцы, раз за разом пересекающие бассейн. Двойные двери вели к зрительским трибунам.

Только один корт был занят. Мячик для сквоша издавал такой звук, какой издает ударяющийся в дерево топор.

Дикон пошел в заднюю часть трибун и сел на пластмассовый стул в середине ряда. Вив помедлил у прохода, словно опасаясь, что отсюда будет трудно смыться в случае необходимости, потом прошел вдоль ряда и сел за три стула от Дикона, создав небольшой «санитарный кордон». Вив достал из кармана джинсов запечатанный конверт, положил его на стул рядом с собой и прижал пальцем.

– От кого? – Дикон, наблюдавший за игрой, краем глаза заметил конверт.

– От человека, которого ты хотел видеть.

– Эмброза Джексона?

– Не-а. Его тебе видеть нельзя, парень.

– Тогда от кого?

Вив слегка подтолкнул конверт.

– Джексон работает на этого парня.

– Ты тоже на него работаешь?

– Когда как.

– Например, сейчас?

Сверху фигуры игроков казались короче и толще, чем были на самом деле. Крупноголовые, с непомерно большими ступнями, они бегали по площадке вслед за зигзагообразно летающим мячом; их ракетки то исчезали, опускаясь вниз, то снова взлетали в замахе. Ни одна сторона не имела решающего перевеса в игре: счет оставался 5:6 в зависимости от того, чья была подача.

Вив поднял конверт, словно угрожая забрать его назад. На Дикона это не произвело впечатления.

– Мы же договорились, парень. – Голос Вива был по-прежнему тихим, но в нем слышалось беспокойство.

– Ты пришел к кому-то, – вслух размышлял Дикон, – и рассказал обо мне. Это был не Эмброз, а кто-то другой, и этот кто-то сказал, что хочет со мной встретиться. Мы действительно договорились: тебе нужны были деньги, мне – Джексон. А теперь скажи мне, правильно ли я понял. Этот человек послал тебя с поручением. Ты шестерка, Вив. Я не думаю, что ты можешь свести меня с Джексоном или уйти отсюда, не отдав конверта. Ну, как? Попал я в точку? Видишь ли, я принес деньги, но если я не дам их тебе, разве ты осмелишься вернуть конверт тому человеку? Я обещал определенную сумму Джексону. Хочу ли я встретиться с человеком, на которого ты работаешь? Я не уверен. Может быть, да, а может быть, нет. Почему бы тебе просто не отдать мне конверт, раз ты получил такое распоряжение.

– Я могу сломать тебе руку, парень. Я могу сломать твою чертову спину.

Дикон рассмеялся.

– Слушай, Вив, не смеши меня.

– Чего ты хочешь?

– Встречи с Эмброзом.

– Это нельзя.

– Чего хочет твой босс?

– Ему нужен продажный белый полицейский. – Вив презрительно цедил слово за словом.

Внизу на корте матч кончился со счетом 9:8 и игроки сразу же начали новый.

– Отдай мне конверт, Вив. – Молчание. – А я дам тебе вот это. – Дикон достал из кармана рубашки пачку купюр.

Вив снова положил конверт на стул и убрал руку. Дикон протянул ему деньги.

– Бери. – Он посмотрел в лицо собеседнику и улыбнулся. – Ты ведь в ловушке, верно? Думаю, тебе очень нужны эти деньги. Ты бы дорого дал за то, чтобы знать, скажу ли я тому парню – твоему боссу – об этих деньгах и о нашей с тобой договоренности. Вряд ли он догадывается об этом. Что случится, если ты возьмешь деньги? Ты рискнешь. А если не возьмешь? Тогда твой босс узнает все, потому что я скажу ему об этом. Бери, и я не сделаю этого. Только запомни – ты их еще не заработал.

– Сукин сын!

– Ты сам залез в эту клетку. – Дикон предположил, что еще до наступления вечера где-то будет скакать призовая лошадь и Вив думает, что ему надо купить ключик от клетки. Он уже давно в ней сидит и хочет узнать цену ключа, и это самое грустное, потому что ключ не продается. Вив еще не понял этого и, может быть, никогда не поймет.

– Мне нужен твой номер. – Дикон наблюдал, как Вив засовывает деньги в карман джинсов. – Я буду тебе звонить между семью и восемью часами, чтобы не разбивать твой вечер. – Он уже знал номер Джексона, выписанный из телефонной книги-.

Вив все понял как надо.

Дикон довольно улыбнулся. «Белый полицейский, – подумал он. – Похоже, мне удается эта роль». Хорошая актерская игра или тайная склонность? Каждый имеет свою цену, и всегда есть кто-то, кто может оценить любого. Одна ниточка тянется к другой.

Вив, не оглядываясь, ушел с трибуны. Дикон дал ему пять минут, чтобы исчезнуть. Конверт лежал на соседнем сиденье. Он был запечатан и выглядел таким тонким, что вполне мог оказаться пустым.

* * *

Обычно он добирался до Челси за четверть часа, но в этот пятничный вечер движение сосредоточилось на ведущих из города больших магистралях и запрудило маленькие переулки. Потоки машин устремились на побережье и в деревню, где никто не хотел их видеть.

Горячий и зловонный запах бензина поднимался сплошной стеной. В воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Солнце заливало зноем крыши машин.

Едва Дикон запарковался, как дверь стоявшего впереди белого «форда-эскорта» открылась и оттуда выбрался Мэйхью. Он собирался что-то сказать, но Дикон опередил его.

– Город пустеет. Через три часа все южное побережье будет в осаде. Я добирался целых сорок минут.

– Ладно, – ответил Мэйхью. – У нас еще есть полчаса.

– А что потом? Сюда кто-нибудь придет?

– Мне надо ехать назад. Несколько парней вломились в лавчонку на Квинсуэй и опустошили кассу.

– Вроде бы ничего серьезного.

– Вроде бы нет, но лавочник не захотел расставаться с деньгами, и парень поиграл ножичком. Провел им по лицу и нечаянно задел сонную артерию. Так что я собираюсь появиться там и сцапать его, когда мы закончим здесь.

– Ты знаешь, кто это был?

– Конечно. Трое свидетелей. Парня зовут Нормал Блэкет. Минимум мозгов и сломанная переносица. Пока я доберусь туда, он уже нанюхается кокаина. Сомневаюсь, что он что-то вспомнит. – Мэйхью вставил ключ в дверь из натурального дерева, которая вела на террасу в викторианском стиле.

Дом был обставлен модно и экстравагантно. На цокольном этаже – кухня, столовая, вторая ванная и музыкальный класс.

Они переходили из комнаты в комнату.

– А кто из них играл? – спросил Дикон.

Мэйхью пожал плечами.

– Не знаю. – Он открыл дверь в гостиную. – Вот здесь. Ванная налево.

Обои оказались не зеленые, а темно-розовые и полосатые, в стиле эпохи Регентства. Ковры не кремовые, а бежевые. Вместо стола – столик с убирающейся крышкой и дюжиной маленьких ящиков с медными ручками. Три окна с фрамугами, занавешенные длинными – до пола – шторами, которые слегка затемняют обои. Диван. Два кресла. Складной стульчик. Зеркало.

Дикон встал напротив зеркала, лицом к окнам, и оказался как раз посередине комнаты.

– Здесь.

Он не спрашивал, а утверждал. На ковре виднелось большое темное пятно неопределенной формы.

– В гостиной ничего не меняли, – сказал Мэйхью. – Кресла, диван, стол стоят на старых местах, как стояли. Он все выпачкал в ее крови. Она лежала ногами к окнам, там, где сейчас стоишь ты. Кишки валялись по всей комнате. Малоприятное зрелище.

– Кто-то протер зеркало.

– Об этом позаботился ее муж, Кристофер Мередит, – сказал Мэйхью. – Едва мы закончили, он прислал сюда службу уборки «Джентл гост». Не думаю, что им доводилось раньше делать что-нибудь подобное. Нужно иметь крепкие нервы и желудок. Они почистили ковер. Следователь уже убрал тело.

Дикон кивнул и пошел в ванную. Ее обстановку было легко предсказать, как и обстановку всего дома, – викторианский шик: старомодный унитаз с тяжелой цепочкой для спуска, мраморная раковина, ванна на растопыренных лапах, с бронзовыми кранами. В углу располагался душ с изукрашенными стеклянными панелями.

Она вышла из ванны, вытерлась и надела кимоно. Где-то в доме, может быть в одной из нижних спален, он уже стягивал с себя одежду. Но еще до этого он побывал на кухне и выбрал нож.

Он поднялся в гостиную голый, с ножом в руках и стал ждать.

Дикон оглядел ванную: на раковине стоит маленькое круглое зеркало для бритья на шарнирной подставке. Больше зеркал здесь нет.

Она взяла с полки расческу и пошла...Впрочем нет: расческа лежит на средней из трех полок над раковиной. Стоят два толстых кактуса, стакан с зубными щетками, а еще – паста, ракушка и кусочек коралла, шампунь, крем для лица, бритва – обычные мелочи – и расческа. Пошла в гостиную, отложив на потом заботу о волосах, и...

Он подошел к ней с ножом в руках.

Дикон вышел из ванной. Мэйхью стоял, опершись о стену. Он сказал:

– Я не могу заставить себя сесть в этом месте.

– Что ты нашел? – спросил Дикон.

– Достаточно. Во-первых, отпечатки пальцев. Похоже, что она не была изнасилована, хотя мы обнаружили следы спермы, из чего следует одно неоспоримое медицинское заключение: группа "А", позитивная. Отпечатки и сперма нам бы очень помогли, если бы парня хоть раз задержали за езду в пьяном виде. А так он остается инкогнито.

– Где вы нашли сперму?

– На лице, – сухо ответил Мэйхью.

– Это было до или после?

– Скорее всего после.

– О Боже!

Дикон спустился в кухню. Мэйхью предпочел остаться в гостиной. Подставка для ножей была на своем месте. Ножи висели в порядке уменьшения размеров, с одного края – между овощным ножом и резаком для мяса – зияла дыра. Он снял овощной нож, ощущая сопротивление намагниченной поверхности, слегка провел им по косточке большого пальца. Резкая боль. Выступила капля крови. Он начал подниматься в гостиную, по-прежнему не выпуская из рук ножа.

Как он вошел в дом? Это не важно. Не надо думать сейчас об этом. Вот по этой лестнице. Женщина лежит в ванне или только-только выходит из нее... Так? А как он узнал об этом? Как, черт возьми, он вообще узнал, что она там?

Мэйхью смотрел, как Дикон входит в комнату.

– И больше ничего? – спросил Дикон.

– Не совсем. Она писала письмо, по крайней мере, мы это предполагаем. Оно валялось на полу, видимо, она закончила его и ходила с ним, перечитывая или что-то в этом роде, потом вложила его в конверт. На столике лежала марка.

– Что в письме?

– Обычная записка подруге куда-то в Лейчестер. Ничего особенного.

– И все?

– А что, черт возьми, ты ожидал в нем прочитать? «Я получаю письма с угрозами от некоего маньяка имярек»? Этот парень не из разряда Нормана Блэкета. Хотел бы я, чтоб он был таким. Он из тех, кто хладнокровно убивает женщин, любит это делать, сознательно не прячет концы в воду, приходит и уходит точно бесплотный призрак, а мы ничего о нем не знаем. Да положи, ты, наконец, этот чертов нож!

Дикон спустился вниз и прошелся по спальням. Может быть, вот здесь он развязывал шнурки, положив нож на кровать, снимал носки, трусы...

Женщина подписала письмо. Она взяла конверт из маленького ящичка и приготовила марку, потом встала и начала ходить по комнате... перечитывая написанное. Он вошел в гостиную с ножом в руках. Женщина стояла напротив зеркала.

Да, это действительно важно. Настоящий подонок. Дикон вернулся в гостиную. Казалось, он забыл о присутствии Мэйхью.

Это было так. Он вошел в комнату, держа в руках нож. Женщина стояла вон там, ее отражение расплывалось в старом стекле. И ты хотел... да... ты хотел это сделать. Ты пересек комнату, голый, с ножом наготове. Ты отразился в зеркале рядом с ней.

Дикон встал туда, где на ковре было пятно, и медленно повернулся, наблюдая, как его зеркальное отражение то появляется, то пропадает. Он поднял руку с ножом и вытянул ее вперед, будто защищая свою территорию.

– Мне скоро ехать, – сказал Мэйхью.

Именно здесь. Ты стоял именно здесь, вот так. Женщина видела тебя и не двинулась с места, а если и двинулась, ты вернул ее сюда, на это место, откуда тебе все было видно: и нож, и твой вставший член – ты, поганый подонок, ты хотел взять все, все, что у нее было. Когда ты ударил ее ножом, она дернулась, как человек, который смущается перед камерой, но ты снова вернул ее в кадр. Вот здесь...

Дикон вытянул руку, словно пытаясь нащупать очертания, образованную ими форму, силуэт пары, то возникающей, то исчезающей. Будто тени обрели плоть. Он втягивал в Себя воздух, как животное, и ему казалось, что острый запах страха царапает его ноздри. Это был страх женщины.

Сначала – ванна. Потом – письмо. Прохладный шелк кимоно. Пройтись по комнате, чтобы перечитать написанное, потом взглянуть и увидеть его. И все вмиг изменилось. Это было то, что было, – запах зла, повергнутой в прах добродетели, запах боли и крови.

Как слова, которые не дают дышать. Как взгляд, проникающий в душу. Как смех, от которого перехватывает дыхание.

Его голое тело зовет тебя, его взгляд притягивает, его смех начинается с первым ударом ножа...

Ты готов? Мне пора. – Мэйхью встал с места. Дикон подозвал его жестом, не раскрывая рта. Мэйхью подошел к нему и остановился, не понимая, что от него требуется. Дикон взял его за плечи и приблизил лезвие ножа к уху собеседника, совместив его и свое отражения в зеркале. Мэйхью засмеялся, но сразу же замолчал. Подобно Дикону, он искоса посмотрел на отражение, ощущая резкий запах пота. Дикон подвинул голову, и их губы почти соединились. Мэйхью невольно отстранился. Потом он почувствовал руку на своей спине, и нож исчез из поля его зрения. Он был словно в тумане – часто дышал и слегка покачивался, как человек, одолеваемый смертельной скукой на вечеринке. Находясь в середине комнаты, он ощущал себя зажатым в угол.

– Ну, все? – смущенный смешок не смог скрыть его состояния.

Дикон не ответил, замерев на месте. Это было так, ты, выродок!Он глядел на два отражения в темном старинном зеркале, и отражения глядели на него. Его взгляд расплылся. Его рука, сжимавшая талию Мэйхью, дрожала от усилия.

– Джон? – окликнул его Мэйхью.

Нога к ноге, соединенные губы. Они могли быть любовниками. Они могли быть кем угодно.

* * *

Дикон повесил нож на место. В кухне дышалось гораздо легче. Из коридора заглянул Мэйхью – он уже рисовал себе арест Нормана Блэкета.

По дороге к выходу Дикон спросил:

– А в квартире Коклан были зеркала, в ванной или где-нибудь еще?

– В спальне. Целая зеркальная стена.

– Но не в ванной?

– Нет.

– Мередит собиралась пообедать?

– У своей сестры.

– Во сколько?

– В семь или в половине восьмого. – Мэйхью произнес это тоном молодых лондонских щеголей, принадлежавших к светской элите. Потом пожал плечами. – По правде говоря, я точно не знаю.

– А умерла она?..

– Около семи. Трудно определить точнее: жара... и способ убийства.

– На ней было только кимоно? – Дикон вспомнил стопку чистого белья в спальне Кэйт Лоример и отпечатки пальцев на жемчужных пуговицах нового платья леди Оливии.

– Да. О чем ты сейчас думаешь?

– Кимоно лежало под ней смятое?

– Правильно.

– А где вы нашли платье Коклан?

Они дошли до машины Мэйхью. Тот задумался, выуживая из кармана ключи. – Там были еще два, не вынутые из пакетов... – Он нахмурил брови, припоминая. – На стуле, мне кажется...

– Они были брошены туда...

– Черт, я не помню. Это так важно?

– Нет. Я пытаюсь выудить что-то из ничего.

– Сообщи, если у тебя что-нибудь получится.

– Непременно.

Дикон сел в свою машину и посмотрел, как Мэйхью по привычке врезается в середину потока, даже не глядя на подрезаемого водителя.

* * *

Кое-что он все-таки нашел. Во всяком случае, определил модель поведения.

Простояв полчаса с закрытыми окнами под палящим солнцем, автомобиль превратился в адское пекло. Дикон начал потеть, капли скатывались с висков по щекам и дальше по подбородку.

Что тебе было нужно, выродок? Чего ты хотел от нее?

* * *

Славы.

Глава 22

– Ты рассказал не слишком много. – Лаура вставила в рот горлышко ингалятора и нажала на клапан.

Дикон улыбнулся ей.

– Я только собираюсь это сделать. Тебе плохо? – Он начинал чувствовать ритмы ее недомогания.

– Не хорошо и не плохо. Хотела бы я, чтобы цветы размножались не пыльцой, а как-нибудь еще. – Она на секунду откинула голову на спинку стула, закрыв глаза. Вид у нее был усталый.

Дикон подумал, что, отдохнув, она выглядит особенно красивой – не привлекательной, как он считал сначала, а именно красивой; для привлекательности ей не хватало легкости или дерзости. Слегка опущенные уголки рта придавали ей вид человека, размышляющего над серьезными проблемами.

– Табачный дым мне не мешает. Я говорю это совершенно искренне. Словно по подсказке он зажег сигарету, хотя и подозревал, что она лжет. Не из уважения к нему, так, из великодушия.

– Нет способа узнать, куда идут деньги? – спросил он. Лаура покачала головой, не открывая глаз.

– Когда У. К. Филдс был на вершине своей карьеры и страшно боялся, что кто-нибудь завладеет его деньгами, он открыл по всей. Америке подставные счета на разных Джонов Смитов, накопил проценты, а потом неожиданно для себя самого взял да и умер – как это бывает со всеми смертными. Деньги этого скряги должны быть все еще там, а может, их уже нет – это все засекречено. Тайна вклада.

– А этот – как его... менеджер, я имею в виду? Он знает?

– Бакстон?

– Да.

– Возможно, но не обязательно. Он знает, если ему рассказал клиент, но это не является обязательным условием открытия счета.

– А что является?

– Куча денег.

– Ясно. – Дикон выдохнул клуб дыма в сторону открытого окна. – А что произошло после пропажи резервной ленты?

Лаура слегка выпрямилась и открыла глаза.

– Я тоже подумала об этом. Ничего не произошло.

– Насколько ты уверена в этом?

– Почти на сто процентов. В конце концов, только из-за моего запроса вскрылась эта пропажа, но никто не задал мне ни одного вопроса. Скунса по имени Твэйт, который отвечает за ленты, чуть не хватил удар. Я думала, что он наложит в штаны. И все же никто меня пока не вызывал – ни служба безопасности, ни Бакстон.

– Они считают это важным?

– Трудно сказать. Не думаю, чтобы раньше случалось что-либо подобное. По сути дела, ничего серьезного. Только для такого педанта, как Твэйт, это все равно что конец света. Он из тех мужчин, кто заставляет жену гладить себе трусы. Впрочем, уже сам факт пропажи ленты способен возбудить чье-нибудь любопытство, независимо от ее содержания. Если только... – добавила она, – если...

– На ней не находился след?

– Да.

– И это, по здравом размышлении, делает отсутствие расследования более зловещим.

– Да.

Он потушил сигарету и тут же закурил новую. Воздержание от курения – в основном ради Лауры – делало эту потребность постоянной.

– Есть две вещи, – сказал он, высказывая вслух обуревающие его мысли, – которые каким-то еще неясным для меня образом должны слиться воедино.

Лаура поджала под себя ноги, положила руку на подлокотник и повернула лицо, чтобы лучше видеть Дикона.

Он рассказал ей о Мередит, о визите в контору «Спрус» и о том, что произошло в гетто и в спортивном центре. Он не собирался выкладывать ей все подробности убийства Мередит, но по отбору слов и по тому, как он строил свой рассказ, она поняла, что он что-то утаивает от нее, и захотела узнать все детали. Каждый раз, когда он пытался щадить ее чувства, она нажимала на него, отказываясь удовлетворяться теми неполными дополнениями, которые он делал. Наконец Джон отвел глаза в сторону и твердым, бесстрастным тоном рассказал ей о том, что она хотела услышать. Когда он снова повернулся, то увидел безысходность в ее глазах. Она знала, что теперь он не утаил ничего.

– Маньяк убил трех женщин. Двух из них утопил в ванне. Никаких признаков насилия или борьбы ни в одном случае. Почему маньяк? Больше похоже на профессионала. И все-таки маньяк, потому что он убил третью жертву, разметав кишки по комнате, как карнавальный серпантин. – Лаура не моргнула глазом. – Почему именно эти три? Надо искать то, что связывает их с убийцей, – это я и делаю. Как он их находит или почему выбирает именно их? Что он нашел в них особенного? Это чертовски трудно. По правде говоря, это самый сложный для раскрытия вид убийства, потому что надо знать этого человека, чтобы понять мотив. Большинство убийств либо бытовые, либо их совершает кто-то из близких, либо они происходят в результате другого преступления. Скажем, ограбление фургона с зарплатой, когда какой-нибудь инкассатор поведет себя геройски. Полицейские не любят иметь дело с серийным убийством. Эти преступления не подходят ни под какой шаблон – чтобы понять маньяка, нужно научиться думать, как маньяк, а кто на это способен? Более того: надо научиться думать, как данный конкретный маньяк. Остается надеяться на то, что тебе повезет или убийца допустит оплошность. Или дойдет до той точки, когда теряется связь с реальностью и он перестает скрываться и начинает вести себя так, словно ему нечего прятать, словно убийство людей – самое обычное времяпрепровождение. Иногда полиции везет, и она арестовывает преступника, но показатели раскрываемости по этому виду убийств невысоки. Именно из-за их нетипичности.

Это первое – три нетипичных убийства со всеми вытекающими трудностями, о которых я только что сказал. Второй фактор – это след. Кэйт убили на следующий день после того, как она обнаружила поправки в своей программе. И представили это как несчастный случай. Невозможно поверить, что ее открытие, ее смерть и способ убийства могут быть совпадением. Даже если выйти за пределы разумного и постараться убедить себя в этом, то отпечатки пальцев все равно неминуемо приведут к одному человеку и к очевидной связи. Кроме того, были телефонные звонки, и они оба знали об этом.

– Кто-то убил Кэйт, постаравшись представить ее смерть как бытовой несчастный случай. И точно так же убил Коклан. Потом он убил Мередит, и что-то изменилось.

– Что именно? – спросила Лаура. – Что изменилось?

– Сам убийца, по-моему.

– Я не понимаю.

– Я думаю, что Кэйт была первым убитым им человеком. Он сделал это, ясно осознавая цель.

– След?

– Да. Но при этом он вошел во вкус и решил проделать это еще раз. Во второй раз он убил так же, как и в первый. Может быть, он не мог представить себе акт смерти иначе. А Мередит... что-то случилось с ним.

– Он обезумел... стал безумней... – Лаура пыталась найти подходящее слово.

– Стал безумней? Как это? Это похоже на холм, который стал холмистей, или камень, который стал каменистей. То, что он сотворил, может показаться безумней, но его побуждения остались прежними. Он всегда был таким.

– Всегда?

– Нет, я не... – Дикон махнул рукой, показывая неуместность этого вопроса. – Я не психоаналитик этого парня. Я имел в виду, что он уже был таким, когда убил Кэйт.

– Это верно. – Голос Лауры стал тише, словно она в первый раз вдруг представила себе, что она могла обнаружить, вернувшись в квартиру в тот день.

– Не знаю... – Дикон колебался. – Он словно сорвался с цепи.

– Он... – Лаура отвернулась, роясь в сумке, стоящей около кресла. Вдохнув из ингалятора, она сформулировала свой вопрос: – Он сделает это снова? – Она мысленно вернулась к телефонным звонкам.

– Да, почти наверное. Он будет продолжать, пока не остановится, хотя часто бывает так, что между убийствами проходит большой промежуток времени. Желание, побуждение – они на него влияют, но еще не вышли полностью из-под контроля. Смерть Джессики Мередит получила широкую огласку – жена члена парламента, бывшая фотомодель, привлекательная, богатая, модная; убийство в стиле Джека Потрошителя. Скоро все детали будут расписаны. Журналисты будут ходить толпами и мешать следствию. У газет какая-то неистребимая жажда на подобные вещи. Я подозреваю, что тот, кто это сделал, заляжет на некоторое время на дно.

– Когда он... – Она наклонила голову, и упавшие на лоб волосы почти скрыли ее лицо.

...На тебе сейчас это платье, Лаура, желтое платье?Она слышала этот голос, этот непрерывный шепот. Когда она думала о нем, а это было довольно часто, она словно ощущала прикосновение грязных рук. Он знает, как она выглядит и где живет. Он следил за ней, замечал, во что она одета. Это было похоже на кражу: ее обшарили, как какой-нибудь буфет. Он знает, как ее зовут, и это хуже всего.

– Ты что-то хотела сказать, – напомнил Дикон.

Она передумала и решила спросить о другом.

– Зачем он сделал это – выследил меня, позвонил мне? Как ты думаешь?

– Ради ощущения власти над другим человеком, скорее всего. Это ужасно, но еще ни о чем не говорит. Он не убивает мужчин, только женщин – пока что это так. Подумай сама: другие женщины были замужем. Так случилось, что ты жила в одной квартире с Кэйт. Он был у тебя в квартире, значит, имел доступ к тебе. Я имею в виду, – поспешил добавить Дикон, – номер телефона и адрес. У него была возможность порыться в твоих вещах. Я знаю, что эта мысль не из приятных, но, возможно, он смог описать тебя – одежду и все прочее – благодаря тому, что был там. Ты держишь в квартире свою фотографию?

Лаура кивнула.

– Он мог и не следить за тобой. Так обычно делают мошенники. Кто-то говорит, что следил за тобой и что на тебе было желтое платье. Если у тебя есть желтое платье и ты недавно надевала его, ты готова поверить ему. Не думаю, что этот маньяк испытал бы острые ощущения, звоня мужу Коклан или Мередит. – Дикон резко оборвал себя. – Хотя если бы позвонил, шума было бы выше крыши, особенно от лорда Коклан.

– Похоже, что полиция упорно закрывает глаза на все это? – Лаура поспешила сменить тему разговора.

– Возможно, – согласился Дикон, потом добавил: – Ты права, это так и есть. – Он заметил, что ее голос стал ломаться, как у больного, не желающего знать о симптомах болезни. Он подошел и мягко положил руки ей на голову, не решаясь сделать больше – объятия бы переполнили ее.

– О чем ты думаешь? – смысл ее вопроса был очевиден.

– Я буду с тобой, – ответил Дикон. Это было не то, что он хотел сказать, а то, что он чувствовал. Слова получили силу объятия, и Лаура заплакала.

По иронии судьбы ему выпало утешать ее именно так и именно в этот вечер. Спустя некоторое время ему пришлось сказать:

– Ты можешь побыть с кем-нибудь? Мне надо отлучиться.

Она вопросительно посмотрела на него.

– У меня встреча с человеком, на которого работает Вив.

– Со мной будет все в порядке. Если мне станет плохо, я поеду к друзьям. Где ты встречаешься с ним?

Открыв конверт, он ожидал, что она рассмеется, и оказался прав. Он тоже расхохотался, когда внутри пустого на вид конверта обнаружил билет. Жизнь полна сюрпризов.

– В Королевской опере, – сказал он.

Глава 23

Смеркалось. На городской стене были выставлены отрубленные головы с выпученными глазами и оскаленными в предсмертной усмешке зубами. Скоро будет казнен еще один человек – принц Персии, он тоже не отгадал три загадки принцессы Турандот. Благодаря этому она снова избежала свадьбы и очередному претенденту теперь грозит плаха.

Новый претендент, таинственный принц-инкогнито, взглянул на принцессу Турандот и влюбился с первого взгляда. Он принял ее вызов.

* * *

Дикон сидел на одном из лучших мест в театре – в первом ряду партера. Ещё до начала спектакля он исподтишка огляделся, но не заметил никого похожего на того человека, которого ждал. Слева, справа и сзади его окружали скучающие чиновники с женами, получившие билеты от компаний, которые были заинтересованы в их лояльности или в их деньгах. А может быть, во всем сразу.

После окончания первого акта, когда зажегся свет, Дикон снова огляделся, особенно внимательно присматриваясь к ложам по бокам сцены. Снова никого. Некоторые ложи были пусты, или зрители, сидящие в них, не были видны в глубине.

В буфете Дикон пробился сквозь толпу и купил себе стакан «Перрье», а потом прошел на балкон, выходящий на Боу-стрит. Не все бывает так просто. Он ждал, но никто к нему не подходил.

* * *

Принц по имени Калаф разгадал все три загадки. Принцесса томилась в тоске. Она мстила мужчинам за прапрабабушку, над честью которой надругались захватчики-варвары. Было довольно трудно поверить в такой исток ненависти Турандот к мужчинам: прапрабабушка жила довольно давно, однако на этом строился весь сюжет оперы. Какая-нибудь более приземленная причина показалась бы правдоподобней – например, отец, любивший дочь больше, чем допускается пределами разумного; но пьеса настаивала на древней вражде.

Турандот была дочерью китайского императора, и теперь, когда принц отгадал загадки, честь обязывала ее сдержать свое обещание и выйти за него замуж. А принц, хотя и был влюблен в нее, не желал воспользоваться своим преимуществом. Может быть, это был прирожденный игрок. Так или иначе, принц сказал Турандот, что если она узнает до утра его имя, то он освободит ее от данного ему обещания. Теперь уж она ломает голову над загадкой. В жизни все вращается по кругу. Через ряд от Дикона похрапывал седовласый человек с двойным подбородком, одетый в смокинг.

* * *

На сей раз, когда послушные женам чиновники увели их в буфет, Дикон остался в зале. Спящий толстяк чихнул и проснулся, разбуженный светом.

В одной из лож встал мужчина в темном костюме. Он оперся рукой о спинку стула и посмотрел прямо на Дикона. Зал пустел. Вентиляция оставляла желать лучшего, люди упарились и хотели пить. Дикон в свою очередь посмотрел на мужчину. В другой руке тот держал программку. Он слегка взмахнул ею, словно приглашая его подойти.

Дикон отсчитал номер ложи и прошел в нее через коридор мимо длинного ряда дверей. Кроме позвавшего его мужчины, там никого не было, но только одно кресло оставалось пустым. На двух остальных стояли еда, фужеры, бутылка «Дом Периньона» в ведерке со льдом.

– Эти бутерброды с копченой рыбой. Хотите шампанского?

– Я не пью. – Дикон сел в пустое кресло.

Человек с бутылкой в руках поднял брови и удивленно взглянул на Дикона.

– В самом деле? Это не пришло мне в голову. – Он казался смущенным, как гостеприимный хозяин, допустивший бестактность по отношению к гостю.

– Все в порядке. – Дикон взял бутерброд и откусил от него. – Вкусно, – похвалил он.

Человек поднялся и вышел из ложи. Секунд через десять он вернулся, налил себе шампанского и сел.

– Пуччини так и не закончил оперу. Вы знаете об этом?

Дикон покачал головой. Его собеседник и забавлял и раздражал одновременно.

– Он умер от рака горла – умер с незаконченной фактически партитурой в руках. Тосканини подготовил первое посмертное представление, начав с того места, где остановился Пуччини. И уже потом Франко Альфано закончил оперу по наброскам композитора.

Он смотрел не на Дикона, а куда-то вниз, в сторону сцены, закрытой тяжелым занавесом, словно с нетерпением ожидая начала последнего акта.

– С одной стороны, для него это – типичное произведение, а с другой – не совсем, – сказал он. – Как обычно, у Пуччини самое важное – это психология героини. Настоящая цель Калафа – привлечь наше внимание к одиночеству и горечи Турандот, вы согласны? Но все кончается счастливо, не так, как в «Богеме», или в «Тоске», или в «Баттерфляй». Хотя, – прервал он себя, – может быть, я порчу впечатление, рассказывая вам об этом? – Дикон не ответил, и он продолжал: – Многих не волнует Пуччини – the fin de siecle[14]и всякое такое. Конечно, он слушал Стравинского, в его музыке была страстность, искрометность и... болезненный интерес к прошлому. Всегда одно и то же. – В дверь постучали, но он никак не прореагировал. – Вы можете подумать, что здесь я буду особенно заметен. Черный в опере – да еще в Лондоне! В Америке все не так, там разрыв между культурами не бросается в глаза. – Он помолчал. – Хотелось бы мне знать...

Он подошел к двери, словно надеясь найти там ответ на свой вопрос. За дверью стояло еще одно ведерко со льдом и бутылкой минеральной воды. Он внес его в ложу.

– На самом деле, опера – это самое безопасное место для меня. Что еще – кабак, кондитерская или ресторан быстрого обслуживания? – Он покачал головой. – А-атлична-а, да-а-рагой. – Эту фразу он произнес с подчеркнутым вест-индским акцентом, потом вернулся к прежнему, нейтральному, тону. – Мне становится не по себе в помещении, заполненном белыми либералами. Не все ниггеры носят панамы, не у всех полисменов узкие лбы и широкие ступни. Кроме того, – кивок в сторону сцены, – мне нравится музыка. Я вырос не в Порт-оф-Спейн, а в Челтенхэме. – Он улыбнулся, словно эта мысль впервые пришла ему в голову. После паузы он сказал, мягко и вдумчиво, – теперь это был председатель, ставящий на обсуждение новый вопрос: – Дикон, вы рискуете, так ведь? Ваше дело с Эмброзом очень важно для вас. – Он налил в стакан минеральной воды и подал его Дикону.

Веселость исчезла, раздражение перешло в напряженность. Дикон знал, к чему клонит этот человек, но, если ты проситель, приходится вести себя смирно. – Вы знаете мое имя, но я не знаю ваше.

– Маркус Архангел.

– Это имя?

– Прозвище. Вам этого вполне достаточно. Меня воспитали люди по фамилии Фитч, хотя вам это не очень поможет. Так зачем вы хотели увидеть Эмброза?

– Вы говорите вместо него?

– Да. – Игривость в голосе Архангела исчезла.

– Я хотел бы поговорить с ним лично.

– Это невозможно. Придется говорить со мной. Дикон мысленно подбросил монетку. Выпала решка. Он заподозрил, что у этой монетки решка была с обеих сторон.

Эмброз недавно – очень недолго – работал на компанию «Спрус». – Помолчав, он добавил: – Это что-то вроде каламбура. – Не очень остроумное добавление, но все же лучше, чем ничего. – Они убирают офисы, когда служащие уходят домой. Они пылесосят, моют полы, вытирают пыль – в том числе и в помещениях банков. Я хотел спросить Эмброза про один банк. Между прочим, я хотел бы узнать, умеет ли он делать еще что-нибудь, кроме чистки сортиров.

– Я понял вас, Дикон... – Архангел налил себе еще шампанского; бутерброды, похоже, ему не нравились. – Что вы знаете о том месте, где вы побывали, – я имею в виду гетто? Вы поняли, что там происходит?

Дикон ждал продолжения. Архангел отпил из фужера и на секунду встретился с Диконом глазами, потом отвел взгляд и снова посмотрел на сцену.

– Страна, где мы живем, Дикон, это рай для коммерсантов. Вы заметили? Бедные беднеют с каждым днем, а богатые становятся все богаче. Различия заметны во всем. Это чревато взрывом. Можно сказать, мы стоим на пороге гражданской войны. Вот это все, – показал он рукой в сторону сцены, – культура, искусство и прочее – кому это нужно? Это же не приносит прибыли! Наших лидеров это не волнует. Вы только посмотрите на нас! Мы ощетинились оружием, посылаем по всему свету войска, лишаем средств медицину и образование, прослушиваем телефоны, вводим в прессе цензуру и презираем тех, кому меньше повезло в жизни. Коммерция, Дикон. Бизнес. Доход. Рыночная экономика. Мы живем в странное время и почитаем, почитаем странных богов. Если где-то и уцелел маленький островок гуманности, то долго он не протянет – вокруг столпились варвары. Где великие идеи нашего времени, Дикон, где шедевры? Я вам это скажу. Теперь шедеврами стали сделки: игра на бирже, слияние фирм, интуитивно угаданная торговля незаконными товарами, скрупулезно просчитанная возможность для удачных инвестиций. Как же нам с этим жить? Как выжить среди мещан и последователей мамоны? – Он улыбнулся и замолчал. – Знаете, как черные называют общество белых? Вавилон. Как выжить в Вавилоне? – Прозвучал первый звонок, и люди начали собираться обратно в зал. – Гетто живет, как гетто, я думаю. Постороннему трудно себе представить, с какой скоростью оно разрастается. Это происходит гораздо быстрее, чем вы думаете, Дикон, гораздо быстрее.

Все зависит от ресурсов, понимаете? Деньги, топливо, люди, профессии... что угодно. Это все источники силы. Гетто – это огромный мотор. Там есть и люди, и профессии, но кроме этого там есть честолюбивая энергия и злость. В первую очередь, злость – необъятное подземное море злости. Но она была направлена не на то. Да и все эти ресурсы использовались не так или не использовались вообще. Они ждут человека, который найдет им применение. Антрепренера.

– И им будете вы? – предположил Дикон.

Архангел улыбнулся.

– Что у меня было для начала? Что мне пришлось преодолеть? Да, нескольким удельным князькам пришлось уйти. Видите ли, раздоры абсолютно непродуктивны. Потом я подчинял себе ресурсы, ревизовал их. Провел акционирование; Надо было просчитать стоимость акций и возможный доход. Часть была совершенно очевидна: наркотики и проституция, заказные убийства и кражи...

Свет в зале погас, и Архангел сразу же замолчал. Поднялся занавес.

* * *

Рабыню Люй привели к Турандот. Вокруг нее столпились императорские палачи. Турандот спросила у нее имя таинственного принца, но Люй любила Калафа и отказалась отвечать. Палачи приносят устройство для пыток. Турандот дает рабыне последний шанс: еще раз она спрашивает, как зовут принца.

Опасаясь, что под пытками она может выдать имя, Люй достает из складок платья нож и убивает себя. Умирая, она предрекает, что Турандот тоже не устоит перед чарами могучей любви.

Так и произошло. Снова встретившись с принцем, Турандот поняла, что безнадежно в него влюблена. Трудно определить тот момент, когда именно чувство одержало верх в ее душе, но без этого драма ничего бы не стоила.

Пришло время, когда Турандот должна или назвать имя принца и довериться судьбе, или признаться, что не сумела узнать его, и согласиться на брак. "Его зовут... – она сделала паузу, – его зовут любовь!"Влюбленные упали в объятия друг друга. Народ Пекина возликовал.

* * *

– Наркотики, проституция, насилие, воровство... – Архангел продолжал, словно и не прерывался.

Они сидели за столиком на двоих в ресторане Королевской оперы – жареная вырезка, снова шампанское и вода «Перрье». Дикон уже освоился с ситуацией. Теперь он был склонен думать, что Архангел – просто актер из никем еще не виденной пьесы, выпячивающий свои черты, чтобы не выйти из роли. Карьерист. Черная выскочка. Дон.

– Миру нужны такие вещи, Дикон. И всегда были нужны. Но в наши дни тем, кто предназначен для господства, нужны и другие талантливые люди: бухгалтеры и инженеры, печатники, специалисты по взрывчатке, футурологи, журналисты, профессионалы во всех сферах.

– Программисты, – подсказал Дикон.

Архангел отделил ножом спинной хребет от рыбы.

– Гетто – это действующий концерн, понимаете? Мы ведем дела с кем угодно и поставляем то, что нужно, если у нас это есть. Обычно у нас это есть. Для этого нужна организация, именно ее я и предлагаю. Жизнь в гетто идет по-прежнему, только появляется ядро, центр, состоящий из людей, не удовлетворенных той ролью, которую им предназначила судьба. Это будет своеобразный анклав, город за стеной. Лучшего места для деловых операций трудно желать. Наркотики и проституция – это вовсе не локальный бизнес. Насилие и воровство идут на экспорт. Знания и способности больше не пропадают втуне. Люди слышат о нас, слухи расходятся. Мы работаем за разумный гонорар. Важнее всего то, что нам безразлично, что делать и на кого работать.

Впрочем, я не думаю, что это будет город-государство. Отнюдь! Мы ощущаем себя в осаде потому, что мы черные. В каком-то смысле это чувство работает на нас. Мы начинаем влиять на экономику. Мы набираем силу благодаря тому, что мы делаем и что мы знаем. Не в последнюю очередь именно благодаря нашим знаниям. – Архангел любезно улыбнулся. – Почему я говорю вам все это, Дикон?

– Я жду, когда вы скажете об этом.

– Во-первых, это не такой уж секрет. Если вы расскажете об этом, поползут слухи – это наша реклама. Перед силами правопорядка встала проблема: ведь мы больше не кучка фраеров, продающих крэк на «передовой» и в закоулках. Теперь мы работаем рядом с людьми, которые держат их в поводу. – Он хихикнул. – Вы не можете себе представить, какое удовольствие доставляет мне наблюдать их смущение. Во-вторых, вы, кажется, собираетесь стать нашим клиентом. Или я не так понял?

– Я виделся с человеком по имени Вив. Он, похоже, решил, что мы можем договориться.

– Договориться?.. – Архангел старательно изобразил на своем лице все стадии удивления: слегка нахмурился, тряхнул головой, потом внезапно поднял брови, словно понял что-то. – Ах да! Ну конечно. Это потому, что он принял вас за полицейского. – Он наклонился через стол и заговорил тихим доверительным шепотом: – Боюсь, что Вив не слишком-то умен. Итак... – Архангел положил вилку и нож на тарелку, показывая, что можно убирать – чтобы наесться, ему оказалось достаточно двух или трех кусочков; он поднял стакан, но отпил не сразу. – Мы договоримся, я предполагаю, но не совсем так, как вы думали. Должен признаться, что еще один продажный и алчный полисмен на жалованье был бы мне только полезен, и я думаю, что рано или поздно такой человек ко мне придет, но ведь вы не он, Дикон, а? – Он посмотрел на Дикона, потягивая шампанское. – Я считаю, что нам надо определиться. Сколько вы можете мне предложить?

– Это палка о двух концах, вы хотите сказать?

Архангел, широко улыбнулся, словно намеки Дикона были слишком наивны, чтобы принимать их всерьез.

– Да, я знаю, о чем вы хотите спросить, Дикон. Вопрос в том, можете ли вы себе это позволить?

– Проверьте.

– Десять «штук». – Архангел поспешно назвал сумму, как если бы разговор о деньгах шокировал его.

– Согласен, – сказал Дикон. Этот ответ дал ему первое очко за сегодняшний вечер.

Архангел слегка поперхнулся, но быстро взял себя в руки, отпил немного шампанского и поставил бокал на стол.

– С вами свяжутся и сообщат, где меня найти.

– Нет. Свяжитесь со мной сами, если хотите. Я назову место встречи.

– Вы мне не верите? – Архангел снова улыбался. – Я сделаю вам предложение, Дикон. Скажите только, зачем вам нужно знать то, что знаю я, и мы заключим сделку, которая обойдется вам дешевле.

Дикон встал.

– Нет, – сказал он, – десять «штук» меня вполне устраивает.

– И что бы мне стоило сказать «двадцать»!

Теперь улыбнулся Дикон.

– Не надо портить красивую сцену, – сказал он. Когда они расстались, Архангел попросил счет и в ожидании его выпил еще немного шампанского. У него было такое ощущение, будто им где-то была допущена ошибка, небольшая, но существенная. Вот только непонятно, в чем она заключалась. Может быть, надо было запросить пятнадцать «штук»? Нет, не то – какая-то некруглая сумма. Ладно, думал он, поживем-увидим. Опера не окончена, пока занавес не опустился.

Глава 24

– И сказал Иисус;«Тот, кто не со мной, тот против меня». Здесь нет места для раздумий. Он не сказал: «Помните обо мне только по воскресеньям» или «Обращайтесь ко мне лишь в беде». Он не сказал:

«Соблюдайте хотя бы часть заповедей, грешите в меру, подчиняйтесь закону Божьему только тогда, когда он подходит вам». Нет! Он ясно сказал, что спасение не придет, если любить Господа на полставки. «Тот, кто не со мной...» И каждый из нас должен задать себе вопрос:

«С Господом ли я? Могу ли я назваться учеником Христа? Впустил ли я Его в свое сердце?..»

Проповедник был молод и горяч. Белокурая прядь волос спадала ему на бровь, когда он переходил с одной стороны кафедры на другую, широкими взмахами руки разделяя своих прихожан на тех, кто «со мной», и тех, кто «против меня». Его волосы потемнели от пота, маленькие капельки то и дело сбегали ему на подбородок, и он смахивал их с такой досадой, словно изгонял этим жестом сомнения.

Боб Гоуер уже давно не был в церкви и сохранил воспоминания только об изысканном порядке англиканских служб, благодаря которым Бог представлялся Гоуеру терпимым английским джентльменом, способным рассердиться, лишь заметив недостаток хороших манер. От баптистского фанатизма Гоуеру становилось не по себе. В нем было нечто неудобное – недостаток хороших манер, по правде говоря. Проповедник ухватился за кафедру и не мигая уставился на церковные скамьи, заполненные прихожанами. Он хотел, чтобы они любили Господа. Но он хотел их любви и к себе.

Это не заняло много времени. Человек, которого искал Гоуер, отсутствовал чуть больше недели. Людям, которые хотели его видеть, сказали, что он нездоров. Его секретарь отменил по телефону все назначенные визиты и принес извинения. Гоуер не надеялся застать его дома или в офисе: другие уже искали его там, но безуспешно.

В городе легко спрятаться. Горожане не будут интересоваться, кто вы и что делаете, если только вы не причиняете им неприятностей. Действуют старые принципы маскировки: прячьте книгу в библиотеке, деньги – в банке, а себя – среди людей. Хотя можно и допустить ошибку – например, позволить преследователям использовать информацию о вас.

У Гоуера было несколько следов, ведущих к человеку, которого он искал, и один из них привел его в эту часовню. Она располагалась недалеко от того места, где жил преследуемый, но Гоуер надеялся встретить его здесь не только по этой причине. Другие преследователи искали его вдали отсюда, а он. Боб, учитывал то обстоятельство, что этот парень действует нерационально во всем. По принуждению он убил, принуждение привело его, по сути дела, и в это место. От Гоуера не требовалось понимания этого, он просто пользовался информацией. Он посмотрел через галерею в центральную часть часовни. Преследуемый сидел на скамье около алтаря, безотрывно глядя на проповедника.

– ...От тех, кто близок вам, – предупреждал проповедник, – вы можете скрыть грехи и от самих себя, если приложите к этому усилия, но вы не сумеете скрыть их от Господа. – Он поднял руку со слегка сжатыми пальцами, будто держал в них магический кристалл прорицателя. – Он взглянет в сердца ваши и узрит все, что вы скрыли от него. Он взглянет в души ваши...

Сидя в машине, Гоуер наблюдал, как человек приехал и пошел в часовню. Выждав еще пять минут, он последовал за ним. В нем нет ничего необычного, подумал Гоуер, разве что копна черных волос, из-за которой его кожа выглядит восковой. Рост средний, сложение – тоже среднее, но кто сказал, что убийцы разительно отличаются от остальных людей? Сам Гоуер убил на своем веку не одного человека, но его не отличишь от рядового домовладельца из пригорода. По правде говоря, он им и был.

Однако между ними была разница, и Гоуер искал способ подтвердить это. Гоуер убивал людей – среди них были две женщины – по приказанию, быстро и по-деловому. А чего ради убил этот человек – ради удовольствия? Удовольствие... Гоуер думал над этим, пытаясь понять, что это может означать, но не смог связать его ни с чем привычным. Он снова посмотрел вниз, на того человека, на голову в черной копне волос, на белый воротник и узкие плечи под светло-голубой курткой. Ничего. Ничего особенного. Жертву, подумал он, узнать гораздо легче.

– ...Будут призваны к ответу, – проповедник вытянул руку, указывая наугад на тех или иных членов своей паствы. В его глазах была странная пустота, словно перед этим он долго смотрел на солнце. На нем была засаленная рубашка, пропитанная потом. – И ты, и ты, и ты. Овцы будут отделены от козлищ, злаки – от плевел и брошены в огонь. Никто не избежит Судного Дня, когда Христос внидет во славу свою.

Потом были молитва, заключительный гимн и благословение.

Гоуер думал, что правильно рассчитал время, однако, выходя по деревянным ступенькам с галереи, он чуть не столкнулся с преследуемым, которого задержали люди, столпившиеся у входа, чтобы пожать проповеднику руку. Мужчина терпеливо ждал, стоя с опущенной головой позади толпы верующих, на его губах играла полуулыбка. Он был похож на человека, снисходительно выслушивающего бородатый анекдот. Выйдя из часовни, он спокойно зашагал своей дорогой, не обращая внимания на прохожих и не поднимая головы. Он огляделся по сторонам только один раз – когда переходил дорогу.

Сначала Гоуер подумал, что он направляется к себе домой, но, не доходя до своей улицы, человек повернул в сторону от центральных кварталов. Дома здесь были большие, но обветшавшие: фасады облупились, а с лестниц и фронтонов осыпалась штукатурка. Люди попадались все реже, и Гоуер старался не подходить слишком близко к преследуемому и вместе с тем не терял его из виду. Шестой подъезд, седьмой, восьмой – человек толкнул дверь со стальной ручкой и спустился куда-то вниз. Пока Гоуер достиг подъезда, дверь квартиры уже захлопнулась.

Он быстро прошел мимо и притаился на крыльце здания, отстоявшего через один дом. Оттуда ему были видны ведущие вниз ступени, часть крошечного дворика, а слегка наклонившись вперед, он видел закрытые ставнями окна. Гоуер поднял правое плечо и нащупал под хлопковой курткой свой пистолет – 9-миллиметровую «Беретту-92Ф». По его сведениям, вероятность того, что преследуемый вооружен, была ничтожно мала, но все же он решил, что надо будет переложить оружие в боковой карман и, нажимая на кнопку звонка, держать руку на спусковом крючке.

Мимо прошло двое прохожих, но никто из них не обратил на него внимания. Он подождал еще немного. Человек явно не собирался выходить. От жары, казалось, плавится асфальт. Вздулась и покрылась пузырями даже гудронированная ступенька, на которой стоял Гоуер, и ему пришлось убрать ногу, чтобы не прилипнуть.

Он спустился по лестнице к подвальной двери. Переложил пистолет в карман куртки. Позвонил в дверь и повернулся к ней спиной: только так можно заставить человека открыть широко дверь – и тогда можно ворваться внутрь, не дожидаясь того, чтобы настороженность превратилась в подозрение, а подозрение – в уверенность.

Однако ему не открывали. Гоуер обернулся на легкий шум. Занавеска была приподнята, и он увидел в окне лицо с широко раскрытыми настороженными глазами и поднятыми бровями. Губы беззвучно спрашивали: «Да?»

Это было женское лицо, бледное, обрамленное длинными черными волосами, с потрясающе яркой помадой на губах. Женщина еще раз повторила немой вопрос: «Да?»

* * *

Стайка нырков взвилась в небесную синь и устремилась оттуда к озеру. Радостные от переполняющей их энергии птички скользили вниз, создавая воздушные завихрения, а потом садились, поднимая маленькие волны позади, на тихую воду и сидели, инертные и безмятежные. Проехали несколько всадников, полускрытые зарослями папоротника. Выехав к озеру, они перешли на галоп, направляясь к лесу в полумиле отсюда. В засуху парк Ричмонд казался сухим и хрупким.

Вив смотрел на все это с подозрением и плохо скрываемой неприязнью.

– Зачем ты притащил меня сюда, парень?

– Это «зеленые легкие» Лондона, – ответил Дикон. – Генрих VIII любил здесь охотиться. Я думал, ты обрадуешься возможности посмотреть на первозданную жизнь: рыжие олени, белые лебеди, молодые семьи с филиппинскими нянюшками... Разве ты не любишь природу?

– В тебе полно дерьма, парень, ты знаешь об этом?

Дикон улыбнулся и встал. Они сидели на лавочке, на берегу озера.

– Давай пройдемся. – Он пошел вперед, почти сразу же свернув с широкой дороги на тропинку, петлявшую среди высоких папоротников. – Я встречался с человеком по имени Маркус Архангел.

– С кем?

– С Маркусом Архангелом. Знаешь его?

– Не-а.

– А он, похоже, неплохо знает тебя. – Вив ничего не сказал на это. Дикон слышал, как трутся папоротники о ноги Вива; дорожка была очень узкая, и им приходилось идти гуськом. – Он и Эмброза Джексона знает. – Дикон подождал, но снова не получил отклика. – Он потребовал у меня денег – как и ты. Разница в том, что ему нужно много денег. И, правду сказать. Вив, мне не верится, что он хочет получить только деньги. Я надеялся, что ты расскажешь мне об этом – о том, чего хочет Маркус Архангел. – Дикон ускорил шаг, оставив Вива далеко позади, и нарочно стал говорить тише.

– Я тебя не слышу! – закричал Вив.

На сей раз промолчал Дикон. Он прошел быстрым шагом еще пару сотен метров до небольшой поляны, окаймленной с одной стороны невысокими каштанами. Вив едва тащился за ним.

– Я спрашивал, везло ли тебе в последнее время на скачках. – Дикон сел на землю, прислонившись к стволу дерева.

Вив встал перед ним, загородив широкими плечами солнце. На его лице была написана неуверенность. К его джинсам прилипли семена папоротника:

– Хочешь я тебе скажу, что думаю? – Дикон говорил, не поднимая глаз. – Я думаю, у тебя выработалась привычка. Я знаю, как это бывает. Нет, ты не просыпаешься однажды утром с уже готовой привычкой, ты должен воспитать ее. Перед тем как пристраститься, ты должен найти... не ту привычку, которая нравится тебе, а ту, которой нравишься ты. Ты заигрываешь с ней, Вив, – понимаешь, что я имею в виду? Ты флиртуешь с ней. Поначалу ты не уверен, сойдетесь ли вы с ней, но ты не теряешь надежды. Ты спрашиваешь ее об этом, и она соглашается гулять с тобой. Вы идете по улице рука об руку, твоя новая привычка идет рядом с тобой. Тебе это нравится, и ты хочешь узнать ее поближе. Ты открываешь ее для себя и находишь то, ради чего стоит просыпаться по утрам. Спустя некоторое время ты начинаешь верить, что твоя привычка действительно любит тебя – обрати на это внимание. Твоя привычка распоряжается твоим свободным временем. Ты встречаешься с ней все чаще и все реже видишь своих старых друзей. Ты спрашиваешь себя: «Неужели это правда?» Потом наступает кульминация. Вив: ты ложишься с ней в постель. А когда ты просыпаешься утром, она лежит рядом с тобой – она не встала и не ушла ночью. И вы завтракаете вместе, и ты думаешь – вы оба думаете – что теперь делать? Но твоя привычка знает это лучше, чем ты. Сядь, Вив! – Загораживающий солнце черный силуэт исчез. – После этого вы проводите вместе уже большую часть времени. У тебя не осталось никаких воспоминаний о свадьбе, но, вероятно, она была, потому что твоя привычка всюду ходит с тобой и, честно говоря, становится немного докучливой. Порой тебе хочется послать ее подальше, но это невозможно – привычка стала слишком сильной и цепкой, ты не можешь ни откупиться от нее, ни развестись. Почему? Потому что теперь привычка любит тебя больше, чем ты ее. В результате этого союза не появятся дети, Вив. В этом браке нет места всяким либеральным идеям вроде раздельного отпуска, личных друзей и тому подобного; твоя привычка очень ревнива и хочет, чтобы ты принадлежал только ей. Ты – добытчик, ты твердо знаешь, что должен зарабатывать на жизнь и кормить ее, а ее аппетиты растут с каждым днем. Ну, теперь ты понимаешь, о чем я говорю, Вив?

– Ты истощаешь мое терпение, парень.

– Разве? – Дикон сорвал травинку и покрутил ее в пальцах. – Маркус Архангел запросил с меня десять «штук». Сколько тебе нужно, чтобы покрыть твои долги у букмекера? – Дикон вынул деньги из кармана рубашки и кинул их на траву. – Говори, сколько?

Вив несколько секунд смотрел на деньги, потом подобрал и пересчитал.

– Что ты думаешь купить за это?

– Это не плата, понимаешь? Это подарок. Ты уже давно куплен и оплачен. – Дикон знал, что этих денег слишком мало, чтобы покрыть накопившиеся долги, но их вполне хватит, чтобы сделать новые ставки. Их хватит, чтобы Вив пришел снова.

– Когда-нибудь, парень... – Вив прищурился, будто целясь в мишень.

– Конечно, – кивнул Дикон. – У Архангела есть реальная сила?

– Он кое-чем заправляет. У него много клиентов.

– Что ты делаешь для него?

– Шестерю. Иногда шофером на его машине.

– Я скоро с ним увижусь. Я собираюсь дать ему десять «штук», а он скажет мне что-то такое, о чем мне надо узнать. Сделка должна быть честной. Проблема – моя проблема – в том, что я не вполне ему доверяю. Ты подумаешь, что это неразумно с моей стороны, Вив, но это так; можешь считать, что тому виной врожденная подозрительность. Мне пришло в голову, что Архангелу известно, что именно я хочу знать, но он не понимает, почему я хочу это знать. Его занимает вопрос: зачем? Он подозревает, что может извлечь из этого выгоду. И еще одно: не важно, чем занимался Эмброз, но он делал это для одного из клиентов Архангела. Архангел – бизнесмен, а золотое правило бизнеса – у клиента не должно возникать проблем. Я понимаю это так: Архангел, само собой, хочет получить десять «штук», но еще он хочет выяснить, почему эта информация так важна для меня. Ты – игрок. Скажи, с какой вероятностью можно ставить на то, что Архангел честно отдаст информацию и отпустит меня живым?

Вив пожал плечами.

– Это твое дело.

– Предчувствие мне говорит, что наши шансы неравны. Вот что сделал бы я на его месте. Я бы постарался убедить клиента сказать, почему покупаемая им информация так важна для него. Если бы он не захотел, я бы попробовал быть понастойчивее. Честно говоря, я бы убеждал его столько времени, сколько потребуется. Я бы оставил себе деньги, которые он принес, а так как покупатель почувствовал бы себя обманутым, я дал бы ему понять, что у него нет никаких шансов жаловаться.

Дикон замолчал, словно ожидая возражений. Вив вздохнул.

– Чего ты хочешь за свои деньги?

– Чтобы ты мне сказал, прав ли я. А если прав, я хочу знать, чем он попробует взять меня. Все детали – где меня будут держать и прочее.

– Эка хватил!

Дикон встал.

– Можно подумать, что у тебя есть выбор. У тебя его нет, не забывай об этом. – Он показал рукой на тропинку. – Пройдешь около мили в этом направлении и придешь к Рохэмптонскому выходу. У меня нет больше времени. Я даю тебе три дня. А потом Архангел узнает, где ты делаешь свои ставки. – Дикон пошел прочь, не оглядываясь.

Вив продолжал сидеть на земле. В паре шагов от него жужжал и вился вокруг цветка клевера, мельтеша крылышками, слепень. Вив наблюдал, как слепень то отлетал назад, то снова устремлялся вперед, точно голодный хищник при виде добычи. Вив мучительно искал выход, но не находил его. Оставалось надеяться, что когда-нибудь он сможет убить Дикона. Он надеялся, что этот день наступит скоро.

* * *

Тени были молчаливы и внимательны. Человек наполнил ложку героином, разведенным в лимонном соке, потом надавил на колесико зажигалки. Комната наполнилась горьким запахом алоэ.

Так давно... так давно это было в первый раз. Потом, во второй раз, когда он танцевал, вторя движениям женщины, глядя на ее и свое отражения в зеркале, – тогда его переполняла сила и ему казалось невозможным вместить ее. Благодаря постоянным расспросам Элейн он переживал это заново, вспоминая каждую деталь, каждую мелочь. Рифленое стекло двери ванной. Запах персикового сока. Удивительная нежность губ, ощущавшаяся им при поцелуе.

Он оторвал кончик от сигаретного фильтра и кинул его в ложку, потом втянул полученную смесь в шприц через марлю. Из чулка Элейн он сделал жгут и, держа один конец зубами, туго перебинтовал руку в предплечье, потом, сжимая и разжимая кулак, накачал руку так, что на внутреннем сгибе локтя вздулась вена.

Сидя нагишом на краю узкой кровати Элейн, ее детской кровати, мужчина слегка наклонился вперед и оперся локтем другой руки в бедро. Игла вошла в набухшую вену. Он вытянул поршень немного назад и выпустил несколько капель крови, затем снова надавил на шприц, медленно вводя героин. Тени начали двигаться, словно на карусели. Он откинулся на спину.

Сладкие звуки флейты, тихий топот копыт... Мужчина ввел в вену остатки героина и ослабил жгут. Удар пульса, еще один, а потом – волна света, быстрая и ослепительная, затопила его и подняла на гребень. Его глаза были закрыты, шприц все еще торчал из вены. Он почувствовал, как поднимается его член и как Элейн соединяется с ним, как она встает на колени, а потом садится на корточки, чтобы он глубже вошел в нее.

Она вытащила шприц из вены.

Сняла с его руки жгут и замотала свое предплечье.

Положила героин и налила лимонный сок в ложку.

Глаза Боба Гоуера неподвижно смотрели на кровать. Он сидел в углу комнаты с открытым ртом – губы округлены, но круг получился перекошенным – из-за того, что нижняя челюсть свернулась на сторону. Казалось, он громко смеется или кричит. Его руки лежали на подлокотниках кресла почти на высоте плеч. Казалось, его удивляет происходящее в комнате. ОН сидел с широко открытыми глазами, точно Цезарь, наслаждающийся новым захватывающим зрелищем.

Однако, присмотревшись, можно было заметить, что его руки тяжело опираются на подлокотники кресла, как у спящего человека. Что его тело привязано к спинке и только благодаря этому сохраняет вертикальное положение. Что он не моргает. И что он смотрит на кровать только потому, что его голову удерживает в этом положении длинный нож, рукоятка которого подпирает ему подбородок.

Яркие ощущения заполняли человека, лежащего на кровати. И хотя его веки были опущены, он видел – даже яснее, чем нормальные люди видят открытыми глазами, – безмолвного и восхищенного зрителя в углу комнаты. Он видел женщин, всех трех и каждую в отдельности, видел, как они уступают ему, погружаясь в воду, видел их лица в зеркале и под водой. И, не открывая глаз, он видел – четче, чем наяву, – Элейн, глядел на волосы, обрамляющие ее лицо, и на иглу, впивающуюся в вену.

Она ослабила жгут. Шприц остался торчать в ее руке.

Тени мерцали и кружились.

Глава 25

Отец в «папином» кресле и мать за шитьем; негромко тикающие настенные часы с маятником; единственное украшение – литографическое изображение златокудрого мужчины в белоснежных одеждах, с благоухающей курчавой бородкой. Он спускается сквозь полосы ярчайшего света, восседающий на облаках славы. Христос идет судить мир.

Майлзу Аллардайсу было десять лет. Он не сомневался, что однажды настанет Судный День для грешников, и только надеялся, что это будет такой день, перед которым он пройдет очищение. Каждое воскресенье мальчик сидел в часовне на скамье возле скромного алтаря и слушал, как священник – его отец – описывает приход Судного Дня.

И видел, как мертвые, великие и ничтожные, богобоязненные и неверующие, стоят перед Господом... как идолопоклонники и все лжецы будут гореть в море огня. Я есмь Альфа и Омега... яркая утренняя звезда...

Для Майлза было очевидно, что отец знает все об ужасных искушениях, западнях и ловушках, которые ждут в мире его сына. Их надо было избежать любой ценой; вот почему семья сидела в тиши большой комнаты с высокими потолками; мать прилежно шила, отец читал о прегрешениях людей.

Майлзу хотелось послушать радио, которое стояло на низеньком столике у камина, рядом с контролирующей рукой отца, но его включали только тогда, когда передавали новости. Все остальные программы – пьесы, рассказы, музыка, шоу и варьете – считали мирской суетой и были чреваты опасностями. Он знал, что время от времени, когда отец навещал своих прихожан, заболевших или нуждавшихся в духовной поддержке, его мать слушала по радио концерт, выключая приемник задолго до предполагаемого возвращения отца.

Однажды у Майлза поднялась температура, заболело горло, и его отослали из школы домой. Войдя в комнату, мальчик увидел, что его мать кружится на большом потертом ковре, вытянув одну руку в сторону, а другой обнимая воображаемого партнера. Радио играло негромко, и Майлз слышал, как мать нежным контральто подпевает мелодии. Она двигалась вперед и назад, подчиняясь невидимому партнеру, вращаясь и скользя в ритме вальса, закрыв глаза, чтобы помочь воображению. Когда она открыла их, то увидела в проеме двери сына. Оба молчали. Мать уронила руки, будто вдруг устав, потом подошла к приемнику и выключила его. Они никогда не говорили об этом, и Майлз не раскрыл ее секрета даже отцу. Это был не его грех, и ему не надо было в нем признаваться; кроме того, он подумал, что знание этой слабости матери может ему однажды пригодиться. В своих собственных грехах Майлз исповедовался Богу и, в дни очищения, отцу.

* * *

Джозеф Аллардайс не всегда был священником. Сначала он преподавал в частной школе для мальчиков, где его прозвали Святошей Джо. По правде говоря, он не был подготовлен для преподавания, но этот пост достался ему во время войны, когда требования, предъявляемые к учителям, были достаточно низки. У Святоши Джо одна нога была заметно короче другой, и ему приходилось носить специальную обувь, чтобы компенсировать увечье. Из-за этого у него была странная, раскачивающаяся походка внаклонку, с выставленным вперед левым плечом, и создавалось впечатление, будто он волочит увечную ногу. Зато ему никогда не приходилось никому объяснять, почему его не призвали в армию.

Джозеф не слишком сердился, когда ученики издевались над его увечьем и передразнивали смешную походку. Так было всю жизнь, и он уже привык к этому. Считая мир средоточием зла, разврата и потворства своим страстям, он знал, что придет час, когда земля будет очищена огнем. Иногда ему казалось, что очищение уже близко, что скоро придет новый мессия и истребит мерзость и подлость, но по мере того как разгоралась война, для него становилось все очевиднее, что этот момент еще не созрел. Такие мысли он держал при себе, хотя никогда не упускал возможности помочь своим подопечным стать ближе к Богу. Как правило, он делал это с помощью розог, выбивая из учеников греховность и тем самым освобождая место для Спасителя.

Едва кончилась война, газеты начали публиковать статьи о концлагерях и прочих жестокостях, об Аушвице, Бергенбельзене, о шести миллионах замученных. Читая их, Джозеф дрожал от ярости. Он считал, что все это ложь, распространяемая либералами, коммунистами и другими посланцами Антихриста. Смелые надежды на очищенный огнем мир оказались обманутыми. Пытаясь изгнать дьявола, Джозеф стал требовательней к ученикам, а его наказания – строже. Наконец, его усердие дошло до того, что одного мальчика пришлось поместить в местную больницу: во время порки под руководством Джозефа мальчик прокусил себе губу. Джозефа попросили уйти. Это было сделано тактично – школа не хотела излишней огласки. Джозеф подал в отставку, которая была принята с формальным сожалением. Он этим не огорчился и спустя некоторое время уверовал, что его истинным призванием является церковь.

Он начинал как учитель воскресной школы и помощник проповедника. Красноречивый, непреклонный и пылкий, он вызывал всеобщее восхищение. Однако, чтобы стать священником, ему недоставало одного – жены. Хелин Дин тоже учительствовала в воскресной школе – набожная и застенчивая, она была незамужней в свои тридцать лет. Он выбрал ее только потому, что она оказалась под рукой.

Годом позже он был рукоположен в священнический сан. Еще год спустя родился Майлз Аллардайс. Произошло это быстро и неожиданно. Почувствовав недомогание, Хелин скрыла это от мужа. Заметив, что живот уже стал большой, Джозеф перешел спать в другую комнату – беременность жены раздражала и нервировала его. Когда начались схватки, Хелин сказала об этом мужу. «Делай, как знаешь!» – ответил он и ушел в кабинет писать очередную проповедь.

Пришедшая акушерка увидела, что Хелин лежит полуодетая на кровати и кричит от ужаса. Покрывало было залито кровью, уже виднелась головка ребенка. В это время Джозеф расхаживал внизу по кабинету и читал вслух Библию громким иступленным голосом, который заглушал безумные стоны его жены...

Прошло довольно много времени, прежде чем акушерка спустилась вниз, чтобы сообщить Джозефу, что у него родился сын. В ответ он вежливо кивнул. Женщина сказала, что сейчас самое время подняться и взглянуть, на роженицу и сына. Священник ответил, что непременно так и сделает, но попозже, поскольку сейчас он занят написанием проповеди.

К роженице была приставлена женщина из прихода Джозефа. Она допускала, что Джозеф будет держаться в стороне, пока она выполняет свою работу. В действительности только на девятый день он пришел к жене и новорожденному сыну. Джозеф спал в своей комнате в конце коридора. Высокий детский плач будил его по ночам, и тогда он вылезал из кровати, вставал на колени на потертом коврике и молился о спасении своей души. Рождение ребенка казалось ему столь же греховным, как и зачатие. Вернувшись в кровать, он затыкал уши и содрогался от чувства стыда и вины.

* * *

В первые годы-жизни Майлз Аллардайс был окружен женщинами: мать, бабка по материнской линии и несколько подруг Хелин из прихода. Отец являл собой удаленную, почти невидимую фигуру, которая не проявляла или почти не проявляла интереса к сыну. Подобно мужу, Хелин искала опору в молитве, но в отличие от мужа она знала, что ее заветные желания никогда не исполнятся. Ее единственным утешением был ребенок. Комната, которую она теперь занимала одна, стала их убежищем: там играли и смеялись, иногда даже пели, так как детские песенки и колыбельные вряд ли можно было назвать дьявольской музыкой. Для Майлза отец был таинственным обитателем комнаты в конце коридора. Даже когда он повзрослел, дистанция между ним и отцом сохранилась. Люди называли Джозефа «Святой отец» или «мистер Аллардайс», мать называла его «Отец». Лишь в двенадцать лет Майлз узнал его настоящее имя.

Джозеф заинтересовался судьбой мальчика, только когда тот пошел в школу. Теперь его сын выходил в мир, а мир был обиталищем дьявола. Надо было следить, чтобы не появились ростки испорченности и своеволия.

В семь лет Майлза в первый раз выпороли: он забыл снять шапочку при входе в часовню. Именно тогда мальчик понял, что грех надо выбивать. Он начал понимать, что противоположностью греха является чистота, и твердо усвоил, что существует связь между чистотой и болью. Теперь мир женских добродетелей был закрыт для него. Нежные руки, запах лаванды и фиалки, смех, песни, мягкая материя и яркие цвета платьев – все было в прошлом. Подрастая, мальчик стал лучше понимать проповеди отца. В его сознании утраченные им добродетели слились с тем, что было до грехопадения, времени до греха, когда не было нужды в постоянном очищении. Майлз оглядывался назад, как Адам, вспоминающий о прелестях рая. Он видел, что живет, как и все должны жить, в мире, о котором отец говорит резкие слова в проповедях, и подчиняется заповедям, начертанным рукой Господа. Это жесткий, мужской, мир. Жесткие накрахмаленные рубашки и иссиня-черные костюмы отца ассоциировались у него с природой этого мира. Есть только белое и черное, только грех и чистота.

Ритуал был установлен раз и навсегда. Каждый субботний вечер Майлз приходил в кабинет-отца. Он знал: для того чтобы пойти в воскресенье в церковь, ему надо избавиться ото всех грехов, совершенных за неделю. Мальчик становился на колени вместе с отцом и молился, повторяя вслед за Джозефом и стараясь не перепутать слова ритуальных фраз.

Когда молитва заканчивалась, отец садился в деревянное кресло, где он обычно сочинял воскресные обращения к пастве, а Майлз вставал перед ним. Он не знал никакой другой религии, кроме веры Джозефа, поэтому слова, которые ему приказали употреблять, не казались мальчику ни странными, ни кощунственными. «Отец, я согрешил...», – начинал он. И рассказывал о плохих поступках за неделю. Он так старался ничего не забыть, не упустить ни малейшего намека на зависть, лень или какую-нибудь иную слабость, что иногда приписывал себе грехи, которых не совершал. Когда он заканчивал, отец некоторое время молчал, а потом указывал в угол, где стояли две палки: одна – толстая и прочная, другая – тонкая и гибкая. Майлз шел в угол и возвращался с палкой, которую он выбрал для наказания. Выбор всегда оставался за ним, если можно говорить о выборе.

Он отдавал палку отцу. И начиналось очищение.

Майлз понял, что цель его жизни – стать угодным отцу и Господу; для него было очевидно, что это практически одно и то же. Мальчик ежедневно читал Библию и верил – так его учили, – что каждое слово в ней – истина. Он жалел и презирал тех, кто отрицал Слово: к ним, по-видимому, относились все другие, начиная с его одноклассников и кончая язычниками, которые жили на другом конце света и которых миссионеры обращали в истинную веру. Одно время у Майлза была мечта – самому стать миссионером. Мальчик пытался обратить своих одноклассников. Он отводил их в сторонку, одного за другим, и убеждал отдать свою жизнь Господу. Вскоре обнаружилось, что у него не осталось друзей. Это скорее рассердило его, чем огорчило, но он утешал себя мыслью о том, что все те, кто сейчас смеется над ним и избегает его, испытают на себе муки ада. Перечитав то место в Библии, где живописуются ужасные адские пытки, Майлз почувствовал себя спокойным и довольным. Дни очищения приходили и уходили. Перед их приближением он испытывал страх, зная, что так и должно быть, однако все чаще и чаще к страху подмешивалось возбуждение. Приближаясь по длинному коридору к кабинету отца, мальчик весь дрожал и заливался краской, будто в лихорадке.

После очищения он ложился в постель, ощущая, как боль пульсирует в его бедрах и паху, и размышляя об экстазе, которого достигали святые мученики.

Глава 26

На тринадцатом году Майлз Аллардайс сделал три открытия, изменившие его жизнь.

Однажды зимой он проснулся среди ночи, не соображая, ни того, который час, ни того, что заставило его открыть глаза. Он прислушался, надеясь, что разбудивший его звук повторится, но в доме царила тишина. Ему пришла в голову мысль, что его разбудила именно тишина – внеземная тишина, преувеличенное молчание, оцепенение, охватившее воздух. И тогда Майлз понял, в чем дело.

Он выбрался из постели, дрожа в неотапливаемой комнате, и подошел к окну. Не успев даже поднять штору, он почувствовал новый, бледный свет за стеклом и снова ощутил тишину – казалось, небо на секунду задержало дыхание.

Только что выпал снег. Лужайка и деревья у дальней стены сада покрылись таким белым, таким чистым и нетронутым ковром, что мир снаружи казался бесконечным. Крошечные снежинки все еще падали на землю, покрывая наст серебристой пылью. Приглядевшись, Майлз понял, что наст не столько светится сам, сколько отражает желтый и мягкий свет, который отбрасывает лампа в спальне отца. Мальчик открыл окно, высунулся наружу и тотчас почувствовал сильный холод. Снежинки падали ему на голову и липли к ресницам; потом они растаяли, капли жидкости попали ему в глаза, мешая видеть. Он моргнул, и круг света распался на отдельные желтые и белые пятна. В светлом пятне Майлз увидел тень отца, сильно искаженную из-за расстояния, – это были просто контуры человеческой фигуры. Сначала человек сидел неподвижно, потом его руки задвигались. Было похоже на то, что он связывает себя. Потом руки задвигались снова, и тень подняла что-то и водрузила себе на голову.

Майлз открыл дверь и на цыпочках прошел в коридор, мимо комнаты, где спала его мать. У него не было никакого определенного плана – он собирался сказать, что проснулся от кошмара, что его разбудил снегопад или что ему хочется признаться в каком-нибудь забытом грехе. Мальчик прислушался, но ничего не услышал. Он не понимал, зачем делает это: раньше он никогда не входил в спальню отца. Как ни странно, страха у него не было. Майлз открыл дверь.

В дальнем конце комнаты стояло псише[15]. Отец стоял перед ним, в профиль к Майлзу, явно не замечая присутствия сына. На нем были кожаные сапоги для верховой езды, завязанные ниже колен черные бриджи, черная рубашка, перекрещенная широким и тяжелым черным ремнем. На голове красовалась фуражка, черная, с серебряной каймой. Правая рука была перетянута повязкой со свастикой.

Майлз стоял в дверях. Отец, должно быть, ощутил его присутствие, но не повернулся к нему и не заговорил. На низеньком столике перед зеркалом стояли распятие, кубок с вином, серебряный молочник и нечто, показавшееся Майлзу тоненьким хлебцем. Импровизированный алтарь. Джозеф приблизился к нему и преклонил колени. Потом преломил хлебец и положил кусочек его в рот. Затем налил что-то из кувшина в кубок. До этого Майлз никогда не видел вина и теперь подумал, что это, наверное, черносмородиновый сироп, который они брали с собой, когда ехали на пикники. Джозеф поднял кубок обеими руками и отпил из него. Некоторое время он продолжал стоять на коленях, склонив голову, будто на молитве. Майлз так усердно задерживал дыхание, что у него закружилась голова. Он смотрел, как отец поднимается и отходит назад, снова отражаясь в зеркале в полный рост. Потом Джозеф вытянул вперед руку ладонью вниз в нацистском приветствии. Наконец он обернулся и посмотрел на Майлза, однако ничего не сказал. Под взглядом отца мальчик вмиг потерял присутствие духа. Джозеф казался выше ростом и шире в плечах, чем обычно. Его лицо было серьезным, но не сердитым. Он поманил Майлза, но когда тот двинулся к нему, отец поднял руку и указал на дверь. Сын закрыл ее, подошел к отцу и встал рядом с ним. Он заметил, что Джозеф замаскировал хромоту, подложив под короткую ногу книгу. Кому-нибудь это могло показаться смешным, но не Майлзу: без неуклюжего протеза отец выглядел стройнее и сильнее.

Джозеф обнял мальчика за плечи и поставил его перед собой. Так они стояли рядом – отец и сын – и взирали на свои отражения в высоком зеркале. Все существо Майлза было исполнено благодарности. Ему хотелось плакать, хотелось крепко обнять отца, и в то же время была очевидна невозможность этого. Он тихо стоял, дрожа от счастья. В первый раз он ощущал тяжесть дружелюбных рук отца на своих плечах и упивался отражением в зеркале – маленький мальчик в объятиях и под защитой большого, одетого в черное отца. Когда Джозеф отпустил его, Майлз молча повернулся и пошел к себе, словно зная, что именно это нужно сейчас сделать.

Это было первое открытие. После него очищения стали суровее и взыскательнее, но Майлз понимал, что это необходимо.

* * *

Летом того же года Майлза отправили в церковный лагерь. Там были утренние и вечерние службы и библейские чтения. Остаток времени был посвящен купанию в океане, прогулкам по скалам и по пляжу и автобусным экскурсиям по округе. Как правило, после обеда мальчики были предоставлены сами себе.

Довольно часто Майлз посвящал свое свободное время занятиям в вечернем классе Библии. Он всегда вызывался читать вслух, если ему давали такую возможность. Мальчик приходил заблаговременно, чтобы обсудить с учителем свой отрывок текста. Так как он был сыном священника, учителям не хотелось отказывать ему, хотя они охотно сделали бы это. Им казалось, что этот подросток слишком уж замыкается на тех пассажах из Ветхого Завета, где говорилось о потоках крови, о братоубийстве и предательстве, но самое главное – Майлз очень перевозбуждался: его голос то угрожающе затихал, то возвышался до патетического негодования. Это можно было принять за актерский наигрыш: подростки вообще склонны к излишней аффектации, если бы манера мальчика не напоминала столь разительно проповеди его отца. Майлз стоял у алтаря с Библией в руках, в которую он почти не заглядывал, и читал так, словно над его головой горит пятидесятный огонь; в углах его рта выступала пена, глаза были широко раскрыты, будто он зрил горный свет. Лишь немногие мальчики впечатлялись чтением Майлза, все остальные считали его занудой.

Много времени Майлз проводил в одиночестве. Он любил забираться в горы и глядеть оттуда на море, чья необъятность вызывала в его воображении картины Божьей любви и гнева. Частенько он лежал на дюнах, слушая шорох песка, сыплющегося сквозь тростниковые заросли, напоминающий ему шелест снежинок на покрытой настом лужайке. Мальчик закрывал глаза и представлял себе, как они с отцом – воины Христа – разбивают орды язычников. Отец несет огромное пылающее распятие, которое горит с тихим урчащим звуком, похожим на шум прибоя. Огненные языки лижут ему ладони и запястья, но он не убирает их. Майлз несет меч. Язычники спасаются от них бегством, а они преследуют их и загоняют неверных в лагерь с вышками и высокими заборами из колючей проволоки.

Именно в дюнах Майлз наткнулся на двух парней. Они полулежали друг против друга на песке в закрытой ложбинке невдалеке от пляжа без джинсов и без плавок. Казалось, они что-то изучают у себя между ног: они сосредоточенно глядели себе в пах и непрерывно двигали руками.

Майлз наблюдал, пока один из них не поднял голову; потом на мальчика посмотрел и второй. Последовало минутное молчание. До этого Майлз вел жизнь отшельника и потому спросил, чем это они занимаются. Высокий парень фыркнул и убрал руки, чтобы Майлзу было видно. И все равно мальчик не понял, что это означает. Он спустился к ним в ложбинку, и они помогли ему понять.

Сначала он боялся, но потом новые ощущения вытеснили страх. Парни смотрели на него, пока он не закончил. Потом они со смехом повалили его на землю лицом вниз. Один парень схватил его за плечи, а другой встал позади него на колени. Майлз почувствовал острую боль в анальном отверстии, а потом – ноющую боль, какая бывает при непроизвольном истечении. Он закричал, но в рот ему попал песок, и у него на зубах заскрипели песчинки. Это продолжалось довольно долго. Парни делали свое дело молча и сосредоточенно, как и раньше. Потом они поменялись ролями. Второй встал коленями на плечи Майлза, а первый обхватил руками его бедра.

Когда они ушли, Майлз остался лежать на песке. В течение получаса он не мог даже плакать. Потом он дюйм за дюймом взобрался на дюну, откуда был виден океан. Мальчик глядел на бесконечную водную ширь, и океан казался ему огромным, вздувающимся и бурлящим абсцессом.

Майлз понимал, что не может рассказать о случившемся и что парни это знают. Это было его второе открытие и первый случай, когда он утаил что-то от отца в день очищения.

* * *

Его жизнь теперь изменилась – он начал замечать девушек на улицах и в церкви, начал думать о них. Он знал, что эти мысли – нечистые, но ничего не мог поделать с собой. Его убивало сознание того, что здесь, в Божьем доме, под Божьим оком, ему приходят на ум такие грешные мысли. Каждый раз, когда он закрывал глаза и склонял голову в молитве, его фантазия рождала запретные образы, будто на запруженном потоке собиралась грязная пена.

Девушек было много, очень много. Они прогуливались по улицам в летних платьях, под легкой тканью лифа колыхались их манящие груди; их бедра покачивались из стороны в сторону. У них были узкие талии и тонкие загорелые руки, их длинные волосы развевались на ветру. Притворная застенчивость, которую они напускали на себя в церкви, дразнила Майлза. Он заметил, что перед тем как сесть, они расправляют под собой платье и проводят руками по бедрам. Майлз желал и в то же время ненавидел их; они были соблазнительным лакомством и проклятием. В своем воображении он обладал ими только затем, чтобы потом уничтожить.

Однажды, когда его родители ушли, Майлз долго ходил по комнатам, делая вид, что еще не решил, куда идет. Времени у него было достаточно. Отец на целый день уехал в больницу, а мать надумала навестить подругу и собиралась вернуться к приготовлению ужина, не раньше.

Материнская спальня казалась теплее, чем кабинет Джозефа, и не только из-за покрывала в цветочек и ярких ситцевых штор – стены словно хранили тепло, которое выделяло тело Хелин, когда она поднималась с постели или садилась за туалетный столик после ванны Майлз и раньше бывал в этой комнате, когда оставался дома один. Он открывал ящики и шкафы и узнал о матери такое, чего не знал никто. Каждый раз ему хотелось что-то с этим сделать, но он не решался; самая мысль об этом возбуждала его. Теперь он не мог больше ждать.

Он встал у кровати и разделся, аккуратно сложив свои вещи на покрывало. Опрятность и аккуратность были условием ритуала. Во втором левом ящике комода мать хранила свои тайны. Майлз догадывался, что она часто надевает эти вещи, радуясь тому, что муж не знает об этом; она сидит с ним в столовой за одним столом, проводит вечера в той же комнате, что и он, скромно склонившись над рукоделием и оставаясь неразоблаченной. Там лежали две пары шелковых французских панталончиков с кружевной резинкой – черные и красные. Майлз натянул на себя красные, задерживая дыхание от удовольствия, когда шелк касался его бедер. Он нашел подходящий лифчик и накинул лямки на плечи – перед тем, как надеть его, он взял несколько чулок и набил их в чашечки. В шкафу висело светло-лимонное платье без рукавов, слегка расширенное на талии – это была наиболее фривольная вещь в гардеробе матери. Майлз надел и его.

Сидя перед зеркалом, он зачесал свои черные волосы назад и сделал прямой пробор посередине так, чтобы волосы, свисая по сторонам, почти закрывали ему уши. Потом он открыл баночки с кремом и румянами, которые мать использовала в особых случаях, наклонился вперед и раскрасил лило. Кладя помаду, он слегка выпятил губы.

Закончив туалет, он снова открыл шкаф и встал перед большим зеркалом, укрепленном на внутренней стороне дверцы. Его слегка лихорадило, в ногах чувствовалась слабость; весь дрожа, он провел руками по своей изменившейся фигуре. В зеркале был совершенно новый человек.

Это было третье открытие. Майлз назвал этого человека Элейн. Он знал, кто она, потому что читал о ней детективный роман под названием «Великий Вавилон, или Мать падших женщин, грязь Земли».

Его сестра. Его любовница.

Майлз обожал и ненавидел ее в одно и то же время.

Глава 27

Джозеф Аллардайс умер от рака, когда Майлзу исполнилось двадцать три года. Покойник лежал в комнате с полузакрытыми ставнями в искусственных сумерках, и очертания его исхудалого тела едва угадывались под покрывалом. Голова сделалась похожей на голый череп, нос заострился, как птичий клюв.

Все дни – после того, как наступил кризис, – Майлз проводил с отцом, наблюдая, как Джозеф переходит из комы в смерть. Люди говорили, что его мать находит спасение в постоянной занятости – она взяла на себя все обязанности отца, занималась сведением счетов и прочей бумажной работой, с необыкновенным тщанием убирала дом, – но Майлз усмотрел в этом простое легкомыслие, ошибочно принимаемое другими за подавленную истерию.

Он подозревал, что стал свидетелем некоего важного события – важного для него самого. Доктора сошлись во мнениях, что ничего уже сделать нельзя, и Майлз привез отца умирать домой – только дома сын мог денно и нощно дежурить у его постели, как требовала его совесть. Отец умер на двенадцатый день.

Мать готовила на кухне ленч. Майлз сидел у кровати, прислушиваясь к редкому, затрудненному дыханию больного. Можно было включить приемник или почитать, но он сидел, выпрямившись, на стуле и неподвижно глядел в стену, ничего не видя и не слыша.

Ритм дыхания изменился: сначала отец начал судорожно хватать ртом воздух, подолгу задерживая его в легких, а потом раздался долгий, скребущий звук предсмертного хрипа. Майлз зачем-то посмотрел на часы: они показывали половину первого. Ему показалось странным и смешным, что смерть избрала именно это время. Он посмотрел на отца с мыслью, что тот ушел от него всего лишь секунду назад. Комната, казалось, замерла. Воцарившаяся тишина успокоила Майлза, и он продолжал сидеть, пытаясь осознать зарождающееся в, нем чувство. Майлз не был уверен вполне, но, скорее всего, это была радость. Внизу мать гремела посудой и хлопотала у плиты. Когда Майлз спустился вниз и сообщил ей о смерти отца, она уставилась на него, держа в одной руке нож, а в другой – нелепо торчащий кусок ветчины. Он подумал, что она потрясена смертью отца, но причина ее потрясения была в другом.

В дверях кухни стоял ее сын, который только что сказал «Отец умер» ярко накрашенными губами. Глаза у него были пустые. Он улыбался.

* * *

Путь от дома пастора до кладбища был недолог. Хелин Аллардайс опиралась на руку сына, когда они вместе шли за гробом к могиле.

Впоследствии все отмечали, что она «хорошо держалась». Однако то, что они принимали за мужество в горе, на самом деле было радостью освобождения: Хелин втайне уже планировала отъезд. Она хотела купить домик на море, развести цветы и наполнить комнаты музыкой и светом. Стук от комьев земли, падающих на крышку гроба, казался ей звоном сбрасываемых цепей.

Через три дня после похорон, когда букеты и венки пожелтели и увяли, к могиле пришла девушка. Она была высокой и стройной, длинные черные волосы падали ей на плечи. В этот предвечерний час кладбище пустовало. Она немного постояла у могилы, склонив голову в молитве или в думах о чем-то, потом возложила свое приношение на могильный холмик и ушла.

На следующий день кладбищенский сторож пришел, чтобы убрать мертвые цветы. Он увидел свежее подношение и подумал, что кто-то перепутал могилы. Но так как понять, кому предназначались эти цветы, оказалось невозможно, он оставил их на могиле священника. Странный выбор, подумал он: черные тюльпаны. Сторож выбросил неподходящую к случаю карточку, на которой было написано: «От любящей тебя дочери Элейн». Это был ее первый выход в мир.

* * *

После этого Элейн стала регулярно появляться на людях. Она никогда не искала общества себе подобных, ей хватало ночных прогулок по улицам и своей подвальной комнаты, которая принадлежала только ей, и никому больше. Там она предавалась удивительным мечтам, иногда под действием наркотиков, которые доставал Майлз. Они договорились между собой: Майлз стал врачом и имел хорошую практику. Он мало интересовался контактами с людьми, потому что Элейн удовлетворяла большинство его эмоциональных потребностей.

Только однажды он связался с другой женщиной. Она была молода, привлекательна и замужем за довольно известным человеком. Ее муж часто уезжал по делам, а она скучала в одиночестве. Женщина дала понять Майлзу, что если он пригласит ее на обед, то она не откажется.

Они пообедали, выпили – она много, Майлз не слишком, – а потом оказались в кровати, как она и рассчитывала. По ее мнению, он оказался весьма посредственным любовником – большую часть времени он, похоже, витал мыслями где-то в облаках. Они лежали рядом в кровати, и женщина гадала, скоро ли можно будет уйти, чтобы не показаться невежливой. Вдруг он встал, подошел к шкафу и достал два шейных платка. Сначала она удивилась, но потом, когда он перевернул ее на живот и привязал ее руки к спинке кровати, улыбнулась про себя. Похоже, ее партнер способен на большее, чем можно было предполагать. Майлз снова ушел, и женщина, слегка приподнявшись на подушке, повернула голову – посмотреть, что происходит.

Из верхнего ящика шкафа Майлз вынул маленькое зеркальце и поднес его к лицу. Взяв в другую руку тюбик губной помады, он начал красить губы, аккуратно повторяя очертания рта. Поглощенный своим занятием, он ни разу не оглянулся на кровать. Потом он вынул из ящика парик с длинными черными волосами и надел его на себя, смотрясь в зеркало, чтобы поправить и распушить волосы.

Женщиной овладел страх. Когда Майлз снова подошел к шкафу и достал трость, ее страх перешел в ужас. Началось «очищение», и она закричала.

Майлза спасло только то, что женщина была замужем за известным человеком. Она не могла рассказать о произошедшем никому, даже своему доктору, и Майлз это знал. Тем не менее, он рассердился на Элейн за то, что та подвергла его опасности. Они обсудили это и договорились, что впредь он будет ходить к проституткам. Если им хорошо заплатить, они с Элейн смогут делать все, что им заблагорассудится.

Майлз преуспевал на медицинском поприще. Он свел знакомства с богатыми и именитыми людьми, некоторые из них считались его друзьями. Его наперебой приглашали на обеды, и он часто проводил уик-энды в загородных домах знатных особ.

Однажды теплым июльским вечером на домашнем приеме Майлз стоял в кругу гостей, любовавшихся праздничным салютом, который хозяин устроил в честь дня рождения жены. Хозяин был граф. Среди гостей были три члена парламента, две кинозвезды, несколько популярных телеведущих, повар, который редко заходил на кухню, но зато владел целой сетью ресторанов, и игрок в гольф, недавно выигравший международный турнир. Майлз разговорился с майором Йорком, которого он часто видел на подобных раутах. Обычно его называли просто Майор, словно у него не было имени. У Майора имелись сведения о жизни Майлза, и он проявил жгучий интерес к его профессиональной деятельности. Вскоре они удалились в библиотеку, где можно было разговаривать без посторонних; Майор говорил об угрозе для свободы и о напряженности в мире. Он рассказывал о внутреннем враге и о необходимости соблюдать бдительность. Майлзу это импонировало и занимало его. После такой подготовки Майор раскрыл, что принадлежит к официально несуществующей организации, которая тем не менее снабжается из правительственных фондов и имеет доступ к правительственной информации. Он назвал имена нескольких видных людей из числа клиентов Майлза и их жен и предложил Майлзу передавать информацию, которая станет ему известна.

– Идет настоящая война, – сказал Майор. – Нам надо быть начеку.

Вспомнив, как это называется, Майлз спросил:

– Выходит, вы вербуете меня?

– В общем, да, – улыбнулся Майор.

Майлз представил себя с горящим крестом в руках. Майор чем-то напомнил ему отца.

Они договорились, как будет передаваться информация и где надо получать инструкции, и Майор вернулся на лужайку – досматривать чудеса пиротехники. Майлз почувствовал себя сильным и счастливым, благодаря своей новой тайне.

* * *

Тени успокоились, музыка затихла. Элейн потихоньку исчезала. Майлз мог вызвать ее, как вызывал мальчишкой, закрывая глаза и представляя, что она сидит на стуле между родителями, улыбается и дотрагивается до интимного места. Она всегда пропадала, не спрашивая его согласия, когда он переставал в ней нуждаться.

Он встал и подошел к креслу, стоявшему в углу комнаты. Там сидел Гоуер и внимательно глядел на него; губы мертвеца кривила предсмертная усмешка. Майлз присел на корточки и вгляделся в его лицо.

– Ну и кто же послал тебя? – спросил он. – Впрочем, можешь не говорить, я и сам знаю. – Он ободряюще похлопал Гоуера по руке, потом ушел в крошечную кухоньку и начал молоть кофе. Как всегда после приема героина, он ощущал спокойствие, какую-то отстраненность и приятную пустоту. Потягивая кофе, Майлз думал, что надо бы на время уйти от этих дел. Но оставалось одно обязательство, которое следовало выполнить во что бы то ни стало, хотя оно и было сопряжено с риском.

Он назначил встречу Лауре Скотт.

Глава 28

– Может быть, он блефует, – сказала Лаура. Дикон покачал головой, слушая длинные гудки на другом конце провода. Он подождал еще немного и повесил трубку.

– Не думаю. – Дикон пытался дозвониться Виву уже второй день. – Ему нужны деньги и мое молчание. Если бы ему вздумалось убить меня, я бы еще мог это понять. Но я не понимаю, зачем он пытается залечь на дно: он все равно не сможет долго скрываться. Может быть, ему удастся спрятаться от меня, но не от Архангела.

– Что ты собираешься делать?

– Пойду его искать.

– Сейчас? – Она заранее знала ответ, но ей не хотелось, чтобы он уходил.

– Сейчас самое время.

Лаура проводила его до двери, потом вернулась к окну и стала смотреть, как он уходит, постепенно скрываясь из виду. Она подумала о Мэгги и о том, что больше не может ничего рассказать о ней Дикону.

Дикон в это время обдумывал предстоящую вылазку в гетто. Теперь в чем-то было легче, но в чем-то и опаснее. Каждый год здесь проводился карнавал: гетто словно опускало подвесной мост, и улицы заполнялись танцорами, ансамблями, ряжеными, зрителями, полисменами, карманниками, пьянчугами, либералами, рабочими, местными лидерами и торговцами, открывающими здесь на эти дни мелкие лавчонки. Года два-три назад во время карнавала погибло несколько человек. Пару раз были даже общественные беспорядки. Дикон знал, что карнавал – хорошее прикрытие. Но, с другой стороны, в полумиллионной толпе развлекающихся людей, среди гама и шума нападение тоже может пройти незамеченным.

Уже за милю от гетто стали заметны первые признаки празднества: закрытые для машин улицы, полицейские кордоны вокруг процессий, шумное уличное веселье. Дикон выбрал самое подходящее время: три часа дня это слишком рано для серьезных беспорядков, если они будут спровоцированы и на этот раз, и достаточно поздно для того, чтобы карнавал немного поутих. Он шел между группами веселящихся людей в сторону центра, то пробираясь переулками, то выходя на центральные магистрали, изо всех сил стараясь походить на праздного гуляку.

В глубине гетто улицы были запружены народом, потоки людей в пестрых костюмах пели; танцевали, играли; там и сям над толпой виднелись дети, гордо восседавшие на плечах отцов. Воздух был наполнен удушливой вонью от сгоревшего угля, сладковатым запахом марихуаны и испарениями от пивной пены. Отовсюду слышались смех и громкая музыка. Группы подростков шныряли в толпе, точно акулы.

Ближе к кварталу, где жил Вив, стало тише, словно здесь был эпицентр тишины, вокруг которого располагались сужающиеся концентрические круги шума. Приблизившись к дому, Дикон замедлил шаг и незаметно огляделся. Мимо него прошли негры, неся на плече громоздкие стереосистемы, как солдаты носят военное снаряжение. Однако здесь не было того оглушающего рева, который царил в сердце карнавала, ближе к окраинам. Музыка то становилась громче, то снова затихала. Торговцы наркотиками сбывали свой товар в открытую.

Дикон прошел мимо подъезда на поперечную улицу и присоединился к группе встречных людей. Он надеялся под их прикрытием повернуть за угол и снова пройти мимо двери. Проходя в первый раз, он заметил сквозь полуоткрытую дверь пустую лестницу. Во второй раз – то же самое. Приняв задумчивый вид, он отделился от толпы, не спеша повернулся, поднялся по ступенькам и толкнул дверь в коридор. Там никого не было. Уходя, Вив обычно накладывал на дверь щеколду и вешал замок. Сейчас дверь была не заперта.

Дикон быстро пересек коридор, мгновенно открыл дверь, вошел, захлопнул ее и сразу же отступил в сторону. Как и в первое его посещение, в комнате царил полумрак. Когда глаза Дикона освоились с темнотой, он увидел Вива и сразу понял, что тот мертв.

Вив лежал вверх лицом на тренажерной скамейке. Казалось, он хочет выжать большой вес – мускулы бедер напряжены, спина слегка выгнута – вот сейчас он с коротким стоном поднимет перекладину вверх. Но его руки не готовы к этому – они безвольно висят по сторонам тела, а перекладина лежит на его горле.

Приблизившись, Дикон увидел выпученные глаза Вива, вывалившийся изо рта язык. Синяя полоса поперек горла, чуть выше перекладины, свидетельствовала о сломанных позвонках. Дикон пощупал щеку Вива. Ощутив тепло, он тотчас повернулся к двери, но сообразил, что все равно уже поздно.

Внезапно из кухни появился некто, двигающийся бесшумно и удивительно быстро. Дикон отпрянул в сторону, но недостаточно проворно.

Через секунду нападающий врезался плечом ему в живот, и Дикон припечатался к стенке. Он резко выдохнул весь запас воздуха из легких и начал падать; в последний момент он сцепил руки на шее своего противника. На некоторое время это ему помогло: нападающий тоже свалился на пол, не выдержав веса Дикона. Джон почувствовал, как противник напрягает мускулы, стараясь отбросить его от себя, и вцепился еще сильнее. Нападающий зарычал, упал на колени, потом встал на корточки и резко выпрямился, увлекая Дикона за собой. Только очень сильный человек мог проделать такое. Дикон ощутил резкую боль в плечах и почти разжал руки. Интуиция подсказала ему, что противник готовится к сокрушительному броску, чтобы освободиться от хватки Дикона.

Поняв это, Дикон отцепился. Избыток вложенной энергии погубил атаковавшего: он слишком резко откинулся назад, чтобы стряхнуть Дикона, и слишком поздно понял, что не рассчитал усилия. Он потерял равновесие, и тогда Дикон шагнул вперед, чтобы помочь ему упасть. Тот на секунду замер в позе человека, только что сделавшего шаг назад от обрыва – широко распростертые руки, изогнутая спина, ноги, утратившие твердую опору. Вместо того чтобы воспользоваться этим моментом и добежать до двери, Дикон сделал еще полшага вперед и пнул нападающего ногой, вложив в этот удар каждую унцию своего веса. Удар такой силы мог раскроить человеку череп, но Дикон попал ему по ребрам, близ подмышек. Нападающий осел и замер на долю секунды, а Дикон пнул его опять, на сей раз целясь прямо в лицо. Противник, однако, поднял руку и закрылся от удара: скорость его реакции была просто невероятной. Дикон решил, что с него хватит, и прошел боком к двери, пока человек отползал назад, чтобы привести себя в порядок. Оказавшись на улице, Дикон с полквартала петлял в толпе, а потом оглянулся назад: нападающий шел следом, глядя на него в упор. Его левая рука висела плетью: судя по всему, удар пришелся в плечо.

Шесть улиц, семь улиц назад... Волны музыки и гуляющих прикрывали их обоих, но Дикон понимал, что пытаться затеряться в толпе слишком рискованно – тогда он наверняка потеряет из виду своего преследователя, который явно лучше ориентировался в этой местности. Прямо перед собой посреди дороги Дикон увидел колонну людей. Он присоединился к ней, слегка прибавив шагу, чтобы достичь хвоста процессии, состоявшей из мужчин и женщин, одетых в традиционные костюмы, окружавших небольшую подвижную платформу с духовым оркестром. Толпа поворачивала и петляла, как сонный удав; люди передавали друг другу бутылки вина и «косяки». Они приближались к небольшому скверу: деревья, кусты, подстриженная лужайка. Дикон знал, что огромные железные ворота сквера закрыты и он окружен решеткой в семь футов высотой.

Кто-то сунул ему в руки бутылку вина. Он сделал глоток и повернулся – как будто для того, чтобы передать ее дальше, но потом повернулся еще раз и стал медленно пританцовывать под музыку, держа бутылку за горлышко, пока не поравнялся с платформой. Больше он не оглядывался, но, несмотря на это, кожей ощущал человека позади себя, словно на улице никого не было, кроме них двоих. Дикон знал, что человек следит за ним и ждет его действий. О том, чтобы скрыться, не могло быть и речи.

Когда платформа достигла сквера, Дикон был уже впереди нее. За несколько секунд он выбрал место – заросли кустарника слева от ворот. Платформа закрывала его. Дикон перекинул бутылку, с разгону бросился на ограду и, подпрыгнув, ухватился за верхнюю перекладину, потом подтянулся на руках. Ногой он нащупал точку опоры и через несколько секунд оказался на другой стороне. С десяток людей наблюдали за ним, кто-то даже крикнул: «Эй, парень...», но тут платформа снова начала двигаться, и зрители двинулись вслед за ней. Дикон подобрал бутылку и, пригибаясь, выбрался из кустарника, направляясь к маленькой деревянной пагоде, стоявшей в центре скверика. У него было в запасе минуты две.

Пожалуй, даже три. Его преследователь перебегал через лужайку, уверенный в том, что Дикон допустил ошибку. Он огляделся, выбирая между пагодой, зарослями кустарника и небольшой группой молодых платанов в дальнем конце сквера. Дикон засунул бутылку за пояс джинсов у себя за спиной. Шесть стен пагоды лучами расходились из центра, а между ними стояли дощатые лавочки. Три клиновидных секции были хорошо видны приближающемуся человеку. Его взгляд перемещался между платанами, кустарником и пагодой. Он выглядел уверенным в себе, смелым и сильным.

* * *

Ты танцуешь с закрытыми глазами, и музыка звучит в тебе, обволакивает и поднимает на гребень волны. Все движутся, веселятся и кричат, звучат ритмы регги и рока, время от времени доносятся громкие и меланхоличные звуки металлических барабанов, привезенных из Вест-Индии. Повсюду пьют вино и курят добрую марокканскую травку, а в укромных уголках наскоро затягиваются кокаином. На небе ни облачка, солнце блестит, как начищенный медный котел.

Время от времени кто-нибудь, напившись, обкурившись или получив солнечный удар, падает без чувств. Врачи с трудом пробиваются сквозь толпу. Откуда ни возьмись появляются три десятка подростков с ножами, цепями, утяжеленными бильярдными киями. Они отсекают территорию в пятнадцать квадратных футов, заводят туда людей и забирают у них кошельки и бумажники, снимают ожерелья и наручные часы; никто не смеет сопротивляться. Они врываются в винную лавку и очищают полки, а владелец стоит и молчит. Полиция всегда приезжает ровно через десять минут после их ухода. Если возникают проблемы, то шайка вмиг рассыпается – тридцать не отличимых от остальной публики парней веселятся, наблюдают за процессиями, весело танцуют. На основном представлении карнавала с одной шестидесятилетней женщиной случился сердечный приступ. С десяток зареванных потерявшихся детей искали своих родителей и не могли их найти. В толпе танцевал полисмен в обнимку с полной смеющейся дамой – завтра эта картинка будет на первых страницах газет. Сцена менялась каждую минуту – бесконечная череда ярких костюмов, лиц, ансамблей, процессий. Встретившись с кем-нибудь однажды, вы тут же теряли его в толпе и больше не видели.

Отлично, думала Элейн, пробираясь сквозь толпу. У нее не было ничего ценного. В лифчике, между искусственными грудями, едва прикрытыми легкой блузкой, лежал конверт с чистым листком бумаги внутри. Голова под париком чесалась, но она не обращала на это внимания. Она наслаждалась своим выходом в свет, своим инкогнито. Время от времени она останавливалась, чтобы полюбоваться на парад.

«Только не спешить», – подумала Элейн. Но возбуждение поднималось в ней волнами, делая ее как бы невесомой.

На улице Лауры было относительно тихо: редкие прохожие, отдаленная музыка – отзвуки большого праздника. Элейн вошла в телефонную будку и закрыла дверь, чтобы избавиться от уличного шума. Четыре гудка, пять, шесть, потом Лаура сняла трубку.

– Алло?

Элейн рассмеялась.

– Лаура, – сказала она. – Лаура... Мы так давно не разговаривали...

* * *

Пойти по часовой стрелке или против? Преследователь шел к пагоде по прямой, оставляя выбор на последнюю минуту. Дикон подумал, что будь он на его месте, ему бы очень хотелось, чтобы его левая рука работала. Итак – против часовой! С секундным опережением, пока человек еще не приблизился, Джон начал двигаться в этом направлении и занял ближнюю секцию. Преследователю выгоднее всего обойти вокруг пагоды, держась от нее на расстоянии десяти – двенадцати футов, тогда он не подвергался бы риску внезапной атаки. Дикон положил по две секунды на каждый клиновидный отсек.

И раз, и два...Дикон перелез в очередной отсек и в ту же секунду увидел преследователя. И раз, и два...Дикон переметнулся назад, в соседний отсек. Уже поздно менять направление. И раз, и два...Снова назад. Слишком поздно, если человек погонится за ним и прибавит скорости. Дикон вернулся в первый сектор и замер на месте. Теперь уже поздно начинать второй круг.

Человек появился справа от Дикона, заканчивая полный оборот. Он внимательно вглядывался в заросли платанов. Рука, которую Дикон чуть не сломал, теперь, похоже, действовала: человек пробовал осторожно шевелить ею. В правом кулаке он сжимал выкидной нож, похожий на серебряную зубочистку. Их разделяли какие-нибудь десять, много – двенадцать футов. Три шага.

Дикон подошел к нему на расстояние вытянутой руки, и в этот момент его противник обернулся. Джон двигался бесшумно, но преследователь был начеку и почувствовал его приближение кожей, ощутив легкий ветерок, едва коснувшийся его шеи. Он держал нож в правой руке и потому инстинктивно отскочил вправо; рука описала дугу, готовясь метнуть нож.

Дикон отклонился в сторону и вперед, одновременно доставая из-за пояса бутылку. Его тело изогнулось влево, как у метателя диска, он размахнулся и, крякнув от напряжения, кинул бутылку, вложив в этот бросок всю силу.

Бутылка взорвалась. Какую-то долю секунды все оставалось так, как было. Дикон слегка качнулся вслед за бутылкой. Потом голова преследователя превратилась в месиво из крови и стекла, и он упал как подкошенный. Дикон затащил мертвое тело в пагоду и пошел к ограде в дальнем конце сквера. Там он задержался на минуту, чтобы снять футболку и вытереть ею руки, а потом запихнул ее в задний карман. Этим летом голый до пояса человек никому не показался бы странным.

Парад все еще продолжался. Несколько людей равнодушно взирали, как он перебирается через ограду. Никто этому не удивился. Люди подумали, что он лазил помочиться или поспать. Может быть, на следующий день кто-нибудь из них и сообразил бы, что видел нечто важное. Может быть, среди них даже нашлась бы парочка сознательных граждан. Дикона это не слишком беспокоило. В свое время он слышал много свидетельских показаний и видел фотороботы. Можно было подумать, что свидетелей просили описать человека-невидимку.

Он смешался с толпой, валившей вслед за парадом.

* * *

Лаура хлопнула наружной дверью и побежала по тротуару. Если бы на улице было меньше народу, слежка бы сразу стала заметна. Лаура пробиралась сквозь толпу, не видя никого вокруг и не думая о том, куда идет: ей важно было то, что она среди людей, а не в доме. Она стремилась в самую гущу, ища спасения в плотности окружающей ее толпы. Спустя десять минут бесцельного брожения она остановилась.

Высокий мужчина в разноцветном «павлиньем» плаще дирижировал труппой танцоров. Он был очень смуглым, его лысая макушка сверкала на солнце. Лаура стояла среди наблюдавших за ним зевак. Плащ раздувался и взлетал в такт его движениям, мелькали темно-синие и ярко-зеленые пятна. От боли в груди Лауре стало трудно дышать. Дирижер поравнялся с ней, плащ распахнулся, переливающиеся на солнце яркие краски «павлиньего» плаща ударили ей в глаза.

Она застыла, словно кролик, зачарованный взглядом удава. Знакомый голос, казалось, снова зазвучал в ее ушах, как молитва, как заклинание. Лаура... Лаура... Лаура... А потом я хочу... А потом... А потом...Она вся дрожала, во рту пересохло, нечем было даже смочить губы. Глаза резало, как будто она не спала несколько ночей подряд.

Элейн стояла в толпе позади Лауры, с трудом сдерживая желание потрогать ее. Она ощущала уязвимость даже в изгибе позвоночника Лауры, в ее руках, не прикрытых летним платьем, изящном изгибе шеи... Элейн чуть-чуть наклонилась, вытянула губы и слегка дунула на белокурые завитки волос. Хватит. Пока хватит.

* * *

Дикон вернулся первым и нашел под дверью письмо. Он отнес его наверх и поставил на каминную полку, а потом направился прямо в ванную. В зеркале отразился сгусток запекшейся крови на лбу и похожие на сыпь точечные красные брызги на правой щеке. Дикон умылся и обтер лицо полотенцем. Хотя Лаура и дала ему ключи от квартиры, он еще не очень хорошо в ней ориентировался. Ему был нужен тазик, чтобы замочить футболку, но поиски не дали результатов. В конце концов он запихнул ее в кухонную раковину, засыпал стиральным порошком и залил горячей водой.

В состоянии нервозности он долго не мог найти себе места, переходя из комнаты в комнату, пока наконец не оседлал табуретку на кухне и не начал постукивать ногой по полу, как швея, работающая с ножным приводом. Много лет назад они с Мэйхью и двумя другими полицейскими отправились по вызову в паб в северной части участка. Там одной подвыпившей парочке отказали в обслуживании, и они начали крушить бар. Успокаивать их не было смысла – едва Дикон вошел, как получил по плечу табуреткой. Один из хулиганов оторвал ножку стола и начал орудовать ею, как цепом, а другой только что закончил разбираться с барменом и искал, с кем бы подраться еще.

Для Дикона усмирение кончилось подвешенной на перевязи рукой и легким двоением в глазах, продолжавшимся три дня. Мэйхью получил порез за ухом, но зато сломал свою дубинку о драчуна. Другому полицейскому нанесли глубокую рану на лбу – она была не опасна, но кровь заливала ему глаза, текла по носу, Щекам, ушам, оставляя на лице красные полосы. Двоих буянов увезли на «скорой помощи» в ближайшую больницу. На обратном пути в участок полицейский с окровавленным лицом внезапно начал хохотать. Напряжение и страх последнего часа вырвались наружу, как электрический разряд. Вслед за ним начали хохотать и все остальные; рты искажались и плечи тряслись в приступах смеха. Мэйхью с трудом удавалось вести машину по прямой.

Дикон сидел на табуретке и качал ногой, отбивая рукой ритм на деревянном подоконнике. «Где, черт возьми, может быть Лаура», – думал он.

Десять минут спустя раздался телефонный звонок. Она облегченно вздохнула, услышав его голос, и он тут же понял: с ней что-то случилось. Он спустился вниз и подождал ее у входа. Она прибежала, запыхавшись, едва дыша.

* * *

Однако на этом день еще не кончился. Дикон заключил ее в объятия, словно укрывая в убежище, и она, бледная и серьезная, рассказала ему о телефонном звонке. Он не разнимал рук, ощущая, как она дрожит. Ее голос срывался: дрожь превращала ее речь в быстрое стаккато. Закончив рассказ, Лаура еще теснее прижалась к нему, угревшись, как малыш на руках у матери. Наконец она высвободилась и налила себе виски, и Дикон впервые понял, как ему хочется сделать то же самое. Она пошла на кухню, чтобы слегка разбавить скотч водой, и увидела в раковине его футболку, плавающую среди клочьев красной пены. Пришлось рассказать ей о Виве и о преследователе.

– Мне надо позвонить Архангелу, – сказал он, – чтобы договориться о встрече.

– Но... теперь это стало еще опаснее...

– У нас нет выбора. Раньше мы еще могли отступиться – одно время я подумывал об этом. Но старые привычки коренятся глубоко. Понимая, что в смерти Кэйт есть кое-что, не стыкующееся с официальной версией, я захотел выяснить это. Я захотел узнать тебя, сблизиться с кем-нибудь, кто был близок с Мэгги, – это была очень нужная мне связь, и, помимо всего, во мне говорило любопытство. Но потом ты нашла нечто странное в банке – результаты отслеживания. С этим можно было быстро разделаться – будь это простое мошенничество, я бы запросто сплавил его Филу Мэйхью. Этого не произошло: след вел к Архангелу, и я не понимал, что это значит. Тот, кто звонил тебе – тогда и сейчас, – мог оказаться одним из омерзительных вурдалаков, которые кишат вокруг смерти, как рои мух; многие люди страдают от телефонных звонков маньяков. Но он не из таких. Убийства продолжаются, а тот, кто звонит, знает то, чего знать ему не надо. Наконец Фил открытым текстом говорит мне, что официальные органы боятся сложить «два» и «два» из страха получить что-нибудь, похожее на «четыре». – Он посмотрел на убывающий в ее стакане скотч и ощутил жгучее желание выпить. – Понимаешь? Нам уже поздно отступать. Мы можем пойти вперед или сбежать, хотя я не уверен, что это возможно. Что мы знаем? Кто-то убивает женщин. Одна из них была твоей подругой и обнаружила подлог Кто-то угрожает тебе, может быть, это один и тот же человек. Крестный отец гетто говорит, что слышал о компьютерном отслеживании. Информатор убит кем-то, кто хотел заодно убить и меня. Этого не просто достаточно – это слишком много.

Лаура кивнула.

– Хотела бы я...

– Не продолжай, – прервал он ее. – Потому что я хочу того же. Она ушла, рассердившись на него за то, что ей пришлось услышать вещи, о которых она предпочла бы не знать. В глаза ей бросилось письмо: на нем не было марки, значит, его принес кто-то лично, хотя адрес был написан полностью.

– Откуда это?

Дикон вышел из кухни.

– Оно лежало на коврике.

Лаура открыла конверт и начала читать. Дикон повернулся, чтобы уйти, но внезапно почувствовал возникшую в ней напряженность, как если бы ее суставы окостенели.

Он сделал шаг в ее сторону.

– Что...

Лаура повернулась на негнущихся ногах и протянула руку с письмом, ища поддержки, – так тонущий в болоте человек тянет руки к твердой почве. Каркающий звук вырвался у нее из гортани, глаза закатились, и она начала падать. Дикон попытался подхватить ее, но неудачно, и они упали вместе. От шока ее члены ослабли, и она свалилась на Дикона, точно мешок с тряпьем.

* * *

«Павлиний» плащ блестел так ярко, что мог бы, казалось, отбрасывать солнечные зайчики. Лысый человек кривлялся, и плащ летал за ним, похожий на глянцевитый панцирь; человек крутился на месте – плащ развевался веером.

Элейн оставила Лауру стоять на обочине дороги, а сама отошла на пару сотен ярдов, нашла скамеечку, где можно было сидеть и писать, достала маленькую ручку с золотым пером из кармана платья, где она обычно держала ключ от двери. Потом вернулась к квартире Лауры и подложила письмо.

* * *

Моя дорогая Лаура... смотрел, как ты уходишь к... и следил за тобой, я был так близок, что мог... твое прекрасное светлое платье, ожерелье на шее... руки, покрытые золотистым загаром... прекрасные волосы, блестящие в лучах солнца. Я стоял так близко, у тебя за спиной... любовался танцором в плаще с вышитыми павлиньими перьями... твои плечи поднимались и опускались, потому что ты спешила туда... на шее билась жилка, я мог поцеловать... Лаура, я мог бы... мог бы... мог бы...

Глава 29

Остин Чедвик производил впечатление спящего, но это было не так. Он сидел за огромным столом в своем кабинете, за окнами которого время от времени проплывали облака. Он закрыл глаза, сцепил пальцы рук и облокотился на полированную поверхность стола. Подбородок покоился на его больших пальцах, а указательные подпирали его нос. Дыхание босса было ровным. В комнате было очень тихо, но в этой тишине таилась угроза.

Чедвик только что закончил телефонный разговор, который и начался и закончился вопросом.

– Что происходит?

– Мы не уверены, Остин.

– Не уверены?

– Мы не знаем.

– Но ты можешь предположить?

– Гоуер был очень опытный работник. Он был резидентом в Ирландии в течение двух лет. Регулярно сообщал о себе и присылал отчеты. А теперь будто разверзлась земля и поглотила его.

– Вы предполагаете, что он мертв?

– Да.

– А, черт! Женат?

– Нет.

– Никто не будет жалеть о нем?

– Никто. Он не один работал над этим.

– И никаких следов Аллардайса?

– Никаких.

– Остальные продолжают поиски?

– Да. Пока ничего.

– Ты знаешь, насколько деликатное это дело? У меня на столе два отчета, последний – трехдневной давности. В обоих говорится о войне, которую можно будет скоро выиграть. Все идет гладко. Мы не можем ни остановить, ни отдалить это.

Какое-то время трубка молчала.

– Остин, меня просили сказать тебе...

– Что? – Этот короткий вопрос чуть не взорвал стены кабинета.

– Мне поручили попросить тебя, чтобы ты немного притормозил. По меньшей мере до тех пор, пока мы не разберемся...

– Да ты понимаешь, – перебил Чедвик, – сколько денег мы вложили в это? Ты имеешь хоть какое-то представление о далеко идущих экономических и политических последствиях неудачи?

– Ну, разумеется.

– Это колоссальная игра, и выигрыш тоже колоссальный. До сих пор мы делали правильные ходы. Да, мы рисковали, но риск был оправдан. Пока еще не все в наших руках, ты это понимаешь? Нельзя рассчитывать только на везение – в нужный момент надо суметь перехватить инициативу. Похоже, что этот момент скоро настанет, и мы должны им воспользоваться.

– Дело не в...

– Ты знаешь, чем мы рискуем?

– Но, Остин...

– Знаешь?

Да. – Снова молчание. – Остин, вы – корпорация, а мы – государственное учреждение.

– Ты жалуешься или угрожаешь?

– Я говорю, что к нам стоит прислушиваться.

– Зачем? – Чедвик не стал ждать ответа. – Я расскажу тебе кое-что: Санта-Клауса не существует, как не существует и загробной жизни, и вовсе не любовь движет миром. Миром правит сила. Я процитирую Мао Цзэдуна: «Сила рождается орудийным стволом».

Он был прав. Мы вкладываем деньги в оружие и в людей, которые способны его носить. И мы ожидаем получить – в качестве доходов от этих инвестиций – силу. Чертову уйму силы. А когда мы получим силу, мы сделаем чертову уйму денег. А с деньгами мы станем еще сильнее. И сделаем еще больше денег. Улавливаешь? Может случиться и наоборот: мы шлепнемся на задницу. Так вот, слушай меня внимательно, – этого не случится. Так что не проси меня притормозить. Даже и не заикайся.

– Я все это знаю, Остин. И тем не менее нам, может быть, придется проявить настойчивость...

– В самом деле? Не надо этим шутить, мистер! Ты завяз по самое горлышко, но ты разучился мыслить здраво. Ты думаешь, что можешь меня достать? Допустим. Но ты забываешь, что я могу поднять такую бурю, с которой не сравнится никакой «Ирангейт». Я могу сместить правительство, ты об этом подумал? Я могу заставить полсотни ваших людей молить себе смерти. – Чедвик рассмеялся. – Проявить настойчивость... Как вы собираетесь это сделать, черт вас возьми? – Он повесил трубку.

Глава 30

По обеим сторонам дороги были расставлены щиты с призывами беречь воду. Лаура откинула заднее сиденье и подремала пару часов, свернувшись по-детски клубочком и подложив руки под голову. Ветер из открытого окна растрепал ее светлые волосы. Два приступа астмы за последние дни совершенно истощили ее силы.

В день карнавала они поехали к Дикону – маленькая передышка в ожидании звонка Архангела. Даже здесь у них не было полной уверенности в том, что не будет новых телефонных звонков; Дикон видел, как Лаура смотрит на телефон; к концу вечера ее нервозность стала невыносимой. Он положил ей руки на голову и сказал:

– Я увезу тебя отсюда, – я знаю такое место, где ты будешь в безопасности.

– Поедем завтра, – сказала она.

Но случилось так, что они уехали только на третий день.

Лаура проснулась и увидела, что они едут по грунтовой дороге. Высокие холмы портили вид, но зато ощущалась близость океана. Они выехали рано, а теперь солнце стояло почти в зените, раскаляя крышу машины. Вид сзади закрывали поднятые колесами облака белой пыли. Дикон остановился на лужайке над пляжем и открыл дверцу, но Лаура даже не пошевелилась. Остывающий двигатель тихонько потрескивал. До них доносились деревенские звуки – мычанье быка на ближней ферме, стрекотанье сорок в живой изгороди и шум моря где-то за домом.

– Это был ваш уголок, твой и Мэгги.

– Не имеет значения. – Дикон достал сумку и ждал, когда она выйдет.

– Так ли это?

– Думаю, что да.

Дом все еще блестел, хотя Дикон покрасил его месяц назад. Белая обшивка, зеленая крыша из дранки, внутри – белые стены с репродукциями Боннара, Сезанна и Модильяни в самодельных рамах. Над лампой для чтения висит оправленная в рамку карта Англии. Диван и два подержанных кресла покрыты мягкими серо-бордовыми покрывалами.

С одной стороны располагалась бело-голубая кухня, с другой – маленькая спальня: овечьи шкуры на полу, дубовый платяной шкаф, кровать с латунными украшениями на спинках, кувшин и кружка.

Двери были закрыты, и за несколько недель воздух в комнатах раскалился до предела.

Дикон включил холодильник и переложил в него привезенную еду.

– У меня остался один час, – сказал он. – Я постараюсь вернуться завтра утром. Может быть, мы поживем здесь пару дней и решим, что делать дальше. Завтра я буду знать больше. – Он договорился встретиться с Архангелом в этот вечер, и теперь ему предстояло еще два раза проделать за рулем четырехчасовой путь – до города и обратно. Но что поделаешь – Лауре нельзя было оставаться в Лондоне.

– Ради Бога, будь осторожней, – сказала она.

– Я вернусь завтра до полудня. – В такое заверение мог поверить только ребенок, и Дикон добавил: – Если меня не будет к этому времени, свяжись с Филом Мэйхью.

Он показал ей дом. Потом они пошли на прогулку, и Дикон пропустил Лауру вперед, чтобы она сама выбирала, куда и каким шагом идти. Инстинкт повел ее к пляжу и дальше по тропинке, ведущей на утес. Она остановилась на том самом месте, где всегда останавливалась Мэгги. Дикон внутренне приготовился, ожидая, что это потрясет его, но предвкушение оказалось сильнее реальных ощущений.

– Что про вас говорили? – спросила Лаура. – Друзья и все прочие. Что вы – идеальная пара?

– Не знаю, считали ли так другие, но сами мы говорили это.

– И это соответствовало действительности?

– Не совсем так – мы называли это иначе. Мы любили нашу жизнь – нам нравилось одно и то же, одни и те же места. Нам не надо было искать счастья – так или иначе, оно всегда было в нас. Никто не тянул одеяло на себя, и мы всегда оставались самими собою без особых усилий. Потому что мы доверяли друг другу в истинном смысле слова.

– Это правда?

– Про истинный смысл слова?

– Про доверие.

Дикон пожал плечами.

– Конечно. Я же сказал.

На том месте, где они стояли, крутой подъем заканчивался. При логическом размышлении Дикон мог понять, что здесь сделал бы остановку любой: отсюда открывался самый красивый и самый высокий вид на океан. Здесь можно было перевести дыхание, особенно если тебя душит астма.

Лаура пошла вперед, ветер доносил до Дикона ее слова.

– Я не так хорошо знала Мэгги, как ты думаешь. Мы познакомились, когда я была на втором курсе, а она уже закончила обучение – сначала в Вассаре, потом в Св. Хильде. У нее была машина и небольшой домик в Порт-Мидоу – как у взрослой. Было ясно, что она из небедной семьи, понимаешь? Ее снабжали из неистощимых семейных фондов, а я в то время была довольно тесно связана с коммунистами, и было не похоже на то, что нам написано на роду подружиться. Как ни странно, мы подружились. Эта была не та дружба, которая все время растет и углубляется, скорее, это было продолжительное знакомство, но мы часто и подолгу виделись. Думаю, больше всего мне нравилась в ней ее независимость. Создавалось впечатление, что Мэгги была счастлива, когда ее приглашали в компанию, но не переживала, когда про нее забывали. Она часто пропадала на три-четыре дня, и никто не знал, куда и зачем; потом она возвращалась. В этом не было ничего особенного – просто у нее была своя жизнь, в которой Мэгги чувствовала себя легко и непринужденно. Взрослая жизнь, понимаешь? То же и с мужчинами. Ты ведь это хотел услышать, да? Что мы здесь делаем?

– Иди вперед, – сказал Дикон. – За этим поворотом тропинка станет ровнее. Да, я хотел услышать именно это.

– С мужчинами она держалась на серьезной ноге, но не позволяла себе увлекаться. Впрочем, я могу и ошибаться, это мои личные впечатления, а я тогда была молода, да и люди с годами меняются, не в пример мне. – Дикон ничего не сказал. – По крайней мере, так мне кажется. Ее связи не были тривиальными, не было в них и истеричности. Я помню несчетные ночи, которые провела с термосом кофе у своих подруг, снедаемых любовью и желанием, отговаривая их от самоубийства. Несколько раз подруги выручали меня саму из аналогичной ситуации. Но с Мэгги такого не случалось. Она отдавалась своему увлечению, пока оно длилось, и сразу же забывала про него, едва оно кончалось. Помню, меня удивляло, где она этому научилась. В моем рассказе Мэгги выглядит такой гармоничной и сдержанной, правда? Мне кажется, это то, что больше всего врезалось мне в память. Не знаю... ведь были же у нас и сумасшедшие вечеринки, и пьяные прогулки в лодках, и всякое такое; иногда мы даже упивались «до положения риз», если ты понимаешь, что я имею в виду. Впрочем, она никогда не ела много; эта привычка потом изменилась?

– Нет.

– Пожалуй, мне больше нечего о ней рассказать.

Он резко ускорил шаг и тронул ее за локоть.

– Нам пора возвращаться.

– Ты иди, – ответила она, не глядя на него.– А я еще погуляю.

– Примерно через полмили тропинка выведет к бухте.

– О'кей. – Она бы нашла дорогу и без его объяснений.

Он снова тронул ее за руку, уже тверже, но она не обернулась.

– Не надо, – сказала она. – Ты не виноват.

Дикон вернулся к машине, размышляя о том, чего ей стоило рассказать ему все это; он подозревал, что многого, но это его не остановило: он хотел знать о Мэгги все. Джон никак не мог привести в порядок свои чувства. Лаура почти все время была с ним, начиная с первого таинственного звонка, после которого она сожгла свое желтое платье. Они занимались любовью. В последние два дня она была так напугана, что было трудно определить, насколько она зависит от него. А может, и не надо определять.

...Когда Дикон дождался звонка Архангела, они поехали к ней на квартиру, чтобы упаковать ее вещи. Она нигде не чувствовала себя в безопасности. Когда Дикон уходил на встречу с Филом Мэйхью, Лаура выдернула телефонный шнур из розетки. Спускаясь вниз, Джон услышал щелчки запираемых замков. Мэйхью вообразил, что у него с Диконом есть какие-то секреты, и не захотел разговаривать в присутствии Лауры. Впрочем, Дикону и самому не хотелось приводить его к ней.

Автомобиль был запаркован с нарушением правил, рядом с перекрестком. Едва Дикон забрался внутрь, как Мэйхью протянул ему сверток.

– Знакомство с тобой чертовски опасно. Зачем тебе нужна эта дрянь?

– Я думал, что и ты сможешь узнать что-нибудь новенькое о той квартире.

– Теоретически – под семью замками.

– А на практике работает система «ты – мне, я – тебе». Ты знаешь парня по имени Маркус Архангел?

Мэйхью, казалось, удивился и в то же время заинтересовался.

– Ты связался с плохой компанией.

– Ты хорошо его знаешь?

– Довольно хорошо. Голыми руками его не возьмешь.

– Похоже, он скоро попадется.

– На этом? – Мэйхью выразительно взглянул на сверток в руках Дикона. – Ты сумасшедший. Это невозможно, Джон, даже и не думай. Нам бы очень хотелось засадить Архангела за решетку, но очевидно, что в тюрьме он опасней, чем на свободе. – Мэйхью заметно волновался. – Джон, это уже решено. Мы несколько месяцев ходили по лезвию бритвы, выслеживая этого парня, а теперь ты хочешь, чтобы я схватил его и упрятал в каталажку, как обычного уличного торговца. Кроме того, нам всем ведено держаться от него подальше, иначе начнется война в гетто. Я готов поверить, что ты не знаешь, какие ставки в этой игре, но, помимо всего, он не в твоем весе. Иди домой и забудь об этом. – Мэйхью протянул руку к свертку, но он был вне пределов его досягаемости.

– Успокойся. Ты еще не выслушал, чего я хочу.

– Если в твой план входит взятие Архангела под стражу, я не стану и слушать.

– Он знает кое-что, что мы тоже хотели бы знать.

– Мне не так уж этого хочется, это ты у нас борец за правду.

– Я только хочу, чтобы ты при этом присутствовал. Он знает тебя?

– Да, видел пару раз. Ты надеешься испугать его?

– Именно.

– Не получится.

– Там увидим, – ответил Дикон. – Ты согласен? Только побыть на виду?

– Без ареста?

– Без ареста.

– И он уйдет целый и невредимый?

– Я захвачу для него зонтик на случай дождя.

– Не шути. Этот парень держит руку на кнопке. – Мэйхью задумался. – Не знаю, Джон.

– Все равно я это сделаю. Если ты придешь, мои шансы повысятся, если нет... – Он пожал плечами.

– Черти бы тебя взяли!

Дикон вылез из машины, сжимая сверток в руках, потом наклонился к открытому окну.

– Итак – в семь тридцать, – сказал он и назвал день и место.

Мэйхью завел мотор.

– Если увидишь мою машину, значит, жди, – сказал он, глядя прямо перед собой.

Вернувшись в квартиру Лауры, Дикон прошел прямо в спальню и запихнул сверток под кровать. Потом, когда они собрались уезжать, он перенес его в машину. Они планировали отъезд на следующее утро, но приступ астмы обездвижил Лауру до полудня, полностью лишив ее сил. Дикон открыл все окна, пытаясь поймать хоть какое-то дуновение ветерка, а Лаура неподвижно сидела в кресле, время от времени забываясь сном. Когда зазвонил телефон, она проснулась, вздрогнув от неожиданности, и машинально сняла трубку – раньше рванувшегося к аппарату Дикона.

Это был не тот, кого она боялась. В ее голосе прозвучало облегчение. Дикон вернулся на кухню и снова занялся своим бутербродом.

Он слышал голос Лауры:

– Это было бы прекрасно. Я пыталась дозвониться тебе. – Она подтвердила назначенное время. – В пять вечера. Хорошо, Майлз. До встречи.

Они поели и послушали музыку. Курить Дикон уходил к окну. Лаура уехала на такси и вернулась в половине седьмого. На следующее утро они отправились в Корнуолл. Дикон не обрадовался задержке, но Лаура объяснила, в чем дело, и он понял, что это было необходимо.

* * *

Залив представлял собой узенькую серповидную полоску песка, окаймленную утесами высотой в шестьдесят футов. В теплых потоках воздуха парили чайки, огибая травянистый край утеса то сверху, то снизу. Они то широко раскрывали крылья и зависали там, то поворачивались к морю и скользили по ветру. Чисто-белое на ярко-синем, души погибших моряков.

Лаура лежала на песке, раскинув руки и глядя в бесконечную глубину неба. От отсутствия ориентиров и горизонта у нее кружилась голова. Мысленно она представляла, как Дикон едет по шоссе, подъезжает к Лондону, потом – к тому месту, которое он назначил для встречи с Архангелом. Ей хотелось, чтобы встреча побыстрее закончилась и чтобы он быстрее вернулся. Она подумала, что любит его и не знает, как ей теперь быть.

Начавшийся отлив обнажил гранитных часовых в узком выходе из залива. Жара начинала спадать. По твердым и влажным песчаным волнам Лаура подошла к узкой полоске пены, сняла туфли, вошла в воду по щиколотки и медленно побрела в дальний конец пляжа. Море было удивительно спокойным; солнце, отражавшееся в воде, слепило глаза. Лаура вернулась на тропинку и немного прошлась по ней босиком, потом по другой песчаной дорожке вернулась к дому.

Она бродила по комнатам, не находя себе места, Наконец она открыла парадную дверь и уселась на ступеньке, любуясь предзакатным багряным солнцем и неумолимо темнеющим небом. Приступы астмы измучили ее, в легких ощущалась тяжесть, словно что-то давило на них. Она задремала, проснулась, потом задремала снова.

Вдруг ее насторожил какой-то шум: откуда-то изнутри донесся звук, напоминающий ржание. Лаура замерла, прислушиваясь. Бешеная вибрация – такой звук может издавать ветер, запутавшийся в парусах, или барабанщик, выстукивающий ритм на пергаменте. Шум был тревожным, прерывистым и временами доходил до неистовства.

Она медленно поднялась, оперлась спиной о косяк и заглянула внутрь, пытаясь проникнуть взглядом сквозь тени, покрывающие пол и стены комнаты. Шум прекратился. Лаура ничего не увидела. Потом звук раздался снова, быстрый и частый, его появление в вечерней тишине было чем-то сверхъестественным. Лаура почувствовала, как что-то сжалось у нее в груди. Шум прекратился опять. Осторожно ступая, словно тишина была ее союзником, она вошла в комнату и огляделась. Все было тихо. Лишь напрягая слух, она улавливала шорох гальки, движимой отливом. Потом, заставив ее подпрыгнуть от неожиданности, снова раздался этот звук – словно билось и царапалось, пытаясь выбраться, попавшее в ловушку живое существо.

Камин был обшит толстой фанерой, которая крепилась при помощи заглубленных шурупов к прочным стоякам. Лаура вышла наружу и посмотрела на крышу. Над широким дымоходом не было «капюшона»[16]. Она вернулась внутрь и наконец поняла, что означают эти звуки – шлепанье и хлопанье крыльев, беспорядочное царапанье клюва и когтей по фанере и почерневшему от огня кирпичу. В дымоход попала застрявшая там птица. Казалось, вся комната наполнилась шумом.

Лаура начала искать отвертку или гвоздодер по всем ящикам и шкафам, но под руку попадались только кастрюли, тарелки, блюдца и чашки, ножи и вилки, фонарик, рулоны бумажных полотенец. Она взяла нож и встала на колени перед камином. Словно почувствовав ее присутствие, птица начала биться сильнее и хлопать крыльями в темноте. Нож был неподходящим инструментом для прикрученной к стоякам трехслойной фанеры. Лауре удалось отковырнуть лишь несколько щепок. Ощущая близость человека, птица обезумела от страха; это чувство передалось и Лауре. Она все упорнее ковыряла неподдающееся дерево; грудь ее сжал спазм, ей не хватало воздуха. Перехватив нож двумя руками, она попробовала всадить его в место стыка, но это было безнадежно. Установив закругленный, тупой конец ножа над швом, она начала забивать его рукой, не обращая внимания на боль, которая отдавалась в локоть. Нож немного вошел, и Лаура начала сгибать его в сторону. С коротким щелчком отломился кончик лезвия.

Судорожно хватая ртом воздух, Лаура прижалась лбом к фанерной обшивке. Птица внезапно затихла. До нее было не более двух сантиметров. Девушка представила себе расширенные от ужаса блестящие в темноте глаза птицы. Ничего не поделаешь. Она встала и отошла на середину комнаты, не сводя глаз с камина, словно ее внезапно могло осенить какое-нибудь решение. Сколько времени птица будет умирать? Небо на западе медленно темнело, линия горизонта становилась размытой и нечеткой. Лаура достала из сумочки ингалятор и поднесла его ко рту. Один вдох, второй – легкие постепенно отпустило. Птица отчаянно замолотила крыльями.

В холле зазвонил телефон.

* * *

Снаружи на здании Ройал-Альберт-Холла висели плакаты, объявления о ближайших концертах: Чайковский, Брамс, Малер, Гуно, Штраус. Сидящий внутри Дикон наблюдал, как боец среднего веса лениво парировал удары справа. Это был коренастый смуглый парень, по-видимому грек или испанец. Его противник был выше, но не смотрелся на ринге. Грек двигался быстро, отбрасывая от себя противника короткими ленивыми хуками, не слишком, впрочем, сильными. Он мог бы закончить бой на пару раундов раньше, но ему было, похоже, скучно бить чаще и сильнее. На две трети заполненный зал шумел – здесь сидели люди средних лет, у которых было куда больше денег, чем вкуса, и которые слишком быстро поднялись с грязных улиц на ухоженные бульвары и лужайки. Они носили «ролексы» и массивные золотые цепи на запястьях, костюмы от «Сэвил Роу» и итальянские ботинки. Они курили гаванские сигары и жаждали крови.

Дикон заказал два места в середине ряда, недалеко от ринга. Он скорее ощутил, чем увидел приход Архангела, – так ощущается шелест пробежавшего по полю ветерка, хотя его и заглушают другие звуки. Зрители, казалось, слегка качнулись от удивления и любопытства, увидев шикарного франта, пришедшего с тремя огромными телохранителями. Большинство присутствующих в зале вели свои дела на грани законности. Те, кто знали Архангела, при виде его почувствовали раздражение; тех, кто его не знал, его приход разозлил еще больше. Ему явно не стоило появляться здесь.

В том ряду, где сидел Дикон, оставалось только одно свободное место – рядом с ним. Он рассчитал правильно: телохранители сели, где пришлось. Архангел пробрался к Дикону и сел рядом. Он заговорил тихо, не пытаясь перекрыть шум.

– Должен сказать, Дикон, что у вас извращенное чувство юмора.

– Я думал, это вас позабавит.

– Еще как! Подумать только – Ройал-Альберт-Холл, – Архангел улыбнулся. – Я думал, что это будет концерт, например Гайдна или кого-нибудь из очаровательных английских композиторов. Мне не пришло в голову проверить, на это вы и рассчитывали. Должен признаться, я был готов снисходительно отнестись к вашему выбору, но теперь вижу, что вы непростительно остроумны. Вы заставили меня рисковать: здесь есть ряд людей, которых я предпочел бы не видеть. Я сердит, в том числе и на самого себя. – Его голос дрогнул.

Звон колокола объявил о начале седьмого раунда. У высокого боксера была большая рана над левым ухом, и его секундант посоветовал ему не особенно напрягаться и поберечь себя. Он навалился на грека, схватил его за руки и бросил на ринг под радостное улюлюканье зрителей. Грек нарочно ударился лицом так, чтобы не видел рефери, и повредил себе кожу под глазом; высокий парень выпустил его и тут же провел хук. Брызги крови и пота полетели с перчатки, улюлюканье сменилось криками восторга.

Дикон достал из-под сиденья «дипломат» и, не давая Архангелу времени возразить, положил его ему на колени.

– Это ваши деньги, – пояснил он.

На секунду Архангел поджал губы, потом вздохнул.

– Как по-вашему, я буду... – Он оборвал фразу и покачал головой. Грек загнал противника в угол и нанес ему серию ударов по ребрам; когда высокий парень попытался снова выбраться на середину ринга, он получил правый хук и снова оказался отброшенным к канатам. Улюлюканье стало громче, несколько человек близ ринга вскочили на ноги. Архангел приоткрыл «дипломат» и немного вытянул пакет. Он был заклеен. Маркус повертел его в руках и засунул обратно, сердито взглянув на Дикона. – Вы ведь не думаете, что я буду пересчитывать деньги здесь?

– Нет.

Архангел нахмурился сильнее.

– Ладно, это ваша игра. И каковы же ее правила? – В его голосе послышалась неуверенность, он почувствовал, что что-то идет не так.

– Там нечего считать. – Руки Архангела дернулись, словно он прикоснулся к горячей проволоке, потом он сцепил пальцы и положил руки на колени. – Внутри пакета куча оберточной бумаги. Внутри бумаги – коробочка. Внутри коробочки – две унции чистого героина. – Дикон умолк и прижал готовую подняться руку Архангела. – Иногда, обертка бывает даже интереснее содержимого. Она пропитана нингидрином. Вам это говорит о чем-нибудь? – Лицо Архангела будто окаменело. – Если вы не уверены, я объясню. Это особая краска. Ты не видишь ее, но уже испачкал в ней руки. Под ультрафиолетовым светом станет виден темно-фиолетовый оттенок. Это известный прием, но тем не менее эффективный. Ты не можешь смыть ее, и в любом случае у тебя нет шансов.

Щека у высокого боксера блестела от крови; его плечо и грудь тоже были забрызганы ею. Он пританцовывал по рингу, делая вид, что запросто наносит сопернику удары, но это никого не могло обмануть. Грек тяжело пошел за ним, утюжа ринг и покачивая торсом в ожидании благоприятного случая. Он настиг противника в его собственном углу и сделал обманный выпад слева, чтобы тот открылся. Последовавший правый хук подкосил высокого парня, его колени согнулись, руки повисли – грек покончил с ним, но слишком поздно: прозвучал колокол, и секунданты незадачливого боксера начали возиться с ним, втирая в раны адреналиновую пасту.

Архангел никак не мог понять, в чем здесь хитрость, но он точно знал, что хитрость должна быть. Он молча ждал, когда Дикон скажет ему это.

– Есть кое-что, что я хотел бы знать, – сказал Дикон. – Расскажите мне об этом, и вы выйдете отсюда и сядете в машину целым и невредимым. – Он чувствовал, что Архангел в недоумении и злится. – Через ряд назад, – подсказал Дикон. – На три кресла правее.

Архангел обернулся, увидел Фила Мэйхью и снова уставился прямо перед собой.

– Ты сумасшедший. И он тоже. Вы ничего не выиграете.

– Может быть, я выиграю. Скажи мне, кто нанял Эмброза Джексона и для чего его использовал.

– ...Твою мать. – Поза. Архангела изменилась. Он скосил глаза в сторону, пытаясь увидеть своих телохранителей.

– Не ищи их, мой друг пришел не один. – Архангел не мог проверить, так это или нет. – Или помогай мне, или пойдешь в тюрьму. Выбирай.

– Нет. – Архангел покачал головой. – Ты не осмелишься. Он не осмелится. Попробуй испачкать меня этим и увидишь небо в алмазах. Он знает это.

– Может быть, его это не волнует.

– Нет, – повторил Архангел. – Трюк был хороший, но я тебе не верю.

– Пошевелись и узнаешь.

В тоне Дикона было что-то настораживающее. Архангел колебался, как человек, стоящий одной ногой на берегу, а другой – в лодке.

– Им было приказано держаться от меня подальше – думаешь, я этого не знаю? Иначе я выведу на улицы войска, ты кретин! – Он снова оглянулся и встретил взгляд Мэйхью. Архангел вновь раздвинул рот в улыбке, хрипота в его голосе смягчилась. – Ты проиграл этот раунд, парень. Ты блефуешь. – Он подвинул ногу, готовясь встать.

– Нет, – сказал Дикон, – он это сделает.

Архангел ухмыльнулся.

– Может быть, я и возьму героин – если это действительно он.

– Он это сделает, – повторил Дикон. – Потому что он получил твои десять «штук».

* * *

Этого не может быть. Это невозможно. «Я знаю, где ты будешь в безопасности». Он так сказал, Лаура слышала, как он говорит это. Разве это была неправда? Но в то же время она слышала монотонный голос безумца в телефонной трубке, и слышала так отчетливо, словно все еще держала ее в руке.

Лаура... Лаура... Я знаю, где ты. Я рядом, Лаура. Я скоро буду у тебя.Она посмотрела на открытую дверь и на темноту за порогом – деревенскую непроглядную тьму. Голос будто читал ее мысли.

Почему ты не встретилась со мной, Лаура? Я тут, снаружи. Я найду тебя. Я знаю, где тебя искать... выйди и встреть меня. Или я приду в дом. Как хочешь. Я совсем близко. И хочу быть еще ближе. Скоро ты увидишь меня. Я так близко, что могу коснуться тебя, Лаура, так близко...

Она сидела на полу посреди комнаты, сжавшись в комок и обхватив колени руками, как человек, спасающийся от шторма. Тишина звенела у нее в ушах. Потом птица начала биться в своей тюрьме, колотя крыльями по стенам камина, и Лаура закричала.

* * *

Все закончилось за полминуты. Высокий парень защищал рану, но недостаточно умело. Он чертовски устал, рана болела, но он по-прежнему шел вперед, будто желая что-то доказать; в том, как покорно он шел на бойню, было что-то от тупой бычьей покорности. Грек нашел уязвимое место и вскрыл его„ как хирург: пара быстрых ударов, еще пара. Высокий парень поднял руки, защищаясь, и в этот момент грек ударил его под дых. Раздался звук, похожий на удар цепа по мертвому телу. Высокий пошатнулся, его руки ослабли; грек расправил плечи и вложил всю массу своего тела в следующий удар. Высокий дернулся назад, его ноги подкосились, корпус осел, и он невольно попятился назад, начиная падать. Грек последовал за ним, ускорив падение. Подошел рефери, чтобы засвидетельствовать технический нокаут.

Архангел молчал. Дикон был доволен, что тот обдумывает сложившуюся ситуацию.

* * *

Зазвонил телефон, и она сняла трубку, будто во сне.

Лаура... Я сейчас рядом с тобой... так близко... Я скоро буду, Лаура...

Страшно оставаться в доме, страшно выйти наружу.

Лаура, я хочу...

Поднявшийся ветер с моря завывал под карнизом. Лаура подошла к двери и положила руку на задвижку, но потом остановилась. Идти было некуда.

Зазвонил телефон, и одновременно птица начала хлопать крыльями; звуки накладывались один на другой, усиливая друг друга. Грудь Лауры словно сжали железные обручи, дыхание с присвистом вырывалось из легких высоким истеричным диссонансом.

Лаура, я скоро буду у тебя...

* * *

Фил Мэйхью посмотрел, как на ринг взбирается очередная пара боксеров, потом перевел взгляд на Дикона и Архангела, которые наклонились друг к другу, точно конспираторы. Ему очень хотелось рассмеяться – он знал, что это нервное. С того места, где он сидел, все выглядело погано. Он пришел в зал заранее и видел, как появился Дикон, а потом – Архангел. Он отметил спокойствие Дикона – минимум движений, даже когда Архангел сел рядом с ним. Напряженная сосредоточенность сапера, разминирующего бомбу. Мэйхью остро ощущал свою близость к эпицентру возможного взрыва. Архангел прикинул в уме ставки и сказал:

– Тебе не приходило в голову, что я мог приказать тебя убить вне зависимости от того, что произойдет здесь?

– Мне пришло в голову, что ты мог попытаться, – ответил Дикон. – Итак, кто нанял Джексона?

* * *

Лаура открыла дверь и вышла из дома. Там, куда не достигал свет из окон, темнота сгущалась и становилась почти осязаемой, она душила девушку, словно паутина. Лаура пошла на шум прибоя, спотыкаясь о заросли песчаного тростника. Она, будто лунатик, вытянула вперед руки, боясь того, чего не могла видеть. Начинался прилив, и ветер гнал к берегу барашки. Лаура слышала тихий шелест отползающих волн, сопровождаемый мертвым молчанием, потом – снова шипение, заканчивающееся глухим рычанием разбивающейся о берег волны. Она не знала, как далеко еще до берега. Сначала она искала дорожку, но теперь было непонятно, как ей поможет дорожка. Десять шагов сюда, двенадцать – обратно. Девушка не понимала, куда и зачем идет. Хотя ее глаза были широко открыты, она ничего не видела, будто слепая, и только ощущала похожие на трепещущий флаг порывы ветра на лице.

Не помня себя, Лаура подошла к морю и вошла в воду. Волна сбила ее с ног и накрыла с головой. Тяжело дыша, она выползла из пенного потока. Огни домика показались ей единственным спасением, и она устремилась к ним, подобно путнику, преодолевающему последние шаги долгой дороги.

Птица в дымоходе отчаянно билась за свою свободу. Телефон снова зазвонил. Раздался голос: Лаура...

* * *

Архангел поставил «дипломат» на пол.

– Человек по имени Бакстон, – сказал он.

Дикон испустил тихий вздох.

– Менеджер банка?

– Да.

– Джексон был программистом?

– Да.

– Зачем он был им нужен?

– Я не спрашивал.

– Попробуй ответить еще раз.

– Он изменил программу. Кое-что добавил.

– О'кей. Как?

– Я не...

– Я спрашиваю, не как он это сделал, а для чего он ее изменил? Зачем?

– Он слегка подправил обменную ставку некоторых валют в пользу банка.

Итак, ему удалось установить главное: Архангел говорит правду.

– Кому это выгодно?

– Я же сказал – банку.

– Кому в конечном счете шли деньги?

– Я не знаю.

– Надеюсь, ты захватил с собой зубную щетку: сегодня ты не будешь ночевать дома.

– Я не могу рассказать, потому что не знаю. Джексон тоже не знал. Они не сказали ему, поэтому он не мог сказать мне. Зачем бы они стали говорить? Он оператор. Они платят мне, я плачу ему. Пойми же, наконец!

– Я могу и не поверить тебе.

– В любом случае, это все, что я знаю.

Дикон ему поверил.

– Теперь можешь идти, Маркус, – сказал он.

Выступающие на ринге тяжеловесы начали бой в темпе и, кажется, вовсе не собирались соблюдать дистанцию. Рев толпы почти заглушил позволение Дикона.

– Почему ты отдал их ему? – Архангел замолчал, ему пришла в голову другая мысль. – Почему не захотел сторговаться со мной?

– Я доверяю ему, – ответил Дикон, – и не доверяю тебе.

Архангел кивнул.

– Теперь можешь мне поверить: погляди через плечо – сейчас я буду далеко отсюда. – И вставая, добавил: – Запомни это хорошенько.

* * *

Всю ночь птица слабела. Всю ночь звонил телефон. Некуда идти.

Лаура передозировала вентолин. Тахикардия повторяла симптомы ее страха – порочный круг. Она скорчилась на полу, чувствуя, как бешено бьется сердце в грудной клетке, и прислушиваясь к крикам умирающей птицы.

Теперь крылья бились реже и слабее, хотя изредка птица собирала остатки энергии и отчаянно колотилась несколько секунд. После таких приступов наступало долгое затишье, потом – снова приступ, уже слабее.

Всю ночь отчаянные усилия птицы отзывались эхом в ее пульсе, сначала быстром, потом ослабевшем. Пару раз она засыпала помимо своей воли, ее истощение дошло до предела. Каждый раз ее будил телефонный звонок.

Лаура... Я совсем рядом... почти за дверью... почти здесь. Я вижу огни в доме... Я вижу дверь... Лаура... я хочу... хочу...

Некуда идти. Умирающая птица бьет крыльями, звонит телефон – сужающийся с каждым часом круг страха сдавливал ей легкие. Она чувствовала себя так, будто ей в горло засунули деревянную затычку с крошечным отверстием для дыхания. Безумие оставаться внутри, безумие идти наружу, безумие включать свет, безумие прятаться в темноте. Безумие двигаться – и безумие сидеть неподвижно.

В мертвый час перед самым рассветом крылья перестали биться – птица ждала смерти. Лаура тоже ждала, глядя на дверь. Для нее было бы почти облегчением увидеть, как она открывается, подчиниться моменту, покорно отдаться в его руки.

Лаура... я хочу... хочу...

Она ждала, как ребенок, широко открыв глаза и затаив дыхание. Она ждала, как невеста ждет жениха.

Глава 31

Дикон вздремнул часа два и выехал рано. Припарковавшись недалеко от своего домика, он нажал на гудок и вышел из машины. Было без чего-то восемь, и солнце еще не поднялось; пляж оставался в тени, зато море маслянисто поблескивало. Дикон сошел с дороги в высокую траву и по отлогому спуску направился к дому. В тени трава была еще мокрой от росы. Он ожидал, что Лаура выйдет ему навстречу, но, с другой стороны, понимал, что она могла еще не проснуться.

Дом был пуст. Сначала это его не слишком насторожило – возможно, она вышла погулять с утра пораньше. Однако постель была не смята, потом на глаза ему попались сломанный нож и царапины на обшивке камина.

Снаружи слышались только крики морских птиц и тихий шелест волн. Дикон позвал ее и подождал. Тишина. Крикнув еще пару раз, он обошел вокруг дома и направился по песчаной бровке к дорожке, ведущей на пляж. Поднявшись наверх, Джон оглянулся и увидел ее, вернее даже не ее, а силуэт человеческой фигуры, безмолвно сидящей к нему спиной у границы прибоя. Он устремился вниз, увязая в теплом песке, а когда она не ответила на его оклик, – побежал, шлепая ногами по сверкающей от отраженного солнца воде. Лаура сидела, слегка наклонившись вперед и опершись на руку, ее ноги были испачканы в тине.

– Лаура! – позвал он.

* * *

Лаура рассказала ему о событиях прошлой ночи, не поворачиваясь к нему и пряча глаза, когда он сел рядом с ней и положил ей на спину руку, будто желая защитить ее от опасностей. Она на это не отреагировала. Упорно глядя на море, она говорила монотонно, без всякого выражения, иногда обрывая фразу, когда не могла произнести ее на одном дыхании, – так обычно делают дети. Когда рассказ был закончен, он сказал:

– Прости. Я больше не оставлю тебя одну, обещаю тебе. – Спустя довольно долгое время он добавил: – Нам надо ехать, Лаура.

Она не двинулась с места.

Солнце палило нещадно. Начинался отлив. Дикон поднял ее, и она склонилась ему на плечо, как жертва автокатастрофы, едва держащаяся на ногах. Он ощущал ее дрожь; из-за слабости она не могла ни рыдать, ни забиться в истерике. Они дошли до машины, где он взял монтировку, а потом вернулись в дом. Используя камень в качестве молотка, Джон вскрыл камин меньше чем за пять минут.

Это был черный дрозд, весь истрепанный, как старая перчатка; одно крыло было все еще вытянуто, словно в полете, а другое – согнуто и сломано. Смерть затянула белой поволокой его глаза. Дикон вынес его из дома и выкинул в кусты, потом запер дверь и пошел с Лаурой к машине. Пока они ехали по узкой грунтовке, ведущей от дома к шоссе, она начала клевать носом. Уже через милю она крепко спала.

Спустя два часа Дикон съехал с шоссе. Он медлил со въездом в Лондон: ему не хотелось говорить о деле ни в ее, ни в своей квартире. Лаура проснулась, когда они съехали с главной дороги и снова оказались на грунтовке, хотя здесь она была ровнее, чем в Корнуолле; по сторонам виднелись деревья, мирные Долины и идиллические пастбища.

– Куда мы едем? – Она огляделась, приоткрыв губы в натужной улыбке. Ее голос все еще был неживым.

– Ищем паб, чтобы поесть и выпить. – Он подробно рассказал ей то, что узнал вчера вечером от Архангела.

– Итак, Бакстон, – сказала она.

– Да.

Она немного помолчала, потом сказала со вздохом:

– Я предполагала что-то в этом роде.

– Да.

– Мне очень хотелось бы выйти из игры, но я знаю, что мы не можем это сделать. Когда я пришла к тебе, чтобы рассказать о Кэти... это было правильно, но я не предполагала, во что это выльется. У меня такое чувство, словно я затеяла игру, а потом ко мне присоединились другие люди, большие и опасные. Я хочу остановиться, но не могу, потому что это я придумала игру и пригласила их участвовать в ней. – Она поглядела на Дикона. – Теперь уже поздно отступать, правда?

Он кивнул.

– В любом случае...

– Продолжай.

– Кто бы ни убил Кэйт, звонивший тебе человек пока еще темная лошадка. Я еще не знаю ответов на все вопросы, но очевидно одно: в банке имеет место мошенничество под руководством менеджера. Кэйт обнаружила нечто важное, она стала опасной, и ее убрали. Это было сначала просто поручением, а потом стало хобби. Ясно, что ему многое известно о тебе – он был в твоей квартире, потом следил за тобой... Я хочу сказать, что все это неизбежно случилось бы, независимо от того, обратилась бы ты ко мне или нет.

– Он все равно бы, – Лаура подыскивала слово, чтобы точнее выразить свою мысль, – все равно захотел бы меня.

– Да.

Лаура знала, что Дикон прав. Это было очевидно.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Наверное, надо поговорить с Бакстоном. У тебя есть его домашний адрес?

– Да. Ты уверен, что нужно именно это?..

– Кто его знает, – ответил Дикон. – Мне в голову приходит только один вариант.

– А что потом?

– Возможно, потолковать с Филом Мэйхью. Это зависит от того, что я узнаю у Бакстона.

– Бакстон. – Лаура слабо улыбнулась. – Ты прав насчет него: банки, биржи, фирмы, долговые обязательства, займы, просачивающиеся сквозь границу наличные. В мире крутятся деньги.

Они нашли деревенский паб. Лаура хотела сесть у стойки бара, но Дикон вынес напитки и бутерброды на улицу, и они расположились за столиком недалеко от входа. Ему не хотелось задавать этот вопрос, но пришлось.

– Эти телефонные звонки прошлой ночью... – (Она кивнула.) – Расскажи мне о них еще раз.

– Но я уже...

– Я хочу услышать это снова.

Она опустила глаза и сжала руками кружку с пивом. Где-то внутри нее вновь зазвучал тот голос.

– Я не помню, сколько раз. Восемь, а может, двенадцать. Каждый раз... каждый раз он говорил... – Она повторила Дикону слова, которые уже выучила наизусть.

Пока она говорила, ее голос становился все слабее и слабее и под конец стал еле слышным.

– Почему ты не выдернула телефон из розетки? – спросил он.

Она обалдело взглянула на него, словно он предложил идеальное решение проблемы, только слишком поздно.

– Не знаю. – Ее глаза были широко открыты. – Господи, я сама не знаю почему!

– О'кей, – коротко сказал он.

Воцарилось непонятное для нее молчание. Оно пугало ее, и она постаралась думать о другом.

Он уже собирался заговорить первым, когда она сказала:

– Я не могу вернуться в банк. По крайней мере, не сейчас.

– Разумеется.

– Они знают, что у меня бывают приступы астмы, это не покажется им странным. Я и раньше брала выходные по этой причине, как правило, на два дня. Мне надо поставить их в известность. – Лаура порылась в сумочке в поисках мелочи. – Я могу позвонить отсюда. – Она говорила гораздо увереннее, чем раньше, радуясь, что нашла себе какое-то дело.

– Здесь нет телефона, – сказал Дикон ровным голосом.

– Есть. – Она нашла монетки. – В углу бара.

Дикон покачал головой.

– Здесь вообще его нет, – твердо повторил он.

Лаура подняла голову, начала что-то говорить – и сразу же замолчала. Дикон глядел на нее в упор. Внезапно она ощутила холод, словно ей приложили к спине мешок со льдом. Не может быть, она ослышалась... Не может быть...

– В пляжном домике, – сказал Дикон, – тоже нет телефона. И никогда не было.

Глава 32

Лаура проснулась в четыре утра и лежала с закрытыми глазами. Еще не рассветало. Вдруг ей показалось, что ее тело сжалось в конвульсиях, хотя на самом деле это была обычная судорога. Ночью ей снилось, что она стоит на пляже, собираясь искупаться, и раздевается, но вместо одежды снимает с себя кожу – стягивает ее с плеч и бедер, точно резиновую оболочку. Она входит в море по щиколотку, и холодная вода обжигает ее обнаженные нервные окончания. Зайдя по шею, она оттолкнулась от дна и нырнула. Волна поглотила ее, она закричала и проснулась, не успев снова вынырнуть на поверхность. Проснувшийся одновременно с ней Дикон положил ей руку на плечо.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Я тоже.

Лаура спала, поджав ноги, и теперь повернулась, вытянулась во весь рост и прижалась к нему.

– Мне снился сон.

Он не был уверен, про какой сон она говорит – про вчерашний или сегодняшний, – поэтому осторожно спросил:

– А я был в твоем сне?

– Нет. Я купалась и сбросила свою кожу, будто змея.

Значит, имелся в виду сегодняшний сон. Дикон не решился предположить, что все происшедшее в пляжном домике было просто затянувшимся сном наяву. Это означало бы, что он считает ее неврастеничкой. Что-то случилось... и вместе с тем ничего не произошло. Он задавал себе вопрос, было ли это порождением ее фантазии под действием страха? Тени в темноте, шум ветра... Словно читая его мысли, она сказала:

– Птица была настоящей.

– Да, – подтвердил он, – птица была настоящей.

Они говорили шепотом, словно опасаясь, что их подслушивают. Дикон успокаивающе гладил ее по спине, мягко проводя ладонью вдоль позвоночника и ниже, по бедрам. Секунду спустя она подстроилась под его ритм, слегка изогнулась и начала легонько водить пальцами от его плеч к талии. Он вздрогнул и напрягся.

«Насколько это важно для нас? – подумала она. – Неужели мы занимаемся сексом только затем, чтобы утешать и защищать друг друга? Неужели секс для нас – только убежище от страха?»

Они поменяли положение, слегка отодвинувшись друг от друга. Она раскинула ноги, открываясь ему, а потом соединила в кольцо большой и указательный пальцы на его напряженном члене и несколько раз провела рукой – вверх и вниз. Он поднял руку к ее грудям и, наклонив голову, нежно тронул губами сосок; она изменила позу, и его рука снова оказалась у нее на животе.

– Что ты собираешься делать? – прошептала она, не прекращая двигать рукой.

– С Бакстоном?

– Да.

– Хочу найти что-нибудь такое, чем можно ему пригрозить.

– Ты уже придумал?

– Пока нет. То, что он любит. То, чего боится.

– Но что именно?

– Тебе лучше знать. Вот ты мне и посоветуешь.

Они говорили так тихо, что шелест постельного белья почти заглушал их слова. Она провела руками по его мускулам – от плеч книзу. Ее губы нежно коснулись его губ, глаз, лба и замерли.

– Ты спрашивал у меня его адрес. Почему домашний, а не служебный?

Он тронул приникшую к нему грудь, потом провел руками по ее талии, по округлости ягодиц и проник между бедер. Она раскинула ноги еще шире. Его член скользнул у нее между ног: не позволяя ввести его, она начала двигать им туда-обратно, получая наслаждение при каждом толчке.

– Он не так уязвим в банке, – сказал Дикон. Потом добавил, как если бы забыл сказать об этом раньше: – Дома он гораздо более уязвим.

– Я не могу пойти с тобой, – сказала она. – И не могу оставаться здесь одна.

– Конечно нет. Не волнуйся. Может быть, поедешь к друзьям?

– Может быть, – выдохнула она.

– Тебе все равно будет худо?

– Да, наверное. Впрочем, я не уверена.

Их речь теперь подчинялась ритму движений. Несоответствие между тем, что они говорили, и тем, что делали, возбуждало их. Это сообщало сексу нечто сокровенное. В кромешной темноте они ощущали друг друга по большей части на ощупь, на вкус и на запах, слова чередовались со вздохами и шелестом простыней. Она повернула его на спину и села на него верхом, впуская его в себя.

– Я не могу жить в своей квартире. Ты не против, если я останусь у тебя?

– Нет.

– Это еще ничего не значит.

– Может быть, и значит.

– Ты так считаешь?

– Не знаю.

– Мне здесь нравится. Я люблю высокие потолки. И ласточек по вечерам.

– Помнится, ты говорила, что он работает допоздна, этот Бакстон. По четвергам?

– Да.

– Каждый четверг?

– В общем, да.

Сидя на нем, она медленно раскачивалась взад-вперед. Дикон держал ее за руки. Каждый раз, когда она устремлялась к нему, мышцы ее ног напрягались, а он, просунув руку между ее бедер, легонько трогал ее и свою плоть.

– В моем сне вода сожгла меня, как сухой лед.

– Где ты была?

– На пляже.

– Это был просто сон.

Она убыстрила ритм, всей своей тяжестью нажимая вниз; ее спина изогнулась в его руках. В такт ей он поднимал и опускал бедра, стараясь не отставать. На фоне темных штор ему был виден абсолютно черный силуэт ее головы и тела.

– Неправда! Это никогда не бывает просто сном.

– Я знаю.

Их шепот отражался от стен. Она подняла голову и выпрямила спину; теперь двигались только бедра и живот, вжимаясь в него изо всех сил, чтобы соитие получилось возможно более глубоким.

– С тобой мне не страшно... – Дикон скорее угадал, чем услышал, ее слова, заглушаемые громким дыханием.

– Не волнуйся, больше я не оставлю тебя одну.

Внезапно она вскрикнула, задвигалась быстрее, вскрикнула снова... Он выгнул спину, принимая тяжесть ее тела на бедра; она извивалась, откидываясь назад и в стороны, сжимая его своими бедрами. Крик удерживался на одной ноте, высокий и протяжный. Потом она упала вперед и затихла; ее волосы разметались по его лицу.

Когда ее пульс пришел в норму, она подвинулась вперед и положила голову ему на плечо.

– Я не понимаю, что произошло. Я думала, что буду здесь в безопасности.

– Я тоже, – ответил Дикон.

– Поначалу было похоже на это. Я пошла вниз, в бухту, – ну, ты понимаешь...

– Да.

– Море и чайки над утесом... – Она приблизилась ртом к его уху, шепот клокотал у нее в горле. – Я ощущала отстраненность ото всего. И безопасность.

– Туда никто не ходит – до ближайшей деревни несколько миль.

– Даже когда я услышала шум в камине, я...

– Иногда забредают туристы, но они не спускаются с утеса.

– ...не испугалась... но потом... – Она не сказала, что произошло потом, потому что больше не была в этом уверена.

Дикон прижал к себе ее голову, свободной рукой провел по ее спине.

– Что ты расскажешь Филу Мэйхью?

– Об Архангеле?

– Да.

– Я еще не до конца решил.

– Разве ты... – она запнулась, – не доверяешь ему?

– Не в том дело. Фил – мой старый друг, когда-то мы были неразлучны. – Его рука ласкала ее тонкую талию. – Я не доверю людям, перед которыми он отчитывается.

– Д'Арбле?

– Да.

Стоило Лауре чуть-чуть изменить положение тела, как Дикон с шумом втянул воздух и весь напрягся. Она продолжала перемещаться – предельно осторожно – в поисках более удобной позы, легонько покачиваясь туда и обратно – как набегает и откатывается от берега легчайшая морская волна.

– Может быть, пора выяснить, что Фил хочет знать на самом деле?

– Но ведь он помог тебе провернуть операцию с героином.

– Очень неохотно.

– Но все-таки помог!

– Хотелось бы мне знать, что он потребует взамен.

– А как ты сам думаешь?

– Скорее всего, он захочет, чтобы я утихомирился. Сперва он помогал мне потому, что ему было любопытно узнать, что из этого выйдет. Теперь он, похоже, считает, что зашел слишком далеко.

– Ты согласишься?

– Это невозможно, ты же сама сказала.

Она протянула руку назад и погладила его между ног, заставив возбудиться еще больше. Из открытого окна тянуло свежим ветерком, но комната еще хранила дневное тепло. Их тела покрылись потом. Она наклонилась и слизнула капельку влаги с его виска.

– Ты скажешь ему о Бакстоне?

– Не думаю. Во всяком случае, не теперь.

– Когда ты собираешься им заняться?

– Бакстоном?

– Да.

– Завтра вечером. К тому времени я что-нибудь придумаю.

– Положи меня на спину.

Он перевернул ее, не вынимая члена. Она раскинула ноги пошире и подняла колени. Он вынул пенис, потом медленно ввел, снова вынул, словно водя смычком по виолончели, стараясь не сбиться с ритма. Она положила руку ему на грудь, потом опустила ее ниже, прижимая кончики пальцев к его члену.

– Я привыкла думать только о себе, – сказала Лаура. – Теперь я боюсь за нас обоих. – Он слегка ускорил ритм, и она убрала руку, чтобы полностью открыться и отдаться ему. Он двигался над ней в темноте, блестящий от пота, доставляя ей наслаждение. – Я слышала, как шумит море, – сказала она. – И как птица бьет крыльями. Птица была настоящей.

– Да. Черный дрозд.

– Он застрял в камине.

– Да, он там был. Я его нашел. Не волнуйся, Лаура.

– Я подумала, что сошла с ума, когда ты сказал, что там нет...

Он поднял голову и закрыл ей рот поцелуем.

– Что это было? Что с тобой произошло?

– Я не знаю.

Он обнял ее одной рукой за плечи, а другой – за талию и приподнял ее, двигаясь так неистово, словно изгонял из нее страх. Темнота, казалось, сгустилась – так близко было его тело. Он тяжело дышал, постанывая на выдохе, протяжно и монотонно.

Почувствовав, что он сейчас кончит, она расслабилась.

* * *

Они молча лежали, соприкасаясь бедрами и плечами, но не спали. Теперь они уже могли видеть друг друга в бледных лучах рассвета, просачивавшихся по краям шторы. В саду пели птицы. Кто-то закричал на улице, потом засмеялся. Проехала машина.

– У него есть дочки, – сказала Лаура.

– У Бакстона?

– Две дочери, жена и собака. На его столе стоят их фотографии. – Дикон ждал продолжения. – Он любит говорить о своих дочерях. Бакстон – очень домашний человек.

Вскоре Дикон задремал. А Лаура смотрела, как в комнате постепенно светает, пока солнце не засияло в полную силу, просвечивая сквозь неплотную занавеску. Рассказав Дикону о дочерях Бакстона, она испытывала странное чувство, как если бы в этом таилась угроза для нее самой.

* * *

Если бы точки необратимости действительно существовали, то они могли бы стать точками отсчета. В реальной жизни все происходит менее драматично: одно событие заслоняет другое, шаг следует за шагом, и оказывается абсолютно невозможным вычислить обстоятельства, которые привели к успеху или поражению. Никому не дано предугадать неведомое.

Дикон знал, что его встреча с Бакстоном изменит соотношение сил. Начать с того, что он, Дикон, сыграет в открытую и приблизится к центру событий. Если он получит то, что хочет получить от Бакстона, то будет знать больше, а это небезопасно. Но он и Лаура уже сделали много шагов до пути, начавшемуся с ее первого звонка. Встреча с Бакстоном – не что иное, как следующий шаг, рискованный и неизбежный.

Он ехал по пригороду, ощущая гнетущее чувство антипатии, почти враждебности. Здешние жители боятся дикости – как города, так и деревни. Между ними они чувствуют себя в безопасности: это общая земля, где царит порядок и закон.

Он нашел нужную улицу: на ней стояли скрытые среди деревьев большие дома с обширными садами спереди и сзади. Все здесь говорило о богатстве и комфорте: дорогие машины, частные школы, дорогие пансионаты. Здесь говорили не просто «хочу», а «я хочу». Дикон подъехал к самому дому и прошел через оранжерею к входной двери. Ему открыла женщина лет сорока с небольшим, элегантно одетая и с естественным загаром. Платье было модным и, пожалуй, слишком молодежным для нее.

– Вы – миссис Бакстон? – спросил Дикон.

– Да. – Она держала дверь распахнутой, словно зная, что ей нечего бояться.

– Я бы хотел побеседовать с вашим мужем.

– Мы обедаем.

– Очень жаль.

Она поколебалась, но потом сделала приглашающий жест.

– Он знает вас?

– Меня зовут Джон Дикон.

Она оставила его в коридоре и ушла. Через пару минут появился муж.

* * *

Том Бакстон был невысок ростом, подтянут и собран – таких мужчин обычно называют ухоженными. Зачесанные назад темные волосы, истонченная кожа лица – результат слишком частого и тщательного бритья, – маленькие кисти рук. На скулах проступает лиловая паутина лопнувших вен. Одет по-домашнему: легкие голубые брюки и рубашка «Лакоста». Он улыбался одними губами: вежливо, с оттенком легкого удивления.

– Чем могу служить?

– У вас работала девушка, Кэйт Лоример. Она обнаружила, что кто-то изменил ставку обмена валюты в одной из ее программ. Потом она умерла. – Дикон проговорил это негромко и быстро.

Улыбка сползла с лица Бакстона, и он сделал пару шагов назад.

– Не надо! – остановил его Дикон.

Бакстон замер на месте, будто оценивая обстановку.

– Не надо, – повторил Дикон. – Подумайте о последствиях. Бакстон кивнул, по-прежнему не двигаясь. Наконец он произнес, указывая на дверь справа от Дикона:

– Сюда.

Том открыл дверь, но пропустил хозяина вперед. Кабинет был скорее деловой, чем уютный. На столе стоял небольшой компьютер, стеллажи вдоль стен были уставлены папками. Бакстон опустился в кресло у стола, не предложив Дикону сесть. Его лицо застыло, точно маска, глаза смотрели в никуда. У него был вид человека, оказавшегося в одном купе с пьяным.

Дикон продолжил, будто его и не прерывали:

– Кэйт Лоример обнаружила, что над ее программой кто-то поработал. Была подправлена ставка обмена валют в пользу банка. Девушка была убита. Программу изменил человек по имени Эмброз Джексон, нанятый через Маркуса Архангела. Его нанимали вы. Я хочу знать, кто убил Кэйт Лоример и куда идут лишние деньги.

Бакстон поднял глаза на Дикона и отвел их в сторону.

– Кто вы такой?

– Давайте начнем с убийства девушки.

Бакстон посмотрел на телефон, потом на дверь и скорбно покачал головой. Он не понимал, как это случилось, и не знал, что ему теперь делать.

– Ну, хорошо, – сказал Дикон, – давайте начнем с денег. Но все-таки начнем.

– Смерть Кэйт была несчастным случаем. Все остальное, о чем вы говорили, чушь.

Дикон засмеялся.

– Мне это уже надоело. Я не собираюсь ходить по кругу и вести нескончаемый диалог, во время которого вы делаете заявления типа «Не понимаю, о чем вы говорите». У меня не хватает на это чувства юмора. Я сказал вам, что я знаю, и сказал, что хочу знать. Теперь ваша очередь.

– Вы не полицейский.

– Это очевидно.

– Тогда кто?

– Вы уже спрашивали об этом. Это, наконец, скучно. Я тот, с кем опасно иметь дело, и становится опаснее с каждой минутой. Бакстон немного оправился и начал искать выход.

– Мне нечего вам сказать.

– Так ли? – Дикон сел на пол, спиной к двери. – Мне говорили, что каждый четверг вы работаете допоздна.

– "Работаете допоздна", – механически повторил Бакстон, будто не улавливая смысла этих слов.

– В банке. Сверхурочно. Когда все уходят домой.

– Я вас не понимаю...

– Слушайте меня внимательно. Есть две девушки – Сью и Беверли. У них роскошная квартира в престижном районе города. Каждый четверг, вечером, когда все думают, что вы работаете допоздна, вы наносите им визит. Вы уже давно это делаете. Они неглупые девушки и поэтому делают кратенькие пометки о своих клиентах, понимая, что это может когда-нибудь пригодиться. Вы приезжаете около восьми и уезжаете не позже десяти. Пока вы у них, они делают для вас все, что вам угодно, – между прочий, такое, что отказывается делать ваша жена. Это обходится вам недешево. Я не хочу распространяться о ваших сексуальных пристрастиях, потому что меня тошнит при одной мысли о них, но девушки будут не прочь порассказать о ваших визитах. В конце концов ведь именно им приходится все время об этом думать и проделывать это. Они рассказали мне лишь малую часть, но и от этого у меня по коже поползли мурашки – нормальная реакция любого нормального человека, по-моему.

Руки Бакстона, лежавшие на столе рядом с компьютером, заметно тряслись. Казалось, он только что печатал на клавиатуре и забыл остановить пальцы. Наконец он сказал:

– Это неправда.

– Нет, это правда, заключающаяся в том, что есть две девушки, Сью и Беверли, готовые рассказывать о вашей тайной сексуальной жизни до тех пор, пока их будут слушать. Они охотно занимаются этим, потому что вы хорошо им платите. А поскольку они уличные проститутки и по ночам им приходится шляться по панели в резиновом белье, с кнутами и цепями для извращенцев, то им не придется долго копаться в памяти, разговаривая с вашей женой. Или с вашими дочками. Если я не убедил вас, вот номер телефона, по которому вы можете позвонить. – Дикон кинул на пол свернутый листок бумаги. – Одна из девушек снимет трубку и, может быть, скажет, что с нетерпением ожидает вас в ближайший четверг.

Бакстон посмотрел на бумажку, лежащую между ними на полу:

– Я не знаю, что мне делать.

– Вот это, по крайней мере, честно. Я понимаю ваши чувства: всего минуту назад вы обедали в кругу семьи, и вдруг я предлагаю вам нечто такое, чего вы не хотите принимать. Печально, но это в природе любого выбора – надо взять что-то одно. Вы думаете, что сможете продолжать жить по-прежнему – в банк и обратно, вечером театр, уик-энды с семьей на природе? Но ведь кто-то умер!

– Конечно, – сказал Бакстон.

– Что «конечно»?

– Конечно, я помню об этом. Почему нет? Дело обычное.

Дикон смотрел на него и ждал.

– Я не знал, что Кэйт будет убита. Я просто доложил, что она заметила изменение программы по следу. Она сказала мне, я ей ответил, что займусь этим. Она мне нравилась. Я никак не мог помешать тому, что должно было произойти.

– Кому вы сообщили?

– Их телефонный номер вам не поможет, но, если хотите, я могу вам его дать. Не думаю, что он много значит, поскольку я сам рассказываю вам все, как есть. Номер всегда один и тот же, а человек на другом конце провода меняется. Это просто голос в трубке, вы ничего не узнаете.

– Кто эти люди?

– Я не знаю.

– А кем вы их считаете?

– Я думаю, это МИ-5.

– Официально?

Бакстон невольно улыбнулся.

– Что значит «официально»?

– Куда пошли лишние деньги?

– Я не знаю.

– Сукин сын!

– Боже мой... – Бакстон покачал головой и прикрыл рукой глаза. – Послушайте, я не знаю, кто вы такой, откуда взялись, на кого работаете и какого хрена надеетесь от меня получить. Я знаю две вещи: первое – вы угрожаете тем людям, которых я хочу защитить, и это делает вас сильным – по крайней мере, сейчас. Я уже сказал, что не знаю, как мне быть, и потому рассказываю вам то, что вы хотите знать. Я не могу предугадать, что будет потом. Второе – вы не можете себе представить, что здесь поставлено на карту. Вы говорите со мной так, словно меня поймали за руку с поличным. Ничего подобного. Послушайте: я не знаю, куда идут деньги. Более того, я даже не знаю, откуда они приходят. Вы думаете, что банки нужны для того, чтобы хранить вашу зарплату и выдавать кредиты на покупку новой машины? Отнюдь. Они – перевалочные пункты для международных финансов. Они не интересуются источником денег, если их можно выгодно вложить или ссудить. Деньги все время крутятся в поисках надежного помещения или выгодной сделки. Кто знает, где они были перед тем, как прийти к нам? Кто знает, куда они уйдут?

– Но вы знаете это, если они пахнут, – сказал Дикон.

– Не обязательно. Чистые деньги. Грязные деньги – это как тасованная колода. У денег нет души, они ничего не стыдятся. – Он пожал плечами. – Есть несколько счетов, о которых мы знаем. Если нас используют в качестве прачечной – чтобы отмыть деньги, полученные от продажи оружия, наркотиков и всякое такое, – мы берем себе один процент за услуги. Это нормально. За внутренние сделки мы берем столько же. Правительственные деньги проходят через банки и подставные компании перед тем, как попасть в Гонконг или Флориду, чтобы МИ-6 могла профинансировать свои зарубежные операции. Это детский лепет. Деньги, о которых вы хотите узнать, невозможно отследить: забудьте об этом.

– И все же давайте поговорим о них.

– Можно мне выпить?

– Нет, – отрезал Дикон.

– Господи...

– Я сказал «нет»!

Бакстон подпер рукой голову и на минуту закрыл глаза. Открыв их, он сказал:

– Эти деньги, возникающие ниоткуда, – они не существуют, пока мы не создаем их. Мы используем только маловажные валюты, где обменная ставка постоянно колеблется: немного туда, немного сюда. Раньше такого не было, именно поэтому пришлось подправить некоторые программы.

– Сколько?

– Очень много.

– По чьему приказу?

– Владельцев банка. – Дикон ждал. – «Эм-Доу» – «Доулиш-Америкэн». Это транснациональная компания. Она есть в реестре.

– Как вы нашли Архангела?

– А как свинья находит грязь?

– Вы знали пароль Кэйт?

– Все пароли есть в закрытом файле – на случай, если какого-нибудь программиста собьет грузовик. – Бакстон засмеялся нервическим смехом. – Честное слово, это не стоит выеденного яйца. На самом деле компьютеры очень опасны и способны на куда более крупное мошенничество, чем может показаться. Я не программист. Если бы я им был, я бы искал способ крупно разбогатеть. Английские банки проводят через автоматическую систему расчетов около тридцати миллиардов фунтов в день... по всему миру это полтораста миллиардов. Тот, кто найдет способ залезть в эту мировую систему, может за несколько минут вычерпать всю казну нашей страны. Понятно? Минут! Все банки скрывают компьютерные кражи, потому что они до смерти напуганы.

– Вы сказали, что не знаете, куда идут деньги.

– Да.

– Они идут в «Эм-Доу».

– Да. Конечно. Мы создаем излишек, а потом его забирают. «Летучий капитал» – вы слышали об этом? Так называют огромные суммы денег, кочующие по свету в поисках применения. А иногда – в поисках места, где их можно отмыть. Они оседают то там, то здесь, в том банке или в этом. Подставные компании. В Лихтенштейне. Каймановы острова, Багамы, Швейцария, оффшорные компании... Откуда берутся деньги? Гадайте сами. Правительства, гангстеры, торговцы оружием, пенсионные фонды, диктаторы, сектанты... Наркодоллары, нефтедоллары, дерьмодоллары. – Бакстон сделал презрительную мину. – Потом они снова уходят. Куда, спросите? Польша продает оружие Южной Африке. Россия покупает импортные товары. Америка продает ракеты Ирану через Израиль и финансирует контрас. Их одалживают те же страны, откуда они пришли; их валютный запас пополняется, а внешний долг растет. Ими финансируют сделки. Они вдут на секретные счета диктаторов. Их использует на благотворительные цели Ватикан. На них покупают банки. Они размножаются и меняют обличие – то героин, то бриллианты, или нефть, или оружие. Я сказал вам, где делают деньги; я сказал, кто их делает, – «Эм-Доу». Где они оседают и с какой целью – это мне скажете вы. Теперь я хочу выпить.

– Нет, – сказал Дикон. – Я не позволю вам уходить из этой комнаты. Кто заправляет в «Эм-Доу»?

– Человек по имени Остин Чедвик.

– Чем занимается «Эм-Доу»?

– Конечно, деньгами. – Бакстон весь взмок. Он провел ладонью по лбу, чтобы смахнуть капли пота. – У компании есть интересы в Латинской Америке – лес, шахты и кокаин, я думаю. Она владеет несколькими банками, помимо нашего. Это большая корпорация.

– Зачем ей понадобились деньги, полученные от занижения обменного курса? Разве она недостаточна богата?

– Понятия достаточного богатства не существует. Обменная ставка – это один из многих способов накопления. Я думаю, что его преимуществом является чистота операции, – деньги появляются в банке и не тянут за собой «хвост».

– Чистота была до сих пор.

– Да.

– Кто убил Кэйт Лоример?

– Я же сказал – я позвонил, сообщил, что она обнаружила неправильность в следе.

– Я спрашиваю, кто убил ее?

– Имя?

– Да.

Бакстон покачал головой.

– Сколько лет вашим дочкам? – спросил Дикон. – Я полагаю, что они будут буквально ошарашены некоторыми вещами, которые девушки расскажут про вас.

– Вы негодяй, – ровным голосом сказал Бакстон, – и я хотел бы видеть вас мертвым. Я не сомневаюсь, что вы сделаете то, что угрожаете сделать. Вы умудрились найти мое слабое место – хотел бы я знать, как вам это удалось. Все, что я сделал, я сделал ради будущего моих дочерей, и хотя вы наверняка думаете, что это звучит слюняво, меня это не волнует. Что вы знаете о моей семье – о том, как мы живем, что важно для нас? Как вы можете судить об этом? Вы шантажируете меня, угрожая выставить извращением в глазах дочерей. Вы думаете, что я заслуживаю этого? Черт побери, я просто бизнесмен. Я не сделал ничего из ряда вон выходящего – так делают все. На этом держится мир, как вы не понимаете? Я рассказал вам все и теперь гадаю, что со мной будет, чего от вас можно ожидать. Если бы я знал, кто убил Кэйт, кто конкретно пошел и сделал это, я бы сказал вам. Но я не знаю и не могу сказать. Это никак не повлияет на то, что случится со мной, но это повлияет на то, что сделаете вы и от чего может пострадать моя семья. Вы должны мне поверить. – Губы Бакстона побелели, он весь дрожал от напряжения.

Дикон встал и покинул кабинет. Пройдя через парадное крыльцо, он сел в машину и поехал за Лаурой, которую оставил у ее друзей в северной части города. Когда Дикон уезжал, она помогала подруге купать детей. Направляясь туда, чтобы забрать ее, он думал о семьях. О Мэгги. О детях, которых у них не было:

* * *

Салли Бакстон ставила тарелки в посудомоечную машину. Девочки ушли наверх слушать музыку. Она подошла к кабинету мужа и постучала в дверь перед тем, как войти. Ее муж неподвижно сидел за столом, глядя в пол.

– Он ушел, – сказала она.

Бакстон поглядел на нее и кивнул.

– Все в порядке?

– Конечно... – Он заставил себя улыбнуться. – Конечно. Небольшая проблема... впрочем, нет... ничего.

– Я поставила твой обед подогреваться.

– Хорошо, – сказал он. – Сейчас иду.

– Том?..

– Сейчас иду. – Он повернулся и открыл ящик стола, чтобы отвлечь ее внимание.

Дверь закрылась. Бакстон посмотрел на лежащий на полу листок бумаги с телефонным номером. Все, что он любил, все, чем дорожил, было внутри этого дома. Он почти физически ощущал дрожание фундамента, словно начиналось землетрясение.

Он набрал номер. Записанный на пленку голос сообщил ему, что зоопарк открывается в девять утра и закрывается в шесть. Доступ посетителей, слушал он, прекращается за полчаса до закрытия. Он положил трубку и заплакал.

Глава 33

Молодой человек вошел в аптеку на углу Шестой авеню и Пятьдесят пятой улицы. Ему нужно было что-нибудь от страшной головной боли. Не обращая внимания на фармацевта, он взял с витрины несколько таблеток аспирина и направился к выходу. Кто-то попытался остановить его, тогда он вытащил «пушку» и выстрелил, разбив вдребезги несколько бутылок на задней полке. Потом он ушел.

Близ Хилтона такси, пытавшееся проскочить на красный свет, врезалось в отъезжающий от отеля лимузин и разбило его заднее крыло. Пока таксист и шофер лимузина выясняли отношения, образовалась огромная пробка. Таксист плохо говорил по-английски и был очень вспыльчив. Он толкнул шофера в плечо. Началась драка.

Через пару кварталов, ближе к центру города, небольшая толпа зевак наблюдала за перепалкой между мужем и женой. Они были похожи на актеров, произносящих заученные фразы. Он говорил, что больше никогда ничего не возьмет у нее, а она отвечала, что это будет просто прекрасно. В конце концов муж выхватил у нее из рук какие-то пакеты и бросил их на проезжую часть, где их раздавили выезжающие из делового центра города машины. Потом он ушел, не обращая внимания на ее крики. Она не побежала за ним.

Вдалеке послышался приближающийся вой полицейских сирен.

* * *

Остин Чедвик не видел и не слышал этого. Улицы и тротуары были закрыты поднимающимся маревом и виднелись как смутный узор сквозь вредоносный туман выхлопных газов. Обычно он смотрел прямо перед собой на освещенные солнцем остроконечные шпили, олицетворяющие мощь корпораций. Вверху он видел небо, голубое и чистое, словно доска для записи мыслей.

– Кто отвечал на звонок? – спросил он.

– Я, – ответил Стейнер. Он почувствовал себя виноватым, сам не зная почему.

– Что ты велел ему делать?

– Ждать инструкций.

– А что, по твоему мнению, он сделает?

– Не знаю, Остин. Дайте мне подумать.

– Бакстон, – сказал Чедвик. – Бакстон, – повторил он еще раз, словно взвешивая это слово на руке. – Ты уверен, что он рассказал тебе обо всем, что сообщил Дикону.

– Абсолютно уверен.

– Почему?

– Он рассказал все, что знал сам. Он мог сообщить ему меньше, но вряд ли больше.

Чедвик подошел к столу и постучал по его краю костяшками пальцев.

– Замечательно, – сказал он. – Просто отлично. Вшивый источник денег из вшивого банка – и что я имею в итоге? Сошедший с катушек убийца, болтливый менеджер и бывший полицейский, который оказывается зятем святого Питера Хендерсона и ворочает скалами. Мне не нужно это дерьмо, Гарольд.

«Оно не нужно никому, – подумал Стейнер. – Я не хочу заниматься этим и разгребать говно. Все идет, как идет. Твоя проблема, Чедвик, в том, что ты хочешь заставить плясать этот дерьмовый мир под свою дудку». Выражение его лица не изменилось: он спокойно стоял и ждал, пока ему скажут, что делать.

– Я смотрю на доску, Гарольд, и вижу записанные там имена, адреса, факты – разную информацию. Мне это не нравится: я хочу, чтобы доска была чистой, понимаешь? – Чедвик обошел вокруг стола, но не сел. Он взял небольшое пресс-папье в форме стеклянного глобуса с выгравированными на нем странами света и уперся в него взглядом, словно прорицатель, глядящий в магический кристалл. – Чистой, – повторил он.

«Пошел ты в задницу!» – подумал Стейнер. Вслух он сказал:

– Да, Остин.

Чедвик швырнул пресс-папье на стеклянную столешницу. Оно отскочило. Стейнер пригнулся, закрыв голову рукой. Чедвик закричал:

– Чистой!

* * *

– Куда ты идешь?

– Погулять. Я недалеко.

– Это безопасно?

– Конечно. – Элейн надела свое самое привлекательное платье – кремовое в светло-зеленый горошек, слегка расширенное книзу.

– К дому Лауры?

– Может быть.

– Я не уверен, что стоит это делать.

– Никто меня не знает. Никто меня не ищет.

– Ты права. Я полагаю, что ты права. – Аллардайс выбрал для нее помаду – скорее розовую, чем красную.

– Ты хочешь ее. Ты хочешь Лауру, правда? – Было непонятно, кому из них принадлежат эти слова. Аллардайс ответил:

– Ты сама знаешь, что хочу.

– Нам надо быть осторожными.

– Да.

– Я пока не хочу ее убивать.

– Этот человек, Дикон... Ты ведь боишься его?

– Нет, не боюсь. Он тоже должен умереть. Они выбрали туфли в тон платья. Аллардайс помог Элейн надеть их. Она села перед зеркалом и поправила парик.

– Ты думаешь, все прошло хорошо – там, в пляжном домике? Думаешь, она испугалась?

– Конечно.

– Хотелось бы мне, чтобы мы оказались там и увидели все своими глазами.

– Если бы я был там...

– Ты бы убил ее.

– Да.

– Впоследствии...

– Да. Впоследствии. Через некоторое время. Я пока не хочу ее убивать. – Аллардайс выбрал серьги. Элейн наклонилась и прицепила их.

– Скоро захочешь.

– Да, скоро.

– Что ты с ней сделаешь?

Элейн наклонилась к зеркалу так близко, что от ее дыхания запотело стекло. Их лица сблизились. Она возбужденно что-то шептала, он слушал и улыбался. Элейн улыбалась ему в ответ.

Гоуер сидел на стуле, будто соглядатай. Его поза осталась прежней, но он выглядел по-другому. Лицо стало похожим на серый, захватанный пальцами воск. Оно вздулось, словно он надул щеки и держал воздух во рту. Несколько мух проникли в комнату. Они сидели на его губах, как черные язвы. Они ползали по его глазам, но он не моргал.

Глава 34

Лаура проснулась около трех, но встала с постели только в пять. Эти два часа ушли на дискуссию с самой собой. Вот уже несколько дней она убеждала себя, но доказать себе что-либо теперь стало едва ли легче, чем раньше. Она знала обе стороны медали, потому что представляла в споре обе стороны. Иски, встречные иски, обвинения, доказательства – Лаура так быстро переключалась с одной точки зрения на другую, что иногда оказывалось, что она выдвигает один аргумент, хотя перед этим отстаивала другой. Наконец решение было принято. Она пришла к нему не вследствие логических построений, а потому, что влюбилась в Джона Дикона. Они живут вместе, а Мэгги встречается ей за каждым углом. Лаура знала, что «совместная жизнь» неразрывно связана с ее страхами и происходящими событиями, но не задумывалась над этим. Любить Дикона было не слишком умно с ее стороны, но это было сильнее ее. Знала Лаура и то, что принятое ею решение – не лучший выход, но ничего не могла с собой поделать. Другие могли бы ждать хоть всю жизнь, Лаура не могла. Эта мысль не шла из головы, Не покидая ее даже во сне. Она жгла ей мозг, и надо было как-то от нее избавиться.

Дикон выкинул из домика массу вещей, и все равно повсюду чувствовалось присутствие Мэгги, ее привычки и пристрастия. Занавески и диванные подушки. Картины и ковры. Старинный перекидной календарь из дерева. Глиняный горшочек. Зеркало в позолоченной раме, лампа, плетеный чемодан. Фотография Дикона, вправленная в серебряную рамочку.

Лаура сидела на кухне, пила кофе и ждала, когда он проснется. Он вошел и поцеловал ее, потом направился в душ. Она дала себе отсрочку. Когда он вернулся, Лаура налила ему кофе. Было очень не просто сказать ему об этом, и потому она начала издалека.

– Мэгги и я... мы виделись с ней время от времени.

Он кивнул:

– Знаю, и даже довольно часто. После того, как ты побывала у нас на вечеринке.

– Однажды мы были в турецких банях – понимаешь, это был девичник, мы парились, ныряли в бассейн, делали массаж и все такое.

– Она мне рассказывала. Потом вы стали ходить туда регулярно.

– Потом Мэгги ходила в бассейн, а я нет. Я никогда не любила делать полезные, но не очень приятные вещи. – Лаура просто восстанавливала в памяти то время. Ее голос звучал так, словно она чего-то стыдится.

Джон почувствовал это и посмотрел ей в глаза.

– В чем дело? – спросил он и поставил свою чашку.

– Это было только один раз.

«Только один раз... но что?» – подумал он, не вполне понимая, о чем идет речь.

– Мы иногда встречались – пообедать вместе или просто выпить пару рюмочек. Турецкие бани были только один раз. Обед – ну, я не знаю... раз в две недели. Если мы с друзьями устраивали вечеринку, то Мэгги обычно уходила куда-нибудь в другое место.

Он все еще не вполне понимал, но слышал, как дрожит ее голос, и видел слезы у нее на глазах. Она сказала:

– Джон... – и накрыла его руку своей.

И тогда он наконец понял, но не поверил.

– Повтори, что ты сказала. – Он не узнавал собственного голоса.

– Это не то, что я... Мэгги не просила меня лгать тебе, только... если об этом зайдет речь. Она боялась, что ты заговоришь об этом, когда мы будем все вместе, и потому предупредила меня, чтобы я, чего доброго, не проговорилась или не сидела с глупым видом. Она просто просила... покрывать ее. Мне это не нравилось. То есть я даже не знала, что буду делать, если ты спросишь. Я не была готова к этому... Но Мэгги сказала, что это никогда не вскроется: вы были независимы и часто уходили... Только на тот случай, если мы соберемся все вместе и ты вспомнишь про наши вечера в банях, а я не пойму... – Она ходила кругами, не решаясь сказать «прости».

– Кто он? – спросил Дикон. – С кем она встречалась?

Лаура покачала головой.

– Я не спрашивала, а Мэгги мне не говорила.

Было очевидно, что она говорит правду – об этом, обо всем. Он молча сидел минут пять. Лаура наблюдала за выражением его лица: оно было похоже на быстро прокручиваемый фильм о закрытии цветка – лепестки закрываются, точно бумага, смятая в кулаке.

– Джон...

– Это... это было важно для нее? Что-то для нее значило? – Его голос был ровным. Такой ровной бывает только туго натянутая проволока.

Лаура ожидала, что он спросит об этом. На его месте она обязательно задала бы этот вопрос. Ей не хотелось отвечать, но и уйти от ответа было нельзя.

– Нет, – сказала она. – Я так не думаю. – Потом добавила: – Определенно нет. Она сама говорила мне, что не придает этому значения. Их связь продолжалась семь или восемь месяцев. Это было просто увлечение, без серьезного чувства. – Лаура знала, что это хуже всего. Мэгги вовсе не была сексуально одержимой, не пылала безумной страстью, не мучилась своей ложью. Мэгги изменяла Дикону не потому, что не могла совладать со своим чувством, а потому, что для нее это было возбуждающим разнообразием, иначе говоря, капризом.

Дикон встал, прошел в спальню и оделся. Он ступал осторожно, выверенными шагами, как человек, идущий по парапету. Лаура ходила за ним с беспомощным видом. Она протягивала к нему руки, но он смотрел на них так, словно пытался узнать никогда раньше не виданный предмет. Потом он ушел, тихонько прикрыв за собой дверь.

Лаура вернулась в гостиную, и села. Утренняя жара породила мертвую тишину. Лаура оказалась в самом эпицентре этой неземной тишины. Произошел взрыв, но она не почувствовала и не услышала его, хотя и знала, что где-то, вне пределов ее видимости, недосягаемое для органов чувств рвется на куски его сердце, оставляя после себя страдания и хаос.

Дикон бродил несколько часов. Он не обращал внимания на то, куда идет, потому что шел бесцельно, хотя и знал, где завершится его путь. Ему потребовалось немало времени, чтобы добраться туда: не то чтобы это место было далеко или труднодоступно – он уже несколько раз проходил мимо него в разных направлениях. Бар был похож на все остальные. Дикон не боролся с желанием зайти туда, он попросту восстанавливал в уме причиняющие боль подробности, не борясь с обстоятельствами, а поддаваясь им. Вот Мэгги приехала к нему в пляжный домик на пару дней позже; вот она едет в Лондон, оставив мужа в Корнуолле, – у нее дела, финансовые проблемы, визит к тетушке... теперь уже невозможно отделить ложь от правды. Скорее всего, все – ложь: трехдневный пансионат, вечерний сеанс в кино, турецкие бани. Он вспомнил, как она возвращалась в Корнуолл, какую выказывала радость, что снова видит его; как они ходили в бухту; какой она была в постели после возвращения из гостей. Он представил себе, как она ехала по шоссе в сторону Лондона после их последней встречи, и задался вопросом, какова была истинная причина ее поездки.

В баре царила полутьма. Большие медные вентиляторы, расположенные прямо над головой, навевали прохладу. Магнитофон негромко играл джазовую мелодию. Дикон заказал скотч, потом еще один. Начиналось новое путешествие – в место, не обозначенное ни на одной карте.

Ласточки превратились в черные силуэты на кобальтовом фоне; их пронзительные крики висели в воздухе, как след от реактивного самолета.

Лаура сидела у открытого окна. Перед ней стояла нетронутая чашка кофе, налитая более двух часов назад. Она дышала натужно и время от времени пользовалась ингалятором. Ей было страшно одной в квартире, но еще больше ее пугало то, что произошло утром. Она провела у окна еще час, прекрасно понимая, что это ни к чему. Дикон не возвращался. Лаура прошлась по квартире, зажигая везде свет, в поисках его записной книжки. Найдя ее, она подошла к телефону и набрала номер. В ожидании ответа она заново оглядывала комнату. Занавески на окнах, деревянный календарь, серебряная рамочка с фотографией. Прошлое можно переустроить, подумалось ей, но нельзя изменить будущее. Одно влечет за собой другое.

– Мэйхью?

Она сказала ему только одно: случилось нечто очень важное; и Дикон пропал. Ей не было нужды говорить, что она испугана и беспокоится: это сказал ее голос.

– Я буду у вас где-то через час, – сказал он с полувопросительной интонацией.

– Я подожду. Со мной будет все в порядке.

– Позвоните мне, если Дикон вернется. Я приеду, как только смогу. – Мэйхъю повесил трубку.

Лаура достала из холодильника яйца, вытащила из кухонного шкафа миску, потом поставила все на плиту. Она постояла над ними с минуту и ушла из кухни, словно забыв, что надо делать. Она включила телевизор и минут десять смотрела на экран, ничего не видя перед собой. Стемнело. Ласточки улетели. Осталось только желто-оранжевое мерцание городских неоновых сумерек.

* * *

Улицы были похожи на туннели, служащие ловушками для нагревшегося за день воздуха. Несмотря на поздний час, повсюду были толпы народа – люди возвращались из театров, кино, ресторанов. На Лейчестерской площади и на Пикадилли теперь стало более людно, чем было в полдень. Группы молодых парней с пивными банками в руках, изукрашенных татуировками, точно фарфоровая китайская посуда, пробивали себе дорогу. Около пятидесяти человек молча сидели на садовых скамейках и в подъездах вокруг цирка Пикадилли и ждали полуночи, когда можно будет подзаправиться метадоном в дежурной аптеке.

Дикон двигался неверной походкой в поисках очередного бара. Рев моторов, крики и, смех, музыка, калейдоскоп цветных огней, расплывающихся у него в глазах. Он пробирался сквозь это, как усталый пловец в бушующем море. Инстинкт, на который он уже не надеялся, указал ему путь к искомому месту. Он припомнил нужную сторону улицы, дверь, пролет лестницы, помещение с застоялым запахом курева. В углу, над баром, работал телевизор с выключенным звуком. Актеры размахивали руками, камера то приближалась, то удалялась, они открывали рты, но оставались по-прежнему немы. Это соответствовало обстановке в баре: весь шум остался снаружи, внутри – только напряжение. За стойкой бара высокий тощий парень передвигался со странной неуклюжей грацией, словно длинноногая птица; только одни руки двигались проворно и точно, манипулируя бутылкой.

Посетители пили молча, не глядя ни на что конкретно, нигде не останавливая подолгу взгляд. Как это ни странно, но каждый из них чувствовал себя так, словно сидел спиной ко всем остальным. На телеэкране зрители бешено аплодировали, но звуков не было слышно, будто они шли из вакуума.

Дикон заказывал виски, пока у него не кончились деньги. Состояние опьянения только начиналось, и ему все сильнее требовалось выпить. Он обошел зал, пытаясь раскрутить кого-нибудь на выпивку. Речь его пока еще была довольно связной, но движения ног сильно замедлились, и хотя он переходил от стола к столу, было непонятно, как ему это удается. Кто-то купил ему скотч, и Дикон ушел со стаканом за свой стол. Через пару минут он снова пошел по залу. Один из двух парней, сидевших напротив двери, взглянул на него, потом – на бармена и выразительно поднял бровь. Бармен пожал плечами и посмотрел, как Дикон заходит на второй круг. Он остановился у стойки и заказал еще один скотч. Бармен налил ему, потом посмотрел через его плечо и кивнул. К тому времени, когда Дикон опорожнил стакан, парни уже стояли за его спиной.

– Тебе пора домой, приятель.

Они подвели его к двери и поставили на верхнюю площадку лестницы. Он хотел вернуться в бар, но они развернули его в противоположную сторону. Дикон освободился и попытался пройти между ними, толкнув одного из них ладонью в грудь. Парень устало улыбнулся, отошел на один шаг, ссутулился и сильно ударил Дикона в солнечное сплетение. Тот упал на колено, ощерился и задышал часто-часто, как человек, втихомолку смеющийся над сальной шуткой. Когда он немного оправился, парни отнесли его вниз и выкинули наружу.

На улице народу стало меньше: компании и пары влюбленных куда-то подевались, остались только одиночки. Все шли молча, кроме тех, кто разговаривал сам с собой. Дикон потерял способность передвигаться на большие расстояния, теперь он сосредоточивал внимание на каком-нибудь относительно близком объекте, добирался до него, потом нацеливался на новый предмет – машину, подъезд, фонарь – и устремлялся к нему, описывая немыслимые кривые. Он пошел через дорогу, не глядя по сторонам, и мотоциклисту пришлось наклониться сначала направо, потом налево – как слаломист объезжает препятствия. Дикон ощутил сильную воздушную волну рядом с собой, но не понял, что это было. От громкого тарахтения двигателя его голова наполнилась шумом и звоном. Он добрался до противоположной стороны улицы, прошел несколько шагов, потом неожиданно для себя сел. Через некоторое время он встал и пошел дальше, с трудом передвигая ноги по качающейся под ним мостовой.

* * *

– Зачем вы рассказали ему?

Лаура сидела около телефона, а Мэйхью расположился в противоположном углу гостиной.

– Я не хотела говорить и долго сдерживала себя.

– В этом вы были правы.

– Мне очень жаль.

– Лаура, я не виню вас.

Мэйхью подпер подбородок руками. Его бицепсы напряглись, и от этого казалось, что он никогда не знает покоя.

– О чем вы думаете?

Мэйхью пожал плечами.

– Его машина стоит у дома.

– Знаю.

– Вы сказали ему, с кем виделась Мэгги?

– Она никогда не говорила мне об этом.

– Впрочем, я не думаю, что это имеет значение.

Она услышала в его голосе оттенок недоверия.

– Я не знаю, я действительно не знаю. Не думаю, чтобы имя сыграло какую-то роль, если бы Мэгги решилась назвать мне его. В любом случае я не хотела этого. Я не хотела быть ее наперсницей и никогда не давала согласия на это. От меня не требовалось самой что-то выдумывать, Мэгги только просила меня не противоречить ее лжи. Меня не очень волновало... – Она оборвала себя.

– Тем не менее вы согласились.

– Не совсем так. Впрочем, да. – Она пожала плечами. – Я почти не знала Джона. Мы встречались всего пару раз. Мэгги сказала это только на тот случай, если он упомянет... и чтобы я не... – Ее голос пресекся. – Я не знала его тогда.

– А теперь вы знаете.

По тону его голоса она догадалась, что он ее понял. Она кивнула, и он расплылся у нее в глазах. Он оставил без внимания ее слезы: он не мог ни утешить, ни успокоить ее.

– Вы можете найти его?

– Я попытаюсь. Есть несколько мест, где можно посмотреть.

– Он подвергается опасности, находясь вне дома.

– Вы знаете об Архангеле?

– Да. – Пока что это была единственная важная информация, которой они обменялись.

Мэйхью приготовился встать.

– Я выберу время. Сейчас уже поздно. Он, наверное, залег на дно. Вы хотите, чтобы я вам позвонил?

– Если найдете его. В противном случае не надо.

– Не беспокойтесь, – раздумчиво сказал он, нащупывая ключи от машины.

– Я помню случай, – сказала она, – когда я и Мэгги пошли выпить, недалеко отсюда. Она собиралась пойти к... ну, к тому, кто это был. Я спросила ее, зачем она это делает. Раньше я не задавала этого вопроса, и, по правде, мне это было неинтересно... – Лаура покачала головой. – Но сама я никогда так не делала, и меня вдруг заинтересовало, зачем ей это нужно. Что это для нее значит. Мэгги ответила так: «Это началось с постели, а теперь это стало секретом. Приятно ведь иметь секрет». На ней было платье светло-оливкового цвета – из тех, что бывают похожи на маскировочный костюм, пока их не наденет кто-нибудь вроде Мэгги. Она сказала: «Я не люблю его», – словно это должно было меня обрадовать. Мне даже показалось, что она ждет каких-то моих слов, которые или позволят ей «сойти с крючка», или докажут мою сопричастность к ее обману. Я спросила ее, любит ли она Джона. – Лаура помолчала, вспоминая тот момент. – Она ответила: «По временам». Мне никогда не приходило в голову, что такое возможно.

Мэйхью поднялся с места со словами:

– Оставайтесь у телефона. – Он не знал, чего это может ей стоить.

Его разбудил крик, а может, пробуждение просто совпало с криком. Он прислушался и снова услышал его – высокий вопль, похожий на звук флейты. Потом раздалось еще несколько шумов, наложившихся друг на друга и превратившихся в какофонию. Дикон переживал тот короткий момент ясности и хорошего самочувствия, который предшествует быстрому наступлению похмелья. Он лежал на траве, рядом с аккуратно подстриженной живой изгородью, за которой виднелась обсаженная буками аллея.

Его одежда намокла от росы. Уже рассвело, но в небе чувствовалась какая-то хрупкая бледность, которая говорила о том, что солнце только что встало. Деревья отбрасывали длинные тени, а между их темными четкими краями трава была покрыта белыми блестками, похожими на крупинки сахара.

Через несколько секунд Дикон сориентировался. Парк находился невдалеке от его квартиры, а крики издавали павлины в небольшом огороженном заповеднике позади аллеи.

С большим трудом он встал на четвереньки, опустив голову и задрав зад. Стальная застежка сползла по позвоночнику и ударила его по голове. Глаза у него болели, желудок наполнился желчью. Он оперся об изгородь, свесил голову между кустами и проблевался: рвотные позывы продолжались еще долго после того, как он освободил желудок. Его трясло, лицо побледнело, как бумага. Он дополз до ближайшего солнечного пятна и лег спиной на мокрую траву, лицом к солнцу. Свет проникал сквозь опущенные веки – вспышки розового, желтого и темно-малинового крутились в глазах, как флуоресцентные клетки, делящиеся под стеклом микроскопа. Это было лучшее развлечение, которое ему удалось найти.

* * *

То же низкое солнце поднялось над холмами Сассекс-Дауна. Тени побежали с холмов в долину. Утренняя прохлада еще сохранялась в воздухе; проснувшиеся птицы оглашали своим пением лес по обе стороны дороги. Почти прозрачный туман висел в низинах.

Том Бакстон стоял около машины и оглядывался по сторонам. Ему трижды звонили, два раза сам Гарольд Стейнер, один раз – его помощник. Каждый раз ему приказывали ничего не предпринимать и оставаться дома, чтобы они были уверены, где его можно найти. Бак-стон догадывался, что должно произойти, но не хотел, чтобы это случилось около его дома, на глазах жены и дочерей; он вообще не хотел, чтобы это происходило, но это было соображение уже другого порядка. Самое неприятное заключалось в том, что это сделают с ним не в тот момент, который выбрал он сам, и, значит, он не сможет контролировать происходящее.

Заднее сиденье его машины было забито канистрами с бензином, купленным на разных заправках. Бакстон встал на вершине холма, чтобы полюбоваться восходом солнца, и теперь глядел вниз, на пустую, длинную и прямую дорогу, на то место, где возле обрамляющих поле лип она резко поворачивает налево. В двадцати футах от поворота паслось у ручья стадо. Он посмотрел на часы. Салли и девочки еще спят. Он им сказал, что поедет на загородную встречу и что выехать надо очень рано. Салли пошевелилась и что-то сонно пробормотала, когда муж вылезал из постели; потом протянула теплую со сна руку, чтобы вернуть его для прощального объятия. Чтобы придать достоверность своей легенде, ему пришлось принять душ, побриться, одеться в деловой костюм и натянуть галстук. Перед тем как спуститься вниз, он задержался на лестнице, раздираемый желанием войти в комнату дочерей, но в конце концов прошел мимо – у него не хватило мужества. Он приехал на излюбленное место семейных пикников, остановил машину на подъеме и переложил канистры с бензином из багажника на заднее сиденье.

Снова садясь за руль и включая мотор, он издавал тихие плачущие звуки – слабые, похожие на жалобные стоны котенка. Машина сначала ехала медленно, потом набрала скорость. Где-то метров за шестьдесят до поворота мигнули тормозные огни, автомобиль было приостановился, но почти сразу же разогнался снова; Бакстон остервенело переключал передачи. Когда он достиг изгиба дороги, мотор работал на самых высоких оборотах. Автомобиль рассек дорогу надвое, на секунду воспарил над придорожной канавой, а потом со страшной силой врезался в липы, ломая нижние ветки. Стадо в панике унеслось в дальний конец пастбища.

На мгновение воцарилась тишина. Природа словно поглотила всю энергию удара, как вентилятор, засасывающий дым. Через пару секунд полной тишины снова послышалось пение птиц и шелест листьев на ветру; издалека донеслось блеяние овцы, потерявшей ягненка. И вдруг раздался низкий глухой звук взрыва, эхо от которого разошлось вверх по холму, словно удары пневматического молота; из машины внезапно вылетели блестящие языки огня, моментально охватившие кузов; красные и оранжевые лепестки горели, как солнце.

* * *

Дикон просыпался и засыпал снова. Но вот он услышал голоса и смех: через парк шли в школу дети. Он сел. Трава уже высохла, он перевернулся на живот и подставил солнцу свою подмокшую спину. В голове у него была пустота, в ушах звенело, но когда он встал на ноги, то обнаружилось, что идти вовсе не так тяжело, как могло показаться. Дикон направился к главному входу в парк в поисках спиртного.

Часть вторая

Глава 35

Птица широко раскинула крылья – метра на четыре или даже больше – и парила в воздухе так свободно, словно весила меньше щепотки пепла. Если бы вы мысленно нашли центр описываемых ею кругов и провели бы оттуда вертикаль к земле, то увидели бы мертвого детеныша ламы. Несколько дней назад мать, широко расставив ноги, вытолкнула из себя новорожденного и разорвала пуповину, но жеребенок родился слабым и, несмотря на все ухищрения матери, не мог сосать молоко. Малыш так и не поел до наступления ночи – верный признак того, что он не жилец.

Три дня лама не отходила от детеныша. Мать охраняла и защищала маленькое безжизненное существо, словно сила ее инстинкта могла вернуть ему жизнь. Хищники и падальщики пытались приблизиться, но она каждый раз яростно кидалась на них, и они ретировались. Иногда они собирались по трое-четверо и ходили кругами вокруг трупа; лама бежала в одну сторону, прогоняла хищника и возвращалась к телу жеребенка; потом бросалась в противоположную сторону, преследуя зверя. Но теперь ее силы иссякли, материнский инстинкт ослабел – пора было уходить. Лама в последний раз обнюхала маленький безжизненный мешок кожи и вялые ноги, лизнула их и потрусила прочь, пробираясь среди огромных валунов.

Сонни Морено смотрел, как птица снижается и планирует на мертвечину. «Господи, – пробормотал он про себя, – они действительно великие матери». Ловко орудуя крючковатым клювом, словно разрывая тряпку, птица быстрыми уверенными движениями вспорола жеребенку живот и засунула голову во внутренности. Потом она вылезла, испачкав лысую макушку запекшейся кровью, держа в клюве куски кишок и обрывки желудка.

Это было обычное патрулирование. Они – Сонни, Датчанин и «помойка» – сделали передышку. Кроме них, было еще три патруля, разбросанные в десятикилометровом районе. Базовый лагерь находился в тридцати километрах к югу, там располагались основные силы.

Для Сонни это был родной дом, он работал здесь всю жизнь, если не считать времени, проведенного во Вьетнаме. Размышляя об этом, он чувствовал усталость. В этом заключалась главная проблема военной службы: ты выкладываешься здесь годами, а потом становится слишком поздно заниматься чем-либо другим.

– Я был в Боливии, когда эти трусливые индейцы продали Гевару, – сказал он Датчанину. – А теперь вот здесь ловлю за задницу коммунистов. – Он внимательно наблюдал за птицей, отрывавшей куски от растерзанного жеребенка.

– Мы делаем, что можем, – отозвался Датчанин.

Это был плотный блондин с крепкой бычьей шеей, однако у него не набралось бы и десяти фунтов лишнего веса... Автомат, висевший на плечевом ремне и колотивший его по правому бедру, казался игрушкой в его кулачищах. Его настоящее имя было Пит Кноппер, но никто его так не называл. Сонни уже встречался с ним раньше: небольшая война здесь, революция там; разница между ними была номинальной – Сонни был советником, а Датчанин – наемником. Термины не играли никакой роли, когда речь шла об убийстве людей, чем они, собственно говоря, и занимались.

На соседних скалах расположились на перекур еще двадцать человек – солдаты Республиканской армии. «Помойка» – так их называл Сонни. Среди них было два офицера, которых Сонни прозвал Заячьи Зубы и Дерьмовые Мозги. Он знал их настоящие имена, но пользовался ими только при крайней необходимости. Сонни прилично владел местным языком, но употреблял его редко. Он не любил этих сукиных сынов, и его ни капельки не волновало, знают они об этом или нет.

Сонни перестал думать о политике уже в двадцать лет – вся она не стоила выеденного яйца. Террорист для одних – борец за свободу для других; освобождение для одних – угнетение для других. Здесь было то же самое: к власти вернулось ненавидимое народом, но любимое политиками правительство; убийства и взрывы в городах, партизанская война в лесах. Воюет Армия Освобождения – «Лос Либертадорес», которую поддерживают и подкармливают крестьяне. Дьявольщина, многие из «помойки» сами быликрестьянами, как, например, Нэм.

Начать с того, что, по мнению Сонни, это мало походило на войну. Враг был плохо вооружен. Они снабжались оружием, то в одной деревне, то в другой, и в этом были неуязвимы, но все их пушки оказывались дерьмовыми. Война продолжалась только по двум причинам: фанатизм партизан и качество сражающихся против них солдат, то есть «помойки».

Заячьи Зубы разворачивал походную кухню. Судя по жадным взглядам окружающих, там было кое-что поинтереснее воды. Сонни вздохнул.

– Что ты сказал?

Датчанин покачал головой:

– Так, ничего.

Сонни приподнялся и заговорил с офицером Заячьи Зубы на его языке. Тот пожал плечами и вылил в рот остатки спиртного. Сонни пошел впереди, направляясь на юг. В их районе оставались еще три деревни, и в каждой могло оказаться оружие, которое искал патруль.

Жеребенок ламы окончательно превратился в груду падали. Прилетели другие птицы, и теперь они отталкивали одна другую, спеша урвать свою долю добычи. Они ходили вперевалочку, подпрыгивая вокруг трупа, словно участники немыслимого пьяного танца смерти, хватая сырые останки и растопыривая крылья, чтобы прикрыть добычу. У них были красные клювы и головы, земля тоже покраснела от разбросанных в беспорядке кусков шкуры, ног и внутренностей. Безглазая голова жеребенка смотрела в ту сторону, куда ушел Сонни.

* * *

Они добрались до деревни еще через два часа марша и сначала залегли за деревьями, чтобы немного понаблюдать. Ничего интересного не происходило: женщины варили пищу, мужчины лежали в гамаках, дети собрались около большой хижины. Они вели себя тихо, и Сонни понял, что деревня знает о его присутствии. Датчанин взял несколько солдат и, обойдя поляну, оказался прямо напротив Сонни. Они вошли в деревню почти одновременно – выступление Сонни послужило сигналом для Датчанина.

Женщины бросили стряпать. Мужчины выползли из гамаков. Из хижин вышли еще несколько жителей. Солдаты на ходу рассредоточились и образовали два полукруга, чтобы взять деревню в кольцо.

Сонни поставил автомат на беглый огонь. Он шевельнул стволом, и солдаты справа и слева по двое пошли обыскивать хижины – пока один входил, низко пригнувшись, в дверь, другой давал быстрые автоматные очереди поверх его головы. Дерьмовые Мозги установил с одной стороны «ЛМ-6», чтобы обеспечить позицию для стрельбы. Сонни презрительно поморщился: «ЛМ-6» был командной версией «М-16»; при неумелом использовании он в лучшем случае забивался грязью, а в худшем – стрелял мимо цели. Кое-кто из «помойки» открыто протестовал против этого оружия, но к ним не прислушивались.

Заячьи Зубы доложил Сонни, что в хижинах чисто. Сонни кивнул и сделал знак Датчанину. Они вместе подошли к мужчинам и женщинам, сбившимся в кучу, словно ища защиты, около самой большой хижины. Один человек стоял немного в стороне от остальных и, казалось, ожидал, что с ним заговорят. Он был невысок, со светлой кожей и морщинами на лице, которые при ближайшем рассмотрении оказались племенной раскраской. Датчанин понимал далеко не все из того, что говорил Сонни, но он знал обычный порядок допроса.

– Мы знаем, что вы даете убежище партизанам.

– Каким партизанам?

– Мы знаем, что вы кормите их и даете им кров.

– Мы мирные люди. Сюда никто не приходит.

– Мы знаем, что вы храните для них оружие. Гранаты. Взрывчатку.

– Какое оружие?

– Мы знаем, что оружие спрятано в этой деревне.

– Здесь ничего нет.

– Мы знаем, что некоторые из вас – террористы.

– Мы мирные. Никто не уходит из деревни.

– Мы знаем, что оружие здесь.

– Какое оружие?

– Сейчас увидим.

Сонни схватил человека за руку и повернул его к себе спиной, потом носком сапога ударил его в крестец, толкая вперед. Они два раза обошли деревню, но ничего не нашли. Позади хижин, где их не было видно, Сонни предложил:

– Скажи нам, где спрятано оружие, и мы уничтожим его, а потом уйдем. Будет лучше, если ты скажешь. Никто не пострадает. Датчанину Сонни сказал:

– Он не видел партизан, он не видел оружия. В ответ Датчанин ухмыльнулся:

– Я тоже не видел.

Сонни рассмеялся. Он подтянул ремень автомата и изо всех сил ударил индейца в скулу. Тот опустился на землю, но не издал ни звука. Сонни обошел вокруг него, примеряясь, а потом с силой пнул его в спину, крякнув от усилия. Человек завыл и перекатился на бок.

– Где спрятано оружие?

– Здесь нет оружия, это правда. – Слова вылетали как короткие стоны.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Сонни.

Датчанин опустил уголки рта.

– Кто его знает? Так можно искать вечно.

– Пожалуй.

Иногда им везло больше: они находили яму или пустоту в стене, где были сложены автоматы – некоторые новые, смазанные и завернутые в промасленную бумагу, но большей частью старые или захваченные «армалайты».

– Слушай, – сказал Датчанин, – брось его.

* * *

Раздался вопль, затем смех, потом крики возмущения. Сонни и Датчанин вернулись обратно на поляну, оставив избитого индейца валяться на земле, с которой он пытался слиться и стать невидимым. Солдаты вытащили из толпы совсем молоденькую девушку и начали толкать ее в разные стороны, отбрасывая ее назад, когда она пыталась убежать, проскользнув между ними. Каждый раз на ее пути оказывался другой солдат. Они сорвали с нее одежду. Один из них держал ее юбку и хлестал ею девушку, словно просушивая мокрое полотенце в раздевалке после душа. Наконец она споткнулась и упала. Солдаты сомкнулись над ней. Двое держали девушку, а Заячьи Зубы сбросил с себя брюки и забрался на нее, похожий на толстяка, ползущего на животе по перекинутому через речку бревну. Она смотрела в сторону, на Сонни, широко раскрытыми от ужаса глазами. Ее маленькие груди тряслись от неистовой атаки офицера. Пока он оставался на ней, другие стояли, отбивая ладошами ритм. «Белые батраки на празднике урожая».

Когда Заячьи Зубы закончил, наступила очередь другого солдата. Крестьяне громко плакали и что-то кричали. Из толпы вышел мужчина и, сделав три-четыре неуверенных шага, бросился к солдатам. Дерьмовые Мозги посмотрел на него и ухмыльнулся. Он поднял от бедра свой автомат и выпустил короткую очередь в сторону приближающегося крестьянина. Одна женщина в толпе упала, получив пулю в бедро, три других куска свинца попали смельчаку в ребра, грудь и плечо. Остальные обломали ветки на деревьях.

Сонни отошел на край поляны и опустился на землю, прислонившись спиной к дереву. Датчанин примостился рядом, сев на корточки и расслабленно положив руки на колени. Солдаты придерживали колени и руки девушки. Она выглядела лет на четырнадцать. На нее залез высокий парень, одной рукой схватив ее за волосы, а другой сжимая «Калашников». Его бедра ритмично двигались, как у ковбоя на родео. Вдруг он закричал и выпустил две трескучие очереди из автомата. Пули пролетели мимо крестьян, едва не задев их.

Датчанин немного отодвинулся назад и сел рядом с Сонни. Он наблюдал, как бешеное возбуждение, точно огонь, перекидывается от одного мужчины к другому. Те, кто больше не хотел девушку, бросали безумные взгляды на столпившихся перед большой хижиной крестьян и издавали отрывистый полуистеричный смех – так дети изображают автоматную стрельбу.

– Они же разнесут всю деревню!

Сонни достал из нагрудного кармана рубашки «косяк».

– Отличная травка, выращена здесь. – Он прикурил, по старой привычке закрывая ладонью спичку, и покачал головой: – Сукины сыны!

Датчанин протянул руку и взял «косяк». Он три раза глубоко затянулся, потом встал и ушел за деревья.

* * *

В столице шла другая война. Случайная минометная атака или перестрелка на окраинах перерастала на одной из основных магистралей, ведущих в город, в настоящее сражение. Убийства, диверсии, взрывы были обычным делом. На стенах домов, на защищенных простенках банков оставались выщерблины от пуль. Все это происходило в центре столицы, где, если не считать этого, жизнь шла своим чередом. Вокруг города располагался «Шанхай» – город из лачуг, где делались бомбы и где иногда жили городские партизаны. Они приходили и уходили, неотличимые от умирающих с голоду индейцев, которые перебирались сюда из деревни и строили себе дома из обрывков толя и бочек из-под горючего. Время от времени армия обшаривала «Шанхай», молодые солдаты искали оружие, детонаторы и гранаты среди своего народа, у своей собственной родни. Им редко удавалось что-нибудь найти, но людей все равно убивали; это было время сведения счетов – молодым хотелось показать себя.

Олег Волков вышел из посольства и направился к своему лимузину. Влажность жуткая. Пока перейдешь из кондиционированного помещения посольства в кондиционированный автомобиль, отутюженная рубашка превращается Бог знает во что. В этой стране в горах лежит снег, воздух разреженный и холодный, а здесь, внизу, грибы в туалете и плесень в складках белья, принесенного из прачечной. Дальше, к северу, климат другой. Откинувшись за затемненными стеклами на кожаные подушки, он закрыл глаза и представил себе места, которых еще не видел. Новая Англия осенью: деревья пламенеют, как раскаленные печи; Аризонская пустыня, саванны Юга. Он подумал, что, возможно, остановит свой выбор на Новой Англии, но это было еще не окончательно.

Лимузин плыл по городу, точно длинная черная акула. Водитель был уже не новичок в своем деле и знал порядок. Прямо перед северным съездом с главного шоссе он притормозил на секунду и подобрал пассажира. Они проехали двадцать миль, и все это время Волков и индеец говорили на языке, который водитель так и не удосужился выучить. Потом он высадил пассажира у моста, рядом с восемнадцатым маршрутом, и отвез Волкова обратно в посольство. Даже если водитель и владел бы этим языком, он бы ничего не услышал: от заднего сиденья лимузина его отделяло звуконепроницаемое стекло. И даже если бы он слышал и понимал, то все равно не догадался бы, что Волков вкручивает индейцу мозги.

– Я получил ваши отчеты. Насколько я понял, все идет хорошо.

Индеец осторожно кивнул.

– Лучше. Намного лучше. Раньше у нас были люди, но очень плохое оружие. Теперь...

Познания Волкова в языке были весьма поверхностны и ограниченны. Индеец говорил медленно, тщательно подбирая слова, понятные русскому, и старался избегать местного диалекта и жаргона «Шанхая». В результате они обменивались короткими церемонными фразами, являя собой пародию на встречу «Благородного дикаря» и «Белого отца». Индеец понимал это и втайне забавлялся. Волков же думал, что их беседа отличается живостью.

– Ваши люди готовы?

– Готовы... – Индеец пожал плечами. – Да, мы готовы. Через некоторое время нам понадобится еще немного оружия. Мы ведь получим его?

– Ода!

– Они начинают проигрывать войну там, – короткий кивок на заросли деревьев сбоку от шоссе. – У них нет союзников среди крестьян. Курсируют патрули из наемных убийц – сброд, который они называют армией. Раньше мы не могли сравниться с ними в огневой мощи. Теперь ситуация другая.

– А как офицеры? – спросил Волков.

– Среди них у нас есть сторонники. Когда мы перенесем войну в город, остальные тоже перейдут к нам. Некоторые, может быть, и сбегут, но другие перейдут. Они не ладят между собой. У них нет веры. Тех, кого мы не можем запугать, мы сможем купить.

– Хорошо. – Волков удовлетворенно кивнул. – Очень хорошо.

– При условии, что остается в силе обещание вашего правительства, – добавил индеец. – Мы будем отрезаны от Запада после победы. Нам очень понадобится все, что вы предлагаете. Страна бедная, народ тоже беден. Больше нам никто не поможет.

– Не волнуйтесь. Запад отвернется от вас, но не мы.

Они обсудили детали: даты поставок, временные рамки, программы гражданского управления. Индеец сидел на краешке сиденья, чувствуя себя стесненно в кондиционированном салоне роскошного автомобиля. Когда водитель притормозил и высадил его у моста, индеец пошел прочь, не оглядываясь. Дорога была пуста. На развороте, откуда начинался обратный путь Волкова, послышалось шуршание шин и поднялось облачко белой пыли. Дипломат бросил взгляд через плечо на пересекающую мост темную приземистую фигурку и снова откинулся на кожаное сиденье, предаваясь мечтам. Новая Англия, думал он. Он переедет туда как раз к тому времени, когда деревья начнут покрываться багрянцем.

Лимузин плавно скользил по городу. Волков сидел с открытыми глазами, но ничего не видел. Он все еще грезил наяву. Они проехали по главной площади – новые здания из стекла и бетона вперемежку с дряхлыми величественными домами колониального стиля. Солдаты, бизнесмены, уличные торговцы, попрошайки. Магазины и кафе. Мальчик, входящий в церковь через высокую, украшенную резьбой дверь. Когда они приблизились к посольству, Волков стряхнул с себя мечтательное настроение. Он предвкушал выпивку – свой любимый «Джим Бин».

* * *

Глаза мальчика быстро приспособились к церковной полутьме. Он хорошо знал, куда идти и что делать. Привычными движениями он окропил лоб водой и преклонил колени, потом прошел, по широкому центральному проходу к алтарю. С одной стороны алтаря находилось небольшое изображение Девы Марии. Высокая гипсовая фигурка с неоновым нимбом распростерла руки, заверяя грешников в своей готовности заступиться за них. Синие и белые пятна на ее одежде были яркими, будто их лишь недавно окрасили, а ее безмятежное лицо было гладким, как яичная скорлупа.

Мальчик залез в ранец и вытащил несколько монет. В церкви царило гробовое молчание, и монеты упали в деревянную коробку с громким стуком. Он взял свечу и зажег ее от одной из тех, что стояли перед Мадонной, потом подошел к скамье прямо перед алтарем и преклонил колени в безмолвной молитве, сложив ладони и опустив глаза. Он прислушался. Вокруг все спокойно, только в углу тихонько молятся три старухи, которые начали свою литанию еще до того, как он вошел. Их хриплое пение поднимается вверх и несется под купол церкви.

Минуту спустя мальчик опустил руку и что-то достал из ранца. Потом он засунул это под скамью и слегка подвинул вглубь. Когда он вытянул руку, в ней уже ничего не было. Он снова сложил пальцы и закончил молитву, потом перекрестился и пошел к выходу.

Мальчик бесшумно переступал босыми ногами. Старухи читали молитву. Руки Мадонны были просительно сложены, лицо исполнено неистощимого терпения.

* * *

Патруль кружил больше двадцати часов, но не нашел даже следа двух других деревень. Это не походило на увеселительную прогулку: вязкая земля, заросшая высокой травой, нанесенная на карту только в грубом приближении. Сонни умудрился кое-как наладить радиосвязь с другим патрулем и узнал, что тому повезло не больше. Теперь они шли прямо на юг. Никто не сказал вслух, что они идут к месту сбора, а оттуда – к базовому лагерю, но на самом деле это было именно так.

Двое солдат напились. Владелец стереомагнитофона давал его спутникам напрокат и ревниво следил, чтобы его не надули с оплатой. Но кто бы ни включал его, из динамика все время шел хриплый металлический звук. Сонни удалось перенастроить его. Пел Сэм Кук:

Я науки учил – и не выучил.

Я французский зубрил – и не вызубрил.

Зато выучил я...

Дерьмовые Мозги перевесил автомат на спину, словно зная наверняка, что он ему не понадобится. Он рассмеялся, когда один из пьяных зацепился ногой за сучок и упал на колени. Сонни повернулся к Датчанину, собираясь сказать: похоже, что хотя бы один из этих придурков знает, что происходит. Он начал:

– Похоже, что... – И в этот момент по патрулю откуда-то сверху ударила автоматная очередь, выбив первых трех человек. Их будто поймали с помощью лассо и утащили в сторону.

Очередь из «М-16» взяла правее, в направлении «два часа». Сонни повернулся в сторону источника огня и начал стрелять влево близко к земле, делая поправку на траверс. Одновременно он отходил назад, надеясь найти укрытие. Было невозможно понять, как близко находится засада. Датчанин выпустил два автоматных рожка и одновременно с Сонни отполз по-пластунски к группе деревьев.

– Где эти сосунки? – Сонни настраивал полевую рацию.

– Не знаю. Где-то высоко. – Датчанин пытался засечь противника.

Трое мертвецов валялись рядом с дорожкой, остальные залегли в двадцати метрах и открыли беспорядочную пальбу. Они оказались под ураганным огнем гранатометов.

– Что это за хреновина? – Сонни вытащил антенну и наклонил ее назад, чтобы противник не заметил ее.

– Гранатометы. Они достают досюда.

– На три сотни метров?

– Пожалуй, даже на четыре.

– Дьявольщина! – Сонни вгляделся в даль. – Они подтянули снайперов. – Он снова опустил голову и начал говорить по рации.

Обстрел не прекращался, оглушающий рев автоматического оружия заполнял воздух. Словно строилась стена огня, под прикрытием которой противник должен начать атаку. Сонни различал стук «ЛМ-6».

– Ну и кого, по их мнению, эти мудаки убивают?

Датчанин покачал головой.

– Они ни черта не видят.

– Знаю. – Сонни вернулся к рации. Он не мог сообщить ничего, кроме собственных координат, и, когда через пятнадцать минут прилетел «Ф-4Ф», это было только для проформы. Пилот облетел район, потом быстро развернулся и зашел на второй круг. На дальней стороне холма встал человек с гранатометом на плече. Он стоял, широко расставив ноги, следя в прицел за самолетом, пока тот не полетел прочь и не показал турбины. Тогда человек выпустил ему вдогонку снаряд.

Датчанин поднялся из укрытия, выступил вперед и выпустил весь рожок в стрелка. С ближних деревьев дождем посыпались ветки. Он сделал шаг назад, потом еще один и сел. Три мокрых пятна размером с кулак появились на его куртке.

– А, черт! – выругался он и начал отталкиваться ногами, чтобы заползти поглубже в укрытие, но остановился, не добравшись до ямы, где лежал Сонни. Дышал он с трудом, точно астматик.

Сонни перекатился на бок, прополз десять метров и подхватил Датчанина под руки, а потом быстро преодолел обратный путь к яме и свалился туда вместе с ним. В последнюю секунду его достала пуля, вырвав кусок мяса под левым ребром.

Через десять минут к ним на поддержку прибыли два вертолета – боевой и транспортный. Пока большая машина летала вокруг в поисках удобного места для посадки, другая пролетела вверх вдоль склона холма, едва не касаясь земли и жужжа, как рассерженная оса. Датчанин пробормотал:

– Это все неправильно... Сукины дети. – Потом свет померк в его глазах, он в последний раз непроизвольно дернул ногой, словно сбрасывая сапог, и умер, но остался сидеть, как живой.

Сонни знал все про ранения и ждал, когда начнется боль. Он выпустил несколько рожков по вражеским позициям: основной огонь противника пришелся на Помойку. Едва вертолет успел сесть, рядом с ним упали две гранаты. Парень, похожий на Заячьи Зубы, выскочил из укрытия и побежал к транспортному вертолету. Сначала могло показаться, что он невредим, но потом осколочные ранения стали заметнее, кровь проступила на форме, словно ее испачкали киноварью. Через двадцать метров он превратился в движущийся красный мешок. Сонни бежал следом, низко пригнувшись и прикрывая раненый бок. Он не остановился, чтобы помочь раненому.

Он поднялся по скату и прыгнул в вертолет.

– Взлетай, т-твою мать! – завопил он.

– Ты кто? Командир? – Пилот был американец.

– Ни черта! Взлетай!

Боевой вертолет выпустил свои «стингеры» и уже возвращался. Сонни увидел, как он вдруг потерял скорость и уклонился от курса, а потом огромный огненный шар разорвался внутри него. На земле, в том месте, где была кровавая бойня, корчился человек. Ему прострелили ноги, но он полз по заросшим травой кочкам, подтягивая свое тело, как сумасшедший пловец. Снайпер развлекался, попадая, не целясь, то в спину, то в руку, то в зад, но человек упорно полз вперед, пока пуля не раздробила ему основание черепа. Он подпрыгнул, как вытащенная из воды рыба, и затих.

Двадцать или тридцать очередей простучали по обшивке вертолета, как молот по наковальне. Череп Сонни едва не раскололся от этого глухого звона. Он вскочил и заорал:

– Взлетай, хуже будет! Взлетай!

Наконец они поднялись в воздух, и стало слышно только урчание моторов.

Глава 36

В комнате находились два генерала и работник контрразведки. Генералы были немногословны, лишь время от времени обмениваясь парой быстрых фраз на своем языке.

«Они думают, что я не понимаю их», – подумал Сонни. Он знал, кто они такие: один заправлял страной, другой – войной. Разведчик задавал вопросы.

– Когда вы атаковали?

– Каковы были силы врага?

– Каковы были ваши потери?

– Каковы были их потери?

– Какова была их огневая сила?

Сонни вытащил «косяк» из кармана штанов. Ему все еще больно было двигать рукой. Прикурив и глубоко затянувшись, он посмотрел разведчику прямо в лицо.

– Я не знаю, где они их взяли, – сказал он. – Но они у них были. Мы вляпались по-настоящему.

– "Они" – это что?

– Мне уже приходилось иметь дело с разной дрянью – БАРами, «ли-энфилдами», веблевскими пистолетами – это все дерьмо. Но те парни были вооружены что надо. У нас были «Калашниковы» и «М-шестнадцатые», а у них – минометы...

– Как вы сказали?!

– Это «М-шестнадцатый», оснащенный снизу гранатометом. Если я не ошибаюсь, они палили в нас и из «АР-пятнадцатых». По-настоящему крутое оружие. Диверсионные десантные пулеметы. Стреляет, чуть тронешь курок. Очень хитрая машинка. Пластмассовое ложе, конвейерная сборка, отличная конструкция, не надо ни чистить, ни разбирать. Их можно демонтировать и снова собирать, как детский конструктор. Из такого миномета при мне сбили истребитель и боевой вертолет со «стингерами». Мы в дерьме. Слушайте... – Он затянулся сигаретой. – Почему вы не сказали мне, что происходит?

– Как твоя рана? – спросил разведчик.

– Пошел ты... знаешь, куда... – рявкнул Сонни.

Генералы быстро заговорили между собой, понизив голоса. За последнее время они уже не в первый раз получали подобные сведения. Это было серьезно, настолько серьезно, что один из них пришел на встречу, пропустив обеденную службу.

* * *

Тусклые люстры в церкви давали слабый свет. Свечи, стоявшие у пяти маленьких скульптурных образов, отбрасывали пляшущие тени на некрашеные оштукатуренные стены и освещали лицо Девы Марии мягким желтым светом. Перед ней стояло в три раза больше свечей, чем перед другими святыми.

У скамьи, где утром молился мальчик, теперь стояла на коленях девушка. Сам генерал отсутствовал, но в церковь пришла его любовница. У нее были темные глаза самки и узкая талия. До того как генерал нашел ее, она работала кассиром – продавала билеты национальной авиакомпании. Девушка не слишком задумывалась о своей теперешней жизни с генералом, но твердо знала, что она ей нравится больше, чем прежняя. Теперь у нее были вкусная еда, тонкие вина, модные тряпки, большие крутые машины и деньги. Много денег.

Она поправила кружевную накидку на черных волосах, встала на колени и расправила юбку на икрах.

Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum...

По площади быстро проехала машина и затормозила напротив церкви. Пассажир выдвинул антенну на детонирующем устройстве и привел механизм в действие.

Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis...

Водитель утопил педаль газа, и в тот же момент раздался взрыв, Сначала шум был слабым и далеким, но когда ударная волна достигла полуоткрытых дверей церкви, ревущий поток вынес обломки камня и клубы пыли на каменные ступени лестницы и на тротуар.

Двадцать четыре человека были убиты, многие – ранены. Священник погиб. Мальчики, прислуживающие при алтаре, погибли, как и большинство верующих с ближайших к алтарю скамей. Любовницу генерала будто ветром сдуло со скамейки, и она пролетела по всему проходу. Одна ее нога так и осталась, согнутая, у скамьи. В животе у нее зияла огромная дыра; ее внутренности вылетели наружу и шлепнулись на каменный пол кроваво-синей массой. Она была еще жива и не понимала, что произошло. Боли не было. Она осознала, что смотрит на Мадонну, в ее спокойные сосредоточенные глаза, на ее распростертые руки. Ее гладкие щеки оказались забрызганы чем-то непонятным. В ушах у генеральской любовницы стоял гул, будто огромный хор тянул одну и ту же ноту. Мадонна протягивала к ней руки, чтобы помочь ей подняться. Каким-то непостижимым образом кружевная накидка осталась у нее на голове. Она пошевелилась, попробовала встать – и умерла.

Когда об этом доложили генералу, он рассердился и испугался. Он понял, как близко к нему была смерть в это утро. Были проведены новые совещания. Сделаны телефонные звонки. В «Шанхай» послали подразделение Республиканской армии. Они оставили там несколько убитых, но вернулись с пустыми руками. Генерал не спал до утра. Ворочаясь под простынями, он оплакивал потерю любовницы. Она была красивой и жизнерадостной. Она могла сосать у него больше получаса.

* * *

– Хорошо, – сказал Остин Чедвик. – Очень хорошо. – Он аккуратно разложил отчеты на столе. Один из них касался смерти Тома Бакстона, в другом говорилось о жестокой расправе с патрулём Сонни. – Все идет как надо. Что с Бакстоном?

– Несчастный случай, – ответил Стейнер.

– Так думает его семья?

– Да.

– Полиция тоже так думает?

– Полиция думает так, как ей приказывают.

– Ясно, – кивнул Чедвик. – Что сказал русский?

– Скоро мы об этом услышим.

– Хорошо. – Чедвик помолчал. – Но у нас остается еще пара концов, Гарольд.

– Дикон?

Последовал быстрый кивок.

– Он опять принялся за старое, это верно?

– По нашим сведениям, он не живет дома, гоняясь за спиртным, и его враги знают об этом. – Стейнер хитро усмехнулся, приглаживая рукой и без того гладкие волосы.

– Н-да... – протянул Чедвик, обдумывая ситуацию. – Пьяный на канате. Но сейчас он меня не слишком беспокоит. А вот Аллардайс...

– Он исчез, – сказал Стейнер. – Как в воду канул. – Он всегда умудрялся говорить невпопад.

Чедвик вскочил на ноги.

– Я не хочу слушать эту ахинею, Гарольд. Этот парень – маньяк, но он не глуп. Ему нравится то, что он делает, и он не собирается останавливаться. Его могут поймать. Может быть, его поймает кто-нибудь, кто нам не подчинен, Гарольд. Черт побери, мы ведь не можем контролировать каждого патрульного полицейского. Он маньяк, но не идиот.Ему кое-что известно, Гарольд, и он может продать свою информацию. Я хочу, чтобы его нашли! Никто не может вот так взять и пропасть.

«Этот парень может», – вертелось на языке у Стейнера, но он этого не сказал.

* * *

Вместо него это сказал кто-то другой, в другой стране и по иному поводу.

– Не один Аллардайс, пропал также один из наших людей.

– Кто?

– Боб Гоуер. Это имя что-нибудь говорит вам?

– Да, – ответил майор Йорк. – Это было не так давно. Дом майора удалось найти не сразу, даже при том, что тот дал ему подробные инструкции. Узкая щебеночная дорожка, ведущая через небольшую рощу, загон для скота, двое ворот фермы... Мартин Редферн дважды пропускал поворот к аккуратному садику Йорка. Ему почудилось, что он попал куда-то на север, в глубинку. Подстриженная лужайка и яркие цветочные клумбы – плод неусыпных забот хозяина – выглядели удивительным оазисом среди дикой природы. Это казалось почти нереальным.

Майор налил две кружки пива и пригласил гостя в сад. Они уселись в плетеные кресла лицом к зеленеющему сочной травой выгону. Над чашечками цветов кружились пчелы. Редферну показалось, что время остановило свой бег.

– Итак... – Майор отпил из своей кружки и, не глядя, поставил ее на траву. – Дикон – лишь один из многих, понимаете? – Широкий жест руки, по-видимому, должен был обозначать этих «многих». – Видите ли, в нашей политике произошли изменения: мы теперь меньше стали беспокоиться о проникновении «красной заразы» и о «внутреннем враге». – Он выделил интонацией оба эти выражения, чтобы показать, что считает их довольно глупыми. – Раньше мы старались держать под контролем всех леваков: коммунистов, профсоюзных лидеров, либеральных членов парламента, противников апартеида, а в последнее время еще и защитников природы, хотя я никогда не мог взять в толк, как можно подорвать основы государственности, защищая бабочек. – Он пожал плечами. – Как бы то ни было, в это были вовлечены многие структуры: телевидение, радио и другие средства массовой информации. Но результат, по-моему, получается обратный.

– Нужна дискредитация... – пробурчал Редферн.

– Вот именно. – Майор улыбнулся. – Были люди, которые потенциально могли стать нам полезными. Например, Стефен Уорд – остеопат, лечивший знаменитостей. И их жен – может быть, это даже важнее. Ты слышал о нем?

– Конечно.

– Да. Со временем из него получился бы удобный козел отпущения. Аллардайс тоже был чем-то в этом роде. Мне удалось купить сразу нескольких. И у каждого были важные контакты в той или иной сфере. Это примерно как вербовка парикмахера: у него в кресле люди чувствуют себя в безопасности и высказываются свободно.

– Где вы нашли Аллардайса?

Майор помолчал, припоминая.

– На рауте в Глостершире. Он часто посещал такие сборища. Его приглашали клиенты. Насколько я помню, это был милый и любезный человек.

– Он много давал нам?

– Больше подтверждений, чем новостей, насколько я знаю. Время от времени его спрашивали о выполнении задания.

– Вы?

– Обычно я. Потом я передал его Григу.

– Знаю. Григ организовал дело Лоример.

– Это меня удивляет. Зачем было использовать Аллардайса?

– Нужно было все проделать быстро, даже срочно. Требовался несчастный случай. Им нужен был кто-то, кто смог бы прийти к ней и убить, не дав ей ничего заподозрить, или оказать сопротивление, или хотя бы сказать подруге, что она ждет посетителя. Все должно было выглядеть так, будто в момент смерти она была одна. Фактически она действовала так, словно была одна, – что может быть убедительнее?

– Я думаю, что Григ не вполне справился с этим, – проворчал Майор.

– Вы правы.

– Аллардайс вызвался сам?

– Это совпадение. У Лоример была встреча с Аллардайсом. Позднее в тот же день Аллардайс увиделся с Григом – одна из регулярных встреч. Среди прочих сообщений Аллардайс упомянул о том, что узнал от Лоример, – очевидно потому, что услышанное показалось ему связанным с криминальной деятельностью. Времени на раздумья не было. Григ сказал, что это важно, и спросил, есть ли какой-нибудь способ заставить Лоример молчать. Аллардайс сказал, что есть, но нужно время. Они обсудили это. Появился вариант убийства девушки сначала в теории. Аллардайса это не испугало: похоже, он заинтересовался. Григ осторожно заигрывал с ним, понимаете, обсасывал эту идею будто бы в шутку. Аллардайс все больше и больше сживался с ней. Наконец он открытым текстом предложил это и даже сказал Григу, что может сделать это сам.

– Вы консультировались с кем-нибудь еще?

– К тому времени было решено, что девушка должна исчезнуть. Были и сомнения, но Аллардайс быстро получил «добро». Это не...

– Не очень странно. Помню, однажды мы использовали носильщика в отеле, а потом отправили его «на пенсию» – примерно через год. Хотя в таких делах приходится соблюдать осторожность.

– Да.

– Теперь у вас есть исполнитель, который решил работать на самого себя.

Редферну надоело выслушивать самоочевидные вещи.

– Да, – ответил он. – А почему так важна эта махинация в банке? Майор знал, что на него все еще распространяется действие Закона о государственной тайне, но в нем были четкие инструкции, в которых говорилось, что ему разрешено, а что – нет.

– Нам крайне необходимо найти Аллардайса, – добавил Редферн.

– Я расскажу вам все, что смогу вспомнить. – Майор улыбнулся. – Это объясняется простой любознательностью, – сказал он. – На самом деле меня не очень волнуют дела, в которые влезает служба. Я живу здесь на отшибе и выращиваю цветочки. Для меня все это вчерашний день.

Воспоминания майора помогли не очень. Впрочем, Редферн и не ждал многого, в теперешней ситуации это было лучше, чем ничего. За домом и конторой Аллардайса следили. И там, и там вскрыли телефоны и поставили подслушивающие устройства, но безрезультатно. Один раз человеку, следящему за «жучками» в конторе, показалось, что он слышит звук закрывающейся двери, а потом тихий шелест, который мог означать, что кто-то ходит по комнате. Двое парней поднялись на лифте на четвертый этаж и вошли в маленький номер, снятый Аллардайсом под офис, но это была ложная тревога. Сидящие в здании напротив люди с камерами и полевыми биноклями могли бы сообщить им, что они зря теряют время. В это утро приходили и уходили около тридцати человек – сотрудники, посетители, курьеры. Но никто из них не был похож на Аллардайса.

Проверявшие источник шума парни вернулись через восемь минут и отрапортовали: никого, кроме швейцара, охранника и нескольких людей в коридоре, спешащих по своим делам. Среди них была и высокая женщина с длинными черными волосами в персиковом платье. Но об этом они докладывать не стали. С какой стати? Они едва заметили ее.

Глава 37

Дикон добыл-таки спиртное и даже не один раз приложился к бутылке. Следующую ночь он провел на кладбище у реки. Там не было церкви, только обширный некрополь с улицами из положенных строгими рядами могильных плит. Проснувшись, он обнаружил, что лежит рядом с Имодженом Сеймуром (1851 – 1935). Он всего лишь заснул.

Где я? – пробормотал Дикон и поднялся, опершись руками о камень.

Бутылка, купленная вчера на остатки денег, стояла прислоненная к стальной ограде последнего пристанища Имоджена. Дикон сделал глоток и посмотрел бутылку на свет: на две трети пуста, осталось на пару раз. Грустно. Он перелез через кладбищенскую стену, пересек мост, забитый стремящимися в город машинами, и пошел на юг. Выхлопные газы рвали ему ноздри. Дикон допил бутылку и снова заснул – до тех пор, пока машины не поехали в обратную сторону. Он не ел уже больше двух суток.

Ни денег, ни выпивки. Дикон решил проблему просто: войдя в небольшой винный магазин, он спросил бутылку виски. Когда хозяин поставил ее на прилавок, Дикон сказал:

– Я не буду платить за нее.

Хозяин протянул руку, чтобы забрать свою собственность, но когда увидел каменное лицо Дикона, его рука застыла в воздухе. Дикон вышел. После его ухода хозяин поднял трубку и набрал номер, но, не дождавшись и первого гудка, отказался от своего намерения. Как расскажешь о случившемся, не выставив себя полным кретином?

Лаура провела большую часть дня и ночи, объезжая окрестности, пока не поняла, насколько это бессмысленно. Ей ничего не оставалось, как сидеть дома наедине со страхом: она боялась за Дикона и за самое себя.

* * *

Он прошел около мили, но еще не откупорил бутылку. Самочувствие было паршивым, но не из-за похмелья и плохого сна. И не из-за Мэгги. И даже не из-за того, что одно наложилось на другое.

Его мозг сверлил назойливый вопрос. Время от времени он мотал головой из стороны в сторону, словно ворот рубашки натирал ему шею. Он пытался избавиться от задающего вопросы инквизитора, который становился невыносимо настойчив. Дикон не хотел его слушать, потому что знал: инквизитор говорит его собственным голосом.

Пара глотков приглушила бы въедливый голос. Еще пара сделала бы его чуть слышным. Несколько последних довершили бы дело – он перестал бы слышать голоса, как действительные, так и воображаемые.

«Что?..»

Дикон резко мотнул головой.

«Что ты?..»

Он ускорил шаг, словно надеясь убежать от голоса.

«Что ты сейчас?..»

Он отвинтил колпачок с бутылки, потом повернулся и прислонился лбом к стене, вдоль которой шел.

– Прошу тебя, – начал он. – Я не хочу...

Секунду спустя он выпрямился и направился к стоявшей неподалеку скамейке. На ходу он уронил бутылку и ушел от нее. Потом сел и услышал голос:

«Что ты испытываешь?»

– Отчаяние. Утрату. Злость.

«Так ли это?»

– Конечно. А что я должен испытывать? Я узнал, что женщина, которую я боготворил, изменяла мне в то самое время, пока я, идиот, думал, как все распрекрасно, как все у нас идет по-особому.Дьявольщина! Я строил на этом всю свою жизнь, а ты спрашиваешь...

«Боготворил?»

– Конечно! А как, черт побери, можно это назвать по-другому? Или это слишком нежное слово? Разве эти слова придуманы не для того, чтобы люди их использовали?

«Все так. Оно выражает твои чувства. Но оно не объясняет, почему и насколько это было умно».

– Умно?

«Именно. Эта женщина, эта Мэгги... Чего ты ждал от нее? Ты считал, что она возьмет на себя ответственность за твою жизнь? Чья, в конце концов, эта жизнь?»

– Я просто... я хотел сказать, что любил ее.

«Отлично. Выходит, ответственность на тебе. Ты любил ее. Разве отсюда следует, что она должна подчиняться придуманным тобой правилам?»

– Черт возьми, она же обманываламеня!

«Значит, у нее тоже были проблемы».

– Как ты не понимаешь! Все шло отлично, просто как в сказке. У нас все складывалось идеально – интимная жизнь, все... А она...

"Это было не так, дружище. Ты думал,что это так. Ты слепо любил ее, но это твоя проблема, а не ее. Послушай, что ты сейчас чувствуешь?"

– Утрату, злость.

"Ты пропустил «отчаяние».

– Но...

«Ты чувствуешь себя не так погано, как можно было ожидать, правда?»

– Что?

«Ты чувствуешь себя не так скверно, как тебе хотелось бы».

– Что, к дьяволу, ты в этом понимаешь?

«Я сказал, что ты чувствуешь себя не так паршиво, как хотел бы чувствовать».

– Болтовня! Кто ты такой? Какой-нибудь треклятый психоаналитик?

«Отвечай на вопрос!»

– Конечно, я чувствую... вчера я чувствовал себя совсем погано. Мне хотелось умереть.

"Да, знаю. А что ты ощущаешь сейчас?"

Послушай, я не могу справиться с...

«Разве у тебя в душе нет капельки, хотя бы капельки облегчения?»

– Облегчения?

«Именно. Тяжесть любви к Мэгги, оплакивания Мэгги, тоски по Мэгги – разве она не стала легче. Что ты об этом думаешь?»

– Я думаю, что ты совершенное дерьмо.

«Ладно, попробуем сказать по-другому. Если ты чувствуешь себя не так погано, как, по твоему мнению, должен был чувствовать, то чем это можно объяснить?»

– Не знаю.

«Есть хоть какое-то утешение, которое заставит тебя бросить бутылку? Есть ли что-нибудь, способное облегчить боль, спасти жизнь? Если есть, то что это такое?»

– Это ты говоришь, что оно существует, а не я. "Еслионо существует. Что это?"

– Не знаю.

«А все же?»

Не знаю.

«Говори, кретин!»

– Лаура.

* * *

Дикон перешел через улицу к стоящей на углу телефонной будке и позвонил. Он назвал Лауре улицу. Она сказала, что приедет и заберет его. Повесив трубку, он обернулся и увидел четырех человек. Один из них был Маркус Архангел. В конце квартала стоял припаркованный черный лимузин.

«Боже правый! – подумал Дикон. – Я к этому не готов!» Он побежал.

Даже будучи в никудышной форме, он умудрился опередить преследователей на двадцать метров, потому что они не ожидали от него такой прыти. Они думали, что он будет пьян. Архангел что-то крикнул ему вслед, но остался на месте. Часы показывали полдесятого. Солнце еще не зашло и не было возможности улизнуть под прикрытием темноты. Дикон повернул за угол и поискал глазами какое-нибудь убежище, но не нашел. Прохожие глазели и поспешно расступались, чтобы пропустить бегущих. Никто не собирался ему помогать: опыт горожан подсказывал, что надо стараться не быть замешанными. Единственным преимуществом Дикона было то, что преследователи почти наверняка не решатся стрелять в него на улице. Они рассчитывали затащить его в машину без особого труда: потасовка, недовольный пьяница, пара осторожных свидетелей – на этом инцидент кончается, и лимузин исчезает. Повернув на другую улицу и увидев, что на ней полно людей, Дикон замедлил бег до обычной ходьбы. Может быть, не каждый захочет показать себя героем, но в полицию обязательно позвонят, чтобы сообщить об убийстве.

Четверка преследователей едва не сбила его с ног. Один из них прошипел:

– А теперь, парень, давай назад, к машине. И не вздумай выкинуть какой-нибудь номер. Если тебе это нравится, можешь умереть прямо здесь.

Дикон не поверил ему, но он не верил и в то, что сумеет от них уйти. Рано или поздно наступит момент, когда они нападут на него. Если он пойдет дальше, они последуют за ним, а сзади будет медленно ползти лимузин.

Недалеко от угла, откуда он звонил, но не слишком близко от машины, в которую его собирались затолкать, располагался паб с несколькими деревянными скамейками снаружи. Не доходя до него совсем немного, Дикон резко ускорил шаги и неожиданно сел на скамью. Парни остановились, и один из них сказал:

– Зачем ты создаешь трудности? Ну какая тебе разница?

Они сели с ним: один – рядом, другие – напротив. Улыбаясь, подошел Архангел.

– Я не вижу для тебя выхода из этой ситуации, Дикон.

– Я могу сидеть здесь вечность.

– Мы подождем.

– Я могу позвать полисмена.

Архангел рассмеялся:

– Зачем? Чтобы попросить его о защите? Рассказать о незаконно взятом героине и подкупленном десятью «штуками» полицейском?

Дикон не ответил, незаметно следя за дорогой. Десять минут, прикинул он, плюс-минус две. Он находится недалеко от дома, а Лаура ездит быстро. Сейчас должен показаться ее «фольксваген».

– Дикон. – В голосе Архангела прозвучало сожаление и укор.

– Думаешь, я хочу вынудить тебя взять меня прямо здесь?

– Ты прав, я этого не хочу. Однако, если понадобится, я это сделаю. Десяток свидетелей подтвердят, что я был в другом месте, – некоторые из них весьма уважаемые люди.

Осталось минуты две, может быть, даже меньше.

Дикон закрыл лицо руками.

– Сначала дайте выпить, – сказал он, сквозь пальцы наблюдая за дорогой.

– Не надейся меня растрогать, Дикон.

– Мне надовыпить.

– Ах да, понимаю. Дозаправка. – Архангел улыбнулся: – Какой вопрос! Ты получишь порцию виски или даже три порции.

Он видел, как опустились плечи Дикона, будто уставшего сопротивляться. Архангел сделал знак рукой, и один из парней встал.

– Скотч, – сказал Дикон. – Двойной. – Он молча ждал, пока принесут заказанное.

Архангелу передали стакан, который он осторожно поставил против Дикона со словами:

– Пей, да только побыстрее.

«Попала в пробку или потеряла ключи от машины». Дикон со вздохом взял стакан. И в этот момент он увидел «фольксваген», поворачивающий на улицу, где стоит телефонная будка. Он поднялся с места, набрал полный рот виски и направился к лимузину, как будто смирившись со своей участью. Виски он не проглотил. Архангел и все остальные шли за ним почти впритирку.

Посередине дороги он внезапно остановился и обернулся, словно собираясь заговорить. Из-за неожиданной остановки Архангел очутился нос к носу с ним. Дикон выплюнул скотч тонкой струйкой, целясь Архангелу в глаза, потом толкнул его на ближайшего из парней и побежал по прямой к «фольксвагену».

Лаура увидела стычку, но сначала не поняла, что она означает. Потом она заметила бегущего прямо на нее Дикона и настигающих его четырех парней. Ей нужно было взять левее или правее, и лишь инстинкт подсказал ей включить правый поворотник. Парни не обратили внимания на машину: для них она имела значение только как дополнительное препятствие на пути Дикона. Они разделились: двое побежали по одну сторону от «фольксвагена», двое – по другую, рассчитывая, что он проедет мимо. Дикон бежал в прежнем направлении, пока не оказался почти под колесами. Лаура нажала на тормоз и крутанула руль вправо. Дикон отвернул налево. Машина остановилась.

Наступила секундная пауза. Преследователи пробежали мимо машины, ожидая, что Дикон будет или сбит ею, или отброшен. Когда они поняли, что происходит, Дикон уже открыл дверцу.

– Трогай! – закричал он.

Он пробежал несколько метров вслед за машиной, потом забросил ноги и захлопнул дверцу.

– Бери левее!

Водитель лимузина начал разворачиваться. Архангел сидел на дороге, протирая круглые от боли глаза и пытаясь сфокусировать взгляд. Через пару секунд лимузин стал бы поперек дороги, закрыв путь машине Лауры.

– Левее! – снова заорал Дикон.

Архангел, шатаясь, уходил в сторону тротуара, освобождая путь лимузину. Большая машина загораживала его от Лауры. Он появился в поле ее зрения, когда она устремилась в сужающийся просвет. Ничего нельзя было поделать. Бампер «фольксвагена» ударил его по ногам, и Архангел взлетел вверх и в сторону, отскочил от крыла, перевернулся и попал под бампер лимузина, прежде чем водитель успел среагировать. Одно колесо проехало по ребрам, сломав их, как штакетник, другое раздавило его голову. Глаз лопнул, словно раздавленная ногой виноградина.

Лауру так трясло, что ее нога прыгала на педали газа, как у ударника в оркестре. Дикон выкрикивал указания, и она следовала им абсолютно машинально, пока он пролагал путь по забитым улицам.

Когда они запарковались, он осмотрел машину. Ничего серьезного: небольшая вмятина на крыле и слегка перекошенный бампер. Они поднялись в квартиру, и Лаура попросила его встать в центре гостиной, чтобы можно было его осмотреть. Два дня непрерывного пьянства без еды и почти без сна сделали свое дело.

– Ты выглядишь ужасно, – заключила она и заплакала.

* * *

Дикон побрился, принял душ и помыл голову. Когда он вышел из ванной, Лаура уже приготовила спагетти, зеленый салатик, хлеб – все, что ей удалось состряпать из скудных запасов еды. В первый раз она готовила у него дома. Он молча поел. Закончив, он встал, чтобы отнести посуду на кухню. Остановив его, Лаура прижалась к его груди и крепко обхватила его руками.

– Мне очень жаль, – сказала она, не извиняясь, а сожалея о том, что он узнал.

– Все нормально. – Он похлопал ее по спине. – Все нормально.

Это было не совсем так, но можно было надеяться, что со временем все так и будет.

Глава 38

Машина Олега Волкова поднимала клубы грязно-белой пыли на грунтовой дороге. Сам он сидел за рулем трехлетнего, взятого напрокат седана, который не имел ни роскошной обивки, ни кондиционера. Ветер, влетавший в салон сквозь открытое окно, хлестал его по лицу будто мокрой тряпкой. Когда он менял позу, то физически ощущал, как пачкается его одежда.

Поездка заняла полтора часа. В обычное время она занимала столько же плюс-минус десять минут. Волков предпочитал приезжать попозже, чтобы проводить в этом месте как можно меньше времени. Городок тянулся вдоль дороги примерно на полмили. Улицы, застроенные как попало, разбегались в сторону от бывшего центра поселка. Теперь он заметно опустел: рабочие переехали в поисках работы в большие города, оставив здесь свои дома, семейный дух и неопределимое чувство общности. Поселок превратился в форпост, населенный в основном лесорубами, скотоводами и рабочими, занятыми выращиванием и отгрузкой кокаина. Теперь здесь строились только бары, игровые залы, магазины видеокассет. Построили даже пару борделей. В дряхлом кинотеатре крутили «Смертельное желание» с субтитрами на испанском.

Волков припарковался у одного из баров, вошел внутрь и заказал коктейль «Свободная Куба» – не очень смешная местная шутка, – потом немного поиграл в кегельбане. Он был первоклассным игроком в кегли и в мечтах планировал устроить игровую в своем доме в Новой Англии. Его фантазия теперь получила конкретные очертания: полускрытый разросшимся плющом дом в колониальном стиле, парадное крыльцо с колоннами, высокие георгианские окна. Может быть, вид на горы и земельный участок, принадлежащий лично ему, с парком и прудом. Он воображал, как развлекается в гостиной с девушкой, которая пока еще не имела лица, но была высокой и стройной блондинкой. Высший класс. А вот он стоит у большого окна и играет в кегли, а ветер колышет ветви осыпанных золотом берез на лужайке.

К Волкову подошел какой-то человек и начал из-за его плеча следить за растущим счетом.

– Чертовски здорово, – заметил он и отпил большой глоток пива.

Волков ничего не ответил и даже не оглянулся. Он доиграл партию, потом последовал за человеком в кабину.

– Хотите еще порцию? – спросил человек, показывая на стакан Волкова.

– Нет.

– Как знаете. Меня спрашивают, скоро ли это будет. Их связывали только деловые интересы. Волков даже не знал имени этого человека.

– Самое большее через месяц. Оружие – артиллерия, взрывчатка – в корне изменили ситуацию. Война все чаще переходит в города.

– Я слышал о том, что произошло в церкви. Но они упустили Главного.

– Это повторится. Правительство готово уйти в отставку. Здешние люди, горожане, устали. Плод созрел еще год назад, теперь они достаточно сильны, чтобы потрясти дерево.

Человек, с которым говорил Волков, все это знал. Он уже давно работал на «Эм-Доу», подготавливая почву, и знал эту страну, ее нищету, процветающее в ней взяточничество. Знал он и дипломатов, особенно тех, кого можно купить. Он молча слушал, не вдаваясь в комментарии.

– На следующей неделе прибудет новая партия, – сказал он.

– Хорошо.

– Вы сообщите об этом партизанам?

– Да.

– Товар прибудет из Германии через Израиль под видом машинных запчастей. Судя по всему, это оборудование для минирования. При удачном раскладе товар будет готов к распределению через две недели.

– Хорошо. Его надо передать, как всегда, ночью, в десяти километрах от дороги. Вы отвезете его туда на грузовике.

– Как всегда, – согласился человек. – Они спокойны на этот счет? Меня просили узнать.

– Конечно. Они думают, что знают, откуда идет оружие, и считают, что я говорю им правду. Не волнуйтесь об этом, давайте лучше поговорим обо мне.

– О чем? – Человек был удивлен, уловив прозвучавшую в голосе Волкова нотку кокетства.

– Обо мне.

– Давайте.

– Я решил, что хочу поехать в Новую Англию.

– Ну разумеется. – Человек улыбнулся. – Я вас понимаю. Новая Англия.

– Это возможно устроить?

– Конечно. Что хотите.

– Когда столица падет, начнется неразбериха – празднества, убийства, мародерство, процессии на улицах.

– Да.

– Для начала я минирую посольство: устанавливаю таймер на такое время, когда там будет возможно больше сотрудников. После этого я направляюсь к выезду из города. На дорогах будут пробки, и дальше мне не проехать. На девятом узле я жду вертолет и на нем добираюсь сюда. А отсюда взлетит реактивный самолет.

– Что вас волнует?

– Ничего. Решительно ничего. Вот только будет большой... – он поискал слово, – беспорядок. Я хочу быть уверен, что мы имеем на это право.

– Не беспокойтесь, все улажено. Ждите на девятом узле.

– У нас еще будет время...

– Очень много времени, – перебил его собеседник. – Никто не будет понимать, что происходит на самом деле,целый час, весь день, а может быть, и дольше. Повстанцы думают, что их прикроют, они не сразу усомнятся в этом. А к тому времени вы будете уже далеко отсюда.

– Да, – улыбнулся Волков, – очень далеко. – Он помолчал. – Вы сами из Новой Англии?

Человек криво улыбнулся и помотал головой.

– Сначала Чикаго, потом Техас, потом – сюда.

– Но вы видели те места? Вы там были?

– Всего два раза.

Человек больше ничего не добавил, и Волкову пришлось задать новый вопрос:

– Как она выглядит?

Похожие на парки леса, идеально обработанные поля; люди в английских костюмах, говорящие без акцента; обширные ухоженные лужайки, аллеи аккуратно обрезанных деревьев – такая картина всплыла в голове его собеседника.

– Мне кажется, – сказал он, – что именно такой Господь создал бы природу, если бы у него были деньги.

Глава 39

– Слишком рано что-нибудь говорить: еще неизвестно, как понимать это затишье. Ни войны, ни мира. Все выглядит вроде бы спокойно, но на самом деле это не так. – Фил Мэйхью говорил о последствиях смерти Архангела. Слышимость на телефонной линии была хорошей, но его голос доносился словно откуда-то издалека. – Плохо, что он умер, хотя, с другой стороны, не очень. Его не арестовали, и он не сидит в камере, руководя оттуда войсками, как император в ссылке. По крайней мере, это не мы, черт побери, прикончили его. Я готов побиться об заклад: молчание объясняется тем, что они не знают, как быть дальше. Ждут коронации.

– Меня это не волнует, – сказал Дикон.

– Понятно: ты ведь не полицейская ищейка. – Мэйхью помолчал. – Похоже, ты снова встал на ноги.

– Вроде того.

– Я искал тебя всюду. Как ты понимаешь, этого хотела Лаура.

– Я знаю. Спасибо.

– Сперва я засомневался, правильно ли она поступила. Но, поговорив с ней, понял, что она просто не могла иначе.

– Я это знаю.

– Я думаю... – Мэйхью оборвал фразу, словно уже решив, что хочет сказать, но подыскивает наиболее подходящие слова. – Я уверен, что она действительно не знает, кто это был.

Дикон не отвечал.

– Я думаю, что если бы она...

Дикон не дал ему закончить:

– Я тоже.

– Слушай, – сказал Мэйхью, – до меня тут дошел слух, который я не принял всерьез. Возможно, это чушь собачья.

– Откуда он идет?

– Об этом можно только гадать. – В голосе Мэйхью послышалась неуверенность. – Кто-то позвонил сюда, в участок. Собственно говоря, звонили четыре раза за два дня. Первые три раза в мое отсутствие. Дежурный оставил мне записку.

– И что же в ней говорилось?

– Не много. Только упоминалось твое имя. Я было подумал, что это оттебя, но потом понял, что это о тебе. Там было сказано: ждите звонка. В конце концов он позвонил мне и застал меня.

– Ну и...

– Я знаю его голос, но не лицо.

– Что он сказал?

– Я не все понял. Если ты поймешь, то мы, может быть, наткнулись на что-то интересное.

– Продолжай.

– В каком-то смысле, – сказал Мэйхью, – я надеюсь, что знаю все, что известно тебе. Помнится, мы договорились обмениваться информацией.

– У меня не было времени рассказать тебе об Архангеле. Ты же знаешь, что я сорвался на несколько дней. Не волнуйся. Если в том, что ты расскажешь, будет что-нибудь ценное, я скажу тебе почему.

– О'кей. Я получил от него три имени: Лоример, Бакстон и Эм-Доу. О Лоример я знаю. Бакстон, если я правильно запомнил, это управляющий в банке, где она работала и где работает Лаура. Правильно?

– Да.

– Что такое «Эм-Доу»? Я правильно произношу? «Эм-Доу»?

– Да.

– Что это такое?

– Транснациональная компания. Основной ее офис находится в Америке, но щупальца – по всему миру. Она владеет этим банком.

– И это значит...

Дикон подумал, что, похоже, пришло время выложить все начистоту, и начал искать способ сделать это так, чтобы его скрытность в прошлом была не столь очевидна.

– Я уверен, что там творятся какие-то финансовые махинации. Мошенничество. Я уверен, что Кэйт Лоример узнала про это, за что и была убита.

– И не она одна.

– Как?

– Этот Бакстон – он перевернулся в своей машине близ Сассекс-Дауна.

Мэйхью следил за реакцией Дикона.

– Это не был несчастный случай?

Вопрос был риторическим, но Мэйхью счел нужным ответить.

– Не думаю. Он оказался там без видимой причины. Тормоза были в отличном состоянии, а бензина на заднем сиденье хватило бы, чтобы взорвать «боинг». Я это проверил. Его семье сообщили, что произошел несчастный случай, и такой же результат даст расследование. Кто-то заметает следы, хотя для меня еще многое неясно.

Против ожидания, совесть Дикона молчала.

– О'кей, – сказал он. – В любом случае тот, кто тебе звонил, что-тознает.

– Про «Эм-Доу»?

– Я думаю, что банк обкрадывал самого себя.

– Или своих клиентов.

– По сути дела, это так и есть.

– Ты думаешь...

– Я могу лишь строить догадки, хотя кое-что проясняется.

– Тебе помогла Лаура?

Это был вопрос, хотя на секунду Дикон усомнился в этом. Пока он был в загуле, Лаура встречалась с Филом – ее привело к нему отчаяние. Помнит ли она все, что сказала ему? На самом деле Дикон не собирался ничего скрывать от Фила, просто не хотел привлекать излишнего внимания к Лауре.

– Она помогла мне умножить два на два и получить четыре, где это было возможно. Мы оба мало что знали об этом деле.

– Похоже, теперь есть кто-то, знающий кое-что.

– Ты говоришь о том, кто тебе звонил?

– Конечно.

– Он сообщил тебе что-то новое?

– Нет. Просто незнакомый голос.

– Рассказывающий о...

– Предлагающий встретиться.

– Ага. – Дикон погрузился в раздумье. – А почему тебе? Разве это дело не у Д'Арбле?

– Официально это дело ни у кого. Наверное, это был кто-то, знающий о том, что мы с тобой друзья.

– Ты думаешь, что не из гетто?

– Не исключено, что это ренегат, готовый продать свою информацию.

Мысли Дикона перекинулись на Эмброза Джексона.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– Наверное, надо встретиться.

– Где? – спросил Дикон. – Когда?

– Сегодня вечером. Время и место я сообщу ему по телефону. Я использовал обычный прием: надо выбрать выгодную позицию и попытаться удержать ее. Человек ждет у телефона, вы ему звоните и сообщаете маршрут и пункт назначения. Оттуда вы посылаете его в другое место, потом – в третье. Вам не надо следить за ним, достаточно наблюдать его приезд и отъезд. При современном уровне развития электроники это не лучший способ, но вы все же получаете некоторое преимущество.

– Как он назвал себя? – спросил Дикон.

Мэйхью рассмеялся.

– Робинсон? – предположил Дикон. – Или Джонс?

– Да, – согласился Мэйхью. – Он мог назваться как угодно.

– Ясно. С чего начнем?

* * *

– Кто это был? – спросила Лаура.

– Мы не знаем. – Дикон намотал на руку шнур для чистки оружия и протащил сквозь ствол девятимиллиметровой «беретты» пропитанный маслом тампон из ветоши.

– Этот человек... – Она не отводила глаз от пистолета. – Это он мне звонил?

– Вполне возможно, хотя я так не думаю. – Он проверил предохранитель. – Где ты будешь?

– Здесь, – ответила она.

Дикон поднял на нее глаза, потом перевел их на пистолет.

– Хорошо. – В подсознании у него шевелилась какая-то мысль, которую ему никак не удавалось сформулировать. Он знал, с чем она связана, но не мог ее четко выразить: образ, направление... нечто, уже известное ему, но трудно поддающееся осмыслению. – О чем вы говорили с Филом, пока я валялся в грязи?

– Ни о чем. Я хочу сказать, только о том, где ты можешь быть.

– Может, о Мэгги?

– Не совсем.

– О нас с Мэгги?

– Джон, как ты мог подумать! Я не настолько близко знаю Фила. Разговор шел только о деле: как найти тебя и что мы можем предпринять.

– О Кэйт? О телефонных звонках?

– Нет. Он пробыл здесь какие-нибудь десять минут. Или пятнадцать. Нас занимали только тактические вопросы: что нам делать.

– Мэйхью сообщил тебе новость про Бакстона? – Она еще не была в банке, и Дикон не знал, когда умер менеджер.

– Нет.

– Он умер.

Она побледнела.

– Как это произошло?

– Перевернулся в машине.

– Он... – Лаура сделала неопределенный жест рукой, как будто ища нужное слово. Осторожно, словно дотрагиваясь до раны, она потерла пальцами бровь. – Он... сам?

– Да.

Она кивнула и посмотрела на пол.

Дикон вставил в пистолет новую обойму.

– Я хотела бы, чтобы ты не уходил. – Ее надо было понимать так: «Я хочу, чтобы тебе не надо было уходить».

Одно звено тянет за собой другое. – Он грустно улыбнулся. – Похоже, это будет очередное звено.

* * *

Погода все не менялась: за целый день на небе не появилось ни облачка, и каждый вечер солнце садилось за горизонт, ослепляя выходящие на запад окна и окрашивая город во все оттенки красного – от розового до цвета бычьей крови. Сначала небо приобретало темно-синий цвет моря, потом – аметистовый и вдруг становилось темно-серым. Мэйхью выбрал послезакатный час, когда было уже почти темно. Дикон поставил машину у паба под названием «Принц Уэльских перьев». Почти сразу в сумерках возник темный силуэт Мэйхью. Он открыл дверцу и залез в машину.

– Я проследил его досюда и позвонил вон оттуда, – показал он на светящуюся телефонную будку. – Он уехал две минуты назад. Ты как раз вовремя.

– Он один?

– Пока да. Я послал его в «Золотые перчатки» на Фулхэмской дороге.

Дикон завел мотор.

– Будем надеяться, что он не из тех, кто любит выпить. Как он поедет туда?

– По дороге к Челси.

– Он действительно так поедет?

– Ему лучше не отклоняться от маршрута. Если он изменит маршрут, встреча отменяется. И он это знает.

Дикон повернул направо и поехал на юг.

– Сколько будет звонков?

– Четыре. Это придаст нам уверенность, хотя, наверное, займет целый час.

– А куда потом?

– В доки, на восток от Лаймхауза. Склады в это время пустуют. Там мы услышим, что он хотел нам сказать.

– Как выглядит его машина?

– Красный «сааб». – Мэйхью назвал номер.

– У него может быть коротковолновый передатчик. Личная связь.

– Знаю. Мы сделаем все возможное. Когда приедем в доки, я отведу его на полмили или больше. Это лучше, чем ничего.

– Конечно.

Они нашли паб и подождали. Через десять минут подъехал «сааб». Из него вылез человек и вошел в бар.

– Отлично. – Мэйхью выбрался из-за столика и направился к ближайшему телефону. Вернувшись, он сказал: – Приготовься.

Человек вышел из паба, сел за руль и уехал.

* * *

То же повторилось и во втором баре, и в третьем. Дикон вел машину, иногда они разговаривали, иногда молчали. По мере приближения к пункту назначения в салоне сгущалось напряжение.

– Все нормально, с ним никого нет, – сказал Мэйхью.

– Это пока он не получил наших последних указаний, – возразил Дикон.

– Он не будет знать, что они последние. А потом его поведем мы. Он сможет сообщить по передатчику район, но не точное место встречи.

– Для меня эти понятия очень близки.

– Но ты ведь делал это раньше.

– Мне и тогда это не нравилось.

Мэйхью рассмеялся.

– Не будь ребенком, Джон. Тогда мы сделали их, помнишь? Сделали!

Смутное ощущение или воспоминание, которое отказывалось вылезать на свет, не давало Дикону покоя. Что это? Что? Лаура... Фил... Связь рвалась и снова соединялась, меняя форму, как амеба под микроскопом, – ее никогда не удается опознать, потому что она постоянно переливается из одного состояния в другое. Он отбросил эти мысли и сосредоточился на управлении машиной.

Мэйхью позвонил на последнем пункте связи. Через некоторое время из бара вышел человек, сел в «сааб» и начал ждать. Дикон поравнялся с ним и мигнул подфарниками, после чего красная машина тронулась с места и последовала за ними. Мэйхью повернулся на сиденье, чтобы убедиться в этом.

– Я предпочел бы быть на его месте, – сказал Дикон.

– Это меньше мили, – отозвался Мэйхью. – Он не знает, где мы остановимся. Даже если у него есть рация, его сообщникам придется добираться до места, а потом искать нас. Не волнуйся.

Они проехали по шоссе Коммершал в сторону Лаймхауз-Бэйсина, потом свернули направо, в лабиринт дорог рядом с шоссе Ист-Индиа-Док.

– Подъезжай к причалу, – сказал Мэйхью. Минут через пять он велел ему остановиться.

Дикон свернул на обочину и выключил двигатель. Наступившая тишина оглушила его. Ему показалось-, что в ушах все еще стоит несмолкаемый монотонный шум, однако, выбравшись из машины, он различил отдаленное урчание двигателей и плеск воды, бьющейся о ступени причала и корму баржи. Его окружали пакгаузы, портальные краны, трапы и высокие – в рост человека – штабеля деревянных рам и металлических платформ для автопогрузчика. «Сааб» осторожно остановился в пятидесяти футах от их машины.

– Я поведу его, – негромко сказал Мэйхью, – а ты пойдешь сзади. Нам нужно подальше отойти от машин на случай, если его дружки идут по следу.

Человек вылез из кабины и встал у открытой дверцы – темная фигура в неверном свете луны. Мэйхью сказал вполголоса, но так, чтобы человек его услышал.

– Я пошел вперед. Держись за мной футах в двадцати. Он направился к «саабу», обогнул его по кривой и двинулся к окруженному подмостками пакгаузу. Человек пропустил Мэйхью вперед на нужное расстояние и пошел следом. Дикон знал обычный порядок. Он направился за ними, шагая с таким расчетом, чтобы постепенно нагонять человека и поравняться с ним к тому моменту, когда они достигнут укрытия. Он видел, что Мэйхью решил оставить свободное пространство между собой и машинами, и потому выбрал для разговора подветренную стену пакгауза на плохо освещенной стороне дока.

Белый, определил Дикон, рост шесть футов, одет в темный костюм. Больше ничего не разглядеть. Тусклый лунный свет, казалось, состоял из танцующих серых частиц, которые искажали фигуру человека. Процессия пересекла по диагонали двор дока. Мэйхью прошел мимо погрузочного крана, на секунду сделавшись невидимым на его темном фоне, потом появился снова. Водитель «сааба» исчез и снова вынырнул из тени крана, двигаясь с той же скоростью, что и Мэйхью. Дикон перевел взгляд на Мэйхью, проверяя направление его движения к стене пакгауза. Он снова скрылся за выступом покрытого брезентом и обмотанного веревками штабеля, потом возник у стены пакгауза. Человек, идущий за ним, тоже исчез в тени. Дикон прошел пять шагов и остановился, не спуская глаз с того угла штабеля, где должен был появиться силуэт человека. Еще три шага. Ничья фигура не пересекла вертикальную линию угла.

– Фил! – Голос Дикона резко прозвучал в тишине. Он заглянул за штабель, но никого там не обнаружил. – Фил!

Дикон пошел налево, держась на некотором расстоянии от склада и собираясь обойти пакгауз: он предположил, что Мэйхью завернул за угол здания. Вдруг послышался щелчок, и полоса света отрезала его от щели. Он развернулся и побежал назад, к машине.

Сноп света метнулся по штабелю, спустился вниз, а потом упал, словно большая белая клякса, на бетонный пол дока. Затем он скользнул назад и засек каблуки Дикона, так что тому пришлось ретироваться в сторону парапета. Фонарик кружил, будто подкрадываясь, и Дикон побежал, низко пригнувшись, чтобы свет падал поверх его головы. Луч обшаривал землю, освещая ноги Дикона, быстро, словно по инерции, пролетал вперед, но мгновенно возвращался и заливал его светом. Дикон резко остановился, надеясь затеряться в темноте, но фонарик не отставал от него – «звезду программы» снова вызывали на сцену. Потом раздался звук, похожий на удар газетой по столу, и о бетонный пол футах в пяти от Дикона ударилась пуля.

Он выпрыгнул из светового пятна и побежал направо в сторону от машин. Фонарик поискал его слева, потом еще левее, потом вернулся назад и нашел его бегущим к штабелю. Одна пуля не долетела до него, другая просвистела над плечом, звездообразно разорвав брезент и пробив металлические платформы. Дикон укрылся за штабелем, а фонарик начал рыскать вправо и влево, словно боксер, ищущий уязвимое место в обороне противника. Время от времени он перескакивал на пол за штабелем, показывая Дикону, что отступать ему некуда. Послышался негромкий металлический стук – это звенели ступеньки подмостков, по которым топали люди в ботинках на резиновой подошве. Преследователей было двое или трое.

Дикон посмотрел на угол, за которым исчез Мэйхью: один из преследователей уже мог быть здесь.

Как только они спустятся с подмостков, все закончится. Они возьмут штабель «в клещи», а если их трое, то третий подстрахует сверху – по прикрытым брезентом рамам взобраться не составит труда. Луч фонарика скакал зигзагами: направо – пауза, налево – пауза... снова направо...

Он выскочил из-за штабеля и побежал направо, к стене пакгауза. Еще несколько секунд луч продолжал ритмично перескакивать с одного края штабеля на другой, но потом кто-то услышал шаги Дикона и закричал. Фонарик бешено заметался в поисках беглеца. Под подмостками оставалось три фута непросматриваемого пространства. Дикон распластался по стене, глядя, как луч света обшаривает пол у самых его ног, не доставая до жертвы. Чтобы осмотреть всю стену, человеку с фонариком пришлось бы зависнуть в воздухе и направить свет в обратную сторону.

На Диконе был парусиновый пиджак, который он носил только из-за карманов: у него никогда не было такой пижонской вещи, как наплечная кобура. Он вынул свою «беретту» и пошел на свет, некоторое время двигаясь спиной вперед, чтобы не выпускать из виду штабель. Луч ненадолго вернулся назад, и Дикон разглядел профиль человека, который тут же исчез, и услышал заговоривший и сразу замолчавший голос. Через несколько шагов он оказался прямо под человеком. Выждав момент, когда луч фонарика уйдет в сторону, Дикон вышел из укрытия и посмотрел вверх. В отблесках света он увидел силуэт человека. Дикон присел на корточки и обеими руками поднял «беретту», крепко сжимая ее в обеих руках, чтобы выстрел прозвучал неожиданно, – так написано во всех учебных пособиях по стрельбе.

Раздался вопль боли и ужаса. Пуля ударила обладателя фонаря в мякоть плеча, он начал падать вперед лицом и судорожно ухватился за перила подмостков. При этом он загородил свет, и на полу дока появилась неестественно увеличенная тень мужчины, похожая на персонаж пьесы в пустом театре теней. Дикон снова прицелился и выпустил в него половину обоймы. Раздался страшный крик, тень дернулась и исчезла. Свет погас.

Дикон вернулся обратно под прикрытие подмостков. Сверху доносился свистяще-булькающий звук, словно кто-то всасывал через соломинку остатки коктейля со дна стакана. На металлическую лестницу капала какая-то жидкость. На верху штабеля закричал человек, и на фоне неба появилась темная фигура. Дикон поднял пистолет и, как только она перестала двигаться, спустил курок, после чего тотчас упал на землю, ожидая ответного выстрела.

Однако все было тихо. Он приподнялся на локтях и посмотрел в прицел на штабель. Ничего не двигалось. До него донесся шум шагов убегающего человека.

Добрых пять минут он оставался на месте. Где-то на реке гудела баржа, мимо проплыл прогулочный катер, украшенный гирляндой разноцветных огней, протянувшейся от носа до кормы. За ним поднялись волны, они лениво и гулко ударялись о причал через равные промежутки времени. Некоторое время спустя вода успокоилась и одновременно прекратился хрип на подмостках.

Поднимаясь по ступенькам, Дикон старался ступать как можно тише и осторожнее. На первой площадке он почувствовал битое стекло под ногами. Человек лежал на нижних ступеньках третьего пролета, сжимая руками железные перила. Дикон перевернул его, держа пистолет у виска, но в этом не было необходимости: перед ним был покойник. Дикон встал возле трупа на корточки и достал зажигалку, предварительно оглянувшись на штабель. Это было просто нервное: он знал, что они убежали.

Пламя зажигалки отбрасывало неровный круг желтого света. Дикон вгляделся в лицо убитого. Металлический корпус зажигалки раскалился у него в руке, но он не гасил ее. Узнав мертвеца, он не удивился.

– Д'Арбле, – произнес он еле слышно.

И в тот же момент он понял, какая мысль не давала ему покоя. Фил и Лаура. Он знал об этом, потому что слышал это, но никогда не пытался объяснить слышанное.

Глава 40

Дикону не составляло труда решить, что надо сделать теперь. Это был единственно возможный выбор. Он приехал к дому Мэйхью, поставил машину и нажал на кнопку звонка. Открыв дверь, Мэйхью онемел секунд на десять, а потом рассмеялся.

– Мне можно войти? – спросил Дикон.

Мэйхью посторонился и, предоставив Дикону закрыть дверь, пошел вперед, в свою квартиру, расположенную на втором этаже.

– Я не предлагаю тебе выпить, – сказал он. – Думаю, ты меня поймешь, если я налью стаканчик себе.

– О чем речь! – Дикон настороженно озирался вокруг.

Мэйхью отпил большой глоток скотча.

– Я ничего не знал, – сказал он.

– Ну разумеется.

– Я в самом деле не знал.

– Что именно?

– Пока я не услышал...

– Ты это о чем?

Мэйхью плюхнулся на широкую кремового цвета кушетку.

– Мне приказали доставить тебя туда. Я думал, они хотят предупредить тебя и пригрозить. Ты слишком зарвался. А может, было бы достаточно попросту сказать тебе, что это зашло слишком далеко. Тебя можно было бы убедить остановиться.

– Это действительно так?

– Что ты собираешься делать?

– Ничего.

– Черт возьми, Джон! – Мэйхью сердито всплеснул руками. – Ты говорил мне не все! Если бы я знал больше, я мог бы сам тебе сказать, что ты залезаешь на чужую территорию.

– Чью?

– Специального отдела.

– То есть МИ-5?

– Возможно.

– Д'Арбле?

– Да.

– Ясно, – сказал Дикон. – Им очень хочется перетасовать колоду, да? Если бы они все оставались на своих местах, мы бы поняли, откуда пахнет жареным. А какую роль играл ты?

– Роль? – Мэйхью сделал обиженную мину. – У меня не было никакой роли.Я просто отчитывался перед ними, вот и все.

– Перед Д'Арбле?

– Черт побери, Джон, я же полицейский! На чьей стороне, по-твоему, я должен был быть?

– Кое-кто пытался убить меня сегодня вечером, Фил. Кто-то стрелял в меня из пистолета, надеясь вывести из игры.

– Я же сказал тебе, что не знал об этом.

– Сукин сын!

Мэйхью сказал, помолчав:

– Мне было ведено отвезти тебя туда, потом исчезнуть и не мешать им предупреждать тебя. Вот и все. Думаешь, меня спросили, хочу ли я это делать? Когда я услышал выстрелы...

Дикон оборвал его:

– То не вернулся.

– Да. – Мэйхью поглядел внутрь стакана и допил остатки. – Да, я этого не сделал. – Он встал с кушетки и налил себе новую порцию скотча. Стоя спиной к Дикону, он спросил: – Неужели ты думал... думаешь, что я согласился бы отвезти тебя туда, чтобы помочь кому-то убить тебя? Неужели ты действительно в это веришь?

– Я не знаю, – ответил Дикон, но в его тоне явственно прозвучало: «Конечно, почему бы и нет?»

– Послушай, когда я услышал...

– Ты не мог этого услышать, – снова перебил его Дикон. Мэйхью был озадачен. – Тот, кто стрелял в меня, пользовался глушителем. Ты слышал моивыстрелы.

– Вот как! – Мэйхью перевел глаза на пиджак Дикона, быстро обшарил взглядом карманы и отвернулся.

– Д'Арбле мертв.

У Мэйхью подогнулись ноги, и он вынужден был сесть, пробормотав ругательство.

– Теперь тебе придется им позвонить, не так ли? Если только бесстрашные ищейки, которые были вместе с ним, не отважились вернуться. В этом случае позвонят тебе.

Да.

Они помолчали. Наконец Дикон сказал:

– Очень милая квартирка.

– Что? – Мэйхью показалось, что Дикон вряд ли сумел бы сказать что-нибудь более неподходящее.

– У тебя симпатичная квартирка. Мне нравится, как ты ее обставил.

Мэйхью огляделся вокруг, словно в первый раз увидев это место. Потом кивнул.

– Да, – сказал он, – это... я доволен ею.

В их беседе было что-то сюрреалистическое – спокойные банальные фразы на грани безумия.

Дикон мысленно вернулся назад во времени, четко теперь понимая, что его там ожидает. Они с Мэйхью сидели в пабе на ничейной земле, недалеко от гетто. Он только что упомянул имя Лауры.

– Подружка Мэгги, – сказал тогда Мэйхью. – Вечера сплетен в турецких банях.

Дикон должен был заметить это еще тогда. Он должен был обратить на это внимание, когда Лаура сказала ему, что бани были только предлогом, но его горе было слишком велико, и такое незначительное воспоминание осталось незамеченным. Только после сегодняшнего предательства Мэйхью оно вышло на первый план. Одно предательство указывало на другое.

Если турецкие бани были враньем, то как мог Мэйхью узнать о том, что это надо выдавать за правду? Дикон слегка улыбнулся, глядя на Мэйхью, на кремовый диван, на фотографии и картины, со вкусом развешанные между двумя высокими окнами и зеркалом в позолоченной раме, на индейский молитвенный столик, на щадящие глаз лампы «дневного света». Во всем чувствовался ее вкус. Второй дом Мэгги.

– Давненько я у тебя не был, – заметил Дикон.

– Да. – Мэйхью пытался проследить ход мыслей Дикона.

– Раньше все выглядело по-другому.

– Наверное.

– Когда ты позвонишь им, – сказал Дикон, – или когда они позвонят тебе, посоветуй им держаться подальше. А если это невозможно, то, по крайней мере, держись подальше сам. Если я увижу тебя еще раз, убью.

– Джон, ради Бога!

– Меня не волнует, – продолжал Дикон, – правду ты мне говорил или врал. Знал, что произойдет, или нет. Я не хочу тебя больше видеть.

– Если бы ты был со мной откровеннее, Дикон! Если бы я больше знал о происходящем! Я думал, дело только в том, что кто-то закрывает досье и не хочет, чтобы его ворошили снова. А тут еще история с Архангелом и менеджером банка... Ониснабжали меня информацией. Д'Арбле рассказал мне про «Эм-Доу». Я ничего не знал про нее, а теперь знаю: это настолько важно, что за это могут убить.

– Ты знал, что Д'Арбле был завербован МИ-5?

– Убита жена члена парламента, жена лорда королевства. Неудивительно, что сюда сунули нос шпионы. Слушай, – он поставил стакан и наклонился вперед, – мне все еще неизвестно, что ты знаешь.

– Правильно, Фил. Это тебе неизвестно. – Дикон помолчал, потом улыбнулся: – Ты не знаешь того, что знаю я. – Он встал. – Так что держись от меня Подальше и передай это всем, с кем будешь разговаривать.

– Я ничего не могу гарантировать.

– Я тоже.

– Я не знал! – почти выкрикнул Мэйхью.

– Мне надоело слышать это, – сказал Дикон.

* * *

Мэйхью сидел, не двигаясь, и ждал телефонного звонка. Он не понял, почему Дикон заговорил о его квартире, и решил, что его странные замечания могли быть своеобразной разрядкой напряжения. Точно так же как Дикон, сосредоточившийся на своей боли, не сразу понял, что Мэгги состояла в связи не с кем иным, как с Мэйхью, так и Мэйхью не воспринял сказанное Диконом, так как его мысли были заняты Д'Арбле и событиями сегодняшнего вечера.

По правде говоря, он уже подзабыл, что это Мэгги покупала мебель и что именно она придумывала, как украсить квартиру. Ему нравилась Мэгги, он любил спать с ней, любил связанную с этим опасность. Это возбуждало. Время от времени ему становилось не по себе при мысли о том, что она – жена его друга, но это состояние быстро проходило. Он любил Дикона, он наслаждался Мэгги. Он не допускал, чтобы эти чувства мешали друг другу. Он не рассчитывал, что Мэгги ради него уйдет от Дикона, и не хотел этого. Его удивляло и ему льстило, что их связь длится так долго – целых десять месяцев. Мэйхью переживал, когда она умерла. Было жалко Дикона. Было жалко, что ее больше нет. Однако сам он не слишком огорчился, разве что ощутил легкое чувство утраты.

Он вздохнул и пошел к телефону. Белый коврик, который выбирала Мэгги, теперь был весь заляпан кровяными следами, оставшимися в тех местах, где ступал Дикон.

* * *

Дикон придумывал кошмарные сцены. Приезжает Мэгги и дает звонок. Мэйхью заключает ее в объятия, даже не успев как следует закрыть дверь. Они поднимаются в его квартиру. Проходят в спальню. Мэгги раздевается. Фил ей помогает. Страсть так сильна, что Мэгги разбрасывает одежду в гостиной и по полу спальни. Что теперь? Что дальше?.. Она берет член Мэйхью в рот, он кладет руки ей на груди. Она раздвигает ноги, все происходит быстро, в спешке. Она ложится под него, обнимает его, лежа на спине, тяжело дышит, торопит...

Однако ничего не срабатывает. Вроде бы просто, но не выходит. Картинки распадаются на куски, актеры отказываются играть. А когда ему удается оживить сцену, то изгиб рук, ног, губ мешает почувствовать боль. Он делает новую попытку. Мэгги нагишом – он знает, как она выглядит голая. Мэйхью с ней. А сам он дома. Мэгги опрокидывается на спину, сгибает колени... Фигуры сами собой перемещаются, отказываясь двигаться в нужном направлении и теряя четкость. Дикон чувствовал себя как режиссер за плохим монтажным пультом. Наконец он решил, что не может заставить работать свою фантазию, заставить себя почувствовать боль, потому что это не очень важно. Тогда он просто спросил себя о своих ощущениях в связи с этим и решил, что это грустно, до боли, до ужаса.

Рисуя эти воображаемые картины, Дикон не находил виновного. Не находил никого, хоть убей, кого стоило бы ненавидеть. И все-таки он ощущал сильную, упрямую злость. Не из-за предательства, а из-за собственной глупости и напрасных трат.

Внезапно к Дикону пришло осознание того, что, пытаясь представить себе вечера, украденные у него Мэгги и Филом, он так и не смог восстановить в памяти ее черты, не смог увидеть ее, похожей на саму себя.

* * *

Вернувшись, он прошел прямо в спальню и избавился от пистолета. Лаура наблюдала за ним от двери, не скрывая удивления.

– Ничего не было, – сказал он. – Парень не явился.

– Это все суета сует, правда?

– Послушай, – отозвался он, – мы можем пойти только по одному пути – вслед за деньгами. Мы знаем, куда они идут, даже если не знаем почему. Второй вариант – остановиться.

– Где-то там, снаружи, – ответила Лаура, – прячется некто, убивший Кэйт и, может быть, надеющийся убить меня. Человек по прозвищу Архангел умер – из-за того, что я сбила его. Том Бакстон покончил самоубийством. Мы все это знаем. Я не думаю, что после всего еще можно остановиться. Как ты считаешь?

– Только в том случае, если ты готова к большим переменам в жизни. – Она вопросительно взглянула на него, не понимая. – Надо уехать далеко отсюда и жить в другом городе, может быть, в другой стране.

– Одной? – Она не стала ждать ответа. – Я всегда буду бояться. То, чего я не знаю, больше всего пугает меня.

– Да, – сказал он. – Я чувствую то же самое.

Они вышли из спальни. Дикон снял пиджак и бросил его на кресло. Потом подошел к окну, чтобы выкурить сигарету – привычка, которую он приобрел ради нее. Ночной воздух был таким горячим и неподвижным, что ему приходилось держать руку на подоконнике – только тогда дым не шел в комнату. Он загляделся на вереницы огней, обдумывая события истекшего дня.

Лаура унесла его пиджак в спальню, но вместо того чтобы повесить на вешалку, свернула его подкладкой наружу и засунула на полку под другие вещи в надежде, что Дикон не увидит его. На спине, пониже левого плеча, пиджак был испачкан кровью: два пятна неправильной формы. Она ничего не знала про звуки капающей жидкости, которые он услышал, после того как выстрелил в человека с фонарем и вернулся в укрытие.

Лаура решила не уличать Дикона во лжи. Она не считала, что обман оскорбляет ее или подвергает риску. Она удивлялась себе – привычка доверять людям была ей не свойственна.

Позже она спросила:

– Ты сказал «вслед за деньгами». Ты имеешь в виду Америку?

– Да.

– Я тоже поеду.

– Нет, – сказал он. – Впрочем, да. – Потом снова: – Нет.

– Так как же? Да или нет?

– Нет.

Глава 41

Эдвард Хендерсон встретил их в аэропорту Кеннеди и отвез в Манхэттен. Он пожал Дикону руку не менее сухо, чем Лауре, хотя она почувствовала теплоту в его голосе, когда он сказал:

– Я в самом деле очень рад видеть тебя здесь, Джон. Это был высокий человек, с темными волосами, одетый в строгий деловой костюм, но его широкий рот, казалось, всегда был готов растянуться в улыбке и в его стиле вождения автомобиля чувствовалась склонность к авантюризму.

Дикон многое объяснил по телефону – не все, но кое-что.При упоминании об «Эм-Доу» Эдвард сказал:

– Правда? Вы меня не удивили. – Он обещал рассказать побольше об этой корпорации.

Они проехали по шоссе Рузвельта, повернули на Кэнел-стрит, а потом к ТриБеКа. Остановив машину, Эдвард сказал:

– Квартира в том же состоянии, как и была. Хотя кто-то приходил убираться.

– Спасибо; – ответил Дикон. Он посмотрел на часы: они по-прежнему доказывали лондонское время.

– Пять тридцать, – сказал Эдвард. – Поспите и приходите обедать.

Дикон кивнул. Когда Лаура уже открывала дверцу, Эдвард сказал:

– Вы упомянули Остина Чедвика.

– Да, – ответил Джон. – Бакстон назвал мне его имя. Бакстон был...

– Я помню. А больше никого не назвал?

– Нет. А что?

– Еще есть парень по имени Гарольд Стейнер, вице-президент корпорации. С некоторых пор он недвусмысленно дает понять, что будет рад получить у нас работу.

– Но почему?

– Он хороший знаток банковского дела. Возможно, хочет иметь побольше денег. А может, ему надоело работать на одном месте или понравилось состояние дел в нашей корпорации.

– И что же?

– Я узнал, что Чедвик у него в печенках.

– Вы говорили с ним?

– Да. Но можно поговорить еще раз.

– Хорошо, – сказал Дикон.

– В восемь тридцать не рано? – спросил Хендерсон.

Дикон посмотрел на Лауру. Она сказала:

– Восемь тридцать – это отличное время.

Пока Дикон стоял в огромной центральной комнате с деревянным полом и колоннами, Лаура обошла всю квартиру.

– Дом Мэгги, – сказала она.

– Нет, теперь это мой дом.

Они забрались в кровать королевских размеров и улеглись, раскинув руки. Огромное пространство между ними казалось непреодолимым, но Лаура пододвинулась к Дикону и примостилась рядом с ним, положив руку ему на грудь и слегка согнув ногу в колене, чтобы касаться его бедра.

– Я продам ее, – сказал он. – Это, наконец, смешно. Никто ею не пользуется.

– Конечно, надо продать, – сонно пробормотала Лаура.

Глава 42

Элейн расстегнула платье негнущимися от злости пальцами и бросила его на кровать. Потом подошла к зеркалу и сдернула парик. Зачесанные назад волосы были мокры от пота. Она была похожа на незавершенное творение Бога – женские румяна, тушь, яркая помада и мужские, заросшие щетиной баки около ушей; женский лифчик, из которого сыплется вата, и мужская волосатая грудь; женские атласные трусики и выпирающий из-под них мужской член. Ни он, ни она – они.

– Это невозможно.

– Я их видела.

– Это невозможно.

У них были чемоданы. И они садились в такси.

– Уезжая куда?

– Я не знаю. Откуда мне знать?

Идиотка! Дура! Он стянул с себя трусики и швырнул их в другой конец комнаты.

– Ты была там. Ты должна была что-нибудь сделать.

Аллардайс лежал на кровати, дрожа от злости. Мускулы на его скулах напряглись, кулаки сжались, ногти вонзились в ладони. Как все изменилось! Раньше он приходил в эту комнату, садился и ждал появления Элейн. Она входила постепенно, деталь за деталью, мелочь за мелочью возникая в комнате. Его тайная сестра. Ее фантазии, ее запросы тоже принадлежали ему. Они с ней никогда не спорили, все держали внутри себя, втайне от других. В свет выходил только Майлз, только он контролировал ход событий там, где его считали уважаемым, хорошо известным и нужным человеком. Теперь ему приходилось прятаться, тогда как Элейн могла жить во внешнем мире. Но это был не лучший выход. Ее вылазки были бесплодны и рискованны. Она могла безопасно передвигаться только после наступления сумерек или в толпе, где никто к ней не приглядывался. Когда он послал ее в свою контору, чтобы забрать его записную книжку и хранившийся в тайнике маленький компьютер с закодированной информацией, ее напряжение переросло в почти осязаемый страх. Раньше она никогда не общалась с людьми, а сейчас ей пришлось говорить с таксистами и с туристами, которые спрашивали дорогу на улицах. Элейн вернулась домой вне себя от волнения.

Но хуже всего было то, что от ее прихода ничего не менялось. Только Майлз работал по специальности, только у него были связи, только его любили и льстили ему, приглашая на выходные за город. Только Майлз мог влиять на внешний мир, Элейн же была темной, внутренней силой. Теперь все запуталось. Они поменялись ролями. Но ни один из них не был настолько силен, чтобы удовлетворить потребности другого.

Аллардайс щелкнул выключателем. В полуосвещенной комнате за закрытыми ставнями появились тени. Казалось, они столпились над распухшим, покрытом пятнами телом Боба Гоуера, словно заинтересовавшись этой мертвенно-бледной разлагающейся фигурой. Майлз достал из прикроватного столика записную книжку и положил ее на стол, чтобы пробежаться по страницам. Там были все детали, закодированные изобретенным лично им шифром, вся информация, которую он собрал и передал майору Йорку.

Он вовсе не был таким уж важным информатором, но его страстное желание быть нужным, почти мальчишеская горячность выдвигали его кандидатуру на первое место. Для Йорка было очевидно, что Аллардайсу нравится знать секреты, нравится быть связанным со старшим, который в какой-то мере зависит от него; нравилось ему и то, что они с Йорком вместе борются против язычников и ничтожных смертных. Йорк немного знал психологию зависимости и воспользовался представившейся возможностью. Аллардайс был выигрышной картой прежде всего потому, что, несмотря на малозначительность собираемой им информации, он использовал безотказные методы работы.

Майлз Аллардайс никогда не собирался посвятить свои занятия медициной на благо всего человечества. В двадцать три года он уже был квалифицированным лечащим врачом, а через четыре года стал младшим ординатором. В свой тридцать первый день рождения он ушел с государственной, службы ради частной практики. Он специализировался на респираторных заболеваниях; его методы, хотя и не отличавшиеся традиционностью, с завидным постоянством давали хорошие результаты. Майлз был единственным врачом, который лечил пациентов гипнотерапией, – это было необычно, хотя и не совсем ново. Преимущество Майлза заключалось в его обаянии, авторитетной внешности и способности быстро успокаивать нервы людей. Будучи человеком проницательным и хитрым, он начал специализироваться на тех болезнях, которые бедные стараются перетерпеть и за лечение которых щедро платят богатые. Для бедных – болеутоляющие, транквилизаторы, полезные советы; для богатых – массажисты, психоаналитики, лакомства. Майлз часто прибегал к гипнотерапии, чтобы отучить курильщиков от сигарет, помочь заснуть страдающим бессонницей и дать расслабиться заработавшимся чиновникам.

Клиенты – особенно женщины – начинали доверять, ему и зависеть от него. Они видели в нем друга. Многие заходили даже дальше. Майлз лечил их в основном от болезней, связанных с напряжением и его симптомами, поэтому они говорили с ним как с консультантом или психоаналитиком. Это происходило перед началом гипнотерапевтического сеанса. Под гипнозом он мог узнать все, что ему было нужно. Пациентами Аллардайса были в основном люди, занимающие важное положение в обществе, или же мужья и жены таких людей. Дипломаты, политики, устроительницы общественных вечеров, профессиональные сплетники, финансисты, владельцы больших компаний – все они варились в одном котле. И все знали секреты, интересовавшие Йорка.

Конечно, у него были и менее важные клиенты, но Аллардайс и с ними всегда оставался начеку, собирая необходимую информацию. Именно так он узнал о дилемме Кэйт Лоример, связанной с компьютерным следом. Частично она сама рассказала об этом: подобно многим другим, Кэйт доверяла ему как специалисту. Остальное он выудил у нее под гипнозом. Если бы сеанс лечения Кэйт не пришелся на тот день, когда Аллардайс выходил на связь с Йорком, то все могло бы сложиться по-другому.

Майлзу на составило труда перенести следующий лечебный сеанс поближе. Он просто сказал ей, что собирается уезжать и хотел бы закрепить достигнутый успех – она стала курить в два раза меньше. Его заинтересованность в контакте было нетрудно заметить: в день передачи информации он звонил три раза, чего никогда не случалось прежде. Найти способ проделать задуманное оказалось нетрудно – Кэйт не видела Майлза в квартире, потому что он внушил ей это под гипнозом. Убивать было нетрудно. Нет, совсем не трудно.

Но ему трудно было остановиться. С двумя другими женщинами – леди Оливией и Джессикой Мередит – он применил тот же способ. Постгипнотическое внушение словно пеленой заволакивало им глаза. Майлз ходил по их квартирам, наблюдал за ними, стоя совсем близко. Они же занимались всем тем, что делают люди, когда думают, что остались одни. А Майлз предвкушал момент, оттягивал его, наслаждался им, пока возбуждение не переполняло его, и тогда он раздевался, надевая на себя их вещи, и в комнаты этих женщин, в их жизнь входила Элейн, дрожа от желания и ненависти.

Остановиться было не просто трудно – это было невозможно.

* * *

Рыцарь, птица, игрок на флейте, присевшая на корточки жабоподобная шила-на-гиг. Они то перемещались туда-сюда по стенам, словно входя и выходя сквозь потайные двери, то собирались у трупа Гоуера, темнея по мере приближения к нему. Каким-то образом мертвое тело превратилось в источник, излучающий силу. Ужасный тотем неподвижно сидел на стуле, подобно отвратительному, изменившемуся до гротеска фетишу. Одежда еще удерживала останки, но руки уже вздулись, от пальцев остались одни ногти, а лицо перекосилось и начало расползаться. Один глаз по-пиратски косил, а в другом отражалась темнота неосвещенного туннеля. Пропала и глупая ухмылка. На скулах слезла кожа и обнажилась кость цвета перламутра. Аллардайс увидел, как с полусъеденной головы соскользнула крыса. Остальные продолжали глодать туловище Гоуера под одеждой, от чего по временам казалось, будто его тело судорожно дергается.

Тени без устали двигались. Аллардайс закрыл глаза и вызвал в фантазии картину смерти Джессики Мередит. Но этого оказалось мало. Недостаточно. Ему было жарко, зубы лихорадочно стучали. Он услышал голос Элейн: Она пришла, принеся с собой иглу, ложку и их тайный запас героина. Да, именно это требовалось ему. Немного, только чтобы представить чарующую мелодию флейты, величественный полет птицы и яростную силу рыцаря.

– Все хорошо, – сказала она. – Все хорошо. Вот что мы с тобой сейчас сделаем...

* * *

И она медленно возникла, деталь за деталью, мелочь за мелочью. Элейн. В сгущающихся сумерках она заперла дверь и вышла на улицу навстречу огням, теплому воздуху и глухому шуму. Она шла в темном платье с маленькой черной сумочкой из мягкой кожи, настороженно и внимательно глядя по сторонам. Она двигалась среди теней, вместе с тенями, не медленно и не быстро.

Элейн проходила мимо парков и садов, прошлась по набережной. Она никого не искала и не выбирала, она терпеливо ждала нужной минуты и того человека, который придет и выберет ее сам.

Ей надо было просто провести время. Теперь, когда решение было принято, она хотела насладиться растущим предвкушением, поедающим себя, точно зверь, пожирающий своих детенышей. Она бродила уже три часа, томясь ожиданием, забираясь в самые отдаленные улицы, где никогда раньше не была, счастливая сознанием ужасной цели.

Когда настал тот самый момент, Элейн сразу это поняла: из метро вышла слегка подвыпившая девушка. Блондинка в темно-зеленом платье без рукавов, покачивающаяся на ходу. Глубокий вырез обнажал бледную шею, украшенную ожерельем из маленьких золотых палочек неправильной формы, похожих на лучи крошечного солнца.

Они вместе дошли до конца улицы. Может быть, девушке еще повезет. Может быть, ей еще удастся выбраться – или ее дом окажется близко, или ей встретится кто-нибудь из знакомых. Неопределенность приятно щекотала нервы. Но нет: девушка повернула за угол и пошла дальше: мимо магазинов, мимо кинотеатра, мимо ресторанных столиков – в сторону пустыря. Два акра травы и кустов, бульвар, обсаженный широколистными деревьями. И тропинка наискосок через пустырь.

Девушка была неглупой. Она обернулась, решая, обойти ли пустырь стороной и направиться домой по дальней дороге или рискнуть и срезать угол. Вокруг никого не было. Только позади футах в двадцати шла женщина, которая, казалось, тоже прикидывала, стоит ли рисковать и идти по тропинке. Блондинка обрадовалась попутчице и решилась.

На полдороге в глубокой темноте она услышала торопливые шаги сзади и подумала, что женщина почувствовала себя неуютно и хочет присоединиться к ней. Девушка замедлила шаг, радуясь тому, что не придется идти одной. Когда шаги послышались у нее за спиной, она повернула голову, собираясь заговорить. Может быть, она сказала бы «Жутковато, правда?» или просто «Привет».

Но вместо этого она ощутила руку на своем плече и вздрогнула, скорее от удивления, чем от страха, – сомнений, что позади идет женщина, у нее не было. Рука потянулась к шее девушки, и она пробормотала: «Что?» – бессмысленный вопрос, машинально слетевший у нее с языка.

После этого она уже не отдавала себе отчета в происходящем. Перед ней появилась темная фигура, пальцы впились ей в горло, перекрыв воздуху путь из легких. Чья-то рука толкнула ее, и она, похоже, долго пятилась назад, действуя по принуждению и в то же время пытаясь спастись. Ее страх только умножал силу незнакомки и помогал ей. Потом девушка ударилась головой о ствол дерева, и воздух из легких с силой ударил ей в нос и в уши. Голова гудела. Ей казалось, что она плывет по волнам, – только что стояла вертикально и вдруг оказалась на земле. Ощущения потеряли остроту: ей то мерещилось падение, то она возвращалась к реальности. В глазах у нее потемнело, потом взгляд сфокусировался и затуманился снова.

Элейн сунула руку в сумочку и достала оттуда нож. Тонкое изогнутое лезвие – такие ножи рыбаки используют для вырезания филе. Она вспорола темно-зеленое платье и откинула в сторону легкие куски материи. Груди и живот девушки белели в темноте.

За то короткое время, пока пальцы отпустили горло девушки, чувства начали возвращаться к ней. Она попыталась встать, оперлась локтем о землю, приподняла колено. Но беспощадная рука схватила ее и снова кинула на землю. Девушка ударилась головой о корень дерева и затихла. Темная волна затопила ее сознание. Кисти рук поднялись, но сразу же упали и остались неподвижными.

Элейн поднесла кончик лезвия к горлу блондинки и круто изогнула запястье. Она не спешила – надо было насладиться этим сполна, пока их никто не видит. Девушка колотила пятками по земле – издали этот шум можно было принять за быстрые шаги спешащего домой человека.

Глава 43

Нью-Йорк, как всегда, был городом контрастов. Внутри – легкий холодок кондиционированного воздух