Book: Особый склад ума



Особый склад ума

Джон Катценбах


Особый склад ума


Пролог


Редактор раздела головоломок


В соседней комнате забылась неспокойным сном умирающая мать. Была почти полночь, а лопасти вентилятора под потолком лишь гоняли с места на место воздух, до сих пор не остывший после дневной жары.

Окно со старомодными жалюзи было приоткрыто, а за ним виднелась густая, лакричная темнота. В оконную сетку билась ночная бабочка — билась упорно, будто решила покончить с собой. Сьюзен, задержавшая на ней взгляд, подумала, в самом ли деле свет бабочку так влечет, как с незапамятных пор считают романтики и поэты, или же он причиняет ей мучения и она бросается в ярости на их источник, заведомо понимая, что погибнет.

По груди потекла тонкая струйка пота, и Сьюзен промокнула ее футболкой, не отрывая взгляда от листка бумаги, лежавшего перед ней на письменном столе.

Бумага была дешевая, белая. На ней простым шрифтом большими буквами были напечатаны две строчки:


ПЕРВОЕ ЛИЦО ВЛАДЕЕТ ТЕМ,

ЧТО СПРЯТАЛО ВТОРОЕ ЛИЦО.


Сьюзен откинулась на спинку рабочего кресла, постукивая по столу шариковой ручкой, словно барабанщик, который пытается отыскать нужный ритм. В письме не было ничего необычного. Она привыкла к тому, что ей шлют зашифрованные всеми возможными шифрами записки, стишки и криптограммы. Обычно это были признания в любви или страсти или просто приглашение на свидание. Иногда они были непристойны. Очень редко они бросали вызов ее искусству, составленные до такой степени замысловато и непонятно, что она становилась в тупик. Но в конце концов, тем она и зарабатывала себе на жизнь, а потому не считала таким уж и нечестным, когда кто-нибудь из ее читателей повергал ее на лопатки.

Но это послание отличалось от других, и ее беспокоило, что оно пришло не на почтовый ящик журнала. И даже не на ее редакционный компьютер. Нет, его сунули в щель старого ржавого почтового ящика, который стоял в начале их подъездной дорожки, где она и нашла его вечером, вернувшись с работы. И в отличие от почти всех прочих посланий, которые она привыкла разгадывать, это пришло без подписи и обратного адреса. На конверте не было марки и штемпеля.

Мысль о том, что кому-то известно, где она живет, ей не понравилась.

Большинство ее читателей, для кого она придумывала свои загадки, были людьми совершенно безвредными. Программисты. Преподаватели. Бухгалтеры. Иногда полицейские, адвокаты или врачи. Она научилась распознавать их по способу, которым они решали ее головоломки и который отличал стиль их мышления, порой неповторимый, как отпечатки пальцев. Она даже дошла до того, что могла заранее угадать, кто из любителей ее раздела сумеет разгадать ту или иную задачу. Одни шутя справлялись с криптограммами и анаграммами.[1] Другие стали экспертами по литературным загадкам, научившись определять скрытые цитаты или соотносить малоизвестных писателей с историческими событиями. Третьи щелкали как орехи воскресные кроссворды, заполняя клеточки сразу ручкой и ни разу не ошибаясь.

Были, конечно, среди них и другие.

Она всегда боялась столкнуться с каким-нибудь параноиком, который везде ищет скрытый подтекст. Или в каждой ее головоломке видит для себя личное оскорбление.

Безобидных не бывает, говорила она себе. В наше время можно ожидать всего, чего угодно.

И по выходным она брала свой револьвер и уходила на мангровое болото, неподалеку от обветшалого домика из шлакобетона, одноэтажного, на две спальни, в котором прожила почти всю свою жизнь вдвоем с матерью и научилась довольно метко стрелять.

Она еще раз посмотрела на подброшенную записку и почувствовала, как засосало под ложечкой. Открыв верхний ящик стола, она достала свой короткоствольный «магнум .357», вынула из кобуры и положила рядом с монитором. Револьвер этот принадлежал к ее домашней коллекции оружия, насчитывающей с полдюжины экспонатов, в число которых, помимо прочего, входил настоящий автомат: он висел, заряженный, на крючке в стенном шкафу для одежды.

— Не нравится мне, что ты знаешь, кто я и где живу. Мы так не договаривались, я так не играю, — произнесла она вслух.

Сьюзен скривилась при мысли, что сама была недостаточно осторожна, и пообещала себе найти утечку — выяснить, кто из секретарей или помощников редактора дал ее домашний адрес, — а потом предпринять все необходимые шаги, чтобы пресечь это в будущем. Она всегда тщательно оберегала свое инкогнито, считая его необходимой частью не только своей работы, но и жизни.

Она снова посмотрела на записку. Несмотря на то что Сьюзен была почти уверена, что здесь нет цифрового кода, она на всякий случай быстро это проверила, заменив буквы их порядковыми номерами в алфавите, потом сложила, вычла, попробовала другие варианты. Но ни один из них не подошел. Что она ни пробовала, получалась какая-то тарабарщина.

Сьюзен включила компьютер и вставила дискету с известными цитатами, но не нашла ничего, что было бы даже отдаленно похоже на присланную головоломку.

Она решила попить воды, поднялась и отправилась в кухоньку. Рядом с мойкой на сушилке стоял чистый стакан. Сьюзен положила в него лед и налила из-под крана воды, слегка солоноватой на вкус. Она сморщила нос и подумала, что, если бы все сводилось к качеству воды, это была бы невысокая цена за удовольствие жить на Аппер-Киз.[2] Совсем другое дело — одиночество и оторванность от всех и вся.

Сьюзен постояла у двери, глядя оттуда на листок, лежавший у нее на столе, подивилась тому, что он не дает ей уснуть. Она услышала, как застонала и заворочалась в постели мать, и поняла, что та проснулась, раньше, чем услышала, как она ее зовет:

— Сьюзен, это ты там?

— Я, мама, — медленно проговорила Сьюзен и поспешила к матери.

Когда-то здесь были яркие краски. Мать любила писать маслом, и ее холсты на подрамниках много лет стояли у стен в несколько рядов. Холсты и яркие экзотичные льющиеся платья и шарфы, разбросанные в беспорядке, свисающие с мольберта. Но теперь они убраны по шкафам, и вместо них здесь подносы с лекарствами, и аппарат для вентиляции легких, и прочие признаки болезни. Сьюзен подумалось, что в комнате не осталось даже запаха матери и теперь пахнет антисептиками. Чистое, белое, как следует продезинфицированное место, чтобы в нем умереть.

— Болит? — спросила Сьюзен у матери.

Она всегда задавала ей этот вопрос, заранее зная ответ и понимая, что мать правды все равно не скажет.

Мать попыталась сесть:

— Так, немножко. Ничего страшного.

— Дать таблетку?

— Нет, все в порядке. Просто никак не могу перестать думать о твоем брате.

— Хочешь, я позвоню, чтобы он приехал?

— Нет. Зачем зря беспокоить. Он наверняка слишком занят, ему нужно отдыхать.

— Не думаю. Наверное, ему нужно с тобой поговорить.

— Хорошо, может быть, завтра. Он мне только что снился. И ты тоже, дорогая. Мне снились мои дети. Так что давай сегодня дадим ему выспаться. Ему это нужно. Да и тебе тоже. Почему ты не спишь?

— Работала.

— Придумывала какой-нибудь конкурс? Что на сей раз? Цитаты? Анаграммы? Какие подсказки ты им дашь?

— На этот раз автор загадки не я. Я пыталась разгадать загадку, которую мне прислали.

— У тебя много поклонников.

— Они не меня любят, мама. Они любят головоломки.

— Вовсе не обязательно. Нельзя себя так недооценивать. И не надо прятаться.

— Для псевдонима много причин. Мама, ты хорошо это знаешь.

Мать откинулась на подушки. Она была еще не стара, но ее изнурила болезнь. Кожа на шее обвисла, поредевшие спутавшиеся волосы в беспорядке разметались по белой подушке. Они по-прежнему были золотисто-каштановые: дочь раз в неделю помогала ей их подкрашивать, и этого часа они ждали обе. Не то чтобы у стареющей матери еще оставалось желание прихорашиваться — рак заставил ее об этом забыть. Но волосы она все равно продолжала подкрашивать, и дочь это одобряла.

— Мне нравится имя, которое ты себе выбрала. Сексуальное.

Дочь засмеялась в ответ:

— Куда сексуальней, чем я сама.

— Мата Хари. Шпионка.

— Да, но не самая лучшая, сама знаешь. Ее поймали и расстреляли.

Мать фыркнула, а дочь улыбнулась, думая при этом, что, сумей она чаще смешить мать, болезнь развивалась бы не так быстро.

Мать подняла взгляд к потолку, словно там что-то было написано, а затем с живостью произнесла:

— Знаешь, была такая история… я ее вычитала в книжке, еще когда была похожа на себя… так вот, перед тем как французский офицер, командовавший расстрелом, выкрикнул: «Огонь!» — Мата Хари рванула на себе блузку, обнажив грудь, словно бросая вызов солдатам и спрашивая их, хватит ли у них смелости изрешетить пулями такое совершенство…

Мать ненадолго закрыла глаза, словно для того, чтобы вспоминать рассказ, требовалось усилие, и дочь присела на край кровати и взяла ее за руку.

— Но ее все равно расстреляли. Печально. Что ж, мужчины — они мужчины и есть.

И они обе улыбнулись.

— Это просто псевдоним, мама. В самый раз для моей рубрики.

Мать кивнула.

— Пожалуй, приму таблетку, — сказала она. — А завтра мы позвоним твоему брату. Пускай побольше расскажет нам о тех, кто убивает. Может, он в курсе того, почему те солдаты выполнили команду. Уверена, у него на сей счет имеется какая-нибудь теория. Это будет забавно. — При этих словах мать слегка закашлялась.

— Это было бы прекрасно.

Дочь протянула руку к подносу и открыла флакон с таблетками.

— Может, сразу две? — попросила мать.

Сьюзен поколебалась, но потом высыпала себе на ладонь две таблетки. Мать открыла рот, и дочь осторожно положила таблетки ей на язык. Затем помогла ей приподняться на подушках и поднесла к губам чашку с водой.

— Вкус ужасный, — пожаловалась мать. — А ты знаешь, что, когда я была маленькой, в Адирондаке[3] можно было пить прямо из горных речек? Просто наклонись, зачерпни и пей самую чистую, самую холодную воду. Вода была такая плотная, тяжелая… мы глотали ее, как пищу. Она была холодная. Чудесная, чистая и очень холодная.

— Да, ты мне рассказывала… — ласково улыбнулась ей дочь. — Много раз. Но теперь все не так. Все изменилось. И тебе нужно отдохнуть.

— А здесь жарко. Всегда жарко. Знаешь, иногда я не понимаю, что горячей — тело или воздух. — Немного помолчав, мать добавила: — Хотелось бы мне снова попробовать ту воду, хотя бы раз.

Сьюзен опустила голову матери на подушку и подождала, пока веки не затрепетали и не закрылись. Выключила лампу возле кровати и вернулась к себе. Коротко оглядела комнату, ища глазами какую-нибудь вещь, которая была бы не просто обычной и функциональной или хотя бы не такой бездушной, как револьвер на столе рядом с компьютером, а которая говорила бы о том, кто она, Сьюзен, или кем хочет стать.

Но она ничего не нашла. Кроме смотревшей на нее со стола записки:


ПЕРВОЕ ЛИЦО ВЛАДЕЕТ ТЕМ,

ЧТО СПРЯТАЛО ВТОРОЕ ЛИЦО.


«Ты просто устала, — мысленно сказала она самой себе. — Много работала, а сейчас сезон гроз и чересчур жарко». Жарко не то слово. Где-то над Атлантикой еще бушуют штормы, возникшие у африканского побережья, набравшие силу над океаном, и, приглядывая, куда бы обрушиться, они движутся на Карибы или, того хуже, во Флориду. Она подумала, что он вполне может двигаться к ним. Поздний шторм. Ураган. Старожилы Аппер-Киз говорят, поздние штормы в конце сезона хуже всего, хотя на самом деле какая разница. Ураган всегда ураган. Сьюзен постаралась взять себя в руки. Глупо пугаться какой-то анонимной записки, пусть даже она не смогла ее разгадать.

Несколько секунд она старательно пыталась поверить в эту ложь, а затем снова села за стол и схватила блокнот с отрывными страницами из желтой линованной бумаги.

Первый человек…

Может быть, Адам? Возможно, это связано с Библией.

Дальше пошло не так гладко.

Первая семья… Предположим, речь о президенте, но непонятно, что это дает. Затем ей пришли на память слова из знаменитой надгробной речи на смерть Джорджа Вашингтона: «Первый в дни войны, первый в дни мира…»[4] — и она повозилась с этой гипотезой, но быстро бросила. Она не вспомнила среди знакомых никого по имени Джордж. И тем более Вашингтон.

Сьюзен тяжело вздохнула, еще раз пожалев, что не работает кондиционер. Затем напомнила себе, что метод строится на терпении, и если не бросаться из стороны в сторону, то она справится. Она обмакнула пальцы в холодную воду, провела ими по лбу, потом по горлу, после чего сказала себе, что никто не стал бы подбрасывать ей зашифрованное сообщение, которого она не в состоянии разгадать. Иначе оно теряет всякий смысл.

Довольно часто кто-нибудь из ее постоянных читателей присылал ей записки, но всегда на адрес редакции и на имя Маты Хари. И на всех непременно был обратный адрес — часто тоже зашифрованный, — потому что все, скорее, стремились получить от нее признание своего ума и таланта, а не согласие на свидание. Правда, несколько раз ее все же поставили в тупик, но за провалом неизменно следовали новые успехи.

Сьюзен вновь опустила взгляд на записку.

Ей вспомнилась фраза, на которую она где-то наткнулась, — то ли пословица, то ли чье-то семейное изречение. «Если ты бежишь и слышишь топот копыт, то разумнее предположить, что за тобой скачет лошадь, а не зебра».

Это не зебра.

«Будь проще, — посоветовала она себе. — Ищи простой ответ».

Ну хорошо. Первое лицо. Единственное число.

Это — «я».

«Первое лицо владеет…»

Первое лицо, категория обладания?

Я владею… У меня есть…

Она склонилась над блокнотом и кивнула.

— Кажется, дело пошло, — тихо сказала она.

«…спрятало второе лицо».

Второе лицо. Это — «ты».

Она написала: «Я… ты».

Она перешла к «спрятало».

На мгновение ей показалось, что от жары поплыло перед глазами. Она сделала глубокий медленный вдох и потянулась за стаканом с водой.

Антоним к «спрятать» — «находить».

Она посмотрела на записку и вслух сказала:

— Я нашел тебя…

Ночная бабочка за москитной сеткой наконец оставила свои суицидальные упражнения и, свалившись на оконный карниз, сидела там одна посреди пышущей жаром безмолвной ночи, вздрагивая перед смертью, задыхаясь от незнакомого, навалившегося вдруг страха.


Глава 1


Профессор Смерть


Занятия заканчивались, и он сомневался, что его кто-то еще слушает. Он посмотрел на то место, где когда-то находилось окно, которое было заложено, и где теперь была ровная стена. На какую-то секунду он задался вопросом, ясное ли сейчас небо, потом решил, что нет. Он представил себе за выкрашенными в зеленый цвет стенами лекционной аудитории бескрайний, затянутый серыми тучами окоем. Затем снова повернулся лицом к студентам.

— Задавались ли вы когда-нибудь вопросом, какова на вкус человеческая плоть? — неожиданно спросил он.

Джеффри Клейтон, молодой человек, с делано равнодушным выражением лица, которое придавало ему вид непривлекательный и неприметный, читал лекцию о любопытной склонности серийных убийц определенного типа к каннибализму, когда вдруг боковым зрением заметил, что на нижней стороне преподавательского стола бесшумно мигает красная лампочка. От внезапного чувства тревоги перехватило горло, но он, прервавшись лишь на секунду, взял себя в руки и перешел из центра небольшого возвышения к столу. Медленно опустился на стул.

— Итак… — произнес он, притворяясь, что перекладывает перед собой какие-то бумаги, — мы с легкостью можем заметить, что явление каннибализма имеет множество прецедентов в различных первобытных культурах, когда считалось, что, например, поедая сердце своего врага, можно приобрести его силу или храбрость, а поедая его мозг, можно обрести его ум. Поразительно похожие вещи происходят и с убийцей, который одержим теми или иными качествами выбранной жертвы. Он стремится стать одним целым с предметом своих вожделений…

Продолжая говорить, он осторожно положил руку под стол и начал внимательно наблюдать за примерно сотней студентов, сидевших перед ним в тускло освещенной аудитории, переводя взгляд с одного студента на другого, словно моряк, вглядывающийся в темный океанский простор в поисках знакомого ему навигационного знака.

Но в аудитории все было по-прежнему: скучающие взгляды, посторонние разговоры, редкие всплески любопытства. Он искал ненавидящий взгляд. Взгляд, полный гнева.

«Где же ты? — думал он. — Кто из вас хочет меня убить?»

Он не спросил себя: почему? Причина смерти так часто оказывается пустой, неважной, почти напрочь стираясь за своей повторяемостью и обыденностью.

Красная лампочка под столом продолжала мигать. Указательным пальцем он раз шесть нажал кнопку вызова охраны. Предполагалось, что тревожная сигнализация должна сработать в полицейском участке университетского кампуса, оттуда должны сразу прислать наряд, специально обученный и снаряженный. Так называемый СВАТ.[5] Но все это предполагалось в том случае, что кнопка работает, в чем он уже сомневался. С утра во всех мужских туалетах не было электричества, так что вряд ли этот университет способен поддерживать в рабочем состоянии электронику, если у них нет резервного электропитания.



«Ты с этим справишься, — сказал он самому себе. — Справлялся раньше, справишься и теперь».

Его взгляд продолжал изучать аудиторию. Он знал, что встроенный металлоискатель в дверях в конце зала имел дурную привычку то и дело отказывать, но знал также и то, что в начале семестра их преподаватель проигнорировал подобное предупреждение и в результате получил две пули в грудь. Бедняга так и умер от потери крови в коридоре университета, бормоча что-то о намеченной на другой день контрольной, в то время как его спятивший аспирант выкрикивал оскорбления над телом умирающего. Причиной нервного срыва якобы послужила неудовлетворительная оценка, полученная на промежуточной аттестации, — объяснение столь же вероятное, как и любое другое.

С той поры Клейтон больше никому не ставил оценок ниже «си»,[6] чтобы избежать подобного рода конфликтов. Завалить нахального студента, конечно, иногда хочется, но не умирать же за это. Студентам, которых он считал на грани психоза, Клейтон автоматически ставил за работы «си» с плюсом или «би» с минусом, независимо от того, что они написали. Секретарь кафедры психологии знал, что студент, получивший такую оценку от профессора Клейтона, представляет собой угрозу, и сообщал в университетскую службу безопасности.

В прошлом семестре таких оценок было три, и все за введение к курсу «Анормальное поведение». Студенты прозвали его «Рабочие тетради убийства шутки ради», и Клейтон считал это если и не вполне точным определением, то, по крайней мере, креативным с точки зрения ритмики.

— …стать одним целым со своей жертвой после того, как все уже сказано и сделано, является целью действий такого убийцы. В этом принимает участие особая смесь ненависти и вожделения. При этом преступник зачастую хочет того, что ненавидит, и ненавидит то, чего хочет. Притягательность запретного и любопытство также играют свою роль. Их сочетание дает настоящий вулкан, где бурлят самые разные чувства. Это, в свою очередь, порождает перверсию, служанкой которой и становится убийство…

«Не это ли происходит и с тобой?» — спросил он мысленно своего невидимого врага.

Его рука, пошарив под столом, нашла рукоятку револьвера, который висел там в кобуре. Одновременно он снял его с предохранителя и положил палец на спусковой крючок. Медленно достал револьвер из кобуры. При этом сидел он, низко склонившись над столом, словно монах над манускриптом, стараясь стать поменьше, чтобы не быть хорошей мишенью. Он почувствовал приступ гнева: законопроект о выделении средств на приобретение пуленепробиваемых жилетов для преподавательского состава завис в законодательном комитете штата, а губернатор, указав на необходимость сокращения бюджета, недавно наложил вето на приобретение новой системы видеонаблюдения в аудиториях и лекционных залах. Зато они собирались уже этой осенью переодеть в новую форму футбольную команду, а ее тренер успел получить очередную прибавку к жалованью. О преподавателях, как всегда, снова никто не захотел подумать.

Стол был сделан из армированной стали. В хозяйственном управлении кампуса Клейтона уверили, что эту сталь может пробить заряд большой мощности с тефлоновым покрытием. Однако и он сам, и его коллеги знали, что такие патроны продавались практически кому угодно в нескольких магазинах спортивных товаров недалеко от университета. По причине близости кампуса цены там были заоблачные, но для тех, кто готов был раскошелиться, в ассортименте имелись даже разрывные пули и пули дум-дум.

Джеффри Клейтон был еще молодой человек, только-только входивший в средний возраст. Он не успел нажить ни округлившегося брюшка, ни слезящихся после розовых очков глаз, ни испуганных, нервных интонаций в голосе, отличавших многих из его старших коллег. Его юношеские ожидания, отнюдь не грандиозные, только лишь начинали тускнеть, вянуть, как растения, пересаженные с освещенного места в темный угол двора. Его до сих пор отличали кроличья быстрота движений мускулистых рук и ног и постоянная настороженность взгляда, которую отчасти скрывали нечастое нервное подергивание уголка правого века и старомодные очки в тонкой оправе. У него была походка и осанка легкоатлета — он и в самом деле еще со школьных времен занимался спортом. Коллеги в нем отмечали чувство юмора, скорее, впрочем, сардонического свойства, которое сам Клейтон называл антидотом, необходимым, когда постоянно имеешь дело с насилием.

Он подумал: «Если я нырну влево, то можно занять хорошую позицию, и в то же время я буду под защитой стола. Угол стрельбы будет неважный, но как-нибудь справлюсь».

Он заставил свой голос звучать ровно, монотонно:

— …В социальной антропологии есть теории, согласно которым отдельные примитивные культуры не только систематически порождали личностей определенного типа сродни нашим серийным убийцам, но даже почитали таких людей, и они занимали в обществе видное положение.

Он продолжал изучать лица студентов. В четвертом ряду справа сидела молодая женщина, нервно ерзавшая на стуле. Руки, лежавшие на коленях, ежесекундно подергивались. Амфетаминовая абстиненция? Кокаиновый психоз? Его взгляд продолжал сканировать зал, пока не остановился на высоком парне, который сидел в мертвой точке аудитории в темных очках, несмотря на плохой, тусклый свет желтоватых флюоресцентных ламп. Парень сидел неподвижно, в застывшей позе, напряженный, словно привязанный к стулу, что вполне могло объясняться параноидальным расстройством. Руки лежали на столе, пальцы сцеплены. Но в них ничего не было, это Джеффри Клейтон отметил сразу. В руках было пусто. «Ищи руки, которые прячут оружие».

Он слушал свой голос, продолжавший читать лекцию, словно голос принадлежал не ему и существовал отдельно от его тела:

— Как можно предположить на основании всего вышесказанного, древний ацтекский жрец, извлекающий еще живое сердце из груди человека, которого принесли в жертву, по всей видимости, получал удовольствие. Таким образом, данный случай можно рассматривать как пример социально приемлемого и даже одобряемого серийного убийства. Скорее всего, жрец каждым утром отправлялся на свою работу с легким сердцем и хорошим настроением, поцеловав в щеку жену и погладив по головке своих малюток, с портфелем в руке, со свежим номером «Уолл-стрит джорнал» под мышкой, надеясь прочесть его в транспорте по дороге на службу, а также ожидая, что и этот день у жертвенного алтаря пройдет хорошо…

В аудитории послышалось негромкое хихиканье. Он воспользовался смехом, для того чтобы дослать в ствол патрон.

Вдалеке раздалась трель звонка, возвестившего конец лекции. Сто с лишним студентов засуетились на стульях, снимая со спинок рюкзаки, пиджаки и занимаясь всем тем, чем всегда занимаются студенты в последние секунды лекции.

«Это самый опасный момент», — подумал он, а вслух произнес:

— Пожалуйста, помните: на следующей неделе письменная работа. Так что вы все должны успеть прочесть стенограмму тюремного интервью Чарльза Мэнсона.[7] Ее можно взять в справочном отделе университетской библиотеки. Там есть весь материал для письменной работы.

Студенты начали вставать с мест, и он еще крепче сжал рукоять револьвера, который держал на коленях. Несколько студентов направились к нему, но он свободной рукой велел уходить.

— Приемные часы вывешены в коридоре. Так что сегодня никаких консультаций.

Он увидел, как одна девушка заколебалась. Рядом с ней стоял здоровенный парень, наполовину мальчишка, наполовину мужчина. Мышцы — как у тяжелоатлета, и весь в прыщах, возможно из-за стероидов. Оба были одеты в джинсы и трикотажные рубашки с отпоротыми рукавами. У парня волосы были коротко подстрижены, словно у осужденного. На губах его играла ухмылка. «Не те ли ножницы, что отпороли рукава, его обкорнали?» — подумал Клейтон. При других обстоятельствах он, возможно, спросил бы его об этом. Эта парочка сделала шаг вперед.

— Выход через заднюю дверь, — сказал он громко и показал на дверь рукой.

Парочка остановилась.

— Я хотела спросить про экзамен в конце курса, — проговорила девушка с недовольной гримаской.

— Договоритесь о консультации с секретарем кафедры. Я вас приму.

— Это же всего минутка, — заныла она.

— Нет! — отрезал он. — Прошу прощения.

Он смотрел то на студентов, то на нее, то на парня, боясь, что за ними протискивается тот, кто принес оружие.

— Да ладно, профессор, уделите ей минутку, — вступился ее бойфренд. Угроза в его голосе казалась такой же естественной, как и ухмылка, кривая из-за металлического пирсинга на верхней губе. — Ей нужно поговорить сейчас.

— Я занят, — ответил Клейтон.

Парень сделал еще шаг вперед:

— Вряд ли вы так уж, блин, заняты…

Но девица протянула руку, коснулась его плеча, и этого оказалось достаточно, чтобы его утихомирить.

— Можно и в другой раз, — согласилась она, кокетливо улыбнувшись Клейтону и обнажив при этом потемневшие зубы. — Все нормально. Мне нужна хорошая оценка. Зайду к вам в кабинет попозже. — Она спокойно провела рукой по волосам, подстриженным с одного боку почти «под ноль», а с другого — ниспадавшим роскошными волнами. — С глазу на глаз, — добавила она.

Парень повернулся к ней, встав спиной к преподавателю:

— Какого хрена ты хочешь этим сказать?

— Никакого, — ответила она, все еще улыбаясь. — Просто договариваюсь о встрече.

Она постаралась произнести это последнее слово так, чтобы оно прозвучало как можно более многообещающе, и одарила Клейтона легкой ободряющей улыбкой, сопроводив ее изящным изгибом бровей, затем схватила рюкзак и повернулась к выходу. Тяжелоатлет что-то рявкнул в направлении Клейтона и поспешил за подружкой. Пока они поднимались к заднему выходу, Клейтон слышал поток брани вроде: «Какого хрена ты тут вытворяешь…» — но наконец они исчезли в затененном конце зала.

«Света здесь мало», — подумал он. Над последними рядами лампы почему-то всегда перегорают в первую очередь, и никто не торопится их менять. А ведь свет должен быть во всем зале. Яркий свет. Он вгляделся в темный угол возле дальнего выхода, чтобы понять, не прячется ли там кто-нибудь. Еще раз пробежался взглядом по опустевшим рядам, отыскивая человека, который там притаился в засаде.

Лампочка тревожной сигнализации продолжала беззвучно мигать. Он подумал, куда же запропастился СВАТ, и вдруг понял, что они не придут.

«Я один», — сказал он себе.

И тут же, в ту же секунду, понял, что не один.

На предпоследнем стуле, на самой границе света и тени, сгорбилась в ожидании темная фигура. Лица было не разглядеть, но даже по согнувшейся фигуре было видно, что человек там сидел крупный.

Клейтон поднял револьвер и навел на незнакомца.

— Я буду стрелять, — сказал он безжизненным хриплым голосом.

В ответ из тени донесся смех.

— И застрелю вас без колебаний.

Смех утих, и человек сказал:

— Вы меня удивляете, профессор Клейтон. Вы всех ваших студентов приветствуете с револьвером в руке?

— Когда приходится, — ответил Клейтон.

Человек поднялся, и Клейтон увидел, что это крупный немолодой мужчина в плохо сидящем костюме-тройке. В одной руке он держал небольшой портфель, который Клейтон заметил, когда тот раскинул руки в приветственном жесте:

— Я не студент.

— Это понятно.

— Но мне понравилось, как вы рассказывали о том, что преступник стремится стать одним целым с жертвой. Вы не шутили, профессор? Вы можете чем-то подтвердить ваши слова? Мне хотелось бы взглянуть на ваши научные изыскания, предпринятые ради доказательства этого тезиса. Или вы сделали это предположение, основываясь исключительно на своей интуиции?

— На интуиции, а также на опыте. Успешных клинических исследований нет. Их никто не проводил. И сомневаюсь, что будут проводить.

Человек улыбнулся:

— Надеюсь, вы читали Росса? Я имею в виду его новаторскую работу о деформированных хромосомах. А как насчет Финча и Александера и мичиганских исследований генотипов убийц-маньяков?

— Знаком, — ответил Клейтон.

— Еще бы! Ведь вы были у Росса ассистентом, первым, кого он пригласил, едва получив федеральный грант. И мне говорили, что вторую работу на самом деле написали вы, так? Это произошло еще до того, как вы получили докторскую степень.

— Вы хорошо информированы.

Гость начал медленно спускаться по лестнице. Клейтон, приняв стойку, целился в него, держа револьвер обеими руками. Он отметил, что странный гость много старше его, скорее всего под шестьдесят, седой, коротко, по-военному, стриженный. Он выглядел грузным, но двигался быстро и проворно. Клейтон подумал, что этот человек хорошо бегает. На длинные дистанции вряд ли, но на коротких мог бы оказаться опасным соперником, способным на быстрый, мощный рывок.

— Двигайтесь медленней, — предупредил Клейтон. — И держите руки так, чтобы я их видел.

— Уверяю, профессор, я не опасен.

— Сомневаюсь, — резко ответил Клейтон. — Когда вы вошли, детектор на вас среагировал.

— В самом деле, профессор, нет проблем.

— Сомневаюсь, — повторил Клейтон. — Сдается мне, что вы и опасны, и с проблемами. Расстегните пиджак. Пожалуйста, без резких движений.

Человек остановился примерно в пяти метрах от Клейтона.

— Преподаватели сильно изменились, не то что в мое время, — отметил он.

— Разумеется. Покажите мне ваше оружие.

Человек показал наплечную кобуру, в которой находился револьвер, похожий на револьвер Клейтона.

— Можно, я заодно покажу документы? — спросил он.

— Одну минуту. Что у вас в запасе, ведь есть что-то? На лодыжке? Или на ремне за спиной? Где?

Человек снова улыбнулся:

— За спиной. — Он приподнял сзади пиджак и, повернувшись спиной, продемонстрировал кобуру со вторым, маленьким, автоматическим пистолетом. — Удовлетворены? — спросил он. — Послушайте, профессор, я здесь по официальному делу…

— Официальное дело — прекрасный эвфемизм для обозначения множества опасных занятий. Теперь приподнимите штанины. Медленно.

Человек вздохнул:

— Да ладно, профессор. Разрешите мне показать мое удостоверение.

Клейтон в ответ лишь качнул стволом револьвера. Человек пожал плечами и поднял сперва штанину на левой ноге, потом на правой. На правой, на лодыжке, были пристегнуты ножны, в которых торчал нож.

Человек еще раз улыбнулся:

— При моем роде деятельности слишком много средств защиты не бывает.

— И какой же у вас род деятельности? — спросил Клейтон.

— Такой же, как у вас, профессор. Такой же, как у вас…

Он помедлил, и усмешка еще раз скользнула по его лицу, словно облачко, ненадолго затмившее диск луны.

— Смерть.

Джеффри Клейтон стволом указал на стул в переднем ряду, приглашая незнакомца сесть.

— Теперь удостоверение, — сказал он.

Гость осторожно просунул руку в карман и вынул бумажник из искусственной кожи, потом протянул профессору.

— Просто бросьте на пол и садитесь. Руки заложите за голову.

В первый раз во взгляде гостя промелькнуло раздражение, но он тотчас спрятал его за насмешливой, беззаботной улыбкой.

— По-моему, вы слишком уж осторожничаете, профессор Клейтон. Но если вам так спокойнее…

Человек сел в переднем ряду, а Клейтон нагнулся и поднял с полу бумажник с удостоверением. Ствол продолжал смотреть в грудь незнакомца.

— Осторожничаю? — отозвался Клейтон. — Надо же! Человек, не являющийся студентом и вооруженный по меньшей мере тремя видами оружия, приходит ко мне в аудиторию через заднюю дверь, не договорившись заранее о встрече, даже не представившись, показывает, что знает как минимум, кто я такой, заявляет, что он не опасен, советует не проявлять излишней осторожности? А вы знаете, сколько наших преподавателей подверглось нападению в этом семестре? Сколько раз здесь студенты поднимали стрельбу? Знаете, что у нас сейчас временно запретили предварительное психологическое тестирование абитуриентов благодаря Союзу защиты гражданских свобод?[8] Вторжение в личную жизнь и все такое. Великолепно. Теперь мы не имеем права отсеивать заведомых психов до того, как они заявятся к нам со своими автоматами.

Тут Клейтон в первый раз улыбнулся.

— Осторожность, — проговорил он, — есть неотъемлемая часть нашей жизни.

Человек в костюме кивнул:

— Там, где я работаю, это не проблема.

Клейтон продолжал улыбаться:

— Полагаю, это ложное утверждение. Иначе вы тут не появились бы.

Открыв удостоверение, Клейтон увидел тисненного золотом орла и надпись: «СПЕЦИАЛЬНАЯ СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ ШТАТА». И орел, и надпись были вытиснены на фоне прямоугольных очертаний нового штата — Западной территории. Ниже была пропечатанная красным цифра «51». На другой стороне разворота значилось имя владельца «Роберт Мартин», его личная подпись и должность: «специальный агент».



Джеффри Клейтон еще не видел документов, которые выдавал Пятьдесят первый штат. Какое-то время он смотрел на них, пока наконец медленно не произнес:

— Так, значит, мистер Мартин, если только это ваше настоящее имя или если вы не желаете, чтобы я называл вас «агент Мартин», вы состоите в СС?

Тот нахмурился:

— Мы предпочитаем называть нашу контору просто спецслужбой, и думаю, профессор, вы это знаете. Ваша аббревиатура вызывает слишком неприятные исторические ассоциации, хотя согласен, проблема, на которую вы намекаете, действительно существует. Но мало кто, смею отметить, чувствителен к подобным вещам. А имя, равно как и удостоверение, настоящее. Если желаете, можно найти телефон, и я скажу, куда и по какому номеру вам позвонить, чтобы проверить. Если вам так спокойнее.

— Мне не может быть спокойнее, когда речь идет о Пятьдесят первом штате. Если бы я мог, я голосовал бы против предоставления ему полного статуса.

— К счастью, вы в явном меньшинстве. А вы когда-нибудь были у нас, профессор? Вам знакомо то чувство надежности и безопасности, какое испытывают у нас? Многие считают, что мы и есть Америка — Америка, которую мы потеряли в силках современного мира.

— Однако не меньше и тех, кто считает вас криптофашистами.[9]

Агент еще раз усмехнулся той самодовольной ухмылкой, которая снова стерла с его лица тень негодования, промелькнувшую на секунду.

— К чему нам избитые клише, если можно обойтись и без них? — спросил агент Мартин.

Клейтон ответил не сразу. Он бросил бумажник обратно владельцу. Заметил, что на руке у агента шрам от ожога, что пальцы у него крепкие, как черенок клюшки, и сильные. Подумал, что кулак его сам по себе может быть оружием и что шрам у него может быть не один. В тусклом свете ламп он разглядел красноватую полоску на шее, и ему стало любопытно, откуда она, и в то же время знал, что, как бы агент Мартин ее ни получил, за ней стоит тот гнев, который мелькал в его взгляде. Типичный пример анормального поведения. Все-таки Клейтон когда-то посвятил немало времени проблемам насилия и причинам насилия, в частности физическим изъянам, и взял агента Мартина на заметку.

Медленно Клейтон опустил револьвер, но оставил его лежать перед собой на столе, барабаня пальцами по металлической рукоятке.

— О чем бы вы меня ни попросили, я не стану вам помогать, — произнес он после недолгого колебания. — Мне нечего вам дать. И мне безразлично, что вы мне принесли.

Агент Мартин потянулся и поднял кожаный портфель, затем бросил его на возвышение, где стоял преподавательский стол, и портфель упал, отозвавшись гулким эхом по всей аудитории. Упал он возле стола.

— Просто посмотрите, что там, профессор.

Клейтон потянулся было за портфелем, но остановился:

— А если я не стану этого делать?

Мартин пожал плечами, но в уголках рта мелькнула та же улыбка Чеширского Кота.

— Нет, профессор, станете. Еще как станете! Чтобы вот так запросто швырнуть мне этот портфель, не увидев, что там, нужна сила воли, какая вам и не снилась. Нет… не думаю, нет. Ваше любопытство уже задето. Пусть интерес у вас чисто академический. Вы ведь сидите и ломаете голову, что могло меня привести из того спокойного мира, в котором я живу, туда, где может случиться все что угодно. Ведь так, да?

— Мне все равно, почему вы здесь. И я не стану вам помогать.

Агент замолчал, но не потому, что был опечален отказом, а потому, что раздумывал, с какого боку бы подойти.

— Когда-то, студентом, вы ведь прослушали курс литературы, правда, профессор? Если мне только не изменяет память, вы записались на него незадолго до выпуска.

— Похоже, вы хорошо информированы. Да, именно так и было.

— Легкая атлетика и заумные книги. Очень романтично. Но не спасает от одиночества, разве не так?

Клейтон молча уставился на агента.

— Наполовину профессор, наполовину отшельник, верно? Знаете, сам я предпочитал контактные виды спорта. Например, хоккей. Люблю, когда насилие подконтрольно, организованно и соответствующим образом санкционировано. Кстати, помните сцену в начале романа у месье Камю «Чума»? Великий роман. Помните? Прожаренный на солнце североафриканский город и роскошный момент, когда врач, который только и знает, что делает людям добро, видит, как из тени выходит, пошатываясь, крыса и умирает посреди жаркого солнечного дня? И тут он понимает — не так ли, профессор? — понимает, что должно произойти что-то ужасное. Потому что никогда — никогда! — крыса не пойдет умирать из своих темных канав и закоулков. Помните эту сцену, профессор?

— Помню, — ответил Клейтон.

На последнем курсе он действительно взял для зачетной работы по апокалиптической литературе середины двадцатого века именно этот яркий образ. В ту же секунду он понял, что сидевший перед ним агент читал его работу, и почувствовал приступ страха, как и тогда, когда увидел под крышкой стола беззвучно мигавшую красную лампочку.

— Вот и сейчас так же, разве не так? Вы уже знаете, что должно произойти что-то ужасное, потому что иначе с какой стати я стал бы рисковать своей безопасностью и шел бы к вам, в эту аудиторию, где даже этот ваш револьвер в один прекрасный день может оказаться недостаточно надежной защитой?

— Что-то ваши слова не похожи на речь полицейского, агент Мартин.

— И тем не менее, профессор, я полицейский. Такой полицейский, какой нужен в наше время и в наших условиях. — Он сделал широкий жест, обведя рукой всю аудиторию, и указал на систему сигнализации. Она состояла из старомодных видеокамер, установленных в углах под потолком. — Не работают, так ведь? На вид им лет по десять. Если не больше.

— И то и другое верно.

— Но они там висят, ведь так? Потому что могут внести в чью-то голову элемент сомнения, верно?

— Возможно, вы правы.

— По-моему, это интересно, — развил свою мысль Мартин. — Сомнение может породить нерешительность, а это даст вам время, чтобы… А собственно, для чего? Чтобы убежать? Вытащить свой револьвер и защищаться?

Клейтон перебрал в уме несколько возможных вариантов ответа и все отверг. Молча он посмотрел на портфель:

— Мне довелось несколько раз помогать правительственным органам. И наши с ними отношения никогда не оказывались выгодными для меня.

Агент усмехнулся:

— Для вас, может, и нет. Зато другая сторона осталась очень довольна. Вас прекрасно рекомендуют. Скажите, профессор, ваша раненая нога зажила?

Клейтон кивнул:

— Вы, конечно, должны это знать.

— А что случилось с тем, кто в вас стрелял?

— Подозреваю, вы и это знаете.

— Разумеется. Ожидает в Техасе приведения в исполнение смертного приговора. Так?

— Да.

— Право на апелляцию ему не помогло, так?

— Думаю, так.

— И что теперь ему в любой день может быть сделана смертельная инъекция?

— Вот именно.

— А вас пригласят поприсутствовать при этом, профессор? Полагаю, на этом специфическом суаре вы могли бы стать почетным гостем. Ведь если бы не ваша помощь, его ни за что не поймали бы. Или я ошибаюсь? Кстати, скольких он убил? Кажется, человек шестнадцать?

— Нет, семнадцать. Проститутки из Галвестона плюс полицейский детектив.

— Ах, ну да, семнадцать. И вы могли бы оказаться восемнадцатым, если бы не умели бегать так быстро. Он был с ножом, верно?

— Да, он пользовался ножом, вернее, ножами. У него было множество разных ножей. Во-первых, итальянский нож с выбрасывающимся пятнадцатисантиметровым клинком. Потом он перешел на охотничий нож с серрейторным лезвием,[10] потом на хирургический скальпель, а потом на старомодную опасную бритву. В одном или двух случаях он воспользовался остро заточенным ножом для масла, чем вызвал у полицейских серьезное недоумение. Но не думаю, что хочу присутствовать на казни. Нет.

Агент кивнул, словно Клейтон ответил ему сейчас на незаданный вопрос.

— Я знаю все случаи, какими вы занимались, профессор, — произнес он загадочным тоном. — Вы ведь вели не так много дел, верно? И всегда неохотно. Это тоже есть в ФБР в вашем досье. Так и написано: «Профессор Клейтон всегда с большой неохотой соглашается предоставить экспертную помощь, какова бы ни была суть проблемы». Очень интересно, профессор, что именно заставляет вас покинуть свою такую элегантную и так бережно выстроенную башню из слоновой кости и принести посильную пользу обществу? Что способно вас убедить? Деньги? Нет. Вы, похоже, не слишком цените материальные блага. Слава? Разумеется, нет. Вы откровенно чураетесь любой известности, в отличие от прочих ваших ученых собратьев. Желание испытать себя? Возможно. Это больше похоже на правду… да, когда вы появляетесь на сцене, вам определенно удается достигать исключительных успехов.

— Мне повезло раз или два. Это все. Я всего-навсего высказывал разумные догадки. Вы это знаете.

Агент глубоко вздохнул и тихим голосом произнес:

— Вы сами себя обманываете, профессор. Я о ваших успехах все знаю. И сказал бы, что, несмотря на все ваши возражения, вы, пожалуй, один стоите больше, чем полдюжины других ученых-экспертов и специалистов, которых иногда приглашают федералы. Я знаю о том парне из Техаса, и о том, как вы его обложили и поймали в капкан, и о той женщине в Джорджии, работавшей в доме престарелых. Мне известно все о двух тинейджерах в Миннесоте, организовавших свой небольшой клуб убийц, и о том бродяге, которого вы нашли в Спрингфилде, совсем недалеко отсюда. Городишко поганенький, но даже там люди не заслуживали того, что этот человек вытворял. Кажется, пятьдесят трупов, да? По крайней мере, вы заставили его признать пятьдесят. Но ведь их было больше, не так ли, профессор?

— Да. Их было больше. После пятидесяти мы просто перестали считать.

— Маленькие мальчики, да? Пятьдесят маленьких мальчиков, беспризорников, ошивавшихся возле молодежного центра, живших на улице, там же и умерших. На них всем было наплевать, верно?

— Вы правы, — ровным голосом ответил Клейтон. — Всем на них было действительно наплевать. И пока они были живы, и после.

— Я читал о нем. Бывший социальный работник, так?

— Вы сказали, что все прочли, мне больше нечего добавить.

— Никому не интересно, почему человек совершает преступление, так ведь, профессор? Все хотят только знать, кто и как, верно?

— С тех пор как была принята поправка к Конституции о запрете принимать во внимание смягчающие обстоятельства, дела обстоят именно так. Но вы же полицейский и сами должны это знать.

— А вы — профессор, который из допотопного любопытства проявляет интерес к эмоциональному прошлому преступников. К такой немодной, но иногда, к сожалению, полезной вещи, как психология преступления. — Мартин тяжело вздохнул. — Я бы назвал вас преступниковедом. Вы согласны?

— Я не буду вам помогать, — еще раз сказал Клейтон.

— Специалист по причинам, так, профессор?

— На этот раз нет.

Агент снова ответил улыбкой:

— Мне известна каждая царапина, которую вы получили в ходе расследований.

— Сомневаюсь.

— И тем не менее.

Клейтон кивнул в сторону портфеля:

— А там что?

— А там, профессор, дело особое.

Джеффри Клейтон коротко хохотнул, и его саркастический смешок отозвался эхом в пустом лекционном зале.

— Особое! Каждый раз, когда ко мне приходят… всегда, знаете ли, кто-нибудь вроде вас… человек в скромном синем или коричневом костюме, с кожаным портфелем… приносят преступление, раскрыть которое может только уникальный специалист. И каждый раз вы все говорите одно и то же. Но откуда бы этот костюм ни пришел, из ФБР, из Секретной службы или из полицейского участка, хоть из большого города, хоть забытого богом угла, дело у него всегда особое. А знаете, что я вам скажу, господин Мартин, агент СС? Никакие они не особые. Ни в малейшей степени. Просто жуткие. Вот и все. Они мерзкие, неприятные, гнусные. Всегда убийства, самые отвратительные и гадкие. Когда жертву режут на куски, на ломтики или кубики, крошат, потрошат… короче, каким-нибудь мерзким, гнусным способом. И все эти способы можно назвать как угодно, но только не особыми. Нет, сэр. Это самые обыкновенные преступления. Всегда одно и то же, но немного в другой упаковке. Особые? Нет. Отнюдь нет. Для них есть одно слово: банальность. Серийные убийства в нашем обществе такая же обыкновенная вещь, как насморк. Это привычное явление, как восход и закат. Развлечение, забава. Черт побери, сообщения о них надо бы печатать в спортивных разделах, внизу под турнирными таблицами. Так что на этот раз, боюсь, мне придется вас огорчить, но я все-таки откажусь.

Агент поерзал на стуле.

— Нет, — проговорил он тихо. — Нет, я так не думаю.

Клейтон наблюдал за тем, как агент Мартин медленно поднимается со своего места. В первый раз он увидел в его глазах волнение. Зрачки сузились, и взгляд стал пристальный, как у снайпера, который смотрит на свою мишень за тысячную долю секунды до того, как нажать на спусковой крючок. Голос агента стал жестким, в нем зазвенел металл, и каждое слово вонзалось в Клейтона, как удар клинка.

— Возьмите портфель. Прочтите дело. Там есть номер телефона местной гостиницы, где вы меня сможете найти. Вечером жду вашего звонка.

— А что, если я скажу «нет»? — спросил Клейтон. — Или если я не позвоню?

Агент продолжал смотреть на него, не отрывая глаз. С тяжелым вздохом он сказал:

— Джеффри Клейтон, профессор психопатологии Университета штата Массачусетс. Получил место в начале века. Получил кафедру через три года, избран подавляющим большинством голосов. Не женат. Детей нет. Есть две непостоянные подруги, которые мечтают, что вы остепенитесь и обзаведетесь семьей, но которым, скорее всего, рассчитывать не на что, не так ли? Не потому, что вы тайный гомосексуалист, а по какой-то другой причине, верно? Может, мы поговорим об этом в свое время. Что еще? Ах да. Вы любите разъезжать на велосипеде по окрестным холмам и временами поиграть в спортзале в баскетбол — просто так, ради чистого интереса. Это вдобавок к тому, что каждый день вы пробегаете по семь или восемь миль. Печатных трудов не много. Вы автор нескольких любопытных исследований по проблеме социально опасного поведения, появление которых не привлекло к себе большого интереса в академических кругах, зато заставило говорить о вас всех полицейских в этой стране, и теперь они полагаются на ваш опыт и знания, отдавая вам предпочтение перед всеми вашими учеными коллегами. Время от времени вы читали лекции в отделе поведенческих исследований ФБР в Квантико, пока тот не закрыли. Черт бы побрал эти бюджетные сокращения! Приглашенный лектор в Колледже криминального права имени Джона Джея в Нью-Йорке…

Агент сделал паузу, переводя дыхание.

— Стало быть, у вас есть мое резюме, — перебил его Клейтон.

— Выучил наизусть! — резко ответил агент.

— Вероятно, вы его получили в университетском отделе по связям с общественностью.

Агент Мартин кивнул:

— Незамужняя сестра живет в Тавернье,[11] во Флориде. Одинока, как и вы. Ну не любопытное ли совпадение? Заботится о вашей престарелой матери. Мать больна. Работает ваша сестра в местном журнале. Составляет головоломки. Раз в неделю. Интересная работа. У нее что, есть проблемы с выпивкой, как у вас? Или токсикомания?

Клейтон застыл, выпрямившись в своем рабочем кресле:

— У меня нет проблем с выпивкой, как и у моей сестры.

— Нет? Хорошо. Рад это слышать. Интересно, откуда тогда всплыла эта мелкая деталь?..

— Понятия не имею.

— Конечно. — Полицейский опять рассмеялся. — Я о вас знаю все, — сказал он. — И о вашей семье. Достоинств у вас не много. В основном по части убийств и убийц.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что во всех случаях, когда вас приглашали помочь в расследовании преступлений, с заданиями вы справлялись блестяще, но при этом не выказывали никакого желания продолжить сотрудничество. Вы работали с ведущими светилами в своей области, но, похоже, предпочитаете оставаться в безвестности.

— Это мое дело, — быстро ответил Клейтон.

— Возможно. А возможно, и нет. Известно ли вам, что студенты называют вас за глаза Профессор Смерть?

— Да, слышал.

— Итак, Профессор Смерть, почему вы предпочитаете преподавать в этом большом, плохо финансируемом обветшалом университете штата и почти в безвестности?

— Это тоже мое дело. Мне тут нравится.

— Но теперь это стало и моим делом тоже, профессор.

Клейтон ничего не ответил. Пальцы его погладили револьвер, лежавший перед ним на столе.

Агент говорил резким, хриплым голосом:

— Вы возьмете этот портфель, профессор. И прочтете дело. Потом позвоните и поможете решить мою проблему.

— Вы так в этом уверены? — проговорил Клейтон с куда большим пренебрежением, чем на самом деле испытывал.

— Да, — ответил агент Мартин. — Разумеется, я уверен. Потому что, профессор, я не только выучил наизусть всю вашу биографию — и ту, которая лежит на кафедре, и ту, которая в файле отдела по связям с общественностью, — не только проштудировал досье в ФБР, но и знаю кое-что еще, пожалуй, более важное, — то, чего не знают ни правительственные агентства, ни университеты, ни газеты, ни ваши студенты, ни кто-либо еще. Я сам стал студентом, профессор. Учеником. Учеником убийцы. А затем, по чистой случайности, и вашим учеником. И это привело меня к весьма интересным открытиям.

— И что это за открытия? — осведомился Клейтон, с трудом скрывая дрожь в голосе.

Агент Мартин улыбнулся:

— Видите ли, профессор, я знаю, кто вы на самом деле.

Клейтон ничего не ответил, но его словно обдало холодом.

Агент ответил шепотом:

— Хоупвелл, штат Нью-Джерси. Там вы провели первые девять лет своей жизни… до одного октябрьского вечера, с которого прошло уже двадцать пять лет, и после него вы уехали и больше не возвращались. Именно тогда все и началось. Верно, профессор?

— Что началось? — отозвался Клейтон.

Агент заговорщицки кивнул, как иногда кивают мальчишки, намекая на общий секрет:

— Вы знаете, о чем я говорю.

Агент Мартин помолчал, оценивая, какое впечатление произвели его слова, и как будто не ожидая ответа. Между ними легла тишина, окутав профессора, как утренняя дымка в прохладный осенний день.

Затем агент кивнул:

— С нетерпением жду вечером вашего звонка, профессор. Работы впереди у нас много, а времени в запасе, боюсь, остается мало. Чем быстрее мы начнем, тем лучше.

— Вы мне угрожаете, агент Мартин? Если так, то лучше выражайтесь яснее, иначе мне непонятно, о чем вы.

Клейтон сказал это быстро — слишком быстро, чтобы его слова прозвучали убедительно, и он это сам почувствовал, едва они сорвались с языка.

Агент слегка встряхнулся, словно пес, проснувшийся после короткого дневного сна.

— Да, — сказал он бесстрастно, — думаю, да, вы меня поняли. — Секунду он колебался, но затем сказал: — Вы думали, что сумеете отсидеться?

Клейтон не ответил.

— Думали, что сумеете вечно отсиживаться?

Агент в последний раз указал на портфель, лежавший на полу рядом с преподавательским столом, затем повернулся и, не оглядываясь, легкой сильной походкой взбежал по ступеням к выходу. Он словно растаял в темноте задних рядов. Затем вспыхнуло пятно света — это открылась и закрылась дверь в хорошо освещенный коридор, — и на какой-то миг в проеме возник его силуэт. Дверь захлопнулась, и профессор наконец остался в аудитории один.

Джеффри Клейтон сидел неподвижно, словно окаменев.

Пару секунд он дико озирался по сторонам, хватая ртом воздух, словно в зале было нечем дышать. Краем глаза он заметил, что красная лампочка сигнализации так и продолжает мигать.

Он приложил ко лбу руку и понял, что жизнь кончилась.


Глава 2


Проблема, от которой непросто избавиться


Он медленно шел по кампусу, не обращая внимания на заполонивших дорожки студентов, погруженный в мрачные мысли и снедаемый холодным страхом, выплывшим из незнакомого уголка сознания.

Осенью день заканчивается рано, и вечерняя темнота уже выплывала из-за обнаженных, немногих из еще остававшихся на территории университета дубов. Сильный порыв холодного ветра пробрался под шерстяное пальто Клейтона, и тот поежился. На миг подняв голову, он бросил взгляд на запад, где на горизонте, поверх далеких холмов, протянулась кровавой раной пурпурно-красная полоса. Казалось, небо на глазах меркнет, принимая с десяток разных оттенков серого цвета, каждый из которых говорил о приближающейся зиме. Он считал это время года — когда от живой красоты разноцветных красок уже ничего не осталось, а снег еще не выпал — самым худшим из всех в Новой Англии. Весь мир, словно силясь выполнить последний долг перед жизнью, еле ковылял вперед, как уставший от маеты старик, который едва таскает свои старые хрупкие кости, отзывающиеся болью на каждый шаг, и хорошо знает, что ледяное дыхание смерти совсем близко.

Где-то примерно в пятидесяти ярдах от Кеннеди-Холла, одного из многих невыразительных зданий из железобетона, пришедших на смену кирпичным постройкам и старому плющу, кто-то ссорился, и холодный ветер доносил оттуда сердитые голоса. Джеффри пригнулся и спрятался за деревом. «Глупо подставляться под шальную пулю», — сказал он себе. Он прислушался к голосам, но так и не смог определить, из-за чего шел спор. Все, что он мог расслышать, был поток брани, летавшей, словно в осеннем вихре.

Затем он увидел пару дежурных полицейских, спешивших к месту потасовки. На них были тяжелые ботинки с металлическим носком и полная защитная амуниция. Башмаки топали по асфальтовой мостовой, как копыта. Глаз их не было видно сквозь матовые забрала шлемов. С другой стороны быстро приближалась еще одна пара полицейских. Они пробежали мимо Клейтона, и желтоватый отсвет уличного фонаря блеснул на их оружии, которое эти парни держали наготове. Теперь полицейские патрулировали территорию кампуса только парами, и это было понятно, особенно после случая прошлой зимой, когда в одном общежитии студенты схватили полицейского, который работал под прикрытием в составе оперативной группы по раскрытию наркоторговцев, и сожгли его заживо в подвале, перед тем раздев беднягу догола и надругавшись над бесчувственным телом. Много выпивки, много наркотиков, немного керосина — и полное отсутствие мозгов.

Полицейский погиб, общежитие сгорело дотла. Трое виновных студентов так и не предстали перед судом, и обвинение в уголовном преступлении так и не было им предъявлено, потому что почти все улики оказались уничтожены пламенем. Но при этом весь кампус хорошо знал, чьих рук это дело. Теперь из той троицы оставался в живых лишь один. Первый погиб незадолго до выпуска при невыясненных обстоятельствах в многоэтажном студенческом общежитии. То ли он упал сам, то ли его намеренно столкнули с высоты двадцать второго этажа в пустую шахту лифта. Другой погиб в автомобильной аварии, происшедшей одной августовской ночью на Кейп-Коде,[12] когда он в своей спортивной машине влетел на поросшее клюквой болото и утонул в трясине.

Джеффри слышал, что в этой истории фигурировал и второй автомобиль, что дело происходило поздним вечером и за парнем кто-то гнался на полной скорости. Однако местная полиция, расследовавшая этот инцидент, заявила, что никакого второго автомобиля не было. Конечно, служба безопасности кампуса находилась в ведении полиции штата. Третий студент, по рассказам, вернулся после летних каникул, но не выходит из своей комнаты, забаррикадировал дверь и, по слухам, не то сходит с ума, не то умирает от голода.

Теперь Клейтон смотрел, как четверо полицейских смешались с дерущимися. Один из них широко размахнулся дубинкой. Раздался звон разбитого стекла, потом пронзительный вопль: кто-то кричал от боли. Выйдя из-за ствола дерева, Клейтон увидел, что теперь толпа не такая плотная и понемногу рассеивается, а несколько студентов уже стремительно идут прочь. Четверка стражей порядка стояла над парой молодых людей в наручниках на холодной земле. Один из юнцов изогнулся и плюнул в лицо полицейскому, за что тут же получил пинок под ребра. Парень вскрикнул, и его голос эхом разнесся по всему кампусу.

Тут профессор заметил нескольких молодых женщин, следивших за происходящим из окна второго этажа Школы межрасового менеджмента. Они, похоже, считали данную стычку любопытным зрелищем, показывали на ее участников пальцами и хохотали, находясь в полной безопасности за пуленепробиваемыми стеклами. Взгляд Клейтона переместился на окна первого этажа. Те оставались темными. Такова была общепринятая практика на всех факультетах. Пользоваться аудиториями и офисами, расположенными слишком низко, практически вровень с землей, считалось небезопасным, а усиленные меры безопасности обошлись бы чересчур дорого. Слишком часто предпринимались попытки проникновения с помощью взлома, слишком часто имели место случаи вандализма. Так что первые этажи представляли собой граффити да битые стекла. Служба охраны оборудовала постоянные посты на лестницах, ведущих на верхние этажи, и эта мера помогала перехватывать большую часть оружия на подступах к учебным помещениям. Однако недавно возникла непредвиденная проблема, заключавшаяся в том, что некоторые студенты повадились разжигать костры под аудиториями, где у них должен был проходить экзамен или зачет. Так что теперь служба безопасности пошла на эксперимент, и во время сессий пустующие этажи охраняли сторожевые собаки. Собаки любили повыть, отчего сконцентрироваться во время экзамена было непросто, но в остальном эксперимент был удачный.

Полицейские подняли двоих арестованных с земли и повели в сторону Клейтона. Он видел, что они настороже и внимательно следят за крышами.

Боятся снайперов, подумал Клейтон и прислушался в ожидании шума вертолета, который обычно обеспечивал прикрытие с воздуха.

Он ждал, что начнется стрельба, но пока было тихо. Это его удивило: считалось, что из двадцати пяти тысяч студентов примерно половина почти всегда носит при себе оружие, и стрельба по полицейским стала среди них такой же распространенной традицией, какой в прошлом веке был сбор болельщиков перед матчем. Каждый вечер в субботу студенческая поликлиника привычно регистрировала с полдюжины огнестрельных ранений в дополнение к обычному нескончаемому потоку ножевых ран, избиений и изнасилований. Но Клейтону было также известно, что эти цифры — вполне обычное дело. Им еще повезло, что университет находится в небольшом городке, практически сельской местности. В университетах, расположенных в больших городах, статистика намного хуже. Вот там жизнь и в самом деле была опасной.

Он вышел из тени на дорожку, и один из полицейских обратился к нему:

— Эй, профессор, как вы?

— У меня все в порядке. А у вас проблемы?

— Эти двое-то? Ерунда. Студенты из бизнес-школы. Думают, у них уже весь мир в кармане. Ночку посидят взаперти. Пускай остынут. Может, чему научатся.

Полицейский резко дернул вверх заломленную руку студента, и тот выругался от боли. Большинство полицейских, служивших в охране кампуса, не окончили даже колледжа. Как правило, эти ребята являлись продуктом новой образовательной системы, известной как профессиональные средние школы, и, как правило, презирали студентов, среди которых им приходилось жить.

— Это хорошо. Никто не ранен?

— На этот раз никто. Эй, профессор, вы что, один?

Джеффри кивнул.

Полицейский выглядел озадаченным и явно не знал, как поступить. У него с напарником уже имелся один подопечный, которого они, держа под руки, полувели-полуволокли по дорожке. Страж порядка покачал головой:

— Негоже тут ходить одному, особенно в темноте, профессор. Вы ж знаете. Надо вызывать службу сопровождения. Пришлют охранника, и тот проводит вас до автостоянки. У вас есть оружие?

Джеффри похлопал по кобуре на поясе.

— О’кей, — не спеша протянул полицейский. — Слушайте, профессор, у вас же пальто застегнуто на все пуговицы. А оружие нужно доставать быстро. Это не дело, когда надо сначала раздеваться, чтобы стрелять. Черт, да пока вы достанете свою пушку, какой-нибудь сопляк-первокурсник с автоматическим карабином, расшатанными нервами и ненавистью ко всем старшим успеет превратить вас в кусок швейцарского сыра…

Оба копа рассмеялись, и Джеффри с улыбкой кивнул им в ответ:

— Да, было бы круто. Получился бы этакий сэндвич. Немного ветчины. Немного горчицы и швейцарского сыра. Звучит неплохо.

Полицейские продолжали смеяться.

— Ладно, профессор. Но будьте осторожны. Не хотелось бы упаковывать вас в черный мешок. И кстати, не забывайте всякий раз менять маршрут.

— Парни, — ответил Джеффри, широко разводя руками, — я не идиот. Конечно!

Полицейские закивали, хотя Клейтон подозревал, что они считают идиотами всех, кто работает в университете. Еще раз дернув арестованных за руку, копы пошли по дорожке. Один из студентов орал что-то про отца, который засудит их за жестокое обращение, но порывы ночного ветра быстро унесли его недовольные крики.

Какое-то время Джеффри смотрел, как они шли через университетский двор. Дорожки во дворе освещали фонари, очертившие вокруг себя круги желтоватого света в быстро опускавшейся темноте. Затем он торопливо пошел своей дорогой. На неохраняемой парковке полыхала машина, подожженная зажигательной бомбой, но он не обратил на нее никакого внимания. Из тени вышла студентка и предложила секс в обмен на баллы к зачету, но он увернулся и продолжил свой путь, думая о портфеле, который нес в руке, и о человеке, который, похоже, и в самом деле знал, кто он такой.

Его кондоминиум находился в нескольких кварталах от кампуса, на сравнительно тихой улочке, где стояли дома, которые некогда назывались университетскими квартирами. Это были не новые оштукатуренные деревянные каркасные домики с легким намеком на викторианский стиль — с крылечками, с резными стеклами на окнах. Лет десять назад они были в моде, отчасти потому, что задевали ностальгические струнки. Однако теперь соображения практичности вытеснили все, отчего их стоимость сильно уменьшилась, как, впрочем, и всех остальных домов в округе. Они были слишком плохо защищены от взлома, изолированы друг от друга, отодвинуты вглубь от дороги и скрыты кустами и деревьями. И, кроме того, устаревшая электропроводка не позволяла поставить современную сигнализацию на датчиках теплового излучения. Так что в его квартире безопасность до сих пор зависела от допотопного видеонаблюдения.

Именно сделанную им запись Клейтон сразу же и проверил. У него вошло в привычку, возвращаясь домой, в первую очередь заниматься этим делом. Быстрый просмотр показал, что единственными, кто подходил к его двери, были местный полицейский — как всегда, в компании служебной собаки, — а затем, вскоре после него, почтальон; потом показались две девицы в лыжных шапках-масках, в которых их было не узнать. Они подергали за дверную ручку — в расчете, как он сразу понял, на легкую поживу, — но их отогнал автоматический электрошокер, который он установил сам. Разряд был слабым, чтобы кого-то убить, но достаточно сильным, чтобы тот, кто возьмется за ручку, почувствовал, будто ему по руке со всего размаху ударили кирпичом. Он увидел, как одна из девиц рухнула на землю, взвыв от боли и злости, но не испытал при этом никакой жалости — скорее, получил удовлетворение. Это устройство он придумал сам, основываясь на хорошем знании человеческой натуры. Каждый, кто хочет проникнуть в дом, сперва подойдет к входу и подергает за ручку — просто чтобы проверить, действительно ли дверь заперта. Его дверь, разумеется, всегда оставалась открытой. Но зато ее охранял электрический заряд. Довольный, он установил видеомагнитофон в исходное положение.

Возвращаясь после работы, он всегда был голоден, но не на этот раз. Тяжело вздохнув, как человек, измученный от усталости, он прошел в маленькую кухоньку и отыскал в морозилке бутылку финской водки. Он налил рюмку и отхлебнул крохотный глоток в надежде, что ледяная горькая жидкость, разбежавшись по жилам, немного поднимет настроение. Потом прошел в гостиную и плюхнулся в кожаное кресло. Он увидел сообщение на автоответчике телефона и не стал его читать. Протянул было к нему руку, но остановился. Сделал еще один глоток водки и откинулся к спинке.

Хоупвелл.

Мне было всего девять лет.

Или больше?

Мне было всего девять лет и было очень страшно.

«Что понимает девятилетний ребенок, — вдруг подумал он. Он опять тяжело вздохнул и понял, что знает ответ. — Понимаешь все и не понимаешь ничего».

Голова болела так, словно кто-то вгонял ему в лоб иглу. Даже водка не помогала унять пульсирующую боль.

Вот и тогда стояла такая же ночь, только, наверное, не такая холодная, и тогда шел дождь. Он подумал: «Я запомнил дождь, потому что, когда мы уезжали, капли летели в лицо, как плевки, будто я сделал что-то плохое. Дождь, похоже, заслонил все злые слова, и он стоял в дверях, наконец успокоившись после всей той стрельбы, и смотрел, как мы уходим».

Что он говорил?

Джеффри запомнил его слова:

— Вы мне нужны. И ты, и дети…

А она отвечала:

— Нет, это не так. Тебе нужен только ты сам.

А он в ответ:

— Вы часть меня…

Затем он почувствовал, как мать втолкнула его в машину. Вспомнил, что на руках мать держала его маленькую сестренку. Та плакала. А все, что они успели собрать из вещей, умещалось в небольшом рюкзаке. Он вспомнил, как мать, запихнув его с сестрой в машину, велела:

— Не оглядывайтесь. Не смотрите на него.

После этого машина тронулась.

Лицо матери стояло у него перед глазами. В ту ночь оно постарело, и воспоминание об этом ужаснуло его. И он сказал себе, что это его не касается.

«Мы просто уехали из дома, вот и все. Они поссорились. В очередной раз. Но в последний, и потому яростнее, чем раньше. Я спрятался у себя в комнате, стараясь не вслушиваться в слова. Из-за чего они ссорились? Я не знаю. Я не спрашивал. И так и не узнал. Но это был конец, и я это понял. Мы сели в машину, уехали и никогда больше его не видели. Ни разу. Никогда».

Он сделал еще один глоток.

«Да уж. История грустная, но не такая уж необычная. Садомазохистские отношения. Жена забрала детей и ушла, прежде чем дело закончилось трагедией. Хорошо, что у нее на это хватило духу. Правильное решение. Оставить его в прошлом. В другом мире. Растить нас в таком месте, куда бы он никогда не добрался. Вполне типичное поведение. Конечно, какая-то психологическая травма потом остается, и я сам знаю об этом по своим же исследованиям. Но время все лечит, все лечит.

Я не калека».

Он огляделся по сторонам. В углу комнаты стоял письменный стол, заваленный бумагами. Компьютер. Множество книг, расставленных в беспорядке по полкам. Мебель самая обычная — ничего такого, чего нельзя было бы тут же забыть и с легкостью заменить в случае ограбления. На стенах висела часть его наград и дипломов. И пара копий, не представлявших никакой ценности, — «Банка супа» Энди Уорхола и «Цветы» Дэвида Хокни, правда в хороших рамах, придававших жилью индивидуальность. Кроме картин, было несколько киношных плакатов, потому что Клейтону, которому своя жизнь временами казалась слишком спокойной и даже скучной, нравилось исходившее от них ощущение энергии.

«Итак, — спросил он себя, — отчего это моему незваному гостю пришло в голову завести разговор про ту ночь, когда я навсегда покинул дом своего детства, и почему, когда он это сделал, меня охватила паника?»

И опять в голове возникли слова: «Я не сделал ничего плохого». Теперь он все хорошо помнил. «Мать сказала: „Мы уезжаем…“ — вот мы и уехали. А потом началась новая жизнь, в которой Хоупвеллу больше не оставалось места».

Он улыбнулся. «Мы переехали в Южную Флориду. Как беженцы с Кубы или Гаити. Мы и в самом деле бежали от сходной диктатуры. Флорида хороша тем, что там легко затеряться. Мы там никого не знали. Ни родственников. Ни друзей. Ни связей. Ни работы. Ни одноклассников. И у нас не было тех причин, по которым обычно переезжают. Никто нас не знал, и мы никого не знали».

Он опять вспомнил слова матери. Та однажды сказала — может быть, через месяц? — что в этом месте он ни за что не станет их искать. Уроженка севера, она терпеть не могла жару. Терпеть не могла лето, а в особенности высокую влажность среднеатлантических штатов. Из-за нее у матери была крапивница и астма, отчего она задыхалась при малейшем усилии. Вот она и говорила ему и сестре: «Он никогда не подумает, что я перебралась на юг. Решит, что я уехала в Канаду. Я всегда говорила про Канаду…» Вот и все объяснения.

Он принялся вспоминать о Хоупвелле. Небольшой городок посреди фермерских земель — вот все, что он знал, и все, что вспомнил. Недалеко от Принстона, некогда известного своим университетом, но тот прекратил свое существование после расовых беспорядков в Ньюарке в начале двадцать первого века, когда ситуация вспыхнула, словно струя бензина, к которой поднесли спичку. Пятьдесят миль по шоссе оказались не преградой, и университет был сожжен и разграблен. Кроме того, Хоупвелл стал известен за несколько лет до рождения Джеффри знаменитой историей с киднепингом.

«Но мы ведь уехали, — напомнил он самому себе. — И не вернулись».

Одним глотком он допил водку, опрокинув ее в горло. Внезапно его охватил гнев. «Мы не вернулись, — повторил он самому себе три или четыре раза. — Так что пошел ты подальше, агент Мартин».

Ему захотелось выпить еще, но он подумал, что это было бы неправильно, а затем решил: почему бы и нет? Однако на сей раз налил себе только полрюмки и заставил себя не выпивать водку всю сразу. Пошарив рукой, нащупал на полу телефон и быстро набрал флоридский номер сестры.

Раздался гудок, и он повесил трубку. Он не любил им звонить просто так, разве только когда было что рассказать, но сейчас у него одни лишь вопросы.

Откинувшись назад, он закрыл глаза и представил себе маленький дом, где они когда-то жили втроем. «Сейчас отлив, я точно знаю», — подумал он. Вода теперь стоит низко, и можно отойти от берега на сотню, хотя нет, даже две сотни ярдов и слушать, как бьется в одной из проток леопардовый скат. Он выпрыгивает из воды, и тут же раздается громкий отчетливый шлепок — это скат плюхается в лазурную воду. Вернуться на Аппер-Киз, походить по тамошним отмелям. Может быть, выскочит из воды хвост альбулы[13] и в нем блеснет свет угасающего южного дня. Или мелькнет острый плавник акулы, бороздящей водную гладь в поисках легкой добычи.

Сьюзен всегда знает, куда пойти и где клев.

В юности они часто часами сидели над удочками. А теперь, вдруг подумал он, она ловит рыбу одна.

Он позволил себе вспомнить, как океанские волны нежно касались ног, но, открыв глаза, увидел перед собой брошенный на пол портфель агента.

Он поднял его и собрался было швырнуть в угол, как что-то его остановило.

«Там всего лишь еще один кошмар, — подумал он. — А я и так позволил кошмарам заполнить всю мою жизнь, так что одним кошмаром больше, одним меньше — какая разница».

Джеффри Клейтон откинулся на спинку кресла, еще раз вздохнул и открыл дешевую металлическую застежку.

В портфеле находились три желтоватые папки из манильской бумаги. Он быстро заглянул в них и обнаружил, что в каждой лежит примерно одинаковый набор документов — таких, какие он предполагал увидеть: фотографии, сделанные на месте преступления, выдержки из полицейских отчетов и протоколы вскрытия по каждой из трех жертв. «Вот так это всегда и начинается, — подумал он. — Появляется полицейский с фотографиями, который рассчитывает, что я сотворю чудо: посмотрю на них и тут же скажу, кто убийца». Он громко вздохнул, открыл папки и разложил перед собой на полу содержимое.

Когда он увидел фотографии, то сразу понял, почему агент Мартин с таким упорством добивался его помощи. Все три жертвы, как он и думал, — девочки-подростки, у всех одинаковые резаные раны, все обнаженные и уже после смерти уложенные в одинаковых позах. «Опасная бритва?» — пришло в голову. Потом он подумал про охотничий нож. Все три лежали на земле лицом вверх, с крестообразно раскинутыми руками. В такой позе дети любят падать спиной в свежевыпавший снег, изображая «снежного ангела». Он помнил, как сам так играл множество раз, пока не переехал на юг. Он покачал головой. Похоже на религиозную символику, решил он. Такое впечатление, словно их распяли на кресте. «А почему нет? — спросил он себя. — В каком-то смысле ведь так и произошло». Он снова бросил быстрый взгляд на фотографии и увидел, что у каждой из жертв отсутствует указательный палец на правой руке. Ему подумалось, что у них может отсутствовать еще какая-то часть тела или, может быть, преступник отрезал у них по локону.

— Тебе, несомненно, захотелось прихватить с собой сувенир, — проговорил он вслух, обращаясь к убийце, который в его воображении неуклонно начинал обретать некие реальные очертания, словно медленно материализуясь из воздуха и принимая форму человека, сидевшего напротив него.

Теперь он мельком посмотрел на фотографии, определяя местность, где они были сняты. На одной был лес, а девочка лежала на плоском камне. На второй местность была какая-то заболоченная, со следами густой мокрой грязи, виднелись вьющиеся растения со множеством побегов. «Это берег реки», — пришло ему на ум. Относительно того, что представляло собой место третьего преступления, он даже затруднялся строить какие-либо предположения. Убийство явно произошло где-то за городом, скорее всего ранней зимой. Вокруг тела, которое разложилось совсем незначительно, виднелись пятна чистого белого снега. Он присмотрелся немного получше, высматривая следы крови, но их не было.

«Так, значит, ты положил девочек в машину и привез туда, где их нашли, уже после того, как убил?» — покачал головой Клейтон. Он понимал, что придется поломать голову. Производить оценку места преступления всегда легче, если знаешь, где оно находится. Кроме того, тела, привезенные неизвестно откуда, создавали дополнительные трудности для властей. Да, это была проблема.

Глубоко задумавшись, он встал с кресла, прошел обратно в кухню и налил себе еще одну рюмку водки. Снова сделал большой жадный глоток и кивнул самому себе, довольный тем постепенно нараставшим чувством легкости в голове. Внезапно он понял, что головная боль прошла, и вернулся к документам, разложенным на полу в его маленькой гостиной. Он продолжал разговаривать с самим собой вслух, словно ребенок, оставшийся дома один и занявшийся любимой игрой.

— Вскрытие, вскрытие, вскрытие. Ставлю двадцать баксов на то, что ты убил девчонок, изнасиловал, но эякуляции не произошло, так ведь, приятель?

Он нашел три отчета и, быстро водя пальцем по строкам, отыскал то, что искал, — соответствующие записи, сделанные патологоанатомом.

— Выиграл, — сказал он, тоже вслух. — Двадцать баксов. Это же две десятки. Уйма денег. Ну ты, парень, и бестолочь. Впрочем, ничего странного.

Он сделал еще глоток.

— Если ты и кончил, так в тот момент, когда их убивал, признайся, чудак. Потому что именно этот миг был для тебя кульминацией. Вот когда ты почувствовал свою силу. Видел вспышку света перед глазами? Ослепительный взрыв, проникающий в мозг? Удивительный и мистический, так что он поверг тебя в благоговейный трепет?

Клейтон кивнул, глядя в сторону противоположной стены, где стояло пустое кресло, к которому, горячо жестикулируя, он обращался, будто убийца только что вошел в комнату.

— Что же ты не садишься? В ногах правды нет, — пригласил воображаемого гостя Джеффри.

Он начал мысленно рисовать себе его портрет. Не слишком молодой, подумалось ему. Довольно невзрачный. Белый. С виду дружелюбный. Пожалуй, немного рохля. Заурядная, бесцветная личность. Нелюдим. Он засмеялся, потому что убийца начинал походить на него, потому что он описывал не только типичного серийного убийцу — он описывал себя. Тем не менее он продолжал беседовать со своим призрачным визитером саркастичным и немного усталым голосом:

— Знаешь, приятель, а я тебя знаю. И знаю очень хорошо. Мне доводилось тебя видеть десятки, сотни раз. Я наблюдал за тобой на процессах. Беседовал с тобой в твоей тюремной камере. Пропустил тебя через сотни тестов, измерил рост, вес и аппетит. Проверил на тебе тест Роршаха[14] и Миннесотский опросник,[15] а также коэффициент интеллекта и кровяное давление. Я взял у тебя кровь из вены и исследовал твою ДНК. Черт, я даже присутствовал на твоем вскрытии после того, как тебя казнили, и изучал под микроскопом образцы клеток твоего мозга. Я знаю тебя вдоль и поперек. Ты думаешь, что уникален и всемогущ, но, извини, друг, это не так. Ты представляешь собой такой же образчик извращений и противоестественных склонностей, как и тысячи других собратьев, подобных тебе. Случаями, похожими на твой, пестрят журналы для записи пациентов и учебники уголовного права. Равно как детективы и психологические триллеры, черт побери. Вот уже много веков ты возникаешь то в том, то в ином обличье. И даже если сам ты чертовски уверен в собственной неповторимости и демонической привлекательности, то в этом ты столь же чертовски ошибаешься. Ты не более чем клише. Ты столь же банален, как зимой холод. Или насморк от холода. Но наверное, тебе не нравится это слушать, верно? От этих моих слов сидящий в тебе злобный внутренний голос, верно, начинает плеваться и, брызгая слюной, выдвигать свои требования. Угадал? Тебе хочется выйти на улицу и завыть на полную луну — или, возможно, напасть на еще одну маленькую девчонку, просто чтобы доказать, как я не прав, да? Но, знаешь ли, дружище, на самом деле единственное, чем ты отличаешься от подобных тебе, так это тем, что тебя еще не арестовали. И в этом тебе действительно дьявольски повезло. Однако причина этого кроется не в том, что ты, как тебе, наверное, кажется, чертовски умный. Тебе всего лишь повезло. Просто ни у кого еще не нашлось для этого достаточно времени либо достаточно желания, а все потому, что у людей существуют более приятные вещи, чем гоняться за всякими психами. Хотя что это за хорошие вещи, я и понятия не имею. Как бы то ни было, чаще всего происходит вот что. Тебя оставляют в покое одного, потому что всем на тебя наплевать, и то, о чем я сейчас рассказал, мало кого беспокоит. Ты просто не столь чертовски важная персона, какой ты себя возомнил, чтобы на тебя обращали внимание…

Он вздохнул и стал рыться в папке, отыскивая телефонный номер, который, как сказал агент Мартин, там лежал. Номер был написан на клочке бумаги. Клейтон еще раз бросил быстрый взгляд на фотографии и прочие документы, чтобы хорошенько убедиться, что он не пропустил ничего действительно важного, и еще раз сделал глоток. Теперь он осуждал себя за то чувство смятения и страха, которое охватило его, когда этот явившийся к нему полицейский начал сыпать своими туманными угрозами.

«А кто я на самом деле? — спросил он самого себя и вздохнул, сам же на него отвечая: — Я тот, кто я есть».

Эксперт по страшным смертям.

Той же рукой, в которой была рюмка, он указал на лежавшие перед ним на полу три папки и произнес:

— Предсказуемо. Совершенно предсказуемо. И в то же самое время невероятно. Еще один больной человек, безымянный убийца. Не хотите ли об этом услышать, вы, мистер полицейский?

Он улыбнулся и потянулся к телефону.

Агент Мартин снял трубку на второй звонок:

— Клейтон?

— Да.

— Хорошо. Вы не теряете времени даром. У вашего телефона есть видеокамера?

— Да.

— Тогда включайте эту чертову штуковину, чтобы я мог видеть ваше лицо.

Джеффри Клейтон сделал, как ему было велено, включив монитор и подсоединив камеру, после чего снова вернулся в кресло:

— Так лучше?

На экране появилось четкое изображение агента Мартина. Тот сидел на уголке кровати в своем номере в центре города. Он был все еще в галстуке, но пиджак уже висел на спинке стоявшего рядом стула. Кобуру он тоже еще не снял.

— Итак, что вы мне можете рассказать?

— Немного. То, что вы, возможно, знаете и без меня. Я пока только мельком взглянул на фотографии и прочие документы.

— Кто, по-вашему, убийца, профессор?

— Разумеется, один человек. Положение тел наводит на мысль о религиозной символике. Как там у вас насчет бывших священников? Впрочем, может, просто алтарный служка. Что-то в этом роде.

— Я думал об этом.

У Джеффри мелькнула еще одна мысль.

— Может быть, человек, занимающийся историей искусства, либо кто-то, так или иначе связанный с религиозным искусством. Художники Возрождения часто изображали Христа в точно такой же позе. Художник, которому стали являться видения или слышаться голоса. Тоже не лишено вероятности.

— Любопытно.

— Видите ли, детектив, когда вы касаетесь религии, вам волей-неволей приходится двигаться в определенном направлении. Но зачастую при этом требуются весьма расплывчатые толкования. Или их комбинация. Например, бывший мальчик-алтарник, который вырос и стал историком искусства. Понимаете, к чему я клоню?

— Да. Звучит разумно.

Внезапно Джеффри осенила еще одна идея.

— Учитель! Это может быть учитель.

— Почему?

— Священники чаще любят мальчиков, а эти — девочек. И они чаще имеют с ними дело. Просто вдруг пришло в голову.

— Любопытно, — снова произнес детектив после недолгой паузы, похоже переваривая услышанное. — Так, говорите, учитель?

— Именно. Однако это не более чем гипотеза. Чтобы сказать что-то более определенное, нужна еще информация.

— Продолжайте.

— Это практически все. Поскольку нет явных признаков сексуального насилия, хотя некая сексуальность все-таки присутствует, я думаю, что, скорее, следует искать религиозную подоплеку. Религиозность зачастую связана с чувством вины. Может, именно этим и объясняется неспособность преступника к эякуляции. Если только этот ваш убийца не кончил еще раньше, что я также могу предположить.

— Наш убийца.

— Не думаю.

Агент покачал головой:

— И еще что вам видится?

— Он любитель сувениров. У него где-то припрятана банка с отрезанными пальцами, причем не слишком далеко, чтобы он мог время от времени ее вынимать и наслаждаться зрелищем собственного триумфа.

— Да, об этом я тоже подумал.

— А что еще он забирал?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, что еще он уносил с собой, агент Мартин? Указательный палец, а что еще?

— А вы умны. Я ожидал этого. Но об этом после.

Джеффри вздохнул:

— Не говорите. Не хочу знать. — Он поколебался и все-таки добавил: — Волосы, да? Локон с головы и немного волос с лобковой области, верно?

Агент Мартин нахмурился:

— Верно. И то и другое.

— Но ведь он их не калечил, правда? Никаких ран в области гениталий, да? И вообще на теле, угадал?

— Да, это правда.

— Это уже необычно. Не то чтобы такого никогда не встречалось, но тем не менее. Необычный способ выместить свой гнев.

— Это вас интересует? — спросил агент.

— Нет, — равнодушно бросил в ответ Джеффри. — Это меня не интересует. Однако ваша главная проблема заключается в том, что каждая из ваших жертв была убита неизвестно где и перевезена туда, где вы их нашли. Таким образом, вам предстоит найти транспортное средство, которым воспользовался преступник. Я не нашел в полицейских отчетах никаких сведений об уликах, которые помогли бы вам узнать, как их перевозили. Ни единой ниточки, ничего. Может, этот парень заворачивал их в клеенку. Или застлал багажник полиэтиленовой пленкой. Помню случай, когда один парень проделал нечто подобное. Это было не здесь, а в Калифорнии. Копы чуть не свихнулись.

— Я помню то дело. Наверное, вы правы. Что еще?

— На первый взгляд этот парень кажется очень похожим на всех прочих убийц.

— Вот именно, на первый взгляд.

— У вас, возможно, имеется уйма другой информации, которой вы не желаете поделиться. Мое внимание привлекло то, что протоколы о вскрытии и полицейские протоколы очень отрывочны. Например, отсутствие явных повреждений, полученных при самообороне, говорит о том, что жертвы в момент нападения и убийства находились в бессознательном состоянии. Эта деталь чрезвычайно важна. Каким образом он их в это состояние привел? Признаков, которые говорили бы, что имела место травма головы, не обнаружено. И каких-то иных свидетельств чего-либо подобного тоже. Равным образом в ваших досье отсутствуют сведения, касающиеся результатов опознания ваших юных жертв. Не указано время совершения преступлений и их место. Ничего не говорится о последовавшем расследовании. Нет даже списка допрошенных подозреваемых.

— Да, вы правы. Их я вам не показал.

— Вот именно. А потому извините, что не сумел оказаться вам более полезен. Вы приехали сюда, проделав такой долгий путь, и лишь для того, чтобы услышать от меня вещи, которые уже и так знаете.

— Вы просто не хотите задавать нужные вопросы, профессор.

— У меня нет вопросов, агент Мартин. У вас, насколько я понимаю, возникла проблема, которую не так-то просто решить. Вот и все. Еще раз приношу извинения.

— Вы ничего, похоже, не понимаете, профессор.

— Не понимаю чего?

— Позвольте вам сообщить кое-что из того, чего нет в ваших полицейских отчетах. Видите на третьей папке условный значок в виде красного флажка?

— На той, где тело найдено на камне? Да, вижу.

— Ну, так эта девочка найдена примерно четыре недели назад в месте, на которое распространяется юрисдикция Западной территории. Понимаете, что это означает?

— Западной территории? Так она проживала в этом, в нашем будущем Пятьдесят первом штате?

— Вот именно, — ответил агент; при этом голос его стал твердым и в нем звякнули гневные нотки.

Джеффри откинулся на спинку кресла, раздумывая над тем, что услышал:

— Я думал, у вас такого не случается. Полагал, Западная территория покончила с преступностью навсегда.

— Да, черт возьми! — зло огрызнулся агент. — Так оно и есть.

— Тогда ничего подобного там просто не может быть, — возразил Джеффри. — Я имею в виду господствующую у вас точку зрения, что подобное не может произойти на землях Западной территории. Я прав, детектив? Ведь там у вас мир, в котором не бывает преступлений. А в особенности таких, как эти.

Агент Мартин, похоже, с трудом себя сдерживал.

— Вы правы, — процедил он. — И это единственное обоснование существования Западной территории. Именно по этой причине ее считают достойной статуса штата. Вдумайтесь только, профессор. Пятьдесят первый штат. Место, где можно дышать свободно и жить нормальной жизнью, ничего не боясь. Где жизнь течет именно так, как и должна. Как это было в далекие годы.

— И где, чтобы жить спокойно, вы готовы распрощаться со свободой?

— Я не стал бы формулировать это именно таким образом, — холодно возразил агент Мартин. — Однако в чем-то вы правы.

Джеффри кивнул, начиная наконец понимать истинные масштабы той гигантской проблемы, с которой столкнулся этот полицейский.

— Таким образом, перед вами дилемма, которая носит не только криминальный, но и политический характер?

— Вот теперь, профессор, вы начинаете улавливать.

Джеффри почувствовал нечто вроде симпатии к этому неуклюжему служаке, хотя чувство это, как он понимал, скорее всего, следовало приписать водке.

— Что ж, ваше нетерпение можно понять. Кажется, голосование в конгрессе должно пройти совсем скоро, накануне выборов? Осталось не больше трех недель. Но все дело в том, что преступления данного типа не так-то просто раскрыть и охота за преступником может занять слишком много времени, если только вам вдруг не повезет. Например, если появится свидетель, который запомнил приметы маньяка, или что-нибудь в этом роде. Но если и удается поймать такого убийцу — что, как я уже сказал, бывает далеко не всегда, — то тут, как правило, присутствует элемент случайности, следствие обычно длится многие месяцы. Так что… — Он снова замолчал и отхлебнул водки.

— Что «так что»? — едко спросил Мартин.

— Так что не хотелось бы мне оказаться с вами в одной лодке.

Глаза детектива сощурились и холодно смотрели с экрана на Клейтона. Голос его оставался ровным, спокойным, без малейших признаков нервозности.

— Мы уже в одной лодке, профессор, — заверил его Мартин, указывая с экрана рукой на своего собеседника. — А почему — я расскажу вам при личной встрече.

— Послушайте, я просмотрел содержимое ваших папок, — прервал его Джеффри. — Я у себя дома. На сегодня я сделал достаточно.

— Это не просьба. Прикиньте-ка, профессор, как я могу осложнить вашу жизнь. Может, с помощью Налоговой службы. Может, полиции. Или вашего же чертова университета. Включите на пару минут воображение. Дошло? Вот и ладно. Так что быстренько сообразите, в каком тихом и удобном местечке мы сейчас встретимся. Разговор предстоит не телефонный. Я не знаю, может сейчас кто-нибудь нас прослушивать или нет. А вдруг какой-нибудь из ваших продвинутых студентов таким образом развлекается в надежде получить закрытые сведения об экзаменах или личную информацию, которой будет вас потом шантажировать. Короче говоря, я хочу встретиться, и немедленно. Сейчас. Захватите с собой те папки. Еще раз напоминаю, у нас мало времени.

Джеффри, переодевшийся во все темное, передвигался осторожными перебежками от тени к тени, стараясь как можно быстрее миновать светлые пятна неоновых фонарей в центральной части маленького университетского городка. Возле дверей пиццерии «Антонио», как обычно, стояла толпа желающих попасть внутрь. Порядок в очереди голодных студентов поддерживала вооруженная охрана. Другая очередь стояла в кассу кинотеатра, где шел новый «випорн» — название, которое студенты придумали для порновидео.

Он вжался в кирпичную стену магазина видеотоваров, когда мимо проходила буйная группка детишек десяти-двенадцати лет. Они маршировали на военный лад, время от времени слаженно выкрикивая речовки. Их было, наверное, около дюжины, и они шли строем за долговязым прыщавым вожаком, чьи злые глаза высматривали кого-нибудь, кто имел бы наглость встать у них на пути. На них были одинаковые куртки с эмблемой профессионального баскетбольного клуба, армейские вязаные шапки и навороченные кроссовки. Младшему, который замыкал шествие, было, наверное, лет девять-десять. Он едва поспевал маршировать в ногу за вышагивавшим отрядом и мог бы показаться комичным, если бы профессор не знал, насколько опасна бывает подобная орава. Время от времени вожак оборачивался к строю лицом и, семеня задом наперед, спрашивал:

— Кто мы?

Хор высоких голосов тут же выкрикивал ответ:

— Мы псы Мейн-стрит!

— Мы хозяева…

— Мы хозяева нашей улицы!

Вслед за этими словами они дружно били три раза в ладоши, производя хлопки, которые, подобно эху винтовочных выстрелов, разлетались во все стороны, рикошетя от стен офисов на главной улице делового центра.

Даже студенты, стоявшие возле пиццерии, расступились в стороны, давая им проход, через который детки продефилировали, как между берегами реки. Охранник пиццерии направил револьвер на вожака, который в ответ лишь рассмеялся и сделал непристойный жест. Джеффри заметил, что следом за этой уличной бандой на безопасном расстоянии следует патрульный автомобиль городской полиции. Все побаиваются этих детишек, подумал он. Причем больше, чем кого-то еще. Можно принять меры предосторожности, чтобы уберечься от серийных убийц, насильников, грабителей, бешеных животных. Можно сделать себе прививку от оспы, гриппа и тифа, но почти невозможно спрятаться от ватаги беспризорников, у которых ничего нет, кроме ненависти к этому миру, где их угораздило родиться. «Интересно, — подумалось ему, — а замечают ли политики, которые приняли законы, запрещающие женщинам аборт, что такие вот детские банды наводнили улицы наших городов, и задаются ли вопросом, откуда эти банды взялись?» Джеффри дождался полицейской машины и под ее прикрытием быстро перешел улицу. Он видел, как один из копов, заметив движение, резко обернулся, а потом немного прибавил газу, и машина поехала быстрее. Клейтон, петляя, чтобы не оказаться в лучах уличных фонарей, двинулся дальше, в сторону городской библиотеки.

Он думал: «А что я знаю про Пятьдесят первый штат?» И, пошарив в памяти, понял, что знает не много, а от того, что знал, ему стало не по себе, хотя вряд ли смог бы сказать почему.

Лет десять назад примерно двадцать пять самых крупных американских корпораций начали скупать федеральные земли в шести западных штатах. Покупали они также и земли штатов, — по сути дела, штаты передавали им свои права на земли. Идея была проста и состояла в экстраполяции той концепции, которую впервые стала реализовывать в Центральной Флориде в 1990-х корпорация «Дисней», начав строить сначала города и поселки, дома и школы, целые жилые районы — всё сызнова, всё с нуля, в то же самое время воскрешая к новой жизни образы давнего прошлого Америки. Изначально этот корпоративный мир предназначался для сотрудников корпорации, для обеспечения их жильем и защитой. Но идея оказалась слишком привлекательной. Клейтон не раз видел по телевизору рекламу Пятьдесят первого штата. О нем говорили как о месте, где царят тепло, безопасность, старые ценности.

Шесть лет назад эти выкупленные земли получили права́ территории, которую так и стали называть: Западная территория. И подобно тому как это некогда происходило с Аляской и Гавайями, начался процесс придания Территории статуса нового штата. Нового и совершенно непохожего на остальные.

В свое время Клейтона удивило, что соседние штаты так легко делились своей территорией. Однако, в конце концов, деньги и блестящие перспективы всегда служили и служат мощным стимулом для перемен, а границы на то и границы, чтобы их менять.

Таким образом, карта Соединенных Штатов изменилась.

Вдоль хайвеев появились рекламные щиты, где жизнь в новом штате расписывалась в самых радужных тонах. Не отставали и интернетные сайты, предлагая виртуальные экскурсии по без пяти минут штату и трехмерные картинки тамошних городских поселений и дикой природы.

Конечно, не задаром.

Многие бедные семьи выселили, согнав с насиженных мест, хотя кое-какая компенсация за отчужденную собственность им перепала. Было, конечно, и небольшое количество тех, кто не соглашался уезжать и даже пробовал организовать местное ополчение и занимал землю в самых глухих лесах, но с ними быстро разобрались с помощью местных законов[16] и, конечно, взяток. Большинство недовольных перебрались на север Айдахо и Монтаны, где нашли себе место для жизни и получили политические права.

А Пятьдесят первый штат ждал людей иного рода.

Там нужно было платить высокие налоги. Жилье стало стоить непомерно дорого.

Но что важнее всего, Западная территория отличалась своими законами, которые, по существу, не оставляли камня на камне от права на частную жизнь и отменяли основные гражданские права. Контроль за въездом и выездом тоже осуществлялся чудовищный. Первая поправка к Конституции США[17] не то чтобы отменялась вообще, но ее смысл невероятно сузили и ограничили самым волюнтаристским образом. Четвертая[18] и Шестая[19] поправки обрели новый смысл.

«Это место не для меня», — в свое время решил Джеффри. Но тогда точно не знал почему.

Он поднял воротник куртки и, ускорив шаг, пошел дальше по улице.

«Не слишком-то много ты знаешь о Новом Свете», — думал Клейтон. И тут понял, что как раз сейчас ему выпал случай узнать побольше.

Минуту он размышлял над тем, каким должен быть человек, способный согласиться на подобную сделку: свобода в обмен на защиту.

Однако то, что им и в самом деле давалось взамен, звучало заманчиво: безопасность.

Гарантированная безопасность. Абсолютная безопасность.

Америка Нормана Роквелла.[20]

Америка Эйзенхауэра 1950-х.

Забытая Америка.

И в этом, подумал он, и состояла проблема агента Мартина.

Он крепче прижал к себе папку, которую нес под мышкой, и подумал: проблема эта стара. Стара как мир. Что бывает, когда лис повадится ходить в курятник? Он улыбнулся себе под нос. Тогда добра не жди.

В вестибюле библиотеки жили несколько бездомных. Войдя, он поздоровался, и те его узнали.

— Ну что, профессор, пришли нас навестить? — спросила одна женщина, у которой не было передних зубов. Спросила и громко расхохоталась.

— Нет. Зашел почитать книжки.

— Скоро они вам больше не понадобятся. Помрете, как и все те, про кого читаете. Тогда сможете узнавать про смерть прямо из первых рук. Верно, профессор?

Она снова расхохоталась и подтолкнула локтем сидевшего рядом с ней пожилого мужчину, который встряхнулся от толчка, отчего его рваные, покрытые грязью лохмотья зашуршали.

— Профессор не изучает мертвецов, ты, старая карга! — одернул он ее. — Он изучает убийц, верно?

— Верно, — отозвался Джеффри.

— О-о-о, — произнесла женщина, широко улыбаясь. — Тогда, значит, ему не обязательно умирать самому, чтоб все проверить. Нужно просто убить кого разок-другой, и все. Так вот что вам интересно? Как убивают.

Джеффри подумал, что логика у старой карги так же хромает, как и, должно быть, она сама. Вместо ответа, он вынул из бумажника двадцатидолларовую купюру:

— На́ вот. Там у «Антонио» сегодня не такая уж и большая очередь. Купи себе пиццы. — Он бросил банкноту ей на ладонь.

Старуха быстро зажала ее пятерней, похожей на клешню.

— Этого хватит лишь на самую маленькую, — сказала она, внезапно обозлившись, — и только с одним видом начинки. Мне нравится с колбасой, а он, — тут она снова ткнула своего приятеля локтем под ребра, — любит с грибами.

— Прошу прощения, — ответил Джеффри, — больше не могу.

В ответ старая нищенка не то хихикнула, не то хмыкнула, переходя, однако, на явно более дружелюбный тон.

— Обойдемся без грибов, — буркнула она.

— А я люблю с грибочками, — жалобно прогундосил мужчина. Глаза его вдруг наполнились слезами.

Джеффри отвернулся и прошел через двойные стальные двери к библиотечному пункту проверки документов, защищенному от возможного нападения перегородкой из пуленепробиваемого стекла. Сотрудница библиотеки улыбнулась ему и помахала рукой, после чего он сдал ей оружие. Она указала на боковую комнату:

— Ваш друг ждет вас там. — Ее металлический голос, доносившийся через переговорное устройство, казался далеким и незнакомым. — Этот ваш приятель, — добавила она, улыбаясь, — никак не хотел расставаться со своим арсеналом.

— Он полицейский, — пояснил Джеффри.

— Ну так, значит, теперь его можно считать разоруженным полицейским. У нас в библиотеке не может быть оружия. Только книги. — Она была постарше Клейтона, и он подозревал, что свободное время она проводит, удобно устроившись за стеллажами и почитывая какой-нибудь роман о далеком прошлом Америки. — Когда-то, давным-давно, книг было больше, чем пистолетов, — проворчала она себе под нос, а потом, подняв голову, чтобы видеть лицо собеседника, спросила: — Разве не так, профессор?

— Когда-то, давным-давно, — ответил он.

Женщина покачала головой:

— Идеи бывают опаснее пуль. Просто они убивают не сразу.

Он с улыбкой кивнул. Женщина отвернулась к экранам, в режиме реального времени охранявшим ее безопасность, и одним глазом наблюдала за Клейтоном, а другим смотрела в компьютер с электронной книгой. Джеффри прошел через кольцо металлоискателя и вошел в зал периодики.

Агент был там один. Он сгорбился в чересчур мягком кресле, и было видно, что сидеть ему неудобно. Однако, заметив Клейтона, он в один миг оттолкнулся от кресла, энергично поднялся и подошел к нему.

— Не люблю сдавать оружие, даже в библиотеке, — признался он, и по лицу его скользнула кривая улыбка.

— Да, леди на пропускном пункте уже на вас пожаловалась.

— С «у́зи»[21] наперевес, она вольна молоть, что ей вздумается.

— В этом есть доля истины, — согласился Джеффри. Затем он сунул кожаный портфель с лежащими внутри тремя папками агенту Мартину. — Вот ваши досье. Как уже было сказано, без дополнительной информации по этим убийствам я ничем не могу вам помочь. Так что передать ее мне в ваших же интересах.

На эти слова полицейский предпочел ничего не ответить. Вместо этого он сообщил:

— Я уже переговорил с деканом факультета психологии. Он дал добро на ваш немедленный отъезд. Вы получаете отпуск. Вот тут я написал имена профессоров, которые дочитают ваш курс. Возможно, вы захотите обсудить с ними какие-то детали до того, как мы отправимся в путь.

Джеффри открыл рот от удивления и, заикаясь, выдавил из себя:

— Какого черта? Я никуда не собираюсь ехать. Вам никто не давал права кому-либо звонить и о чем-то договариваться. Я уже сказал вам, что не собираюсь помогать и не намерен менять своего решения.

Проигнорировав возражения Клейтона, агент Мартин продолжил:

— Однако я не знал, что́ мне следует сказать вашим подружкам. Решил, что, может, вам сперва самому захочется им что-то сказать. Придумать какое-нибудь логичное объяснение. Ну, в общем, что-то соврать. Потому что мне чертовски не хочется, чтобы вы сказали им или кому-то еще правду о том, над чем вам придется работать и где именно. Ваш заведующий кафедрой, например, убежден, что вас вызвали в Вашингтон. Пускай он так и останется в этом своем заблуждении, лады?

— Да пошел ты! — зло прервал его Джеффри. — Я умываю руки.

Агент Мартин грустно улыбнулся.

— Не думаю, что мы подружимся, — заметил он. — Надеюсь, однако, со временем вас восхитят некоторые из моих наиболее исключительных качеств… ну хотя бы оценить их вам все-таки придется… Да нет, вряд ли. Пожалуй, друзьями мы с вами все-таки не станем. Но это, в конце концов, не так уж и важно. Так ведь, профессор? Главное ведь сейчас вовсе не это, а нечто совсем другое.

Джеффри покачал головой:

— Забирайте свои чертовы папки. Желаю вам удачи.

Он уже стал поворачиваться, чтобы уйти, как вдруг почувствовал, что агент крепко ухватил его за руку. Мартину было не занимать силы, и он стиснул руку Клейтона с такой мощью, словно хотел сказать, что с ним шутки плохи, хотя в данный момент причиняемая им боль вполне адекватна создавшейся ситуации. Джеффри попытался вырваться, но это ему не удалось. Агент Мартин притянул его поближе к себе и с горячностью зашептал прямо ему в лицо:

— Хватит спорить, профессор. Дебаты закончены. Вы станете просто делать то, что я скажу, потому что, как мне сдается, вы единственный человек в этой поганой стране, который может сделать то, что мне нужно. Так что я больше не задаю вопросов. Теперь я приказываю. Я говорю, а вы просто слушаете. Понятно, профессор?

Угроза в его голосе показалась Клейтону едва ли не осязаемым. Он чувствовал ее кожей, как жар солнца в безоблачный летний день. Собрав силы, он постарался обуздать страх и сохранить самообладание.

— Хорошо, — медленно выдавил он из себя. — Говорите то, что, по вашему мнению, мне нужно знать.

Агент отступил назад и знаком указал на стол и стоявшее рядом с ним кожаное кресло. Джеффри шагнул вперед и, пододвинув кресло, уселся в него, после чего сухо произнес:

— Начинайте.

Мартин опустился на стоявший неподалеку деревянный стул с высокой прямой спинкой и, открыв портфель, извлек из него все три папки. Он сердито посмотрел на Джеффри и бросил на стол перед ним одну из них.

— Над этим делом я в настоящее время работаю, — резко сказал он. — В позднее время девушка возвращалась домой от соседей, где присматривала за маленьким ребенком. Тело нашли спустя две недели.

— Продолжайте.

— Нет, погодите-ка. Теперь посмотрите на эту девчонку. — И он пододвинул к Джеффри вторую папку. — Не кажется ли вам что-то в ее внешности очень знакомым, а, профессор?

Джеффри вгляделся в лицо девушки. «С какой стати, — подумалось ему, — она может быть мне знакома?»

— Нет, — ответил он.

— Может, вам что-нибудь подскажет ее имя?

Агент тяжело дышал, будто пытаясь справиться с обуревавшим его сильным гневом. Он взял карандаш и написал на папке: «Марта Томас».

— Это вам о чем-нибудь говорит, профессор? Наводит на какую-то мысль? Семь лет назад. Тогда вы первый год работали в этом вашем достославном учреждении высшего образования. Теперь вспомнили?

Джеффри кивнул, ощутив где-то внутри себя холод одиночества:

— Да, теперь, когда вы назвали имя, я вспомнил. Она училась на первом курсе и посещала мой вводный курс. Одна из двухсот пятидесяти записавшихся. Осенне-зимний семестр. Посещала семинары две недели, а потом исчезла. А лекцию прослушала только одну. Не припомню, чтобы с тех пор когда-либо ее встречал. Разумеется, мы с ней никогда не разговаривали. Вот и все. Ее нашли тремя неделями позже в лесу неподалеку отсюда. Насколько я помню, она обожала кататься на велосипеде. Полиция сочла, что ее похитили во время очередной поездки. Арестов не производилось. Не помню даже, чтобы меня допрашивали.

— И вы не предложили свою помощь в расследовании, когда оказалась убитой ваша студентка?

— Предложил. Местная полиция от моего предложения вежливо отказалась. У меня тогда еще не было такой репутации, какая у меня есть сейчас. Материалов с места преступления мне никто не показывал. Я и не подозревал, что она стала жертвой серийного убийцы.

— И местные кретины об этом тоже не подумали, — с горькой иронией подхватил Мартин. — Девушку выпотрошили и положили на землю, словно некий связанный с религией символ, у нее отсутствовал палец, и… и все-таки до этих идиотов так и не дошло, с каким явлением они имеют дело.

— В наши дни убивают слишком много людей. Инспекторам убойного отдела самим приходится решать, какие дела есть смысл расследовать, а какие так навсегда и останутся «глухарями». Их как бы сортируют на перспективные и бесперспективные.

— Я это знаю, профессор. Однако это еще не значит, что они не идиоты.

Джеффри откинулся на спинку кресла:

— Итак, девушка, которая когда-то недели две числилась моей студенткой, убита в точности так же, как и девочка, смертью которой вы сейчас занимаетесь. Однако я все еще не понимаю, почему это требует моего участия в расследовании.

Агент Мартин бросил через стол третью папку, и та ударилась о правую руку Клейтона.

— Это дело старое, — медленно проговорил Мартин. — Настолько старое, что убийцы давно и след простыл. Очень давняя история, черт побери.

— Что вы хотите этим сказать?

— ФБР держит такие убийства на контроле и ведет их реестр, — продолжил Мартин. — В рамках так называемой «Программы изучения и анализа тяжких преступлений». Она позволяет сравнивать нераскрытые убийства по множеству разных параметров. Например, по положению тела. А также по отсутствию указательного пальца. Компьютер, в котором хранится информация по таким убийствам, вычленяет подобные вещи и группирует преступления в соответствии с заданными параметрами. Как вам такое? Разумеется, это, как правило, не слишком помогает фэбээровцам или кому-то еще, однако иногда получаются весьма интересные комбинации. Да вы и сами со всем этим прекрасно знакомы, не так ли, профессор?

— Конечно же я знаком с процессом идентификации серийных преступлений. Вы ведь знаете, что им пользуются уже два десятка лет.

Агент Мартин встал со стула и принялся мерить шагами комнату, после чего наконец снова сел, на сей раз в большое кожаное кресло, и оказался напротив Джеффри Клейтона, на другой стороне стола.

— Вот так я и докопался до них. А потом сопоставил. Это последнее, знаете, когда оно произошло? Больше двадцати пяти лет назад, черт возьми. Это ж чуть ли не в каменном веке, верно, профессор?

— Три убийства за четверть века, — это очень необычно для маньяка.

Агент откинулся на спинку кресла и пару секунд рассматривал потолок, после чего опустил взгляд и посмотрел на Клейтона.

— Знаете, профессор, — сказал он, — без всяких дураков, это третье преступление действительно очень интересно.

— Чем это?

— Тем, где и когда оно было совершено, а также тем, кого в связи с ним допрашивала полиция штата. Правда, этого типа тогда не арестовали. И все же он проходил в качестве одного из шести подозреваемых. Но и его имя, и данные, касающиеся его допроса, содержатся в документах, относящихся к другому преступлению, очень давнему. Конечно, раскопать их было чертовски трудно, и все-таки я их нашел.

— И что же в них такого интересного? — спросил Джеффри.

Агент Мартин начал было вставать, но в последний момент передумал. Вместо этого он уселся обратно в кресло и подался всем телом вперед, облокотившись на колени. Он стал похож на человека, который раскрыл тайный заговор. От гнева голос у него сел и стал тихим.

— Интересного? — переспросил он. — Ну так я вам скажу, чем это интересно, профессор. Тем, что тело той юной девушки было найдено в округе Мерсер, штат Нью-Джерси, совсем рядом с одним маленьким городком под названием Хоупвелл, примерно через трое суток после того, как вы, ваша мать и ваша маленькая сестра навсегда оттуда уехали… а также тем, что человек, которого полиция столь безрезультатно допрашивала через несколько дней после исчезновения жертвы, то есть через несколько дней после того, как вы с вашей семьей оттуда удрали, был ваш чертов отец.

Джеффри не знал, что ответить. Его бросило в жар, словно вокруг него в комнате вспыхнуло пламя. Во рту разом пересохло, голова закружилась. Он ухватился за стол, чтобы не упасть, и подумал: «Но ты ведь знал об этом, разве нет? Ты все это давно знал, все эти годы. Знал: однажды кто-то придет к тебе и скажет то, что ты только что услышал».

Ему вдруг показалось, что он не может дышать, словно эти слова душили его.

Агент Мартин видел все это и, прищурившись, не сводил глаз с человека, которого студенты прозвали Профессор Смерть.

— Итак, — проговорил он спокойно, — теперь мы готовы к тому, чтобы начать. Я же вам говорил, что у нас мало времени.

— Почему? — выдавил из себя Джеффри.

— Потому что менее двух суток назад на Западной территории пропала еще одна девушка. И вот в месте, в котором, как все полагают, жизнь просто не может быть иной, кроме как удобной и безопасной, сидят ее отец, мать, маленький братик и старшая сестра и тщетно пытаются понять то, что по всем правилам не поддается пониманию. Они хотят получить объяснение необъяснимого. Потому что случилось как раз то, что, как им говорили, никогда не может с ними случиться. — Агент Мартин нахмурился, словно от одной этой мысли ему стало тошно. — Вы, профессор, — проговорил он, — именно вы должны помочь мне найти вашего отца.


Глава 3


Неразумные вопросы


Джеффри Клейтон вздрогнул и вспыхнул, как от пощечины.

— Смешно, — ответил он быстро. — Вы спятили.

— Это я-то? — возразил агент Мартин. — По-вашему, я похож на сумасшедшего?

Джеффри медленно, глубоко вдохнул, задержал воздух и выдохнул с легким свистом.

— Мой отец… — начал он с расстановкой, пытаясь привести в порядок мысли, — мой отец умер больше двадцати лет назад. Он покончил с собой.

— М-да. Вы уверены?

— Конечно.

— Видели тело?

— Нет.

— Ездили на похороны?

— Нет.

— Читали полицейский отчет или заключение коронера?

— Нет.

— Так с какой стати вы уверены?

Джеффри покачал головой:

— Я говорю то, что мне сказали и что знаю. Что он умер. Рядом с нашим домом в Нью-Джерси. Но как и где — я в точности не помню. Да я никогда и не хотел знать никаких подробностей.

— Разумно, — спокойно сказал Мартин, насмешливо закатив глаза.

Он улыбнулся, но в улыбке его не было ни тени юмора. Джеффри открыл было рот, чтобы добавить что-то еще, но передумал.

Через несколько секунд Мартин, приподняв брови, сказал:

— Понятно. Вы не можете сказать ни где умер ваш отец, ни когда. Ни даже как он умер. Покончить с собой можно как угодно. Он застрелился? Повесился? Бросился под поезд? Прыгнул с моста? Оставил ли он предсмертную записку? Или видеозапись? А где завещание? Вы не в курсе? Но тем не менее вы уверены, что он умер, причем где-то, в каком-то неизвестном месте, не там, где жил. Откуда уверенность, господин профессор? — добавил он саркастически.

Вопрос повис в воздухе. Клейтон ответил не сразу:

— Все, что мне известно, я знаю от матери. Она сказала, что ей сообщили о самоубийстве и что причина ей неизвестна. Не припомню, чтобы я спрашивал, каким именно образом она об этом узнала. Как бы то ни было, у нее не было никакой причины обманывать меня или вводить в заблуждение. Об отце мы говорили редко, случаев о чем-то еще спросить у меня практически не было. Я просто жил дальше. Учился. Работал. Получал ученые степени. Отец не играл в моей жизни никакой роли. С тех самых пор, как я перестал быть маленьким ребенком. Я его не знал. И о нем знал немного. Отцом он мне был исключительно в силу биологического факта его отцовства. Нас ничто не связывало. Когда его не стало, в моей жизни ничего не изменилось. Его смерть меня не затронула. Словно бы я узнал об очень далеком от меня событии. Как на другом краю света. Он был для меня никто. Пустое место. Смутное воспоминание времен ушедшего детства. У меня даже фамилия другая.

Агент Мартин, несмотря на свои габариты, словно утонул в глубоком кожаном кресле. В этот момент он поерзал, устраиваясь поудобнее.

— Черт побери! — пробормотал он. — Тут прямо-таки можно жить. Еще и для кухни место останется. — Он бросил взгляд на Джеффри. — Все, что вы говорите, не имеет никакого отношения к истине, ведь так, профессор? — спросил он как бы невзначай.

Джеффри уставился на сидевшего напротив него полицейского, как геодезист, который, не веря своим инструментам и приборам, решил проверить все на глазок. Он вдруг понял, что воспринимает Мартина только как здоровенного полицейского и что пора бы взглянуть на него внимательнее. Он заметил, что шрамы Мартина на руках и на шее начинали багроветь, когда тот пытался сдерживать гнев, как сигнальные красные лампочки.

— Ладно, — тихо проговорил Мартин, продолжая разговор, — сойдемся на одном. Я верю, что ваша мать сказала, что он умер. Может даже, что покончил с собой. Возможно, это правда, что она так сказала. — Он кашлянул, словно из вежливости, но и в кашле у него было больше насмешки. — Но это и все, не так ли?

Джеффри покачал головой, отчего Мартин еще раз ухмыльнулся. Видимо, чем больше он злится, тем чаще улыбается.

— А ведь так всегда и бывает, не так ли, мистер эксперт по убийствам? Серийные убийцы так терзаются муками совести из-за гнусности своих убийств, что не в силах терпеть свое жалкое, гнусное существование и кончают с собой, заодно освобождая общество от неприятной, да и затратной необходимости их ловить и отдавать под суд. Верно, профессор? Такое бывает сплошь и рядом, или я ошибаюсь?

— Такое бывает, — резко ответил Джеффри, — но очень редко. Большинство серийных убийц, о которых нам известно, не знают, что такое муки совести. Напрочь. Не все, но большинство.

— Значит, у них должны быть другие причины для самоубийства, которые пусть очень редко, но бывают?

— Они привыкли к смерти. Им все равно, своя смерть или чужая, — они с ней свыклись.

Агент довольно кивнул, словно одобряя такой ответ на свой насмешливый вопрос.

— Но почему, — медленно проговорил Джеффри, — вы приехали сюда? Почему вам пришло в голову связать меня с этим человеком, который то ли совершил, то ли не совершил одно или несколько преступлений двадцать с лишним лет назад? Почему вы решили, что мой отец не только не умер, хотя он умер, вдруг ожил, да еще оказался убийцей?

Агент Мартин откинул голову на спинку кресла.

— Вопросы не такие уж неразумные, — сказал он.

— Я и сам не из числа неразумных людей.

— Думаю, вы все-таки из них, профессор. Вы удивительно неразумны. На редкость неразумны. Потрясающе и фантастически неразумны. Почти как я. Для вас это единственный способ выживать. Верно? Каждый ваш вздох в этом миленьком маленьком академическом мирке — это вздох неразумного человека, профессор. Потому что если бы вы были разумны, то не стали бы тем, кто вы есть. А стали бы тем человеком, который, как вы сами того боитесь, живет в вас. Как и я, не побоюсь еще раз это признать. Тем не менее я попытаюсь ответить на некоторые ваши вопросы.

Джеффри снова подумал, что нужно что-то сказать, нужно гневно отвергнуть все эти идиотские предположения, встать, уйти и закрыть за собой дверь. Но ничего этого он не сделал.

— Будьте любезны, — сказал он холодно.

Мартин наклонился, взял свою кожаную папку, порылся в бумагах и достал скрепленный скрепкой отчет. Полистал, нашел, что искал, достал из кармана пиджака очки в роговой оправе. Водрузив их на нос, он сперва поднял взгляд на профессора:

— Старят меня, верно? И слегка так облагораживают, а? — Он усмехнулся себе под нос, словно признавая их неуместность. — Вот расшифровка стенограммы допроса мистера Дж. П. Митчелла в полицейском участке штата Нью-Джерси. Вам знакомо это имя?

— Конечно. Так звали моего покойного отца.

Агент Мартин улыбнулся:

— Разумеется. Ну да ладно. Так, значит, сначала вся эта формальная мура: детектив объясняет, почему у Митчелла берут показания, называет день, время и место преступления… все очень мило, официально. Разъясняет права, записывает номер телефона, номер социального страхования, адрес и все такое, и ваш старик, похоже, ничего не скрывает…

— Может быть, ему нечего было скрывать?

Агент снова хмыкнул:

— Ну да, конечно… Ладно, дальше. Полицейский спрашивает насчет разных деталей, ваш старик все отрицает.

— Разумеется. Конец истории.

— Не совсем.

Мартин опять полистал отчет и наконец выудил из середины три страницы, которые протянул Джеффри. Клейтон сразу отметил, что номера страниц за девяносто. Он прикинул: две страницы в минуту, значит, отца к тому времени допрашивали уже около часа. Он пробежал глазами по строчкам. Расшифровка стенограммы явно была сделана с аудиозаписи без какой бы то ни было обработки — только вопросы и ответы, никаких описаний, никаких замечаний о поведении подозреваемого. Ему стало интересно, вставал ли полицейский? Ходил ли по кабинету, нависая над отцом, как хищная птица? Облизывал ли отец губы, вытирал ли пот со лба? Стучал ли полицейский по столу? Угрожал ли? Или был сдержан, холоден и задавал вопросы, попадая в десятку, словно всаживал иглы? И сидел ли отец, спокойно откинувшись на спинку стула, может, тихонько посмеивался и парировал каждый выпад, будто заправский фехтовальщик, наслаждаясь всей ситуацией тем больше, чем опаснее она становилась?

Джеффри представил себе тесный кабинет, может быть с одним плафоном под потолком. Маленький, почти пустой, с голыми стенами, с современной звукоизоляцией и струйкой сигаретного дыма над обыкновенным письменным столом. Два простых стула. Никаких наручников, потому что отец не арестован. На столе пишущая машинка. Детектив ровно барабанит по клавишам, лента медленно перематывается с барабана на барабан, словно терпеливо ждет признания, которого так и не будет.

Что еще? Зеркало на стене, которое на самом деле не зеркало, а смотровое окно, но отец не обращает на него внимания, хотя догадывается о его назначении.

Тут Джеффри вдруг остановился. «Откуда тебе знать, — сказал он себе, — как выглядел кабинет, как выглядел в тот далекий вечер отец, как он вел себя и как звучал его голос?»

Когда он принялся читать страницы допроса, то заметил, что у него дрожат руки. Первое, на что он обратил внимание в стенограмме, — это что нигде нет имени полицейского.

Вопрос: Мистер Митчелл, вы утверждаете, что в тот вечер, когда исчезла Эмили Эндрюс, вы находились дома вместе со своей семьей. Верно?

Ответ: Верно.

В: Могут ли ваши домашние это подтвердить?

О: Да, если вам удастся их найти.

В: Они больше с вами не живут?

О: Да. Жена от меня ушла.

В: Почему? И куда она с детьми уехала?

О: Куда они уехали, я не знаю. Что же касается причин ухода жены, то, полагаю, вам лучше спросить у моей жены. Это, конечно, непросто. Думаю, они уехали на север. Возможно, в Новую Англию. Она всегда любила холодный климат. Странно, вам не кажется?

В: Значит, никто из тех, с кем можно связаться, подтвердить ваше алиби не в состоянии?

О: Слово «алиби» в данном контексте приобретает особое значение, не так ли, детектив? Так сказать, скрытый смысл? Но я не понимаю, зачем мне нужно алиби. В нем нуждаются подозреваемые. А разве я подозреваемый, сэр? Поправьте меня, если я заблуждаюсь, но единственное, что, по-вашему, связывает меня и эту несчастную девушку, — это факт, что она училась в классе, в котором я преподаю историю. Что же касается вечера, о котором идет речь, то я провел его дома.

В: Свидетели видели, как она садилась в вашу машину.

О: Насколько я помню, тот вечер был дождливый и темный. Вы уверены, что это была моя машина? Лично я так не считаю. Но если бы и так, что плохого в том, чтобы подвезти свою ученицу в холодный ненастный вечер?

В: Так, значит, вы говорите, она все-таки села в вашу машину в тот вечер, когда ее последний раз видели живой?

О: Нет, я этого не говорю. Я говорю лишь, что не было бы ничего странного, если бы учитель подвез свою ученицу. Как в тот вечер, так и в любой другой.

В: Уход жены был для вас неожиданным?

О: Меняем тему, не так ли? Подобные вещи не случаются неожиданно, детектив. Мы давно отдалились друг от друга. Мы поссорились. Она уехала. Увы, такое случается. Может быть, мы с ней не подходим друг другу. Кто знает?

В: А дети?

О: У нас двое детей. Девочка, Сьюзен, семи лет, и мальчик. Его зовут, как и меня, Джеффри. Ему девять. Моя жена вернется, детектив. Она всегда возвращается. А если нет, я найду ее. До сих пор всегда находил. И мы опять будем вместе. Знаете, детектив, иногда возникает такое чувство… такое, знаете ли, ощущение неизбежности, когда понимаешь: какой бы трудной или печальной ни была ваша жизнь, вам предопределено свыше оставаться вместе. Навсегда. До конца.

В: Жена уходила от вас и раньше?

О: У нас бывали размолвки. Мы расходились раза два. Ненадолго. Я найду ее. Очень любезно с вашей стороны проявлять такое участие в наших семейных делах.

В: Каким образом вы намереваетесь искать ее, мистер Митчелл?

О: У нее есть семья. Друзья. Как люди ищут друг друга, детектив? На самом деле никто никогда не желает исчезнуть бесследно. Во всяком случае, если это не преступник. Обычно человек просто хочет уехать куда-нибудь в новое место и жить там по-новому. И потому рано или поздно он восстанавливает какую-нибудь ниточку, которая связывает с прежней жизнью. Пишет письмо. Звонит. Что угодно. Так что нужно лишь держать эту ниточку за другой конец, и почувствуешь, когда за нее потянут. Но вы и без меня об этом знаете, верно, детектив?

В: Назовите девичью фамилию жены?

О: Уилкс. Родом из города Мистик, штат Коннектикут. Там живет ее семья. Давайте я запишу для вас номер ее карточки социального страхования. Может, вы захотите мне помочь и сделаете за меня часть работы?

В: Объясните, откуда у вас в машине наручники?

О: Понимаю. Теперь забегаем вперед. Вы нашли их в результате незаконного осмотра моего автомобиля, не имея ордера на обыск. Для обыска нужен ордер.

В: Для чего они вам понадобились?

О: Я большой любитель детективной литературы. Коллекционирую полицейские игрушки. Мое хобби.

В: Как много учителей истории коллекционирует наручники?

О: Не знаю. Много? Мало? Или очень мало? А что, иметь собственные наручники противозаконно?

В: На руках Эмили Эндрюс остались отметины, похожие на следы от наручников.

О: Слово «похожие» звучит неубедительно, не так ли, детектив? Хлипкое, шаткое, неубедительное словечко, за которым на самом деле ничего не стоит. Отпечатки у нее на руках, может быть, и есть, но не от моих наручников.

В: Не верю. Думаю, вы лжете.

О: Пожалуйста, докажите. Не можете, детектив, не так ли? Потому что если бы вы могли, то мы не теряли бы здесь времени. Не так ли?

На этом запись, которую держал в руках Джеффри, заканчивалась. Он сидел, не поднимая глаз, чувствуя на себе пристальный взгляд Мартина. Он перечел кое-что из ответов отца и почувствовал, что едва ли не наяву слышит его голос, доносившийся из далекого прошлого, и вдруг так ясно увидел отца напротив за обеденным столом в их старом доме, словно перед ним прокрутили старую поцарапанную любительскую кинопленку. Это его испугало, и он резко оторвался от расшифровки и швырнул листки Мартину.

Он пожал плечами, смущенный, словно плохой актер, который случайно попал в луч прожектора, искавшего другого.

— Из этого вряд ли можно что-то понять, — солгал он.

— А я думаю, можно.

— На этом заканчивается?

— Нет, там еще много, но одно и то же. Говорит аргументированно, уклончиво, иногда возмущается. Ваш отец умный человек.

— Был.

Агент покачал головой:

— Он был главным подозреваемым. Свидетели ведь видели, как жертва садилась, по всей видимости, в его машину… или в машину, похожую на его, а под пассажирским сиденьем нашли кровь. Да к тому же эти наручники…

— И что же?

— Это все. Детектив собирался его арестовать… просто мечтал его арестовать, но потом пришел ответ из лаборатории, и все. Кровь принадлежала не жертве. Наручники были чистые. Думаю, он обработал их паром. Обыск вашего дома дал интересные результаты, но улик не нашли. Оставалось надеяться на его признание. В те времена это была стандартная процедура. Детектив старался как мог. Допрашивал его почти сутки. Но под конец ваш отец казался свежее и внимательнее, чем коп…

— А что вы имели в виду под интересными результатами?

— Порнографию. Жесткую, жестокую порнографию. Сексуальные игрушки, похожие на пыточные. Обширную библиотеку на тему убийств, сексуальных извращений. Логово сексуального хищника.

У Клейтона пересохло в горле, и он судорожно сглотнул:

— Это не доказывает, что он убийца.

Агент Мартин кивнул:

— Вы правы, профессор. Это действительно не доказывает, что убийство совершил он. Это доказывает лишь, что он мог бы его совершить. Взять хотя бы наручники. Удивительно! Я отчасти им почти восхищаюсь. Очевидно, что он надевал их девушке, и также очевидно, что ему хватило здравого смысла, вернувшись домой, окунуть их в кипяток. Не многие убийцы уделили бы внимание такой детали. Собственно говоря, именно отсутствие каких бы то ни было следов живой ткани и помогло ему продержаться на том допросе в Нью-Джерси. Отсутствие прямых улик придало ему самоуверенности.

— А мотивы? Что его связывало с убитой?

Агент Мартин пожал плечами:

— Мотивов не нашли. Просто его ученица, как он и сказал. Семнадцати лет. Это ничего не значит. Все доказательства были вроде «если ходит, как утка, и крякает, как утка, то, скорее всего, это утка и есть». Вот так-то, профессор.

Злой, Мартин барабанил пальцами по кожаному подлокотнику.

— Чертов коп проигрывал ему с самого начала. Он начал вести допрос чуть ли не по учебнику. Как его учили на всяких курсах и семинарах. «Как получить признание. Введение». — Агент вздохнул. — В те времена это была настоящая проблема. Правило Миранды.[22] Права подозреваемого. А уж полиция-то, боже мой! В штате Нью-Джерси полицейские изображали из себя этаких образцовых идиотов: начищены-надраены, застегнуты на все пуговки, в башмаки смотреться можно было. Даже те, кому полагалось ходить в штатском, даже те, кто работал под прикрытием, выглядели как будто все равно в форме. Дайте им дурака-убийцу, и они… какого-нибудь парня, который пришил жену, когда та наставила ему рога, или панка, который кого-то случайно застрелил при заурядном ограблении ночного магазина… вот такого они сразу расколют. С этими они знали, что делать, с этими было все о’кей. Да, сэр. Нет, сэр. Как скажете, сэр. Легко. Но тут был не тот случай. Сопляк-полицейский не имел, бедняга, никаких шансов переиграть вашего старика. Тот был умнее. Никаких шансов. Когда он шел допрашивать его, он думал, что ваш старик сейчас вот возьмет и расскажет ему и как убил, и почему убил, и где убил, как будто это был обыкновенный заурядный дурак, каких он видел до того. Так-то. А тут они всё кружили вокруг да около. Раз-два-три. Детский вальс.

— Видимо, так и было, — кивнул Джеффри.

— И это нам уже кое о чем говорит, правда?

— Вы продолжаете говорить загадками, агент Мартин, вы приписываете мне такие способности, знания, интуицию, каких у меня никогда не было. Я обычный преподаватель, который читает университетский курс о серийных преступлениях. Вот и все. Ни больше ни меньше.

— Во всяком случае, это говорит нам о его твердости, разве не так, профессор? Он сумел продержаться дольше, чем детектив, которому очень сильно хотелось раскрыть это дело. И это говорит о том, что он был умнее, что он не струсил, а это уже само по себе интересно, потому что преступник, который не боится властей, всегда интересен, правда? Но главное, это говорит еще кое о чем, что меня беспокоит по-настоящему.

— И что же это?

— Вы ведь видели спутниковые фотографии, какие любят показывать в прогнозах погоды? Где видно воронку начинающегося шторма — которая растет, формируется, набирается силы, тянет в себя воду и воздух, а потом становится чудовищным ураганом?

— Да, — ответил Джеффри, удивляясь его силе воображения.

— Бывают и люди, похожие на такие воронки. Не часто, но бывают. И по-моему, ваш отец из их числа. Его подпитывало возбуждение. Каждый вопрос, каждая проведенная в комнате для допросов минута делала его сильнее и опаснее. Тот коп пытался выдавить из него признание… — Мартин перевел дыхание, — а он сидел и учился.

Джеффри машинально кивнул. «Я должен был бы впасть в панику», — подумал он. Но он ощущал не страх, а только холод. Еще раз он глубоко вздохнул:

— Вы, кажется, много знаете о том допросе.

Агент Мартин кивнул:

— О, разумеется. Потому что я и был тем самым сопляком, идиотом, который пытался разговорить вашего старика.

Джеффри выпрямился, словно отброшенный пружиной.

Мартин за ним наблюдал, явно обдумывая то, что сейчас сказал. Потом он подался вперед, так близко к лицу Клейтона, что слова его прозвучали для Джеффри, как будто Мартин их проорал.

— Человек формируется в детстве. Это все знают, профессор. Потому я стал тем, кто я есть, и вы стали тем, кто вы есть. До сего часа вы могли пытаться об этом забыть, но теперь все. Уж я об этом позабочусь.

Джеффри качнулся назад.

— Как вы меня нашли? — снова спросил он.

Агент Мартин расслабился:

— Обыкновенное допотопное следствие. Я долго не мог забыть то, что́ ваш отец молол про имена. Люди, знаете ли, очень не любят менять имена. Имя всегда что-то значит. Родственники. Связь с прошлым, что ли. Имена дают людям ощущение себя в этом мире. И отец ваш дал мне ключ, когда вскользь упомянул девичью фамилию вашей матери. Я понимал, что она достаточно умна, чтобы не взять ее, — ваш отец нашел бы вас тогда слишком легко. Но имена… как я уже сказал, люди не любят так запросто менять имена. Вы знаете, откуда взялась фамилия Клейтон?

— Да, — ответил профессор.

— И я тоже. Когда ваш отец назвал девичью фамилию вашей матери, я подумал тогда, что это было бы чересчур очевидно и найти ее по ней не составило бы труда. Но люди терпеть не могут рвать семейные связи, даже если хотят спрятаться от человека, которого считают чудовищем. И вот я покопался в вашей генеалогии и обнаружил, что девичья фамилия вашей бабушки как раз и была Клейтон. А вот это уже не так очевидно, верно? Так что одним легким движением руки я соединил все вместе: «…мальчика зовут, как и меня, Джеффри». Мать вряд ли сменит имя ребенку, даже из благоразумия. Так что вот. У меня вышло Джеффри Клейтон. И нельзя сказать, чтобы имя это ни о чем мне не говорило. Не то чтобы его знали все, но вполне известное среди профессионалов — Профессор Смерть. И можете не сомневаться: когда я узнал, что очередная жертва, распластанная, распятая, с отрезанным пальцем, оказалась вашей студенткой, меня это особенно заинтересовало. Девичья фамилия матери вашей матери. Хорошая идея. Как думаете, отец ваш тоже догадался?

— Нет. Во всяком случае, мы его больше не видели. Я вам говорил. С тех пор как мы уехали из Нью-Джерси, он жил своей жизнью.

— Вы уверены?

— Да.

— На вашем месте я усомнился бы. По-моему, когда дело касается вашего старика, нельзя быть уверенным ни в чем. Потому что если уж я смог раскрыть вашу маленькую тайну, то он, пожалуй, и подавно.

Детектив потянулся, взял фотографию убитой студентки и бросил ее Клейтону через стол. Карточка порхнула в воздухе и легла прямо перед Джеффри.

— Я думал, вы расскажете мне что-нибудь о нем.

Джеффри покачал головой:

— Мой отец умер.

Агент Мартин посмотрел на него:

— Мне нравится эта ваша уверенность, профессор. Как, наверное, приятно всегда и во всем быть абсолютно уверенным. — Вздохнув, полицейский продолжил: — Ладно. Если вы сумеете убедить в этом и меня, получите мои извинения и чек на хорошенькую сумму от канцелярии губернатора Западной территории в качестве компенсации за потраченное время. Кроме того, вас довезут до самого дома на лимузине, с комфортом и со всевозможными мерами безопасности.

«Бред какой-то, — подумал Джеффри. Но потом спросил сам себя: — А если нет?»

Он вдруг обнаружил, что смотрит куда-то мимо агента, в двери главного читального зала. Там сидели несколько человек, в основном немолодых, и спокойно читали, погрузившись в книги, лежавшие на столах перед ними. Сцена была как на старинной картине. Глядя на них, он чуть было не подумал, что мир за этими стенами снова безопасен. Он пробежал взглядом по стеллажам, где рядами стояли книги, терпеливо ожидая того момента, когда их возьмут с полки и откроют и они поделятся информацией, которую хранят в себе. «Интересно, а что, если их никто так и не откроет, потеряют ли смысл слова? Потеряют смысл, устареют потому лишь, что знание, которое они хранят, не перенесли на компакт-диск и его нельзя вызвать на мониторе компьютера в ту же секунду, как только нажмешь на клавиши клавиатуры. Оно стало несовременным, как и хранящие его слова».

Перед его мысленным взором опять появился образ отца, каким тот был в его детстве.

Потом он подумал: нет, не новые идеи представляют собой истинную опасность, а старые. Они живут себе веками и выживают при любых обстоятельствах. Идеи-вампиры.

Идея убийства как вирус и не поддается никаким антибиотикам.

Он тряхнул головой и заметил, что агент Мартин опять улыбается, наблюдая борьбу на его лице. Но тут Мартин выпрямился, взялся за подлокотники и вскочил на ноги:

— Идите собирайтесь. Уже поздно.

Мартин собрал со стола страницы отчета и фотографии, положил в папку и быстро зашагал к выходу. Клейтон направился следом. Возле металлоискателя они одновременно кивнули библиотекарше, которая вернула детективу оружие, но, пока он рассовывал свой арсенал по карманам, рука у нее на всякий случай зависла над тревожной кнопкой.

— Идемте, Клейтон, — мрачно буркнул Мартин, выходя за дверь в ночную тьму, окутавшую маленький предзимний городок в Новой Англии. — Уже поздно. Я устал. Завтра нас ждет неблизкий путь и человек, которого я должен убить.


Глава 4


Мата Хари


Сьюзен Клейтон смотрела, как вдалеке, на фоне заходящего солнца, поднимается тонкий клубящийся столб дыма, похожий на жирную неровную линию, начерченную черным карандашом на гаснущем синем небе. Мысль о том, что где-то вдали, должно быть, случился пожар, ее не беспокоила, ей, скорее, не нравилось, что этот дым оскорблял совершенную линию горизонта. Сидя в редакции журнала, она прислушалась, но не услышала воя сирен. Это вовсе не показалось ей необычным: в некоторых районах города с точки зрения экономической целесообразности разумнее было дать зданию сгореть и не рисковать жизнью пожарных и полицейских.

Она развернулась в кресле от окна к залу, поделенному на офисы, где стояла обычная для конца рабочего дня суета. Охранник с автоматом на плече готовился эскортировать сотрудников до автостоянки, собирая служащих в небольшую компактную группу. На какой-то миг Сьюзен представила себе стайку мальков, собиравшихся вместе, чтобы защититься от хищника. Она знала: съедают ту рыбешку, которая отбивается от стаи — не поспевает за другими или просто любит плавать в одиночестве. Эта мысль заставила ее про себя улыбнуться и подумать: лучше плавать быстро.

Один из ее коллег, редактор раздела светской хроники, просунул голову в стеклянный закуток, где сидела Сьюзен:

— Давай, Сьюзи, собирайся. Пора идти.

Сьюзен покачала головой:

— Мне нужно еще кое-что закончить. То, что нужно закончить сегодня, всегда может быть тем, с чего надо начать завтра. Почти девиз. — Она усмехнулась и махнула приятелю рукой, чтобы тот ее не ждал. — Побуду здесь еще какое-то время.

— Но ты же останешься одна, — возразил он. — Зря. Но не забудь сказать охране, что ты здесь. Запри дверь и включи сигнализацию.

— Знаю-знаю, — ответила она.

Редактор заколебался, не зная, как поступить. Он был уже немолод, с серебряными прядями у висков и седеющей бородой. Ей было известно, что этот человек настоящий профессионал и когда-то занимал высокий пост в знаменитой «Майами геральд», но из-за пристрастия к наркотикам оказался в низшей лиге, и теперь ему приходилось писать всякую дребедень, собирая обрывки городских сплетен и высасывая из пальца всякую чепуху о жизни представителей высших классов, чтобы потом напечатать в журнале, в котором они вместе работали. Свои обязанности он выполнял методично и добросовестно, хоть и без увлечения, приправляя при этом, однако, свои статьи едкими шуточками, что поощрялось начальством, и полученную за эти труды плату, покоряясь необходимости, тут же делил на три равные части: столько-то бывшей жене, столько-то детям и столько-то на кокаин. Она знала, что теперь он, по общему мнению, не давал воли своему пороку, но иногда замечала следы белого порошка на его усах, когда он выходил из мужского туалета. Она не обращала на это внимания, как, впрочем, не стала бы обращать, окажись на его месте кто-то другой, потому что это было бы вторжением в чужую жизнь, пусть самое минимальное, а она этого не любила.

— Почему тебя не пугает опасность? — спросил он.

Сьюзен улыбнулась, будто желая сказать, что не придает этому значения, хотя оба они знали, что это не так.

— Чему быть, того не миновать, — заключила она. — Иногда мне кажется, что мы тратим так много времени на безопасность, что его не остается на жизнь.

Редактор покачал головой, но усмехнулся:

— Ага, ты у нас не только спец по головоломкам, а еще и философ. Но, по-моему, ты не права. Времена, когда без особого риска можно было положиться на судьбу, ушли безвозвратно. Давно. И уже не вернутся.

— И все-таки я рискну, — ответила Сьюзен. — Я могу за себя постоять.

Редактор пожал плечами.

— Чем же таким особенным ты собираешься заняться? — спросил он, начиная сердиться. — Что может заставить тебя хотеть здесь остаться, когда все уйдут? Чем это место может казаться тебе столь привлекательным, черт побери? Ведь явно же тобой движет не стремление приумножить ценой своей жизни славу журнала «Майами»?

— Ну, если посмотреть на дело с этой стороны, ты, конечно, прав… — согласилась она. — Нет, я хочу придумать кое-что особенное для моей последней головоломки и еще не закончила.

Редактор кивнул:

— Особенное? Послание для нового поклонника?

— Что-то в этом роде.

— И для кого оно?

— Я получила головоломку на домашний адрес, — ответила она, — и решила сыграть в ту же игру.

— Звучит интригующе. Но это слишком опасно. Будь осторожней.

— Я всегда осторожна.

Редактор посмотрел мимо нее, на окно, на дым, который казался где-то далеко-далеко, словно это был натюрморт на фоне заброшенного городского пейзажа.

— Иногда кажется, что нельзя дышать, — признался он.

— Прошу прощения?

— Иногда кажется, что опасно вдыхать этот воздух. Что он слишком горячий. Или грязный. Настолько грязный, что от него задохнешься. Или что в нем вирус какой-нибудь страшной болезни, и если его вдохнуть, то начнешь кашлять кровью.

Сьюзен ему не ответила, но подумала: «Я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду».

Редактор продолжал смотреть мимо нее.

— Я спрашиваю себя, сколько людей там сегодня умрет, — сказал он давно забытым спокойным тоном, не ожидая никакого ответа. Потом потряс головой, как зверь, который пытается стряхнуть с себя назойливое насекомое. — Не позволяй статистике убийств расти за твой счет, — ласково попросил он, внезапно переходя на отеческий тон. — Соблюдай правила. Вызывай охрану. Будь начеку, Сьюзен. Береги себя.

— Постараюсь, — ответила она, не уверенная в том, что последует его совету.

— Где мы еще найдем другую такую королеву головоломок? Чем порадуешь нас на этой неделе? Математическая шарада? Или литературная?

— Литературная. Я упрятала в диалог влюбленных с полдюжины ключевых слов из известных цитат Шекспира. Смысл в том, чтобы догадаться, какие выражения из их разговора принадлежат прославленному драматургу, и по ним опознать соответствующие реплики или монологи, из которых те взяты, а потом составить из них некий текст.

— Это типа того, что кто-то как бы невзначай скажет: «Мне просто всегда хочется быть правым», однако ключевым словом, которое нужно найти в этом предложении, является глагол «быть» из фразы «Быть или не быть»?

— Вот именно, — подтвердила она. — Разве что в моем случае разгадка не будет лежать на поверхности, как в вашем.

Редактор улыбнулся:

— «Что благородней духом — покоряться пращам и стрелам яростной судьбы иль…»[23] — что там идет дальше? Никогда не мог этого запомнить.

— Никогда?

— Именно так. — Он продолжал улыбаться. — Слишком глуп. Слишком необразован. Слишком нетерпелив. И еще недостаточный объем внимания. Возможно, с этим следовало бы что-то сделать. Просто не могу заставить себя вот так сидеть и напрягать мозги, как ты. У меня для этого нервы ни к черту.

Она не нашлась что сказать.

— Ну ладно, — пожал он плечами. — Не задерживайся слишком уж допоздна. Вообще-то, в этом году из наших сотрудников еще никого не убили и не изнасиловали, во всяком случае, ни о чем подобном пока не стало известно, и начальству хотелось бы, чтобы дела и дальше шли в том же духе. А когда ты закончишь, не забудь послать наборщикам вместе со своей работой сообщение на их пейджер, чтобы они снова не напортачили. На прошлой неделе они позабыли внести три исправления в присланные им ранее материалы.

— Я так и сделаю, но, знаешь, эти ребята меня любят. Мы с ними никогда не встречались, но все равно, похоже, они меня любят. Все время получаю от них по электронной почте какие-то путаные, бессвязные сообщения.

— Все дело в имени, которым ты пользуешься как псевдонимом. Оно такое загадочное. В нем чувствуется какая-то восточная экзотика. Загадочная и ускользающая. Напоминающая о чем-то неуловимом, тайном, оставшемся в далеком прошлом. Мата Хари. Звучит очень сексуально.

Сьюзен взяла с письменного стола очки для чтения, которыми пользовалась нечасто, но в которых время от времени нуждалась, и надела их, водрузив на самый кончик носа.

— Ну вот, — проворчала она, — теперь я больше похожа на училку, чем на разведчицу.

Редактор засмеялся и, уходя, на прощание махнул ей рукой.

Пару секунд спустя в ее закуток просунул голову охранник.

— Вы собираетесь задержаться? — спросил он с ноткой скептицизма в голосе.

— Да. Ненадолго. Я позвоню, когда мне понадобится сопровождение.

— Мы уйдем в семь, — возразил он. — Потом останется только ночной дежурный. И в его обязанности не входит сопровождение сотрудников до парковки. Он, скорее всего, просто застрелит вас, когда вы спуститесь на лифте, потому что сам насмерть перепугается, обнаружив, что в здании, кроме него, есть кто-то еще.

— Я не стану сильно задерживаться. И дам ему знать, когда соберусь ехать домой.

Охранник пожал плечами.

— Дело ваше, — процедил он и ушел.

«Теперь оставаться одной стало небезопасно», — подумала она.

Больше того, желание уединиться стало казаться подозрительным.

Она снова посмотрела за окно. На улицах уже начинали собираться обычные вечерние пробки — они, как огромные змеи, медленно ползли прочь из центра города. Вечерние толпы напомнили ей сцены из старых вестернов, где показывали стада коров, которые брели по пыльным дорогам в северные штаты, не подозревая о тамошних бойнях. Порой коров вдруг что-то пугало, и тогда это медленное мычащее стадо охватывала паника, коровы неслись куда глаза глядят, а героические ковбои этих идеальных историй их возвращали обратно. Сьюзен смотрела, как полицейские вертолеты кружат над стоявшими бампер к бамперу автомобилями, словно грифы в поисках падали. Позади нее что-то тенькнуло, и она узнала сигнал закрывавшихся дверей лифта. Ей показалось, что тишина вдруг заполнила офис, словно ветер от океана. Сьюзен взяла блокнот и написала на первой странице: Я нашел тебя.

И опять от этих слов стало страшно. Она закусила нижнюю губу и принялась сочинять ответ, придумывая для начала систему шифровки и одновременно рисуя себе своего адресата, потому что если она поймет, кому адресует свое послание, то поймет и кто он такой.

Сьюзен Клейтон, как и ее старший брат, была в хорошей спортивной форме. Она предпочитала прыжки в воду — ощущение отрыва, опасности, — когда стоишь на краю трехметровой вышки, концентрируясь, перед тем как прыгнуть. Она понимала, что многое из того, что она делает — включая решение остаться одной в офисе, — было того же рода. Она не знала, почему ее влечет риск, зато понимала, что эти моменты высокого напряжения всего ее существа помогают прожить день. За рулем она всегда на автострадах перестраивалась в ряд с неограниченной скоростью и выжимала больше ста миль в час. Если она шла на пляж, то заплывала далеко от берега, несмотря на морские течения, снова и снова испытывая себя. У нее не было постоянного друга, и она отвечала отказом почти на все предложения пойти на свидание, потому что чувствовала странную неполноценность своей жизни и боялась, что чужой человек, даже имея самые благие намерения, может привнести в нее осложнения, которых ей совсем не хотелось. Сьюзен понимала, что ее поведение вело не к тому, чтобы в кого-то влюбиться, а скорее умереть преждевременной смертью, но, как ни странно, готова была пойти на сделку с судьбой на таких условиях.

Иногда, глядя в зеркало, она задавалась вопросом: а не является ли та беспокойная тревожность, которая читается в ее страстном, нервном взгляде и в линии рта, следствием свойственного ей подхода к жизни? Она словно парашютистка, вот уже много лет совершающая затяжной прыжок. Единственное, что ее в самом деле пугало, — это смерть матери, подкрадывающаяся, как она понимала, все ближе, причем куда быстрее, чем она успевала к ней подготовиться. Ей иногда казалось, что уход за матерью, который, на взгляд посторонних, ее только изматывал и тяготил, и есть то единственное, что не позволяет ей бросить работу и придает ее существованию хотя бы некоторое подобие нормальной жизни.

Сьюзен ненавидела болезнь. Ей хотелось бы победить ее, сойдясь в честном бою, один на один, с открытым забралом, то есть на равных. Она презирала ее, считая врагом крайне трусливым, нечестным, и радовалась в те моменты, когда видела, что мать сражается со своим недугом.

Сьюзен невероятно скучала по брату.

Джеффри вызывал у нее целый клубок противоречивых чувств. Они росли вместе, и она привыкла во всем полагаться на его поддержку, какой было уже само его присутствие, и потому она так страдала, невольно обижаясь и негодуя на брата, когда он уехал. Она и завидовала ему, и гордилась им. В то же самое время ей оставалось непонятным, почему она сама так никогда и не смогла замахнуться в жизни на нечто стоящее. Одержимость брата всем, связанным с убийствами, которая проявилась, когда он стал взрослым, тревожила ее. Она понимала, как это непросто — одновременно страшиться чего-то и в то же самое время испытывать к нему неодолимую тягу, и ее пугала мысль, хотя и непонятно почему, что на самом деле она такая же, как он.

В последние годы Сьюзен стала замечать, что при разговоре с братом она не раскрывает своих чувств, словно не хочет, чтобы он по-настоящему ее понял. Она обнаружила, что ей нелегко отвечать на его вопросы о ее работе, о надеждах на будущее, вообще о ее жизни. Она увиливала, напускала тумана, пряталась за дымовой завесой полуправды и всегда избегала подробностей. Хотя она считала себя человеком ярким, острым и решительным, она сознательно рисовала для брата образ пресной, плоской банальности.

И, как ни странно, ей удалось убедить мать скрыть от Джеффри всю серьезность болезни. Ее доводом было стремление не нарушать спокойствия его жизни, желание защитить близкого человека от сознания причастности к медленному, но неотвратимому умиранию. Он станет слишком сильно беспокоиться, говорила она. Захочет вернуться во Флориду, быть с ними, а для него даже нет комнаты. Захочет перепроверить все назначения — лекарства и процедуры. Ее мать выслушивала все это и в ответ лишь вздыхала, соглашаясь скрепя сердце. Такая покорность была для матери совсем не характерна. Для себя Сьюзен решила, что смерть матери будет только ее заботой. Словно смерть была заразной, опасной. Сьюзен лгала самой себе, стараясь убедить себя в том, что потом брат будет ей благодарен, потому что ему не пришлось пережить весь этот ужас.

Временами она думала, что поступает неправильно. Может быть, даже глупо. Это чувство появлялось в часы, когда безысходность одиночества представала перед ней чересчур явно, хотя сама она не понимала, откуда оно берется и как можно его побороть. Иногда ей казалось, что ее угораздило перепутать уединение с одиночеством, приняв одно за другое, и это как раз и стало тем капканом, в который она угодила.

Сьюзен также спрашивала себя, не угодил ли в него и Джеффри. В эти минуты ей становилось ясно, что скоро придет время спросить об этом у него самого.

Она сидела за столом, машинально чертя ручкой концентрические круги, расположенные один в другом, снова и снова, пока вся площадь большего круга не заполнялась чернилами и не превращалась в одно большое темное пятно. Постепенно таких пятен у нее накопилось много. Между тем город за окном уже совершенно накрыла ночь. Только в бедном районе в центральной части города, где часто случались пожары, время от времени то тут, то там вспыхивали оранжевые всполохи пламени, да темное небо порой пронзали лучи прожекторов — это полицейские с патрульных вертолетов высвечивали места преступлений, которые случались одно за другим. Эти светящиеся полосы казались ей столбами божественного света, устремлявшимися к земле с небес, объятых темнотой. Где-то на краю панорамы, открывавшейся из ее окна, видны были яркие неоновые светящиеся купола, обозначающие безопасные районы, а также лившийся через весь город непрерывный поток автомобильных фар, словно река в ночном каньоне.

Она отвернулась от окна и снова взглянула на лежавший перед ней блокнот.

«Так что же ты хочешь узнать? — спросила она себя. И тут же, почти сразу, сама ответила: — Вопрос у меня один».

Она сосредоточилась на этом единственном вопросе, выбрав сначала математический способ, но потом отбросила эту мысль и выбрала слова. «Вся загвоздка в том, — подумала она, — чтобы сформулировать вопрос и просто, и в то же время путано».

Она улыбнулась себе, задача начинала ей нравиться.

За окном в городе, не затихая, продолжалась ночная война, но теперь Сьюзен не обращала внимания на звуки и сцены ночного насилия, отгородившись от него справочниками, энциклопедиями, альманахами и словарями в своем полутемном офисе. Она понимала, что это ее забавляет, пока искала способ выразить свой вопрос то одним, то другим способом, подбирая и отвергая цитаты, которые выстраивались еще не так, как ей хотелось.

Она принялась напевать себе под нос мелодии популярных песенок, отыскивая цитату в их словах. Она думала: сердцевина всегда известна — это и есть ответ. Игра состоит в том, чтобы построить вокруг него лабиринт.

Внезапно ее осенила новая неожиданная мысль, и Сьюзен чуть не сшибла со стола стоявшую на нем лампу, когда быстро потянулась за одной из книг.

Быстро перелистав страницы, она нашла то, что искала, затем поудобнее устроилась в кресле и замурлыкала что-то с довольным видом человека, который только что хорошо пообедал и закусил особенно вкусным десертом.

«Я собиратель и хранитель обыденного, — сказала она самой себе. — Историк загадочного и сокровенного. Кудесница темного и непостижимого. И я — лучшая из всех».

Сьюзен записала находку в блокнот, а потом принялась размышлять над тем, как лучше скрыть и подальше запрятать то, что у нее теперь было. Это ее занятие неожиданно прервал посторонний звук. Прошло несколько секунд, прежде чем до нее дошло, что это за звук. Это был скрип: то ли открылась какая-то дверь, то ли чья-то нога опустилась на пол не слишком осторожно.

Сьюзен выпрямилась в кресле.

Затем она медленно подалась вперед, словно животное, которое пытается уловить звук посреди окружавшей его тишины.

«Ничего страшного», — успокаивала она себя.

Однако рука ее медленно опустилась и вынула из сумочки револьвер. Сжав его в правой руке, она повернулась на своем вращающемся кресле и оказалась лицом к входу в свой закуток.

Затаив дыхание, прислушалась. Но единственный звук, который она могла теперь различить, — это стук собственного сердца, отдававшийся в висках. И больше ничего.

Вглядываясь в темноту, в которую был погружен общий зал, она осторожно протянула свободную руку к телефонному аппарату. Не глядя на клавиатуру, набрала номер охраны.

Уже после первого звонка ей ответил дежурный:

— Охрана. Джонсон.

Она прошептала:

— Это Сьюзен Клейтон. Тринадцатый этаж. Офис журнала «Майами». Предполагается, что я должна быть здесь одна.

— Мне оставили записку, что вы еще там, — бойко доложил охранник. — Есть проблемы?

— Я слышала шум.

— Шум? Там никого, кроме вас, быть не должно.

— А уборщики?

— Их не будет до полуночи.

— В других офисах кто-нибудь есть?

— Все уже смотались и давно дома. Вы там одна, леди.

— Можете проверить ваши тепловые датчики и видеокамеры?

Дежурный что-то проворчал, словно то, что его просили сделать, не состояло всего лишь в том, чтобы нажать несколько клавиш на клавиатуре его компьютера.

— Ага, тринадцатый этаж, теперь я вас вижу. Это у вас револьвер?

— Продолжайте осмотр.

— Да уж смотрю я, смотрю. Черт, ну и дерьма же у вас всех там наставлено! Парень мог залезть под любой стол, и я там его черта с два разгляжу.

— Проверьте лучше тепловые датчики.

— Чем я сейчас и занимаюсь. Дайте-ка глянуть… А, вот! Хотя нет, сомневаюсь…

— В чем дело?

— Ну, я хорошо вижу и вас, и вашу лампу. А еще у вас некоторые сотрудники забывают выключать компьютеры, и они сильно искажают истинную картину. Так что, мэм, в настоящее время там, пожалуй, достаточно тепла, чтобы оно могло исходить от спрятавшегося человека, но никакого движения мне пока не видно. Возможно, это просто невыключенный компьютер. Хорошо бы напомнить вашим ребятам, чтобы не забывали выключать свои компы. От них наши датчики просто жуть как шалеют.

Сьюзен посмотрела на пистолет и заметила, что костяшки пальцев, сжимавших рукоятку, побелели.

— Продолжайте осмотр.

— Да нечего больше осматривать, — буркнул дежурный. — Вы там одна, леди. Если только тот, кто к вам забрался, не прячется за терминальным сервером и едва дышит, потому что знает, как работает наше оборудование, и вообще слышит наш разговор. Будь я на его месте, только так бы и действовал. Потихоньку передвигался от одного источника тепла к другому, и потом раз — дело сделано. Так что дошлите патрон, мэм.

— Можете подняться сюда?

— Это не входит в мои обязанности. Подобным занимается служба эскорта. Я провожу вас до дверей и выпущу, но спускаться вам придется одной. Наверх я не пойду, пока не придут уборщики. Эти ребята хотя бы по-настоящему вооружены. У них, знаете, очень серьезные пушки.

— Черт побери! — прошептала Сьюзен.

— Что там еще? — спросил охранник.

— Вы ничего не заметили?

— На видео ничего, но камеры порой барахлят. И на тепловизоре ничего, кроме ложных объектов. Во всяком случае, они кажутся ложными. Почему бы вам ладненько и тихонечко не прогуляться до лифта? Ну а я стану приглядывать за вами с помощью камеры.

— Мне нужно закончить одно дело.

— Ну, как знаете.

— Продолжайте приглядывать за мной, ладно? Мне осталось работы всего минуты на две.

— Есть лишняя сотня?

— Что?

— Покараулю, пока не освободитесь. Обойдется в сотню.

— Хорошо. По рукам.

Охранник рассмеялся:

— Легкие деньги!

Она уловила еще один звук:

— Что это было?

— Это я развернул одну из ваших камер, — пояснил охранник.

Сьюзен, неохотно разжав пальцы, положила револьвер на стол рядом с клавиатурой компьютера. Еще труднее оказалось развернуть кресло и сесть спиной к входу, а также к неведомому гостю, кем бы он ни был. «Может, крыса, — успокоила она себя. — Или даже простая мышь. Или вообще почудилось». Она сделала медленный вдох, пытаясь справиться с участившимся сердцебиением и чувствуя, как легкая блузка стала липкой от пота. «Ты одна, — сказала она самой себе. — Одна». Она включила монитор, и ее пальцы быстро забегали по клавишам, печатая электронное письмо, которое следовало переслать в отдел компьютерной верстки. Вверху страницы она написала: «Мата Хари», потом быстро напечатала инструкции для наборщиков.

Потом она написала:


Специально для моего нового корреспондента:

Рок Том Семьдесят восемь Два Приехали Четыре.


Она помедлила, глядя на эти слова еще пару секунд, довольная тем, что у нее получилось, и отослала письмо. Получив сообщение, подтверждавшее завершение операции, она взяла револьвер и крутанулась в кресле.

Офис казался пустынным, и она снова сказала себе, что, кроме нее, здесь никого нет. Но до конца убедить себя в этом ей не удалось, и ее не оставляла мысль о том, что тишина, подобно зеркалу, через которое за вами тайно наблюдают с другой стороны, бывает обманчива. Глядя прямо в наведенную на нее камеру видеонаблюдения, Сьюзен слегка помахала охраннику, который, как она надеялась, продолжал за ней следить, и свободной рукой начала собирать свои вещи, бросая их в сумку, которую затем повесила на плечо. Встав с кресла, она подняла револьвер, который теперь держала двумя руками, и встала в стрелковую стойку. Чтобы успокоиться, глубоко вдохнула, как это делает снайпер за долю секунды перед тем, как выстрелить. Затем очень медленно, все время держась спиной к стене, вдоль которой шла, она осторожно начала продвигаться к выходу. Пора было возвращаться домой.


Глава 5


«Всегда»


Свой катер Сьюзен держала примерно в миле от их с матерью дома, на берегу в старом обветшалом сарае. При каждом шторме сарай кренился и грозил рухнуть, как старая кляча по пути на живодерню. Однако, как ей было известно, сарай выдержал немало штормов, что, как она считала, служило самой лучшей рекомендацией в нашем непостоянном мире. Ей казалось, сарай был похож на их архипелаг, жизнестойкий, хотя на первый взгляд еле живой, и хотя, конечно, и у сарая, и у островов есть свой предел, но они были куда крепче, чем это казалось. Ей очень хотелось верить, что и она сама того же сорта.

Катер тоже был старый, но в идеальном порядке — восемнадцатифутовый[24] скиф с низкой посадкой, сверкавший глянцевой белой краской. Она купила его у вдовы пенсионера — инструктора по рыбалке, который умер вдалеке от моря, где провел не один десяток лет, в Майами, в больнице для неизлечимых больных, в какую попала бы ее мать, согласись на это Сьюзен.

Под ногами шуршал песок и похрустывали обломки выбеленных солнцем ракушек. Звуки эти были знакомыми, любимыми, они успокаивали. До восхода оставалось несколько минут. Желтоватый свет казался робким, словно не знал, пора ли вырваться из темноты, а ночь, казалось, распростерлась по волнам, окрасив их черно-серыми бликами. Сьюзен знала, что через час солнце поднимется высоко и заполнит светом весь океан, утопив неглубокие протоки и отмели островов переливчатой струящейся голубизной.

Сьюзен подняла плечи, ежась от утренней свежести, обманчивой, как сказала она себе, и недолгой, даже не обещавшей никакого облегчения, никакого ослабления того мучительного зноя, который скоро снова придет на весь день. В Южной Флориде в это время года всегда стоит душная влажная жара, которая несет в себе штормы и заставляет людей не покидать пределов своих коконов с искусственным охлаждением воздуха. Ей припомнилось, что в ее юности она еще замечала смену времен года, хотя в их краях это чувствовалось, конечно, не так, как на северо-западе, где она родилась, и не так, как еще дальше на север, в горах, о которых с тоской говорила мать, стоявшая на пороге смерти. Здесь это происходило совсем на другой, на южный манер, выражаясь разве что в незначительном усилении яркости солнца, в легком шелесте ветра, принимавшегося нашептывать ей, что весь мир преобразился. Но в последние годы даже эти приметы, казалось, стерлись, исчезли, растворившись в волнах глобального потепления, вызывавшего бесконечные разговоры.

Узкая протока, врезавшаяся, как и множество других, в плоский берег, была пуста. Наступил отлив, когда вода спокойно отступила в темное гладкое, как мяч, море. Ее скиф стоял у самого края причала — носовой и кормовой концы свободными кольцами лежали на блестевшей от росы палубе. Большой мотор, мощностью двести лошадиных сил, поблескивал, наверное отражая первые лучи солнца. Она посмотрела на мотор и подумала, что он похож на кулак победителя на ринге, неподвижный, крепкий, замерший в ожидании команды, когда можно будет снова рвануться вперед.

Она подошла к скифу, как будто это был ее друг.

— Полетаем, — проговорила она тихо, обращаясь к нему. — Сегодня мне нужна скорость.

Она быстро вставила в держатели под планширом с правого борта две удочки. Короткий спиннинг, который она любила за его удобство и простоту, и еще одну — изящную, длинную, свидетельствовавшую о склонности иногда потакать своим капризам. Она дважды проверила графитовый длинный шест, закрепленный на палубе откидными скобами, длиной почти во всю палубу. Затем бегло осмотрела весь спасательный инвентарь — как пилот перед стартом.

Убедившись, что все в порядке, она отвязала носовой и кормовой концы, оттолкнула катер, опустила реверс и нажала кнопку движка, и тот тоненько взвыл. Усевшись на место, она автоматически потрогала рычаг переключения скоростей, чтобы убедиться, что он на нейтралке, и включила зажигание. Мотор загрохотал, как банка с камнями, если ее хорошенько потрясти, но затем заработал ровно. Медленно она направила катер к выходу из протоки, и тот заскользил по воде, разрезая ее голубой шелк, как ножницы. Она сунула руку в бардачок, достала оттуда наушники и надела их.

Когда скиф вышел из протоки, миновав последний, примостившийся на берегу дом, она нажала на акселератор, мотор взвыл, будто от удовольствия, и на мгновение катер задрал нос. Затем почти так же быстро нос опустился, и скиф рванулся вперед, словно полетел над темно-синей водой, а Сьюзен вся, без остатка, отдалась стремительному движению. Наклонясь вперед, она подставляла лицо ветру, и тот раздувал ей щеки, когда она жадно глотала свежесть раннего утра. Наушники заглушали шум двигателя за спиной, превращая его в тихий монотонный рокот далеких литавр.

Ей подумалось, что когда-нибудь она, может быть, обгонит утренние лучи.

Справа, на отмелях вокруг островка, заросшего мангровыми деревьями, она увидела пару ярко-белых цапель, лениво выслеживавших добычу — местных карасей; их тонкие ноги двигались преувеличенно медленно, словно у танцоров, которые никак не поймают такт. Впереди плеснула вспугнутая рыба, и Сьюзен успела увидеть серебристую спину, показавшуюся на миг из воды. Она слегка коснулась руля, и скиф рванулся в море, прочь от береговой линии, по протокам между дикими зелеными островами, к океану.

Только через полчаса бешеной гонки Сьюзен наконец решила, что все, кто мог бы в этот час выйти из дому, остались далеко позади. Теперь она была невдалеке от того места, где Флоридский залив вдается в сушу и через широкую протоку соединяется с болотами Эверглейдс.[25] В этом месте все было ненадежно, неясно — ни вода, ни земля. Постороннему в этом месте легко заблудиться.

Сьюзен обожала это безлюдное место, где небо, мангры и вода сливались в древнем, первозданном единстве. Здесь ее окружал мир, где не было ничего современного и царила та жизнь, какая была здесь тысячелетия назад.

Она сбросила скорость, и скиф нерешительно замедлил ход, будто лошадь, неожиданно почувствовавшая поводья. Сьюзен, выключив зажигание, тихо заскользила вперед, по менявшей свой цвет воде, через отмели, протянувшиеся на милю вдоль зеленой оконечности мангрового острова. Из береговых зарослей взлетела стая бакланов, — пожалуй, птиц двадцать поднялись в воздух, и темные их силуэты казались совсем черными в лучах раннего утреннего солнца, когда они сделали круг и скрылись из виду. Сьюзен встала, сняла наушники, окинула взглядом поверхность воды и мельком взглянула на небо. Солнце уже поднялось, и, когда его лучи коснулись воды, заиграв огненными бликами, заплясавшими вокруг катера, от его яркого радужного сияния стало больно глазам. Она затылком ощущала его тепло, похожее на легкое объятие мужской руки.

Из отсека под коробкой передач Сьюзен достала пластиковую бутылочку с солнцезащитным кремом и щедро намазала шею. На ней был надет хлопчатобумажный комбинезон защитного цвета, типичный наряд механика. Она расстегнула пуговицы и сбросила комбинезон на палубу, оставшись совершенно обнаженной. Сделав шаг, она переступила через лежавшую горкой одежду и подставила тело солнцу, которое обнимало ее, как нетерпеливый любовник, лаская огненным взглядом ноги, спину и грудь. Она выдавила на ладонь еще крема и размазывала по телу, пока оно не заблестело так же ярко, как и вода на отмели.

Сьюзен была одна. До нее не доносилось ни единого звука, разве только легкие шлепки мелких волн о борт катера.

Она громко рассмеялась.

Если бы была возможность заниматься любовью с утренним светом, она бы это сделала, но, поскольку возможности не было, она, внутренне разгораясь от наслаждения, подставляла солнцу то один бок, то другой.

Так она простояла несколько минут, беззвучно разговаривая с солнцем и его жаром, говоря: «Вы были бы похлеще любого мужчины; после ваших объятий вы забрали бы куда больше того, что вам причитается, опалив кожу и состарив меня раньше положенного срока». Сьюзен неохотно сунула руку в отсек и вынула тонкий черный полипропиленовый клобук вроде тех, которые полярники носят под всей прочей одеждой. Она натянула его на голову так, что лишь одни глаза остались видны, и это придало ей сходство с грабителем. Пошарив еще, она нащупала старую зеленую бейсболку с надписью «Университет Майами», которую также натянула поверх маски, после чего надела темные поляризованные очки. Она принялась было натягивать комбинезон, но вдруг заколебалась.

— Только одну, — проговорила она самой себе, — одну рыбку я поймаю без одежды.

При мысли о том, насколько нелепо она выглядит в глухой маске и с голым задом, она коротко хохотнула, достала из держателей удочку и спиннинг, положила их так, чтобы легко можно было дотянуться, достала из-под скоб шест и устроилась на корме, на небольшом возвышении, предназначенном для того, чтобы оттуда отталкиваться шестом. Она принялась медленно орудовать шестом, ведя катер по мелководью.

Сьюзен надеялась увидеть всплеск хвоста рыбы альбулы, когда та зарывается в песчаное дно, заметив креветку или маленького краба. Это было бы здорово, подумала она, это достойная рыба, способная удирать с фантастической скоростью. Можно еще было поймать барракуду — барракуды висели почти неподвижно в опаловой воде отмели, лишь иногда подрагивая плавником, словно давая понять, что они еще не слились с ней. Сьюзен подумала, что они похожи на гангстеров, выставив свои страшные, похожие на собачьи зубы и яростно отбиваясь, попав на крючок. Она знала, что скоро увидит и небольших акул, которые патрулируют окраины отмели, как уличные хулиганы, в поисках легкой поживы.

Она не спеша отталкивалась шестом и плавно скользила вперед.

— Иди сюда, рыбка, — громко произнесла она. — Ну-ка, кто тут есть этим утром?

От того, что́ она увидела, она затаила дыхание, а потом посмотрела снова, проверяя, не обманывают ли ее глаза.

В пятидесяти ярдах от нее, на глубине в два с небольшим фута, осторожными зигзагами двигалась серая торпеда, в которой однозначно угадывался крупный тарпон. Футов шесть, а весом, должно быть, фунтов сто двадцать.[26] Слишком крупный для мелководья, да и сезон тарпонов прошел — они мигрируют весной, когда огромными косяками перемещаются на север. Весной она их половила, хотя не здесь, а в протоках, где все же поглубже.

Это была крупная рыбина, заплывшая не в свое место и не в свое время, и она двигалась прямо на Сьюзен.

Сьюзен быстро воткнула острый конец шеста в песчаный грунт и накинула на него веревку, так что он стал вроде якоря. Осторожно соскользнула на палубу, схватила удочку и одним движением переметнулась с кормы на нос. Ей по-прежнему было хорошо видно массивное тело рыбины, разрезавшее воду, и мощный серпообразный хвост. Время от времени на рыбьем боку вспыхивал солнечный луч, словно крошечный подводный взрыв.

Сьюзен отмотала леску. Ее удочка рассчитана была на рыбину раз в десять меньше той, которая к ней приближалась. Сьюзен наживила приманку в виде маленького краба, не очень, впрочем, веря, что тарпон на нее позарится. Больше у нее ничего не было, и пусть это не сработает, но Сьюзен решила попробовать.

Тарпон теперь был от нее в ста футах, и на какое-то мгновение Сьюзен подивилась его неуместности здесь. Сердце в груди забилось как барабан.

Когда до тарпона оставалось восемьдесят футов, она сказала себе: «Еще далеко».

Когда осталось шестьдесят, подумала: «Теперь я тебя достану». Она занесла над головой легкое, точно прутик, удилище, так что оно рассекло воздух с тихим свистящим звуком и сверкнуло у нее над головой длинной дугой. Однако же Сьюзен заставила себя не спешить и ждала еще несколько секунд.

До тарпона оставалось пятнадцать футов, когда Сьюзен с негромким возгласом отпустила леску и стала смотреть, как та стремительно летит над водой, а потом касается ее и крабик с тихим всплеском плюхается на водную гладь примерно футах в трех перед носом тарпона.

Он мгновенно рванулся вперед.

Этот внезапный рывок изумил ее, и она негромко вскрикнула от удивления. Рыба почувствовала крючок не сразу, и Сьюзен, затаив дыхание, стала ждать, когда леска в ее руке потуже натянется. Затем, громко вскрикнув, она дернула леску, отводя удилище влево, в сторону от рыбины, и почувствовала, что крючок засел накрепко.

Вода вздыбилась серебристо-белым фонтаном брызг.

Тарпон забился, как только почувствовал крючок. Сьюзен даже было видно его глотку. Затем рыбина развернулась и ринулась в сторону, пытаясь уйти на глубину. Сьюзен держала удилище над головой, как священник потир,[27] а катушка заскрипела, стремительно раскручиваясь.

Не меняя положения, Сьюзен перебралась на корму и одной рукой сняла с шеста веревку, так что катер теперь ничто не удерживало на месте.

Она понимала, что еще минута-другая — и рыбина выберет всю леску, после чего их борьба продлится недолго. Следующим рывком тарпон либо освободится от крючка с наживкой, либо просто утянет с собой в глубину все двести пятьдесят ярдов лески. А потом он уплывет прочь с легкой царапиной в уголке пасти, если она не придумает, как его остановить. Она понятия не имела как, вот разве что освободиться от якоря и плыть за тарпоном до тех пор, пока он не остановится, чтобы принять бой.

Сьюзен ощущала, как по леске ей передается пульсирующая энергия тарпона, и, хотя никаких шансов на успех у нее не было, ей, однако, подумалось, что даже в случае такой безнадежной ситуации все равно следует применить все, что знаешь и на что способна, чтобы, когда придет неминуемое поражение, найти удовлетворение в осознании того, что боролась ты изо всех сил.

Нос лодки развернулся вслед за тарпоном.

Как и была, нагая, чувствуя, как по рукам течет пот, она стояла на носу, отклонившись назад. Она смотрела на катушку, в которой уже заканчивалась леска, и подумала: «Ну вот тут-то все и закончится».

И в этот момент, к ее удивлению, тарпон повернул голову.

Она увидела на некотором расстоянии от катера новый поднявшийся фонтан брызг, когда тарпон устремился к небу, завис в воздухе, изогнулся, сверкнув чешуей на солнце, и плюхнулся в воду.

До нее снова донесся ее же собственный крик, но не удивления, а восторга.

Тарпон продолжал скакать и прыгать, извиваясь и переворачиваясь на лету, мотая головой, пытаясь избавиться от крючка.

На какой-то миг Сьюзен позволила себе опьяняться надеждой, словно наркотиком, но потом столь же быстро распрощалась с этой мечтой. «Нет, это сильная рыбина, — сказала она себе, — и у меня просто нет права держать ее на крючке так долго». Отклонившись назад, Сьюзен потянула удочку на себя и принялась выбирать леску, молясь, чтобы тарпон опять не рванулся вперед и снова не постарался уйти на глубину, потому что это означало бы конец их схватки.

Она не знала, сколько времени они боролись — обнаженная женщина на палубе катера, стонавшая от напряжения, и серебристая рыбина, снова и снова взлетавшая вверх, вздымая фонтаны брызг. Они сражались так, словно на целом свете остались только лишь они одни. Борьба начиналась сызнова с каждым новым броском рыбины — до боли в ладонях, до судорог в мышцах, когда руки вопили от боли. Пот жег глаза. То Сьюзен казалось, что прошло пятнадцать минут, то — что прошел час или, может быть, два. Силы были на исходе, но она решила, что это, пожалуй, вряд ли, — так много времени пройти не могло.

Она застонала и продолжила схватку.

Вдруг Сьюзен почувствовала, как по леске и по удилищу прошла дрожь, и снова увидела вспенившуюся воду и серебристую вспышку плеснувшей рыбины. Затем, к своему удивлению, она почувствовала, как леска ослабла, и удилище, только что походившее на трепещущую букву «С», внезапно выпрямилось. Сьюзен с трудом перевела дух.

— Черт возьми! — выругалась она. — Сорвалась!

И тут же, почти в ту же самую секунду, поняла: нет, не сорвалась.

И почувствовала тревогу. Тарпон пошел на нее.

Левой рукой она сжимала катушку — до того крепко, что вся кисть занемела. Казалось, ее свело судорогой. Она трижды ударила ею о бедро, пытаясь вернуть пальцам способность вновь ей повиноваться, а затем стала с бешеной скоростью крутить ручку, сматывая леску. Вот она смотала пятьдесят ярдов, теперь сто… Она подняла голову и, увидев мчавшегося прямо на нее тарпона, с новой силой принялась лихорадочно вращать ручку катушки.

Рыбина уже находилась на расстоянии примерно семидесяти пяти ярдов от катера, когда Сьюзен удалось наконец разглядеть под водой еще одну тень, следовавшую за тарпоном, и сразу же поняла, почему тот ринулся в ее сторону. Внутри стало тихо и холодно, когда Сьюзен измерила на глаз большое темное пятно, которое было раза в два больше ее тарпона. Такое темное, словно кто-то взял пузырек с черными чернилами и запустил им в прекрасную картину старого мастера.

Тарпон в панике выпрыгнул из воды футов, наверное, на шесть, зависнув на фоне синего неба и над идеальной синевой воды. Сьюзен перестала сматывать леску и, застыв, наблюдала за происходящим.

Тень приближалась неумолимо, и через секунду серебристое пятно тарпона исчезло под черной спиной рыбы-молота. Еще один всплеск, еще один фонтан брызг — и на воде показалась белая пена, окрашенная кровью.

Сьюзен опустила удочку с обвисшей леской.

Вода продолжала кипеть, как в кастрюле, под которой забыли убавить огонь. Затем так же внезапно все прекратилось, и на воде поплыла маслянистая пленка. Сьюзен приложила руку козырьком ко лбу, силясь что-то разглядеть, но единственное, что она мельком увидела, — это темную тень, метнувшуюся прочь, чтобы снова уйти в глубину, и в мгновение ока скрывшуюся из глаз. Тень исчезла молниеносно, как дурная мысль в разгар шумного празднества. Сьюзен, тяжело дыша, стояла на носу катера. У нее было такое чувство, словно она стала свидетелем убийства.

Затем медленно она принялась сматывать леску. Леска шла тяжело, на ней явно что-то висело, и Сьюзен догадывалась, что́ увидит. Рыба-молот вонзила зубы в тарпона примерно в футе от его головы, и та осталась на крючке. Сьюзен достался только этот мрачный приз. Она перегнулась через борт, чтобы достать крючок из мертвой пасти. Но ей не хотелось к ней прикасаться. Она отступила назад, к панели управления, и нашла разделочный нож с тонким лезвием, которым нареза́ла наживку. Секунду-другую она смотрела на голову тарпона с ошметками тела, опускавшимися на дно, после чего та скрылась из виду.

— Прости меня, рыба, — громко сказала Сьюзен. — Если бы не я, ты еще жила бы. Какое право я имела ловить тебя на крючок и так мучить? Почему ты не догадалась выплюнуть этот чертов крючок или оторвать его? Ведь у тебя хватило бы на это силы. Почему ты не сделала того, что нужно было сделать, — а ты сама хорошо это знала — и стала жертвой? Правда, я и сама в том виновата и прошу за это прощения. Мне искренне жаль, рыба, что из-за меня тебя съели. Ты не заслужила подобной участи.

«Не повезло, — подумала Сьюзен, — мне вообще никогда не везет».

Внезапно ее охватил страх, и ее воображению предстал образ матери, расплывчатый и смутный. Сьюзен сильно встряхнула головой, затем сделала глубокий вдох. Вдруг устыдившись своей наготы, она поднялась на ноги, чтобы окинуть взглядом пустынный горизонт. Ей показалось, что где-то там, вдали, может находиться кто-то, кто наблюдает за ней в мощный бинокль. «Идиотка, — сказала она себе, — это все солнце, усталость и нервы». Но все же она потянулась к лежавшему на палубе комбинезону, который еще несколько минут назад отбросила ногой, а теперь схватила и прижала к груди, продолжая обшаривать взглядом бескрайний морской простор. «В море всегда найдутся акулы, — сказала она самой себе. — Плавают себе где-то, никто их не видит, но они слышат все, что происходит вокруг. Они знают, когда рыба ранена или устала сражаться, когда ей уже не хватит сил ускользнуть или дать отпор. Тут-то они и появляются из темных глубин, чтобы наброситься на жертву, уверенные в успехе».

От жары перед глазами плыло. Обожженная на плечах кожа горела, и Сьюзен быстро натянула комбинезон, застегнув его на все пуговицы. Быстро убрав удочки, она направилась к дому, вздохнув с облегчением, когда ожил движок.

С тех пор как она опубликовала послание в очередном номере журнала в самом низу своей колонки, прошла почти неделя. Она не ждала ответа быстро. Она думала, аноним ответит недели через две. Или через месяц. А может быть, никогда.

Но она ошиблась.

Она не сразу заметила конверт.

Когда она ступила на дорожку, которая вела к дому, ее охватило ощущение покоя, такое острое, что она даже замедлила шаг. Наверное, это из-за вечернего света, который заливал двор, подумала она. А потом ей показалось, будто что-то не так. Она встряхнула головой и подумала, что еще не пришла в себя после неудачной схватки.

Она обежала взглядом дорожку и двор, чтобы убедиться, что все в порядке. Таких одноэтажных построек из шлакоблоков, скромных и непривлекательных, на их островах было много. Их дом ничем не выделялся среди других — разве что своими обитателями. В нем не было ни стиля, ни обаяния; его построили исключительно в прагматических целях — невыразительное, типовое жилье, призванное служить убежищем не слишком честолюбивым людям со скудными средствами. По одну сторону выжженного солнцем двора, где торчали пучки ползучего сорняка и где ей никогда не хотелось играть, даже в детстве, росло несколько невзрачных пальмочек. Машина стояла там, где Сьюзен ее и оставила, — в крохотном кругу тени, отбрасываемой пальмами. Дом, когда-то выкрашенный в оптимистичный розовый цвет, теперь выцвел на солнце и стал блеклым светло-коралловым. Она услышала, как в доме, пытаясь справиться с жарой, натужно заработал кондиционер, и поняла, что ремонтная служба наконец-то почтила их своим визитом. «По крайней мере, теперь мать умрет не от этой чертовой жары», — подумалось ей.

Продолжая твердить себе, что ничего не случилось и что день этот не отличается от тысячи других таких дней, что все идет так, как ему и следует идти, и ничего необычного не произошло, она двинулась вперед, сама не веря в свои уговоры и заверения. И в тот момент, когда она готова была облегченно вздохнуть, Сьюзен как раз и увидела конверт, приставленный к входной двери.

Сьюзен замерла, словно увидела змею, и почувствовала, как по спине от страха побежали мурашки.

Она затаила дыхание.

— Черт возьми! — прошептала она.

Она приблизилась к нему осторожно, как будто письмо было заразно или могло взорваться. Робко протянула руку и подняла. Разорвав конверт, быстро достала единственный вложенный в него листок и прочла:


Ты очень умна, Мата Хари. Но не умнее меня. «Рок» и «Том» заставили меня поломать голову. Перебрал множество вариантов, как ты и сама можешь догадаться. А потом… да кто знает, откуда берется вдохновение. Потом я сообразил, что ты, наверное, имеешь в виду старую британскую рок-группу, у которой в хитах числится рок-опера «Томми».[28] Тогда, значит, ты пишешь про группу под названием «Кто», и что же у нас получается дальше? «Семьдесят восемь» — это, скорее всего, год, когда вышел интересующий нас альбом. «Два Приехали Четыре»? Догадаться было несложно: я нашел список песен и посмотрел, какая песня записана под номером четыре на второй стороне альбома, вышедшего в семьдесят восьмом году. И пожалуйста! Что я вижу? «Кто ты?»[29]

Не думаю, что сейчас готов ответить на этот вопрос, хотя в свое время отвечу. А пока мне остается прибавить только одно:

Предыдущее 524135217 кофе изумруд тан

Разгадать эту загадку такой умной девушке, как ты, будет совсем не трудно. А вообще-то, королеве головоломок, в особенности если она Красная,[30] более подошло бы имя Алиса.


Подписи, как и в предыдущем письме, не было.

Сьюзен, которой не сразу удалось открыть замок, распахнула дверь и крикнула:

— Мама!

Диана Клейтон в это время стояла у плиты, помешивая в небольшой кастрюльке куриный бульон. Она услышала голос дочери, но не заметила беспокойства, а потому отозвалась самым будничным образом:

— Я здесь, дорогая!

— Мама! — второй раз позвала все еще от входной двери дочь.

— Да здесь же я! — отозвалась мать, уже немного раздраженно.

Ей не было больно повышать голос, но для этого ей требовалось дополнительное усилие. Она расходовала свои силы экономно и негодовала по поводу любой, даже самой маленькой, траты жизненной энергии, казавшейся ей неразумной, потому что знала: весь ее запас может вскоре понадобиться для борьбы с очередным приступом боли. Она сумела найти своего рода компромисс и заключить со своей болезнью что-то вроде соглашения, но тем не менее ей казалось, что рак, словно беспардонный темный делец, ведет нечестную игру. Он вечно старался ее обмануть и забрать у нее больше, чем она готова была уступить. Она отхлебнула бульона, пробуя его, и в эту минуту ее дочь, тяжело ступая, прошла по узкому коридорчику в кухню. Мать прислушалась к шагам дочери и подумала, что за долгие годы научилась по их звуку с полной уверенностью судить, в каком состоянии духа та находится. Поэтому, когда дочь предстала перед ней, у нее уже был наготове вопрос:

— Сьюзен, дорогая, в чем дело? У тебя расстроенный голос. Что, рыбалка была неудачная?

— Нет, — ответила дочь. — Да, неудачная, но дело не в этом. Послушай, мама, ты сегодня не слышала или не видела чего-нибудь необычного? Никто не подходил к дому?

— Нет, никто. Только наконец пришел мастер и починил кондиционер, слава богу. Я выписала ему чек. Надеюсь, у нас там есть деньги.

— И все? Ты ничего не слышала?

— Нет, хотя я вздремнула после двенадцати. А в чем дело, дорогая?

Сьюзен стояла, не зная, стоит ли что-нибудь говорить. Заметив это, мать резко сказала:

— Тебя что-то беспокоит. Не нужно со мной обращаться как с ребенком. Может, я и больна, но с головой у меня все в порядке. В чем дело?

Сьюзен поколебалась еще секунду-другую, а потом ответила:

— Сегодня пришло второе письмо. Такое же, как на прошлой неделе. Ни подписи, ни обратного адреса. Было на пороге у входной двери. Это меня и тревожит.

— Второе?

— Да. На первое я ответила в своей колонке в журнале, но не думала, что ответ придет так быстро.

— Ты в своем письме о чем-то спросила?

— Спросила, кто он.

— И что он ответил?

— Вот, прочти сама.

Диана взяла письмо, которое ей передала дочь. Стоя у плиты, она пробегала взглядом слово за словом. Затем она медленно опустила листок и выключила газ под кастрюлькой. От закипевшего супа поднимался пар. Она тяжело вздохнула.

— И что этому человеку нужно на этот раз? — холодно спросила она.

— Пока не знаю. Я еще не разгадала послание.

— Я думаю, — проговорила Диана тихим от страха голосом, — нам следует поскорее разгадать шифр. И узнать, что он захотел сказать с его помощью на этот раз. Только тогда нам станет ясен тон письма.

— Хорошо. Для начала я попробую справиться с последовательностью цифр. Обычно это бывает не так сложно.

— Почему бы тебе не заняться этим, пока я готовлю обед.

Диана повернулась спиной к плите, начав расставлять тарелки и раскладывать вилки с ложками. Демонстративно принявшись хлопотать по хозяйству, она в то же время прикусила язык и велела самой себе пока воздержаться от советов.

Кивнув, дочь уселась за маленький столик в углу кухни. С минуту она понаблюдала за работой матери, и это ее ободрило. Всякий раз, когда жизнь, казалось, шла обычным своим чередом, Сьюзен казалось, что болезнь отступила и ее неуклонное развитие каким-то образом приостановилось. Она вздохнула, вынула из ящика стола карандаш и блокнот и принялась за вычисления. В самом верху страницы она написала: 524135217. Затем написала алфавит и присвоила каждой букве порядковый номер, так что первой его букве соответствовало число 1, а последней число 26.

Это, конечно, была бы наипростейшая интерпретация той последовательности цифр, с которой она имела дело, и она сомневалась, что такой подход принесет какие-нибудь плоды. Однако, с другой стороны, у нее возникло некое странное впечатление, будто ее корреспондент вовсе не хочет, чтобы она слишком уж долго билась над разгадкой его послания. Элемент игры требовался ему лишь для того, чтобы продемонстрировать, какой он умный, а также дать повод к тому, чтобы приступить к исполнению какого-то пока непонятного ей замысла. Некоторые из писавших ей читателей журнала использовали такие замысловатые и затейливые коды, что те поставили бы в тупик даже армейскую шифровальную машину. Своим возникновением они обычно бывали обязаны паранойе, которую любители головоломок нежно в себе лелеяли. Но у автора теперешнего шифра на уме явно было нечто другое. И сильнее всего Сьюзен мучило то, что она не знала, что именно.

Однако, как ей начинало казаться, ему очень хотелось, чтобы она отыскала разгадку этого шифра.

Первая ее попытка ничего не дала. Получилась полная абракадабра. По-прежнему не оставляя надежды выжать что-либо из первых пяти цифр, она попробовала представить их как «5-24-13»… Это ничего не давало, поэтому она продолжила попытки.

Мать принесла ей бокал пива, затем опять занялась стряпней и принялась что-то готовить на плите. Сьюзен медленно отхлебнула покрытого пеной коричневатого напитка, подождала, пока холод не разойдется по всему ее телу, и продолжила прежнее занятие.

Она снова записала весь алфавит, но теперь уже в обратном порядке, так чтобы под номером 1 шла его последняя буква, а под номером 26 — первая.

Сьюзен надула щеки и стала похожа на рыбу-шар. Она поиграла карандашом и в задумчивости принялась рисовать рыбу в углу листка, который лежал перед ней. Затем пририсовала плавник акулы, разрезающий океанскую гладь. Она снова подумала о том, почему не сразу заметила рыбу-молот, и поняла, что хищник всегда показывается лишь в тот момент, когда нападает на жертву, но никак не раньше.

Эта мысль заставила ее вернуться к цифрам.

Конечно, ключ лежит не на поверхности, но не так уж и глубоко.

Алфавит по порядку, алфавит задом наперед… что там у нас дальше?

Можно что-нибудь отнять или добавить…

Тут ей в голову пришла неожиданная догадка, и она схватила лежавшее рядом письмо.

«Мне остается добавить только одно…»

Она решила переписать всю цепочку цифр, прибавляя к каждой из них по единице. Получилось «635246328». Опять ничего не вышло. Она попробовала проделать то же самое, но в обратном порядке и снова получила какую-то галиматью.

Она отстранила листок, посмотрела на него с расстояния, потом опять положила на стол и низко склонилась над ним, вглядываясь в написанное. «Всмотрись в цифры, — посоветовала она себе. — Попробуй различные их комбинации. А что получится, если переписать последовательность заново, группируя цифры так, чтобы они образовывали другие числа?..» Так она пришла к варианту «5-24-13-5-21-7». И тут же заметила, что последние три цифры можно объединить иначе, как «2-17». Затем, опять прибавив по единице, она получила «6-25-14-6-22-8» и пожалела, что у нее нет компьютера для перебора возможных вариантов.

Продолжая следовать избранной ею методе, она опять написала числа, соответствующие буквам алфавита, но в обратном порядке и получила такую же чепуху. Потом она попробовала снова их изменить. «Разгадка где-то здесь, она близко, — говорила она себе. — Просто надо найти ключ».

Она снова отхлебнула пива. Ей с трудом удалось побороть навязчивое желание начать хаотически подставлять цифры — она прекрасно понимала, что это затянет ее в мутный буквенно-цифровой омут отчаяния, когда она забудет, с чего начинала, и будет вынуждена повторять собственные шаги. Не хуже, чем любому другому эксперту по части головоломок, ей было хорошо известно: спасение лежит в области логики.

Она еще раз взглянула на письмо. Все им написанное имеет свое значение, подумалось ей. Сьюзен была уверена: он подсказывает прибавить единицу. Но каким образом это сделать? Вот в чем заключался главный вопрос. Она постаралась отогнать чувство разочарования, возникшее из-за невозможности каким-либо образом повлиять на создавшуюся ситуацию.

Затаив дыхание, она вновь приступила к решению головоломки. Мать подошла к ней с тарелкой супа, но Сьюзен лишь отмахнулась и вновь склонилась над блокнотом. Она размышляла так: «Он хочет, чтобы я прибавила единицу. Значит, для этого ему пришлось ее предварительно вычесть из каждого числа. Это уже само по себе очень просто. Но приводит меня к тому, что я без конца получаю одни только ничего не значащие наборы букв, значит, этот путь никуда не ведет». Она снова перечитала письмо. «Алиса» и «Красная Королева». «Алиса в Зазеркалье» — так называется книга Кэрролла. Маленькая литературная подсказка. «Нужно было обратить на это внимание раньше», — упрекнула она себя. Стоит посмотреть в зеркало, и все то, что представлено в перевернутом виде, станет понятным.

Она переписала цифры, переставив их в обратном порядке, и добавила к каждой по единице.

Вышло «822641526».

«Интересно, как будет правильно: 8-22-6… или 8-2-26…?»

Сьюзен торопливо расставила цифры, получив 8-2-26-4-15-26. При замене цифр буквами это дало «SYAWLA».

Мать стояла у нее за спиной.

— Вот оно, — холодно произнесла Диана и вздохнула.

Тут и дочь увидела то же, что и мать.

«ALWAYS» — «ВСЕГДА».

Сьюзен сидела, уставившись на страничку блокнота. Какое страшное слово, думала она. За спиной раздался вздох матери, и Сьюзен решила, что сейчас требуется продемонстрировать силу духа, хотя бы только для виду. Она отдавала себе отчет, что мать поймет и это, но нужно было хотя бы попытаться ее успокоить.

— Это напугало тебя, мама?

— Да, — последовал ответ.

— Почему? — спросила дочь. — Не знаю, в чем тут дело, но и меня это слово тоже пугает. Хотя в нем нет угрозы. В нем даже нет никакого намека на то, что за всем этим не стоит обычный любитель интеллектуальной игры. Такое случалось и раньше.

— Что было написано в первом письме?

— «Я нашел тебя».

Диане вдруг показалось, будто она падает в разверзшуюся темную бездну, готовую поглотить ее, словно огромный водоворот. Попытавшись отогнать это чувство, она сказала себе, что письма еще ничего не доказывают. Двадцать пять лет они живут спокойно, их никто не нашел. А тот, от кого она пряталась сама и спрятала детей, давно умер. И значит, быстро и, возможно, неверно оценив ситуацию, решила Диана, эти письма как раз и являются именно тем, чем кажутся на первый взгляд: дурацкой выходкой одного из читателей журнала, где работает ее дочь. В общем и целом ничего хорошего во всем этом все равно не было. Потому она предпочла отогнать все прочие мысли, посчитав, что им с дочерью хватит и тех страхов, какие есть, а тот ее давний потаенный страх нужно оставить в прошлом. Тот человек умер. Да, он умер. Покончил с собой. И дал всем им свободно жить.

— Нужно позвонить твоему брату, — сказала она.

— Зачем?

— Затем, что у него множество связей в правоохранительных органах. Может, кто-нибудь из его знакомых поможет нам разобраться с этими письмами. Ну… снимет отпечатки пальцев и все такое прочее. Одним словом, сможет что-нибудь выяснить.

— Думаю, тот, кто нам их прислал, предвидел такую возможность. А кроме того, он не нарушил никаких законов. По крайней мере, пока. Думаю, нужно сначала разгадать его послание до конца, нужно знать все обстоятельства.

— Ну, — тихо заметила Диана, — одно обстоятельство нам известно.

— Что ты имеешь в виду? — спросила дочь.

Мать пристально посмотрела на нее, словно речь шла о чем-то очевидном, а Сьюзен этого не видела.

— Первое письмо он оставил в почтовом ящике. А второе где?

— У входной двери.

— Значит, он дает нам понять, что подбирается ближе и ближе, не так ли?


Глава 6


Новый Вашингтон


На западе небо сверкает металлическим блеском, как хорошо отполированная сталь, — огромный неприступный холодный простор. Роберт Мартин сразу же отвернулся от закатного сияния, прикрыв глаза рукой.

— Ничего, привыкнете, — произнес он как бы между прочим. — Иногда светит, будто нарочно, в глаза. Туда можно смотреть, только если прищуришься.

Джеффри Клейтон, вместо ответа, еще раз окинул взглядом шеренгу современных офисных зданий, выстроившихся вдоль широкой улицы, по которой они ехали. Здания стояли одно за другим в некотором отдалении от проезжей части. Они все были разные, однако же вместе с тем в чем-то и одинаковые: вокруг каждого из них простирались широкие лужайки, где росли деревья, подобранные хорошими ландшафтными дизайнерами. Деревья картинно отражались в чистой голубой воде декоративных водоемов, которые подступали почти вплотную к стенам солидных домов из серого бетона, впечатлявших скорее затратами на их постройку, чем изяществом архитектурных форм; это был брак по расчету между искусством и функциональностью, и не приходилось гадать, кто здесь главный. Профессор разглядывал дома и вдруг сообразил, что они все новые. Все новые, везде порядок, простор, красивые статуи. Конечно же, чистота. На зданиях логотипы крупных корпораций. Коммуникации, развлечения, крупная промышленность. Наглядное пособие к журналу «Форчун». Он подумал, что если кто у них в стране делает деньги, то наверняка их все можно найти здесь.

— Как называется эта улица? — спросил он.

— Бульвар Свободы, — ответил агент Мартин.

Джеффри ответил мимолетной улыбкой, уверенный в том, что в названии есть доля иронии. Машин было немного, и ехали они не спеша, соблюдая все правила. Он продолжил рассматривать город, чувствуя в его новизне какую-то фальшь.

— Разве не здесь была пустыня? — подумал он вслух.

— Здесь, — подтвердил Мартин. — В основном чахлая трава, овраги, сухие русла высохших рек да клубки перекати-поля. Еще десять лет назад единственное, чем славились эти места, так это пылью, песком и сильными ветрами. Перегородите реки, поверните их вспять, обойдите несколько законов об охране окружающей среды, и бесплодная земля расцветет. Разумеется, новые технологии влетают в копеечку, но, как вы, наверное, и сами догадались, на деньги здесь обращают внимание меньше, чем в других штатах.

Джеффри показалась интересной идея изменить природную среду. Создать идеальное корпоративное понимание, как должен выглядеть мир, и навязать его той неухоженной, грязноватой и не вполне отвечающей предъявляемым требованиям планете, которая имеется в наличии. В определенных пределах, конечно. Так сказать, страна в стране. Не нереально, хотя и не совсем естественно. Клейтону стало немного неуютно, немного не по себе.

— Стоит отключить воду, и, думаю, лет через десять это место превратится в город-призрак, — изрек Мартин. — Но кто же ее отключит?

— Кто тут жил? Ну, я имею в виду, до того как…

— Здесь, в Новом Вашингтоне? Ничего тут не было. Почти ничего. Две сотни квадратных миль, и все. Гремучие змеи, ядозубы и грифы. Когда-то здесь были федеральные земли, бывшая индейская резервация, а часть земель национализировали по «суверенному праву»[31] которые затем упразднили, и часть их… э-э-э… в общем, их захватили, пользуясь… погодите, как там говорилось-то… да, частной собственности. Кое-кто из богатых ранчеро остались обижены. То же самое можно сказать и обо всем штате в целом. Людям, которые жили на территориях, вошедших в зону развития, выдали компенсацию и выставили отсюда, а сюда пригнали бульдозеры. Такое случалось в истории — нация растет, кто-то богатеет, кого-то сгоняют с насиженных мест, а кто-то остался нищим, как был. Так что ситуация не слишком-то отличалась, скажем, от семидесятых годов девятнадцатого века. Единственным новшеством стало, пожалуй, лишь то, что теперь экспансия шла уже не вширь, а как бы вглубь. Осваивалось не постоянно отодвигаемое на запад пограничье, а свои территории, которые раньше никому не были нужны. Ну, теперь-то нужны, теперь все видят, что́ тут у нас происходит. И все понимают, что это только начало. Места тут много, особенно к северу, где Биттеррут.[32] Там еще можно развернуться.

— А что, есть надобность? — спросил Джеффри.

Детектив пожал плечами:

— Любая территория стремится к росту. Особенно та, где гарантирована безопасность. Расти нужно всегда. И всегда растет число людей, которые стремятся получить свой кусок американской мечты.

Клейтон не нашел что ответить, и Мартин замолчал.

Они не обсуждали причину приезда Клейтона в Пятьдесят первый штат — ни во время долгого перелета на запад почти через всю страну, за хребты Континентального водораздела,[33] ни когда наконец приземлились на севере штата Невада, где некогда были пустынные земли.

Они ехали молча, и у Джеффри вдруг мелькнуло одно неприятное воспоминание.

Чинно выстроившиеся перед ним ряды зданий вдруг словно растаяли, а на их месте в его воображении возник совсем другой город, суровый, темный, бетонный, который поклонялся успеху и роскоши, но в последнее десятилетие пришел в упадок и обветшал, как многие другие. Техасский Галвестон лет пять-шесть назад. Он вспомнил товарный склад. Дверь не заперта и хлопает на холодном пронизывающем ветру, который дул от Мексиканского залива, где гуляли грязно-бурые волны. Окна первого этажа блестели зазубринами и острыми осколками выбитого стекла. С утра прошел дождь, и в воздухе чувствовалась сырость. Тусклый свет уличных фонарей проникает в здание, рисуя на стенах причудливые тени.

«Почему ты не стал ждать?» — вдруг спросил он себя. Это был все тот же вопрос, который он задавал себе всякий раз, если это воспоминание неожиданно возникало в мозгу, независимо от того, бодрствовал он в тот момент или спал.

Торопиться не было никакой необходимости. «Если бы ты подождал, — говорил он себе, — рано или поздно пришла бы подмога. Прибыл бы СВАТ с их приборами ночного видения, с их оружием, в касках, бронежилетах, с их дисциплиной. Они встали бы по периметру склада. У них слезоточивый газ и мегафоны. Вертолет с прожектором. Ни тебе, ни тем двоим полицейским, которые пошли с тобой, не было никакой надобности входить внутрь без подкрепления».

«Но им было не утерпеть», — ответил он на свой вопрос. Им не терпелось. Охота была долгой и трудной, а чутье подсказывало, что дело к концу, и они, в отличие от него, не понимали, насколько опасен тот, за кем они шли, загнанный в угол, обложенный в своей собственной берлоге.

Есть такая детская история — сказка Киплинга о храбром мангусте, который погнался за коброй в ее нору. Там, в этой истории, предупреждение: сражайся на своей территории, а не на вражеской. Если можешь. «В том-то и дело, — подумал Джеффри, — что я не мог».

Это правило он знал давно, но в тот вечер ничего не сказал, хотя помощь была уже недалеко. Он спрашивал себя — почему, хотя сам знал истинную причину. В ходе изучения убийц и убийств ему ни разу не случалось увидеть маньяка в тот момент, когда он упивается своей властью над человеком и ведет его к смерти. Именно это ему так хотелось увидеть, чтобы из первых рук получить впечатление — тот величественный миг, когда разум и безумие преступника сливаются воедино в исключительном по жестокости и греховности акте.

Джеффри просмотрел множество снимков. Перепечатал сотни страниц показаний очевидцев. Десятки раз посещал места преступления. У него не было информации об одной фазе. Он не был там в тот момент, когда происходило главное, — не видел, как сходятся воедино магия и безумие. И вот это — он не мог назвать это любопытством, потому что чувства, возникавшие у него тогда, были намного сильнее и глубже, — и заставило его промолчать, когда двое городских полицейских достали пушки и вошли в здание склада, опередив его лишь на пару шагов. Сперва они двигались осторожно, но потом ускорили шаг, забыв о прикрытии, когда из глубин темного, мрачного склада раздался первый пронзительный вопль.

Все это было ошибка. Глупость. Помрачение рассудка.

«Мы должны были выжидать, — думал он, — что бы там, внутри, ни происходило». И уж конечно, нельзя было поднимать такой шум, вторгаясь в его логово, которое он считал своим домом, где знал каждый угол, каждую тень, каждую скрипучую половицу.

«Нет уж, хватит», — в очередной раз сказал себе Джеффри.

Он тяжело вздохнул. Мысли о той ночи вспыхивали в мозгу, пульсируя, как вспышки мигалки: один детектив мертв, второй ослеп, семнадцатилетняя тогда проститутка жива, если только это можно назвать жизнью, и ничего хорошего в будущем ее не ждет. Сам он получил тяжелое ранение, но, хотя и не стал калекой, своей беспечности, если не сказать нахальства он лишился.

А убийца, уже арестованный, плевался и хохотал, даже не рассердился на то, что ему не дали довести до конца его страшную игру. Словно его всего лишь слегка побеспокоили, испортили неповторимое наслаждение. Он был маленький, альбинос с белыми волосами, розоватыми глазками и остреньким, как у хорька, лицом. Он был молод, почти того же возраста, что и Клейтон, с молодыми крепкими мускулами и большим красно-зеленым вытатуированным орлом на молочно-белой груди. И оттого, что он успел-таки кого-то убить или изувечить, он испытал огромное удовольствие.

Джеффри усилием воли прогнал эти мысли, запретив себе вспоминать его монотонный невыразительный голос, которым, когда его вели под руки в сиянии полицейских мигалок, он обратился к Клейтону. «Я запомню тебя», — сказал он, когда Клейтона везли на каталке к машине «скорой помощи».

«Его уже нет, — подумал Клейтон. — Он в Техасе в камере смертников. Он никогда оттуда не выйдет. Никогда не найдет новый склад. Никогда».

Профессор украдкой взглянул на агента Мартина.

«Знает ли он, — подумал Джеффри, — почему я решил не светиться? Почему я больше не занимаюсь тем, ради чего он меня сюда привез?»

— Ну, мы приехали, — сказал Мартин грубовато. — Родной, можно сказать, дом. Или, по крайней мере, место работы.

Джеффри увидел большое здание, в котором безошибочно угадывалось правительственное учреждение. С виду немного более функциональное, немного менее нарядное, чем все те офисы, мимо которых они проехали. Не такое помпезное, как они, хотя не обшарпанное, конечно, а просто более солидное — старший брат, заглянувший на игровую площадку, где резвится малышня. Строгий серый бетонный куб с острыми гранями, унылый, наводивший на мысль, будто в нем работают люди столь же упертые и хмурые, как их обиталище.

Мартин въехал на парковку сбоку от здания, притормозил машину и быстро сказал:

— Смотрите, Клейтон, видите вон того человека?

Джеффри заметил мужчину в скромном синем костюме, с кожаным портфелем в руке, который шел между рядами новеньких, последней модели, автомобилей.

— Понаблюдайте за ним пару минут, и кое-что поймете, — добавил агент.

Джеффри видел, как человек на парковке остановился возле небольшого «универсала». Пронаблюдал, как тот снял пиджак и забросил его вместе с портфелем на заднее сиденье. Потом быстро закатал рукава своей белой, застегнутой на все пуговицы рубашки, ослабил узел галстука и сел за руль. «Универсал» дал задний ход и уехал. Мартин припарковался на его месте.

— Ну и что скажете? — спросил детектив.

— Человек поехал на какую-то встречу. Или у него грипп и он поехал домой. Вот и все.

Мартин улыбнулся:

— Вам надо бы научиться быть повнимательнее, профессор. Мне казалось, вы более наблюдательны. Как он попал в машину?

— Подошел, открыл дверцу и сел на сиденье. Ничего особенного.

— Вы заметили, как он достал ключ и открыл замок?

Джеффри отрицательно покачал головой:

— Нет. Наверное, у него электронный замок с дистанционным управлением. Такие теперь у многих…

— Вы ведь не видели, как он направляет инфракрасный луч на автомобиль, так?

— Нет, не видел.

— А ведь такое трудно не заметить. Ну, так и не догадались, в чем дело?

— Нет.

— А в том, что машина была не заперта. Вот в чем вся штука, профессор. Он не запер свою машину, потому что в этом нет необходимости. Потому что все вещи, которые в ней лежат, здесь и так в безопасности. Потому что на этой стоянке никто не подойдет к его автомобилю и не попытается их украсть. Ни один несовершеннолетний грабитель с револьвером не выскочит из-за соседнего автомобиля, чтобы потребовать ваш бумажник. И знаете почему? Дело не в камерах видеонаблюдения. Здесь нет камер. Как нет и охранников. Доберманов с электронными детекторами движения и датчиками теплового излучения тоже нет. Здесь безопасно, потому что у нас безопасно. Никому в голову не придет взять чужое. Безопасно уже только потому, что мы здесь. — Детектив выключил двигатель. — И я эту безопасность намерен защищать.

В вестибюле здания висел огромный плакат:


ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НОВЫЙ ВАШИНГТОН!

МЕСТНЫЕ ЗАКОНЫ ДЕЙСТВУЮТ КРУГЛОСУТОЧНО.

НАРУШЕНИЯ ПАСПОРТНОГО РЕЖИМА НАКАЗЫВАЮТСЯ ТЮРЕМНЫМ ЗАКЛЮЧЕНИЕМ.

НЕ КУРИТЬ.

ДОБРОГО ВАМ ДНЯ!


Джеффри взглянул на агента Мартина:

— Местные законы?

— Их довольно много. Целый список. Я его вам распечатаю.

— А что подразумевается под нарушением паспортного режима? Кто его нарушает и когда?

Мартин улыбнулся:

— Ну, например, вы сейчас. Это часть местного законодательства. Въезд в наш штат жестко контролируется, как, например, при въезде в некоторые страны или в частные владения. Чтобы находиться здесь, нужно разрешение. Чтобы его получить, следует обратиться в паспортный контроль. Но вам не о чем беспокоиться. Вы мой гость. И как только получите соответствующее разрешение, сможете свободно разъезжать по всей территории штата.

Джеффри заметил стрелку с надписью «ИММИГРАЦИОННАЯ СЛУЖБА» и увидел в конце коридора большое помещение, где стояли столы с мониторами, за которыми сидели сотрудники службы и усердно работали. Он постоял немного, наблюдая за ними, а потом заспешил, чтобы не отстать от Мартина, который быстрыми шагами направлялся к другому коридору, куда вели указатели «СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ». Третий указатель направлял посетителей в «МЕДПУНКТ». Их с Мартином шаги отдавались от мозаичного пола гулким эхом.

Через минуту они вошли в другое большое помещение, не такое большое, как иммиграционная служба, но довольно просторное. По всему его пространству было разлито ровное белое сияние висевших под потолком флюоресцентных ламп и зеленоватое свечение бессчетных экранов компьютеров. Окон в зале не было, и гудение кондиционеров смешивалось с голосами, приглушенными прозрачными перегородками, разделявшими столы сотрудников, и системой шумопоглощения. Джеффри подумал, что в этом штате даже полицейский участок похож на офис какой-нибудь корпорации, притом самый что ни на есть современный. Здесь не было ничего, что загрязняло бы атмосферу. Ни скрытого гнева, ни злобы, ни пожирающего нутро безумия, ни бешенства, ни подавленности. Ни сломанных стульев, ни колченогих столов, исцарапанных наручниками задержанных. Ни громких криков, ни оскорблений или непристойной брани. Только тихий ровный гул слаженной хорошей работы.

Мартин задержался возле одного из столов, за которым сидела молодая женщина в аккуратной белой блузке и темных слаксах, поздоровавшаяся с ним. На углу стола стояла вазочка с одним-единственным желтым цветком.

— Значит, вернулись, детектив. Нам тут вас не хватало.

Агент Мартин рассмеялся и ответил:

— Еще бы! Не позвонишь ли боссу сказать, что я здесь?

— А это тот самый знаменитый профессор. — Секретарша посмотрела на Джеффри. — Нам с вами, профессор, придется заняться бумагами. Во-первых, вам понадобятся временный паспорт и удостоверение личности. А во-вторых, вам нужно прочесть и подписать кое-какие документы. — Она протянула ему папку. — Добро пожаловать в Новый Вашингтон. Мы все надеемся, что вы сумеете нам помочь… — с этими словами она повернулась к агенту Мартину и добавила с жеманной улыбкой: — …решить проблемы, которые Мартин один решить, похоже, не в силах, но никому не признается.

Джеффри бросил взгляд на папку с документами и произнес:

— Ну, агент Мартин смотрит на это куда оптимистичнее, чем я, но лишь потому, что я знаю…

Детектив Мартин прервал его, не дав договорить:

— Нас ждут. Пошли.

Он ухватил Джеффри под руку и потащил в сторону от секретарского стола, к двери соседнего кабинета. По дороге он притянул Клейтона поближе к себе и шепотом прошипел:

— Никому ни слова, заруби это себе на носу! Никто ничего не должен знать! Держи язык за зубами!

В кабинете за полированным столом красного дерева сидели двое. Перед столом стояли два красных кожаных кресла. В отличие от сверкающего металлом минимализма главного помещения, в котором они только что побывали, этот кабинет производил не столь современное впечатление, и обстановка явно претендовала на роскошь. Стены украшали дубовые стеллажи, где стояли сборники законов, на полу лежал восточный ковер. Возле одной из стен стоял, между флагом Соединенных Штатов и флагом Пятьдесят первого штата, мягкий кожаный зеленый диван. На одной стене висели фотографии в рамках, и, хотя у Клейтона не было времени их рассмотреть, портрет президента США он узнал и подумал, что в официальном учреждении это нормально.

За столом сидел высокий и худой как щепка человек с лысиной во всю голову. Сбоку от него сидел другой, пониже ростом, плотнее, старше, с массивной челюстью и несколько перекошенным, как у бывшего боксера, лицом. Лысый жестом пригласил Джеффри и Мартина в кресла. Справа от профессора открылась еще одна дверь, и оттуда в кабинет вошел третий. Лет ему, казалось, было меньше, чем Джеффри, и одет он был в синий в тонкую полоску костюм. Он устроился на диване и просто сказал:

— Давайте начнем.

Лысый наклонился вперед плавным, хищным движением, как скопа на голой ветке, высматривающая в траве грызунов.

— Профессор, я глава отдела Службы безопасности, к которому приписан агент Мартин. Вот этот человек справа от меня также возглавляет один из отделов. А джентльмен на диване — представитель нашего губернатора.

Вся троица кивнула, но никто не протянул руку в знак приветствия.

Плотный человек справа от стола заявил резко:

— Лично я еще раз повторяю, чтобы меня слышали все, что я против того, чтобы приглашать профессора. Я против его участия в этом деле.

— Это мы уже обсудили, — сказал лысый. — Возражения приняты к сведению. Ваше мнение будет отражено в протоколе и в отчетах.

Плотный фыркнул, видимо выражая одобрение.

— Я был бы рад уехать, — ответил Джеффри. — Если хотите, немедленно. Мне не нравится это дело.

Его слова лысый проигнорировал:

— Надеюсь, агент Мартин ввел вас в курс дела…

— У вас есть имена? — спросил Джеффри. — С кем я разговариваю?

— Имена вам знать не обязательно, — произнес представитель губернатора, поерзав на диване, отчего кожаная обивка скрипнула. — Все подробности нашей встречи строго конфиденциальны. Собственно говоря, и ваше присутствие здесь строго секретно.

— А я думаю, имена обязательны, — упрямо ответил Джеффри.

Он бросил быстрый взгляд в сторону агента Мартина, но тот сидел, утонув в кресле, с непроницаемым видом.

Лысый улыбнулся:

— Хорошо, профессор. Если вы настаиваете, мы представимся. Меня зовут Тинкер, это — Эверс, а на диване — Чанс.[34]

— Очень забавно, — заметил Джеффри. — А я Бейби Рут. Или Бобби Коп.[35]

— А вы предпочли бы Смита, Джонса и… ну, скажем, Брауна?

Джеффри не ответил.

— Возможно, — продолжил лысый, — мы могли бы называться такими именами, как Мэнсон, Старквезер и Банди?[36] Пожалуй, звучит как название адвокатской конторы, не так ли? И больше соответствует направлению вашей деятельности. Тогда на этом и остановимся?

Джеффри пожал плечами:

— Хорошо, мистер Мэнсон. Как скажете.

Лысый кивнул и ухмыльнулся:

— Прекрасно. Пусть будет Мэнсон. Теперь позвольте мне сгладить неловкость, профессор. По крайней мере, смягчить. Речь о вознаграждении за ваш визит, которое, как мы надеемся, вас заинтересует.

— Продолжайте.

— Так вот, если вам в ходе расследования удастся найти информацию, которую наши сотрудники смогут использовать как улики для ареста преступника, мы заплатим вам четверть миллиона долларов. Если вы поможете нам найти, кто он и где скрывается, и окажете содействие его задержанию, ваши усилия будут оценены в один миллион долларов. И первая сумма, и вторая, а также любая промежуточная, которую мы сочтем справедливой платой за ваш вклад в наше общее дело, будут выданы вам наличными без обложения налогами. Вы же, с вашей стороны, должны пообещать, что никакая информация, которая вам станет известна, никакое мнение, которое у вас сформируется по ходу дела, никакие, хотя бы самые отрывочные, воспоминания о вашем приезде сюда никогда не окажутся записанными на какие-либо носители, будь то бумажные или электронные, и никогда не будут опубликованы, изложены или озвучены. Никаких интервью журналистам. Об использовании этого материала в книге тоже забудьте. Никаких научных статей — даже в сборниках для правоохранительных органов и для служебного пользования. Короче, вы понимаете, к чему я веду: событий, которые привели вас сюда, а также событий, которые последуют дальше, официально никогда не было. И вот за эту полную секретность вам хорошо заплатят.

Джеффри медленно втянул воздух сквозь зубы.

— Должно быть, у вас и впрямь большие проблемы, — произнес он с расстановкой.

— Значит, мы договорились, профессор Клейтон?

— Какое содействие мне будет оказано? Как насчет помощника?

— Вы будете работать вместе с агентом Мартином. Он обеспечит вам доступ к любым нужным вам документам, например к полицейским отчетам, поможет прослушать или прочесть свидетельские показания, доставит в любое место, куда попросите. Он же будет оплачивать ваши расходы, позаботится о жилье и транспорте. У всех нас теперь одна-единственная цель, все остальное второстепенно, в особенности финансы.

— Когда вы говорите «мы вам заплатим», кого именно вы имеете в виду под этим «мы»?

— Вам заплатят наличными из личного фонда губернатора.

— Тут должен быть какой-то подвох. В чем подвох, мистер Мэнсон?

— Нет никакого подвоха, профессор, — возразил лысый. — Обстоятельства заставляют нас торопиться с расследованием. Вам не хватает смекалки. Два офицера безопасности и один политик вынуждены вам растолковывать, что поставлено на карту. Отсюда такая щедрость. И требовательность. Время, профессор. Время здесь самое главное.

— Результат нам нужен как можно скорее, — вставил моложавый представитель губернатора.

Джеффри покачал головой:

— Вас, насколько я помню, зовут Старквезер… Старквезер, да? Надеюсь, у вас есть девушка, потому что вам самое время подыскать себе Кэрил Энн.[37] Вообще-то, я уже говорил вашему детективу, мистер Старквезер, но готов повторить специально для вас: подобные дела не поддаются простым объяснениям и раскрыть их быстро невозможно.

— Да, но ваше расследование в Техасе было исключительно успешным. Как же это вам удалось? Да еще с такими впечатляющими результатами.

Джеффри на миг показалось, что в заданном ему вопросе прозвучали нотки сарказма. Но он решил это проигнорировать.

— Мы знали, в каких местах работают проститутки, на которых охотился наш маньяк. Так что мы просто потихоньку, без лишней шумихи, принялись их арестовывать. Ничего такого, что смогло бы взбудоражить прессу, просто регулярные субботние облавы по вечерам отдела нравов. Но вместо того чтобы регистрировать этих пташек, заводя, как обычно, досье, мы заручались их поддержкой. Почти всем выдавали портативные электронные маячки. Очень маленькие, с ограниченным радиусом действия, включались простым нажатием кнопки. Мы настаивали, чтобы эти женщины вшивали его в одежду. План заключался в том, что, если наш подопечный похитит одну из них, та сразу же включит маячок. Мы сидели у монитора и ночью и днем, ожидая, когда поступит сигнал.

— И сработало? — поинтересовался плотный.

— Типа того, мистер Банди. Как мы и ожидали, было несколько ложных вызовов. И три женщины были убиты, не успев включить маячки. Однако четвертой все-таки удалось это сделать. Она была моложе своих подруг, и наш маньяк, по-видимому, меньше опасался подвоха с ее стороны, потому что не вырубил ее сразу, и она смогла подать нам сигнал. А поскольку парень не заметил, как она нажала кнопку, ему и в голову не пришло сматываться, так что мы приехали как раз вовремя, чтобы спасти ей жизнь, хотя не очень удачно. Результат, я бы сказал, вышел не совсем чистый…

— Главное, вы его достигли, — перебил Клейтона мистер Банди. — Вы действовали на опережение. Это мне нравится. Принимали меры. Креативно. Так бы и нам следовало. Что-нибудь вроде этого. Ловушка. Мне это нравится. Настоящая западня.

— Согласен, — тут же подхватил представитель губернатора. — Но любые подобные шаги прежде обсуждать с нами. Понятно, агент Мартин?

— Да.

— Не хочу, чтобы у вас оставалось какое-либо недопонимание на сей счет. Любые вопросы по этому делу, все вместе и каждый в отдельности, имеют свою политическую сторону. Мы всегда должны отдавать предпочтение тому варианту действий, который не только позволит устранить проблему, но и обещает нам наибольшую степень секретности, а также максимальную возможность держать расследование под нашим полным контролем.

Джеффри опять улыбнулся:

— Мистер Старквезер, мистер Банди, прошу вас не забывать, что вероятность даже идентификации этого человека, который создал вам политическую проблему, ничтожно мала. Создать же обстоятельства, чтобы расставить ему ловушки, — это еще менее вероятно. Разве что вы хотите объявить общую тревогу и разрешите мне связаться с каждой молодой женщиной в границах вашего штата.

— Нет, нет, — быстро замотал головой Банди.

Мэнсон подался вперед и произнес тихим, заговорщицким тоном:

— Нет, профессор, мы, разумеется, не хотим ничего, что способствовало бы возникновению массовой паники, неизбежной в случае тех мер, какие вы тут описали. — Он сделал жест, словно отметая такую возможность, после чего продолжил: — Однако, профессор, агент Мартин дал нам понять, что вас, видимо, кое-что связывает с нашим неуловимым злоумышленником и это обстоятельство может способствовать его поимке. Это верно?

— Возможно, — ответил Джеффри, пожалуй чересчур поспешно для того уклончивого слова, которое он предпочел употребить.

Лысый кивнул и медленно откинулся на спинку кресла.

— Возможно… — повторил он, приподняв бровь, потом потер руки, словно мыл их. — Возможно… — снова протянул он. — Ну, так или иначе, другого выхода у нас нет. Профессор, деньги можете получить прямо сейчас. Значит, мы пришли к соглашению?

— А у меня есть выбор, мистер Мэнсон?

Офисное кресло под лысым заскрипело, когда он заерзал.

— Это хороший вопрос, профессор Клейтон. И не такой уж простой. Я сказал бы, с философским подтекстом. И с психологическим тоже. Есть ли у вас выбор? Давайте рассмотрим его вместе. С финансовой точки зрения, конечно, выбора нет. Наше предложение слишком щедрое. Мы не сделаем вас фантастически богатым человеком, но сумма, которую вам предложили, намного превосходит ваши заработки своими лекциями для скучающих будущих магистров наук. Что касается эмоционального аспекта… Учитывая то, что́ вам известно, а также то, о чем вы догадываетесь и что может произойти… я, право, не знаю. Сможете ли вы от всего этого отмахнуться, не получив ответов? И вы не будете проклинать себя всю оставшуюся жизнь, вас не будет терзать любопытство? И, кроме того, остается еще и техническая сторона дела. Неужели вы думаете, что, если мы вас сюда привезли, мы позволим вам просто взять и уехать, ничего для нас не сделав, и это после того, как агент Мартин заверил нас, что вы единственный человек в стране, который способен помочь нам в решении нашей проблемы? Мы что, по-вашему, просто должны пожать плечами и позволить вам спокойно откланяться?

Последний вопрос повис в воздухе.

— Мы живем в свободной стране, — брякнул Джеффри.

— Разве? — отозвался Мэнсон.

Он снова подался вперед движением хищной птицы, которое Клейтон подметил раньше. Он подумал, что если бы Мэнсон надел темную рясу с капюшоном, то повадкой и внешностью вполне подошел бы на роль испанского инквизитора.

— Неужели кто-то может похвастаться тем, что по-настоящему свободен? Разве кто-то из нас, присутствующих в этой комнате, может утверждать, что свободен, пока в нашем сообществе есть источник зла? Разве одного знания об этом недостаточно, чтобы стать заложниками этого зла?

Джеффри предпочел не отвечать.

— Вы задаете интересные вопросы, профессор. Конечно, мы должны были ждать подобной реакции от человека с репутацией такого выдающегося ученого, как вы. Однако, увы, сейчас не время вести дискуссии на академические темы. Возможно, при другом, более приятном стечении обстоятельств мы смогли бы обменяться мнениями. Но сейчас ситуация критическая. Потому я спрашиваю еще раз: мы договорились?

Джеффри со вздохом кивнул.

— Профессор, прошу вас! — резко проговорил Мэнсон. — Скажите это. Для протокола.

— Да.

— Я так и думал, — промолвил лысый инквизитор и жестом указал на дверь, давая понять, что аудиенция закончена.


Глава 7


«Кофе Изумруд Тан»


Теперь Диана Клейтон старалась уезжать из дому как можно реже.

Один раз в неделю, однако, ей приходилось посещать местную аптеку, чтобы пополнить запас анальгетиков, витаминов и прикупить какой-нибудь очередной экспериментальный препарат, хотя они, похоже, не помогали, и болезнь медленно и неуклонно брала свое. В аптеке, пока молодой фармацевт, кубинский иммигрант, подбирал ей лекарства, Диана с притворной веселостью принималась болтать с ним. У него был ужасный акцент, но он нравился ей своим неизменным оптимизмом и попытками подобрать лекарство, которое ей непременно поможет. Затем она осторожно переходила четыре полосы шоссе номер один,[38] ловко уворачиваясь от проходящих машин, и шла по боковой улочке еще квартал до небольшого, хорошо затененного здания из шлакоблоков местной библиотеки, находившейся в стороне от кричаще-ярких магазинов, вытянувшихся вдоль хайвея.

Библиотекарь, пожилой человек, лет на десять старше ее, любил с ней пофлиртовать. Он поджидал ее прихода, взгромоздившись на высокий табурет за одним из окон, забранных решетками, высматривая, не идет ли она, и тут же без всякой опаски пропускал через двойные бронированные двери, запирая замок на два оборота. Притом что он был женат, его жизнь мало отличалась от жизни холостяка, так как его супругу интересовали только пара своих питбулей и судьбы телезвезд из мыльных опер. Он, словно комический Лотарио,[39] преданно следовал за Дианой от полки к полке, шепотом приглашая ее на коктейль, на обед, в кино — куда угодно, где, как ему свято верилось, он смог бы наконец признаться ей, что она — единственная истинная любовь всей его жизни. Ее эти знаки внимания и забавляли, и раздражали, и потому она осаживала его, но не слишком резко и говорила себе, что раньше умрет, чем наберется духу велеть бедняге оставить ее в покое раз и навсегда.

Читала она только классиков. По меньшей мере две книги в неделю. Диккенс, Готорн, Мелвилл, Стендаль, Пруст, Толстой, Достоевский. Она обожала Шекспира и греческие трагедии. Из более современных она лишь изредка удостаивала вниманием Фолкнера и Хемингуэя, причем Хемингуэя, скорее, из лояльности,[40] а еще потому, что ей нравилось, как подробно он описывал смерть. Смерть в его книгах всегда была романтической, героической, бескорыстно жертвенной, и Диану это как-то ободряло, хотя она понимала, что это всего лишь книжки.

Получив очередную стопку, она ускользала от своего библиотекаря, для чего с ее стороны требовалась известная изобретательность, чтобы увернуться от очередного предложения. Затем она шла по другой залитой солнцем боковой улице еще один квартал, чтобы выйти к старой, обшарпанной баптистской церкви. Рядом с ней росла пальма, одна-единственная на весь церковный двор, слишком высокая, чтобы давать много тени. Но зато у ее основания стояла деревянная скамья с треснувшим сиденьем, где Диана любила посидеть и послушать, как репетирует хор. Диана знала, когда начинается спевка. Голоса плавно, словно подхваченные ветерком, лились из церковного полумрака.

Рядом со скамьей стоял щит, на котором было написано:


БАПТИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ НОВОЙ ГОЛГОФЫ

СЛУЖБЫ: ВОСКРЕСЕНЬЕ — 10:00, 12:00

ВОСКРЕСНАЯ ШКОЛА — 9:00

ПРОПОВЕДЬ НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ ЧИТАЕТСЯ НА ТЕМУ: КАК СДЕЛАТЬ ИИСУСА ТВОИМ ЛУЧШИМ ДРУГОМ

ПРОПОВЕДНИК: ПРЕПОДОБНЫЙ ДЭНИЭЛ ДЖЕФФЕРСОН


За прошедшие месяцы пастор несколько раз выходил и пытался уверить Диану, что внутри гораздо удобнее, значительно прохладнее и что никто не станет возражать против того, чтобы она послушала репетицию, а внутри гораздо безопаснее, однако она неизменно отвергала подобные предложения. Что ей нравилось, так это ощущение того, как голоса поднимаются высоко над ней, устремляясь к теплу и к солнцу. Ей нравилось, что она почти не различает слов. Ей не хотелось, чтобы с ней вели беседы о Боге, а проповедник, с виду казавшийся славным малым, непременно захотел бы этим заняться. И самое главное, Диана не хотела обижать добряка отказом слушать его речи, сколь искренними они бы ни показались. Единственное, чего ей хотелось, — это просто послушать музыку, ибо, как оказалось, слушая счастливые голоса хористов, она забывает о боли, которая терзает тело.

Это, как она думала, уже само по себе маленькое чудо.

В три часа дня спевка заканчивалась. Диана вставала со скамейки и медленно шла домой. Регулярность ее вылазок, привычность маршрута, ее нынешний мелкий, семенящий шаг — все это превращало ее, и она хорошо это понимала, в легкую добычу. То, что ей до сих пор не попался ни какой-нибудь мелкий грабитель, который мог бы позариться на ее тощий кошелек, ни наркоман, которому могли бы пригодиться ее анальгетики, было удивительно и, как она думала с некоторым изумлением, возможно, было еще одним чудом, сопряженным с этими ее еженедельными прогулками.

Иногда она позволяла себе роскошь порассуждать о том, что оказаться убитой каким-нибудь мутноглазым бродягой или перетрусившим тинейджером совсем не так страшно, как продолжать жить, когда болезнь подтачивает твои силы с упорством, равносильным жестокости. Она думала, что лучше пережить несколько секунд страха, чем неизвестно как долго терпеть все ужасы болезни. Эта мысль наполняла ее веселым чувством свободы, и она не сдавалась, принимала лекарства, продолжала внутренне сражаться с болезнью каждый миг своего существования. Она полагала, что этот бойцовский дух проистекает из присущего ей чувства долга, ее упрямства, из нежелания оставить своих двух детей, хотя уже и взрослых, на произвол судьбы в этом ужасном мире, в котором больше никому и ничему нельзя доверять.

Ей хотелось, чтобы у нее появились внуки.

Внуки, считала она, принесли бы ей только радость.

Она понимала, что карты легли иначе, но это не мешало ей фантазировать, пытаясь представить себе, как мог бы выглядеть ее будущий внук или внучка. Она придумывала им имена, черты лица, сочиняла воспоминания вместо тех настоящих, которых ей так не хватало. Рисовала в воображении каникулы и праздники, Рождество и школьные игры. Она физически ощущала, как берет на руки ребенка и вытирает слезы из-за ссадины или царапины, слышала ровное, мерное детское дыхание, когда читала им на ночь. Она понимала, что это глупая прихоть, но не видела в ней ничего дурного.

И вымышленные внуки, которых у нее не было, помогали унять ее страхи за детей, которые у нее были.

Диане иногда казалось, что их странная отчужденность и то одиночество, на которое они себя обрекли, доставляют ей не меньшую боль, чем болезнь. Но разве есть такая пилюля, которая смогла бы помочь им сблизиться, сократив расстояние?

Вот и в то утро, когда она, держа в руках только что взятые в библиотеке книги — «По ком звонит колокол» и «Большие ожидания», уже подходила к дорожке, что вела к дому, ее стали одолевать думы о детях, хотя в ушах продолжали звенеть голоса, поющие гимн «Вперед, воинство Христово». Случайно подняв голову, она заметила черное огромное пятно на западе. Грозные, иссиня-черные тучи словно собрались в огромный шар, от которого исходила злобная сила, и он поднимался далеко в небе как знак беды. Она не знала, идет ли гроза в сторону или на них, с молниями и слепящими шквалами ливня, и подумала, что хорошо бы Сьюзен успела добраться домой до грозы.

В тот вечер Сьюзен Клейтон покинула офис вместе с остальными сослуживцами под бдительными взорами вооруженной автоматами охраны. Сотрудники службы безопасности проводили их до машин, и по пути ничего не случилось. Обычно путешествие от центра Майами до Аппер-Киз занимало у Сьюзен больше часа, даже если она гнала по скоростной полосе. Конечно, дело было в том, что все хотели прокатиться с ветерком по полосе с неограниченной скоростью движения, и такая езда на дистанции в один корпус и на скорости сто миль в час требовала большого хладнокровия. Час пик больше казался ей похожим на гонки серийных автомобилей, чем на будничную поездку с работы домой. Единственное, чего, по ее мнению, не хватало для полной картины, так это трибун с толпами зрителей, которые с замиранием сердца ждут очередной аварии. На загородных фривеях Майами они не уходили бы разочарованные.

Сьюзен любила быструю езду за всплеск адреналина, за восхитительное напряжение погони, но еще больше за тот очищающий эффект, который та оказывала на ее воображение: у нее просто не оставалось времени, чтобы сосредоточиться на чем-либо, кроме передней машины, задней машины и самой дороги. Скорость освобождала голову от дневных забот, от офисных дрязг и от страха за мать. Если не удавалось полностью сосредоточиться на дороге, Сьюзен давно взяла за правило перестраиваться из скоростного ряда в соседний, где риск был меньше и где можно было думать о чем угодно.

Вот и сегодня выдался один из таких дней.

Она с завистью поглядывала влево, на бешено проносившиеся мимо нее автомобили, сверкавшие при свете огней делового центра Майами. Но почти тут же поняла, что в голове вертится последняя часть неразгаданной головоломки: «Предыдущее всегда кофе изумруд тан».

Она была убеждена, что головоломка составлена в том же духе, что и предыдущая, и более или менее в том же, в каком она придумала свой ответ на нее. Простая игра в слова, где каждое слово логически связано с каким-то другим, которое и надо найти. Оно станет частью решения предложенной ей головоломки, раскрыв которую она узнает, что ей написал таинственный незнакомец.

Задача как раз и состояла в том, чтобы найти нужное значение каждого из них. Связанная это фраза или нет, есть ли там скрытая цитата или еще какой-нибудь фокус, затемняющий смысл? В этом она сомневалась. Человек, написавший письмо, явно хотел, чтобы оно было прочитано и понято. Он хотел лишь, чтобы головоломка казалась умной, в меру трудной и зашифрованной ровно настолько, чтобы дать ей шанс написать ответ.

«Кто-то мной манипулирует», — подумала она.

Этот незнакомец явно хочет ее контролировать.

Что еще? Он что-то задумал?

Однозначно.

Так что он задумал?

Она не была уверена до конца, но вариантов всего два: либо сексуальная подоплека, либо эмоциональная.

Машина, шедшая впереди, неожиданно затормозила, и Сьюзен резко нажала на тормоз, ощутив прилив паники, когда застучали тормозные колодки, и ее обдало жаром, хотя она даже еще не успела подумать слово «авария». Она слышала, как вокруг нее визжат, словно от боли, тормоза других автомашин, и уже приготовилась услышать скрежет сминаемого металла. Но до этого, к счастью, не дошло. На какой-то короткий миг наступила тишина, после чего поток машин снова пришел в движение, набирая скорость. Над головой раздалось громкое тарахтение зависшего над ними полицейского вертолета. Она даже увидела стрелка — он по пояс высунулся из кабины и внимательно вглядывался в поток машин на дороге внизу. В темноте, да еще за дымчатым плексигласовым забралом шлема, лица его было не разглядеть, но ей подумалось, что на нем застыло скучающее выражение.

«Итак, что я знаю?» — спросила она у самой себя.

«По-прежнему очень мало», — последовал ответ.

«Нет, игра заключается не в этом, — решила Сьюзен, — она в том, чтобы я в конечном счете выяснила, в чем дело. И это не будет слишком трудная головоломка, если мой незнакомец сам хочет, чтобы я докопалась, кто он такой. Он только хочет задать темп».

«Это опасная игра», — призналась она себе.

Примерно на полпути между Майами и Исламорадой,[41] почти в конце длинного торгового мола, обслуживающего пригородный коттеджный поселок, обнесенный высокой стеной, находился бар под названием «Конечная остановка». Этот бар был как раз из числа тех, куда она любила заглядывать, не каждый день, но довольно часто, так что успела завести шапочное знакомство с барменами, отчего при встрече они кивали друг другу, да еще с несколькими здешними завсегдатаями, которых при случае даже иногда могла вспомнить. С ними она, конечно, не была знакома, даже никогда не болтала. Но ей нравились привычные лица без имен, привычные голоса без лиц и знакомства без прошлого и будущего. Она съехала с шоссе и остановила машину неподалеку от двери, которая вела в бар.

Парковка была заполнена примерно на три четверти. Вечерний свет и полосы огней причудливо расчертили блестящий черный асфальт — первые отблески заката смешивались с мельканием фар проносившихся мимо машин. Вдоль торгового мола тянулась крытая галерея с деревянными тротуарами и тщательно подобранными растениями, в основном пальмами и папоротниками, которые создавали ощущение джунглей, чтобы поход по магазинам стал похож на прогулку по дебрям некоего доброго, рожденного изысканной фантазией дизайнера леса, где покупателя ждут не страшные звери, а дорогие бутики. Охрана там носила пробковые шлемы и хаки, как охотники на сафари, хотя оружие у них было вполне городское. Бар «Конечная остановка» отчасти позаимствовал претенциозность у соседей, но на цены она не распространялась. Здесь растения лишь создавали по периметру парковки тень и укромные уголки. Сьюзен быстро прошла мимо низенькой толстой пальмы, стоявшей у входа в бар, как часовой.

Главный зал был освещен тускло, и там царил полумрак. Между столиками сновали две официантки, которые обслуживали группки бизнесменов, сидевших, ослабив галстуки, за своими мартини. Незнакомый бармен за стойкой темного дерева едва успевал поворачиваться. Это был молодой парень с густой шевелюрой и бакенбардами, какие в шестидесятых годах носили звезды рока и немного ему не шедшие. Он выглядел не на месте, будто искал или только что потерял другую работу и вынужден смешивать напитки, чтобы заработать на жизнь. У стойки бара на высоких табуретах сидело человек двадцать — достаточно, чтобы здесь стало людно, но не слишком. Это заведение не считалось «баром для встреч», сюда приходили, скорее, выпить по рюмочке, но, пожалуй, около трети посетителей здесь были женщины, и флиртовать было не запрещено. Впрочем, флирт здесь был тихий, не такой, как действительно в барах для встреч; разговоры велись приличные, музыка играла ненавязчивая. Это было место, куда можно было спокойно зайти и выпить.

Сьюзен села на табурет в дальнем конце стойки, так что между ней и другим ближайшим посетителем оставалось три пустых места. Бармен подошел и протер перед ней полотенцем стойку и кивнул, когда она заказала виски со льдом. Он подал его почти тотчас, поставив стакан перед ней, взял деньги и вернулся на место в центре стойки. А Сьюзен вынула блокнот и авторучку, положила блокнот рядом со стаканом и склонилась над ним, углубившись в работу.

«Итак, предыдущее, — сказала она самой себе. — Что бы это могло значить? Не иначе как отсылка к чему-то, уже имевшему место».

Она кивнула, словно соглашаясь сама с собой. Слово явно было связано с чем-то из первого послания, в котором говорилось: «Я нашел тебя».

Она записала эту фразу в верхней части страницы, а внизу, под ней, написала: «кофе изумруд тан».

«Тут опять, — подумалось ей, — должна быть какая-то игра слов, что-то очень простое. Желает ли он показать мне, насколько умен? В таком случае смысл должен быть запрятан поглубже. А если составителя головоломки начинает мучить нетерпение, то решение должно лежать куда ближе к поверхности, чтобы я зря не теряла времени на разгадывание и, следовательно, не тянула с ответом.

Интересно, известно ли ему, когда я должна сдавать материалы для верстки моей колонки? Знает ли он, когда наступает последний срок? Если да, то он должен понимать, что с его задачей я должна справиться уже к завтрашнему дню. А кроме того, мне еще понадобится время, чтобы сочинить достойный ответ, который можно будет напечатать в журнале».

Сьюзен отхлебнула виски, проглотила и подобрала языком каплю с края стакана. Обжигающая жидкость, скользнувшая по горлу, показалась ей обещанием сирены. Она приказала себе пить медленно. Когда она в последний раз виделась с братом, то заметила, что он опрокинул в себя рюмку водки так, словно это была вода, хватив залпом, без удовольствия, лишь стремясь снять напряжение. А ведь он спортсмен, подумала она. Самозабвенно занимается бегом и вообще легкой атлетикой, а затем пропивает все только что накопленное здоровье. Она снова отхлебнула виски. «Да, — подумалось ей, — слово „предыдущее“ непременно значит нечто связанное с первым посланием. И мне уже известно слово „всегда“». Она посмотрела на слова, попробовала состыковать их друг с другом и вдруг произнесла вслух:

— Я — всегда…

— И я тоже, — проговорил голос у нее за спиной.

Эти слова заставили ее вздрогнуть, она резко повернулась на табурете.

Там стоял, нависая над ней, мужчина со стаканом в руке. Он широко осклабился, и в его улыбке сквозило отвратительное нетерпение. Он был высокий, крепкий, лет на пятнадцать старше ее, с залысинами и обручальным кольцом на пальце. Таких, как он, Сьюзен видела насквозь — мелкий служащий, не добившийся повышения, много раз обойденный более удачливыми коллегами, который стремится компенсировать провал в карьере успехами на любовном фронте и не упустит возможности завязать интрижку. Секс без романтики, без имен, потом — домой, к разогретому в микроволновке обеду, к жене и угрюмым детишкам-тинейджерам, которым плевать на то, во сколько он вернулся домой. Может быть, даже собака не поднимется повилять хвостом, когда он откроет дверь. Ее передернуло от отвращения. Мужчина отхлебнул из стакана и добавил:

— Я всегда хотел того же самого.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Все, что вам угодно, из того, чего вы всегда желаете, чем бы это ни оказалось, и хочу этого так же, как вы. Так что я — всегда! — протараторил он. — Заказать вам чего-нибудь выпить?

— У меня уже есть.

— Может, еще?

— Нет, спасибо.

— Над чем это вы так усердно трудитесь?

— Это мое дело.

— А что, если бы я попробовал сделать его и моим тоже?

— Не думаю, что у вас получится.

Мужчина сделал еще один шаг в ее сторону, подошел вплотную и наклонился над ней. Она не запротестовала и лишь повернулась к нему спиной.

— Не очень-то дружелюбно, — заметил мужчина.

— Это вопрос? — ответила Сьюзен.

— Нет, просто результат моих наблюдений. Не хотите со мной поболтать?

— Нет, — отрезала она, напомнив себе, что нужно оставаться в рамках вежливости, но не в ущерб решительности. — Мне бы хотелось, — добавила Сьюзен, — чтобы меня оставили в покое! Тогда я смогу допить виски, а потом убраться отсюда вон.

— Да ладно тебе, не будь злюкой. Давай куплю для тебя еще что-нибудь. Посидим поговорим. А там как пойдет. Не будем ничего решать заранее. Готов спорить, у нас много общего.

— Нет уж, благодарю, — отказалась она. — И я не думаю, черт побери, что у нас есть что-либо общее. А теперь прошу меня извинить, но я занята. Мне надо закончить кое-какое дело.

Человек улыбнулся, снова пригубил из стакана и кивнул. Потом пригнулся к ней еще ниже, но не как это делают пьяные, потому что пьяным не был, и вовсе не угрожающе, потому что до сего момента выглядел самоуверенным и настроенным весьма оптимистично — возможно, даже слегка чересчур, — но с таким неожиданным натиском, что Сьюзен отпрянула.

— Сука! — прошипел он. — Гребаная сука!

Сьюзен раскрыла рот от удивления.

Мужчина прильнул к ней еще ближе, так что она ощутила тяжелые запахи его лосьона и выдыхаемых алкогольных паров.

— Знаешь, что мне хотелось бы сделать? — спросил он шепотом, однако его вопрос был не из тех, на которые требуется давать ответ. — Так вот, я хотел бы вырезать твое чертово сердце и растоптать его прямо у тебя на глазах.

Прежде чем она успела отреагировать, незнакомец резко повернулся и отошел, чтобы раствориться в полумраке бара. Он уходил неторопливой походкой, и скоро его широкая спина скрылась в толпе других людей в деловых костюмах. Ей подумалось, что та напоминает зыбучую морскую стихию.

Ей понадобилась пара секунд, чтобы прийти в себя. Поток оскорблений подействовал на нее так, словно ее отхлестали по щекам. Тяжело дыша, она сказала себе: «Опасны все, и никто не может чувствовать себя вполне защищенным».

Внутри у нее все как будто скрутилось в тугой узел, желудок свело спазмом, нервы сжались в кулак. «Не забывайся, — напомнила она себе. — Всегда будь начеку. Не расслабляйся ни на миг».

Она приложила стакан ко лбу и не почувствовала прохлады, затем поднесла к губам и сделала большой глоток. Горьковатая жидкость заплескалась в стакане; она сделала еще один жадный глоток и посмотрела на бармена, стоявшего к ней спиной. Он засыпа́л кофе в кофемашину. Сьюзен подумала, что он вряд ли заметил подходившего к ней мужчину. Повернувшись на табурете, она осмотрела зал. Скорее всего, никто здесь не обращал внимания ни на кого. Затененный бар и гул голосов теперь показались ей враждебными. Откинувшись назад, она искоса бросила взгляд вдоль барной стойки, всматриваясь в посетителей и пытаясь понять, там ли еще этот тип, но не смогла. Она попробовала вспомнить его лицо, но оказалось, что она не запомнила ничего, кроме кольца и гневного шепота. Вернувшись к блокноту на стойке, она снова прочла написанные на листке слова, затем опять оглянулась на бармена, который, вставив фильтр в эспрессо-машину, стоял и смотрел, как из нее медленно вытекает черная ароматная жидкость.

«Кофе», — тотчас подумала она. Кофе делают из кофейных зерен. Бобов. По-английски «бин». Но так же звучит и причастие прошедшего времени от глагола «быть».

Я всегда был.

Сьюзен записала эти слова и подняла голову.

У нее возникло такое ощущение, словно на нее кто-то смотрит. Она снова обернулась, ища глазами направленный на нее взгляд. И опять ничего не увидела.

Она попыталась стряхнуть наваждение, но у нее не получилось. Тогда она убрала блокнот и карандаш в сумочку, где на дне лежал небольшой револьвер 0,25 калибра. Она потрогала его, ощутила прохладное прикосновение металла, осмелела и даже попыталась пошутить.

«По крайней мере, — сказала она себе мысленно, — я здесь не одна».

Сьюзен оценила ситуацию. Полное людей помещение, десятки ненадежных свидетелей. Пожалуй, никто из посетителей ее не вспомнит. Она мысленно прошла путь до парковки, считая шаги до машины, вспоминая каждый темный уголок, где мог бы затаиться человек, сказавший, что хочет вырезать ее сердце. Она было хотела попросить бармена ее проводить, но засомневалась, что он согласится. За стойкой он был один и, если оставит свой пост, мог бы и потерять работу.

Она отпила еще один глоток виски.

«Ты просто сходишь с ума, — посетовала она. — Держись освещенных мест, не заходи в тень, и все будет хорошо».

Она отодвинула стакан с остатками виски и взялась за сумочку. Затем она повесила ее длинный кожаный ремешок на правое плечо, чтобы иметь возможность незаметно засунуть в нее руку, схватить револьвер и одним движением пальца снять его с предохранителя.

В толпе у стойки раздался взрыв хохота, последовавший после какой-то удачной шутки, произнесенной во всеуслышание. Сьюзен поднялась с места, с силой оттолкнувшись от табурета, и, наклонив голову, твердым шагом быстро прошла через группку людей. У дальнего конца барной стойки, слева от нее, находилась дверь, значок рядом с которой гласил, что она ведет в дамскую комнату. Над ней виднелась сделанная красными буквами надпись «ВЫХОД». При виде нее у Сьюзен тотчас же созрел план: задержаться подольше в туалете, давая тем самым незнакомцу время занять позицию в каком-нибудь укромном уголке на парковке невдалеке от главного входа в бар, где он станет поджидать, когда она выйдет, а самой воспользоваться другим выходом, запасным или служебным, и, неожиданно для него изменив свой маршрут, подойти к машине с другой стороны.

Если он ее действительно подкарауливает, у нее будет преимущество. Может, его даже удастся обвести вокруг пальца. Она тут же приняла решение, направилась к двери и, войдя в нее, очутилась в узком коридорчике. В нем горела тусклая лампочка, освещающая давно не мытые стены, выкрашенные в желтый цвет. Вдоль них стояли штабеля ящиков со спиртным. На стене висела еще одна табличка, несколько меньших размеров, явно сделанная вручную, с нарисованной черной краской толстой кривоватой стрелкой, указывающей в сторону туалета. Она догадалась, что выход расположен сразу за ним. В коридоре оказалось гораздо тише, чем в главном помещении бара, шлейф раздающихся там голосов словно обрезало, когда дверь за ней закрылась. Должно быть, та была снабжена звукоизоляцией. Сьюзен быстро прошла по коридору и повернула налево. Узкий проход продолжался еще на протяжении футов двадцати, в конце его находились две двери. На одной из них была схематично изображена фигурка мужчины, а на другой — женщины. Выход располагался как раз между ними. К своему немалому удивлению, она увидела еще две вещи. Во-первых, красная надпись на двери гласила:


ПОЛЬЗОВАТЬСЯ В ЭКСТРЕННЫХ СЛУЧАЯХ.

ОТКРЫВАНИЕ ВКЛЮЧАЕТ АВАРИЙНУЮ СИГНАЛИЗАЦИЮ.


А кроме того, дверь была закрыта на большой висячий замок, соединяющий ручку двери, в которую он был продет, с последним звеном натянутой цепи, другой конец которой был намертво прикреплен к стене.

— Ну, в экстренных так в экстренных, — тихо прошептала она.

После секундного колебания Сьюзен сделала шаг назад, осмотрелась по сторонам и убедилась, что поблизости никого нет, после чего направилась в дамскую комнату.

Она оказалась совсем крошечной, в ней едва хватило места для пары кабинок у одной стены и пары умывальников на противоположной. Единственное зеркало висело на стене между раковинами несколько выше их, на уровне человеческого лица. Туалет был не только скудно оборудован, но и не слишком-то чист. А в мертвенном свете люминесцентной лампы любая посетительница могла решить, что цвет лица у нее нездоровый — вне зависимости от того, сколько грима наложила на лицо. В углу висел красный металлический автомат для продажи презервативов и тампаксов. В нос ударял острый запах дезинфекционного средства. Вздохнув, она вошла в одну из кабинок и с чувством покорности села на унитаз. Закончив, она потянулась к кнопке смыва, когда услышала, что дверь в туалет открылась. Сьюзен замерла, прислушиваясь и ожидая услышать стук высоких каблуков по застланному линолеумом полу. Но вместо этого услышала шарканье подошв, после чего дверь со стуком захлопнулась — явно от сильного толчка.

Затем она услышала мужской голос.

— Сука, — произнес он, — выходи.

Сьюзен вжалась в заднюю стену кабинки. На дверце имелась задвижка, но не подлежало сомнению, что та не выдержала бы даже не слишком сильного пинка. Вместо ответа, она достала револьвер, сняла с предохранителя и стала ждать.

— Выходи, — повторил мужчина, — не то я сам до тебя доберусь.

Сперва она собиралась ответить на угрозу угрозой и сказать что-то вроде: «Убирайся, или стреляю», но потом передумала. Усилием воли заставив успокоиться бешено бьющееся сердце, она хладнокровно сказала себе: «Он не знает, что я вооружена. Будь он умней, то уже догадался бы. Но на это его не хватило. Скорее всего, он не маньяк. Просто выпил — и дурит. Возможно, он не так уж и заслуживает смерти. Хотя как знать, к какому выводу придешь, если как следует пораскинешь мозгами».

— Оставьте меня в покое, — произнесла она голосом, в котором почти не чувствовалось дрожи.

— Давай выходи, сука! Я загнал тебя в угол. И у меня есть для тебя сюрприз.

Тут она услышала звук расстегиваемой на ширинке молнии.

— Большой-пребольшой, — проговорил он, давясь смехом.

Теперь ее мнение о нем изменилось. Она крепче сжала пальцы на рукоятке револьвера. «Пожалуй, я его все-таки убью», — подумала она, а вслух сказала:

— И с места не двинусь. А если не выйдешь, то закричу.

При этом она продолжала держать револьвер направленным на дверцу кабинки, целясь прямо перед собой. «Интересно, — подумалось ей, — хватит ли пуле убойной силы, после того как та пройдет через железную дверцу кабинки, чтобы нанесенная рана оказалась достаточно серьезной. Возможно, да, а возможно, и нет. Когда он станет вышибать дверь, — настраивала она себя, — смотри не позволь смятению овладеть тобой и заставить руки дрогнуть. Держи револьвер крепче обеими руками и целься ниже. Стреляй три раза. Оставь патроны на тот случай, если промахнешься. Но постарайся этого не допустить».

— Выходи, — продолжал мужчина. — Давай позабавимся.

— Оставьте меня в покое, — снова сказала Сьюзен.

— Сука! — сказал мужчина, опять переходя на свистящий шепот, и с силой ударил ногой в дверь. Та выгнулась, но устояла. — Думаешь, ты в безопасности? — спросил он и постучал по металлу костяшками пальцев, как почтальон, принесший телеграмму, или бродячий торговец. — Эта дверь меня не удержит.

Сьюзен не отозвалась, и он постучался снова.

— Сейчас же открывай! — со смехом сказал он. — А не то я дуну, и твой домик разлетится, слышь, ты, маленький поросенок!

Он с грохотом снова пнул дверь.

Не отрывая глаз от барабана револьвера, она расправила плечи и приготовилась выстрелить. Но третьего удара не последовало. Вместо этого открылась и хлопнула дверь туалета, а через секунду ее преследователь произнес:

— Какого черта?

Ответа она не услышала. Вместо ответа раздался протяжный стон, потом негромкое хлюпанье и громкое хриплое дыхание. Затем последовал глухой удар, словно на пол упало что-то тяжелое, и кто-то быстро заколотил об пол ногами, будто выбивая чечетку, а через несколько секунд все затихло. Наступила тишина, и в ней стало слышно тихое шипение, словно кто-то выпускал воздух из туго накачанной шины. Видно ей ничего не было, а выходить посмотреть, что происходит, Сьюзен не торопилась. Конечно, можно было бы лечь на пол и заглянуть под дверь, но Сьюзен боялась выйти из стрелковой стойки. Кто-то несколько раз вздохнул, тяжело и с трудом, потом открыл кран. Еще немного спустя кран тихо пискнул, вода течь перестала. Послышалось несколько шагов. Тихо открылась и вновь захлопнулась дверь туалета.

Сьюзен продолжала ждать, держа револьвер перед собой, не понимая, что произошло в двух шагах от нее.

Когда держать револьвер на вытянутых руках стало невмоготу, Сьюзен сделала выдох и почувствовала, как струится по лбу пот, ощутила тянущее чувство страха под ложечкой. «Придется выйти, — сказала она самой себе. — Нельзя же вечно оставаться в кабинке».

Она не знала, сколько прошло времени с тех пор, как ушел таинственный «третий», секунды или минуты. Наверняка она знала лишь то, что с его уходом в туалете воцарилась мертвая тишина. В висках бешено стучала кровь. Сьюзен опустила оружие и потянулась к задвижке.

Она открывала дверь медленно. Сначала Сьюзен увидела колени. Словно бедняга просто присел на корточки. Коричневые полуботинки на нем были дорогие, и она удивилась, что не заметила этого раньше.

Выйдя из кабинки, Сьюзен увидела его целиком. Чтобы удержаться от крика, готового вырваться из груди, ей пришлось крепко прикусить губу.

Очевидно, бездыханного мужчину прислонили к стене, он так и остался сидеть между умывальниками, которые не давали ему упасть. Глаза остались открыты и смотрели на нее с каким-то удивленным недоумением. Рот был приоткрыт.

Через всю шею справа налево шла красно-черная полукруглая полоса, похожая на насмешливую ухмылку.

Кровь пропитала на груди его белую рубашку и стекала в лужу. Ширинка на брюках была расстегнута, гениталии вывалились наружу.

Сьюзен отвернулась.

Ужас и паника ударили как электрическим током. Сьюзен не знала, что делать и как все это понимать.

Несколько секунд она продолжала смотреть на револьвер, который по-прежнему сжимала в руке. Она даже подумала, будто это она убила сидевшего перед ней человека, который тупо и беспомощно уставился теперь на нее в немом удивлении. Она сунула револьвер в сумочку, и ее замутило. Сьюзен набрала в грудь побольше воздуху, чтобы подавить рвоту.

Бессознательно Сьюзен сделала шаг назад. Она пятилась до тех пор, пока не почувствовала, как ее спина коснулась стены. Она приказала себе посмотреть на труп и только тогда, к собственному изумлению, вдруг поняла, что уже на него смотрит, не в силах отвести от него взгляд. Пытаясь собраться с мыслями, она напомнила себе, что следует постараться хорошенько запомнить все самые мелкие детали. При этом ей пришло в голову, что ее брат сразу бы понял, что ему делать. Он сразу бы догадался, в чем дело и как именно произошло это убийство, в чем его причина и так далее. Он даже привел бы статистические данные, с помощью которых это преступление можно было бы отнести к той или иной категории. Однако от этих мыслей у нее лишь еще сильнее закружилась голова, так что Сьюзен пришлось опять прислониться к стене, будто ища в ней твердую опору. А еще ей вдруг захотелось, чтобы та расступилась и позволила пройти сквозь нее, — тогда, выходя из туалета, ей не пришлось бы переступать через мертвое тело.

Она неотрывно смотрела на труп. Расстегнутый бумажник лежал рядом. Она подумала, что в нем, похоже, порылись. Ограбление? Она машинально потянулась к нему, словно хотела до него дотронуться, но тут же отдернула руку, как от ядовитой змеи. «Нет, — сказала она себе, — ни к чему прикасаться нельзя».

— Тебя здесь нет, — прошептала она себе под нос. Потом она поглубже вздохнула и прибавила: — Тебя здесь никогда не было.

Она снова попробовала привести в порядок свои мысли, но те разбегались во все стороны, словно и их охватила паника. Она попыталась взять себя в руки и через несколько секунд почувствовала, как у нее в голове устанавливается некоторое подобие порядка. «Ты не ребенок, — напомнила она самой себе. — Тебе уже доводилось видеть смерть». Но что-то подсказывало ей, что эта смерть подошла к ней куда ближе, чем любая другая, свидетельницей которой ей случалось быть.

— Кнопка! — внезапно произнесла она вслух.

Она ведь ее не нажала, так и не смыв за собой. ДНК. Отпечатки пальцев. Зайдя снова в кабинку, Сьюзен отмотала туалетной бумаги и протерла задвижку. Потом нажала кнопку слива. Полилась вода. Когда унитаз заурчал, она отступила на пару шагов и с дрожью снова посмотрела на тело возле ее ног.

— Так тебе и надо, — сказала она. Не то чтобы ей в это до конца верилось, но эта эпитафия, на ее взгляд, подходила не хуже любой другой.

Сьюзен заставила себя нагнуться, чтобы рассмотреть рану на его шее.

Чем ее могли нанести? Опасная бритва, решила она, или охотничий нож, одним ударом рассекший яремную вену. Значит, бедняга успел испугаться, понять, что он уже труп, а затем рухнул на пол словно подкошенный.

Но кто его убил? И почему?

От этих вопросов сердце учащенно забилось. Двигаясь осторожно, словно чтобы не разбудить уснувшее животное, она открыла дверь туалета и вышла в коридор. Там на полу она увидела частично отпечатавшийся след ботинка. Он был яркий, красно-коричневый. Сьюзен сразу же поняла, что это за цвет. Закрыв за собой дверь, она перешагнула через пятно крови и оглянулась, проверяя, не оставляет ли и она за собой такие следы. Но нет, ее туфли остались чистыми. Сьюзен прошла по коридору и, повернув направо, направилась к двери, которая вела в зал бара. Заметив, что невольно ускоряет шаг, она приказала себе идти медленно. Пару секунд у нее в голове вертелась мысль подойти к бармену и попросить вызвать полицию, но Сьюзен тут же ее отбросила. Она понимала, что произошло нечто важное, но каким образом это произошло и какую роль она сыграла в этом событии, она не понимала. Так что Сьюзен постаралась совладать со своими эмоциями, переступила порог и оказалась в зале, неподалеку от барной стойки.

Там было шумно. Казалось, шум обволакивает ее со всех сторон. За несколько минут, пока ее не было, толпа посетителей значительно увеличилась. Сьюзен пристальнее вгляделась в лица немногих присутствующих женщин — скоро одной из них может приспичить выйти «попудрить носик» туда, откуда сама она только что вернулась. Взгляд ее перескочил на мужчин.

«Кто же из вас убийца? — думала она, переводя глаза с одного на другого. — И почему?»

Ей не хотелось даже пытаться доискиваться до ответов на эти вопросы. Хотелось поскорее скрыться.

Двигаясь медленно, потихоньку, почти на цыпочках, она прошла к главному выходу. Небольшая группка отгулявших свое бизнесменов как раз направлялась к выходу, и она последовала за ними, притворяясь, будто принадлежит к их компании, но, едва ее окружила ночная темнота вне бара, Сьюзен сразу же отошла от них в сторону.

Она жадно хватала ртом ночной воздух, торопливо глотая его, как холодную воду в жаркий день. Затем подняла голову и окинула взглядом здание. Внимательно осмотрела фонарные столбы вокруг парковки, освещенной их тусклым желтоватым светом. Она искала видеокамеры. Заведения достаточно высокого класса обязательно ставили их у входа и на парковке, чтобы с их помощью наблюдать за происходящим на улице, но здесь она их не обнаружила и мысленно поблагодарила владельцев «Конечной остановки» за прижимистость. Затем ее посетила тревожная мысль, что камера внутреннего видеонаблюдения могла зафиксировать их разговор с убитым. Однако Сьюзен ее тут же отбросила. Как бы то ни было, даже если видеозапись действительно есть и полиция найдет Сьюзен, она может рассказать то немногое, что ей известно, либо не рассказывать вообще ничего.

Незаметно для себя она опять ускорила шаг и быстро прошла между припаркованными автомобилями к своему собственному. Открыв дверцу, она плюхнулась на водительское сиденье и вставила ключ в замок зажигания. Ей захотелось немедленно включить самую высокую передачу и как можно скорее умчаться отсюда куда угодно, лишь бы подальше, но и теперь ей удалось обуздать свои эмоции, подчинив их здравому смыслу и заботе о собственной безопасности. Она спокойно завела машину и медленно дала задний ход. Настороженно вглядываясь в зеркала заднего вида, вывела ее на свободное место, где можно было развернуться. Затем, по-прежнему подавляя лишние мысли и эмоции, словно те могли в любой момент ее выдать, поехала прочь спокойно и вроде бы не спеша. В тот миг ей не пришло в голову, что даже профессиональный убийца восхитился бы тем, как твердо она держит руль, правя машиной, и тем, как хладнокровно она покинула место преступления, — хотя позже, много часов спустя, подобная мысль ее действительно посетила.

Так Сьюзен ехала минут пятнадцать, пока не решила, что теперь достаточно далеко от человека, который остался сидеть в туалете с перерезанным горлом. Она почувствовала, как наваливается слабость, от которой тянет под ложечкой. Руки начали трястись и с трудом держали руль. Сьюзен въехала на первую попавшуюся парковку, пустую и хорошо освещенную, перед большим квадратным зданием сетевого магазина, торгующего электроникой. Над ним возвышалась большая неоновая надпись с названием известной торговой фирмы, красное световое пятно на фоне темного неба.

Ей хотелось немного подумать и понять, что именно произошло в баре, но суть случившегося по-прежнему от нее ускользала.

«Итак, — сказала она себе, — запертая в туалетной кабинке, я попалась в ловушку. Какой-то человек хотел меня изнасиловать. Хотя, может, бедняга был просто эксгибиционистом. Но как бы то ни было, он загнал меня в угол. А потом появился другой человек и, не говоря ни слова, убил того человека, забрал его деньги и ушел. Знал ли он, что я нахожусь в кабинке? Конечно. Так почему же он ничего мне не сказал? Особенно учитывая, что он меня спас?»

Эта мысль плохо укладывалась у нее в голове, но Сьюзен все же не могла от нее отмахнуться. «Убийца меня спас…»

Она поймала себя на том, что не отрываясь глядит на светящееся название магазина. Оно пыталось ей что-то сказать, но смысл ускользал, как очень слабый звук, возникавший снова и снова, словно кто-то очень далеко играл один и тот же аккорд. Сьюзен всматривалась в надпись, хотя та будто бы отвлекала ее от мыслей о том, что произошло в баре, и в конце концов произнесла название магазинной сети вслух:

— Волшебник.

Немного подумав, она спросила саму себя: «Ну и что?»

И тут же почувствовала внезапную сухость в горле.

Изумрудного города. Изумрудный…

Именно в этот город пришла случайно попавшая в Волшебную страну девочка со своими спутниками… «Кто же там еще был в этом городе? Страж ворот, солдат… Странно, что все на „С“. Хорошо, а друзья? Во-первых, Страшила… Неужели он имеет в виду предлог „с“? Не может быть. А на какие буквы начинаются имена других персонажей?»

Она снова достала из сумочки блокнот, вытащив его из-под револьвера. Предыдущее всегда кофе изумруд тан.

Сьюзен вдруг ощутила целую гамму различных чувств: страх, любопытство и, как ни странно, удовлетворение.

Последнее слово, подумалось ей, следовало разгадать первым. Потому что ответ лежал прямо-таки на поверхности. Как она могла его проглядеть? В середине шестидесятых, как раз в ту пору, когда она придумала первую головоломку, Генеральным секретарем ООН был бирманец по имени У Тан. Причем первая часть его имени по-английски означает «ты». Все как в предыдущем письме.

И она громко произнесла:

— Предыдущее… число… кофе… изумруд… тан.

А затем записала в блокноте: «Я всегда был с тобой».

Ее руки вдруг задрожали, да так, что она уронила карандаш на пол машины и ухватилась за руль, чтобы унять дрожь. Она судорожно вздохнула и в данный момент сама не смогла бы сказать с уверенностью, в чем дело, — то ли это был страх, оставшийся после того, что случилось в баре, то ли страх новый, порожденный словами, которые она только что написала на странице лежавшего перед ней блокнота, или, что хуже всего, и то и другое.


Глава 8


Напарники


Небольшой кабинет агента Мартина находился не в Главном управлении Службы безопасности, а двумя этажами выше, над детским садом для детей сотрудников общественных учреждений. В этом кабинете агенту Мартину и Клейтону и предстояло заниматься расследованием. Там были два компьютера, стеллажи с папками, безопасная телефонная линия и электронный дверной замок, настроенный на их отпечатки руки, чтобы никто не мог туда войти без их ведома. На одной из стен висела топографическая карта Пятьдесят первого штата, а рядом — доска наподобие школьной, на которой можно было писать мелом. Для них были приготовлены одинаковые рабочие столы из металла, выкрашенные в оранжевый цвет, небольшой деревянный общий стол для совещаний, холодильник и кофеварка; еще имелась смежная комната с двумя складными кроватями, душем и туалетом. Все было функционально, ничего лишнего, и Клейтону это понравилось. А когда утром он сел за компьютер, то обнаружил, что в кабинет долетают голоса играющих детей, проникая даже сквозь звукоизоляцию перекрытий. От них потеплело на душе.

К поставленной перед ним задаче он подошел с двух сторон.

Во-первых, нужно было проверить, в самом ли деле человек, который за последние двадцать пять лет оставил в безлюдных местах распростертые тела трех жертв, — это его отец. При мысли об этом Клейтон почувствовал, как поплыло перед глазами. «Что ты знаешь об этих преступлениях? — спрашивал педантичный ученый, сидевший внутри. — Только то, — отвечал он самому себе, — что все три тела лежали в одной и той же характерной позе, так что с точки зрения теории вероятности не приходится сомневаться в том, что все три жертвы погибли от рук одного маньяка». Не сомневался Клейтон и в том, что его напарник по расследованию одержим первым из этих убийств, так как, по всей видимости, нечто с ним связанное нанесло ему двадцать пять лет назад — по каким-то, пока не выясненным причинам — тяжелую психическую травму.

Джеффри тяжело вздохнул.

Вопросов у него было столько, что, начни он их сейчас задавать, он пропал бы под этой лавиной. Джеффри мало знал о первом убийстве, еще меньше о том, каким образом агент Мартин оказался с ним связан, и еще меньше — каким образом с ним был связан отец. Джеффри не хотел этих вопросов и боялся ответов, которые могли оказаться более чем неприятными. Джеффри заметил, что он спорит сам с собой. Сознание раздваивалось, но обе его половинки будили в душе самые мрачные кошмары.

Ему вспомнилась встреча с тремя важными шишками — с Мэнсоном, Старквезером и Банди. «По крайней мере, мне хорошо заплатят за то, что я узнаю правду о своем прошлом», — подумал он.

Вся парадоксальность ситуации состояла в том, что она была одновременно и почти нелепой, и почти невыносимой.

«Найти убийцу. Найти отца… Найти убийцу — оправдать отца?»

Ему стало нехорошо.

«Да уж, ну и наследство старик мне оставил», — подумал он. И произнес вслух:

— «А теперь приступим к чтению завещания. Моему сыну, о котором я давно не имею никаких известий, оставляю все свое…»

Он остановился на полуслове. Что оставляю? В чем именно заключалась последняя воля отца?

Джеффри молча смотрел на документы, лежавшие перед ним на столе. Три преступления — три папки. Он только теперь начинал понимать, в какую ловушку он угодил. Кстати, второй аспект расследования, с которым ему предстояло иметь дело, также ставил перед ним непростую задачу. Кто бы ни совершил эти преступления, убийцу нужно было найти. Но каким образом? Ученый, сидевший внутри его, настоятельно требовал плана работы со списком задач в порядке их приоритетности.

«Ну, с этим-то я должен справиться, — подумал Джеффри. — Должен же быть какой-то порядок действий. Но как заранее понять, что тут сработает, а что нет? Вот в чем проблема».

Потом он сообразил, что нужно составить два плана. Потому что поиск отца — покойного, как полагала часть его «я», уверенная, что отец ушел из жизни их семьи четверть века назад и вскоре после того умер безвестной и одинокой смертью, — представлял собой совсем другое, отдельное расследование, которое должно было идти параллельно поискам неизвестного им убийцы, имя которого еще предстояло определить.

«Вот вам и еще одна парадоксальная ситуация, — подумал он. — Для агента Мартина и безопасности штата положение значительно упростится, если все три преступления совершил действительно мой отец». И он в уме сделал пометку, что власти при каждой представившейся возможности станут подталкивать следствие именно в этом направлении. Собственно, предполагаемое родство с убийцей и послужило формальным поводом для его приглашения. И вероятность того, что маньяком может оказаться совсем другой человек, ни имени, ни внешности которого никто не знает, стала бы для властей штата худшим из возможных кошмаров, потому что никому не известного человека было бы куда сложнее выследить и поймать.

Конечно же, он понимал, что, так или иначе, для поимки преступника ему понадобится хорошо изучить его, узнать всю подноготную, все подробности совершенных им преступлений и это должно привести к глубокому пониманию личности этого человека. Если он поймет все его движущие мотивы, то сможет соединить свое знание с полученными свидетельскими показаниями и уликами, чтобы лучше понять, в каком направлении вести поиски.

Он сам и желал принять участие в расследовании, и боялся его. Ему приходило в голову, что он в чем-то сродни тем фанатикам от науки, которые готовы впрыснуть себе бациллу какой-нибудь опасной тропической инфекции, чтобы как следует изучить, какое воздействие она оказывает на человеческий организм, и до конца понять непростую природу вызываемого ею заболевания.

«Почувствуй сам жажду убийства, и тогда поймешь, что движет маньяком».

С энтузиазмом старательного студента, который честно прослушал все лекции и теперь готовится к выпускному экзамену, Джеффри принялся перечитывать содержимое папок по всем трем убийствам, отложив стенограммы допроса на потом.

Наконец он взялся за стенограммы и почувствовал внутри зловещую пустоту. Он словно слышал голос отца — беззаботный, саркастический, дерзкий, иногда сердитый, — легко и непринужденно проникавший сквозь толщу лет. На пару секунд Джеффри отвлекся от чтения и подумал: «А собственно, чем мне запомнился его голос?» А запомнился он тем, что в нем всегда слышался скрытый гнев. Кричал ли он когда-нибудь? Нет, никогда. Но лучше бы он орал. Отец замолкал, и это было хуже всего.

Его голос звучал в ушах:

«Почему вы решили, что я должен вам помогать, детектив? Почему вы думаете, что я захочу играть в вашу игру?»

«Разве убийство не средство найти истину? Узнать правду о себе, правду об обществе, правду о жизни?»

«Да вы, детектив, еще и философ? По правде сказать, я давно подозревал, что все полицейские исповедуют философию под названием зло. Они вынуждены. Им приходится это делать. Сами понимаете: неотъемлемая часть их территории».

И наконец:

«Я удивлен, детектив. Удивлен тому, что вы не знаете двух простых вещей, касающихся истории. Видите ли, история — это мое поле деятельности. А если точнее — современная история Европы. Она есть наследие великих людей, великих умов. Гениев, обладающих даром предвидения. И чему же история этих людей нас учит, детектив? Она учит нас тому, что стремление к разрушению столь же созидательно, как и желание строить. И любой компетентный историк вам скажет, что в конечном счете куда больше ценностей было создано на пепелищах и руинах, чем на основе мира и изобилия».

В ответах агент Мартин, равно как и в своих вопросах, всегда был краток, уклончив и не вдавался в детали. Вопросами он лишь подстегивал, подгонял собеседника, но не вступал с ним в дискуссию. «Хорошая метода, — подумалось Клейтону, — прямо по учебнику, как о том раньше сказал сам Мартин. Этот подход должен был сработать железно. Вернее, сработал бы, наверное, в девяноста случаях из ста».

Но как раз в данном случае он и подвел.

Чем больше вопросов полицейский задавал его отцу, тем более уклончиво тот отвечал, тем более скрытным становился. С каждым новым вопросом он все более отдалялся от допрашивающего, выскальзывал из его рук. Он не польстился ни на одну из приманок, подброшенных ему по ходу допроса. И не открыл ничего такого, что можно было бы ему инкриминировать.

«Если только, — подумал Джеффри, — не посмотреть вообще на все им сказанное как на нечто обличающее и доказывающее вину».

При этой мысли он нервно заерзал на стуле. На руках появились капельки пота. Он взял со стола шариковую ручку. Бросив ее на пол, раздавил, наступив каблуком. Внутри бушевал гнев. «Да вот же, — говорил он себе, — разгадка тут, прямо передо мной, ведь все, что он говорил, буквально кричит: „Ну конечно же, я именно тот, кем вы меня считаете, но вам этого ни за что не доказать!“ Это же яснее ясного».

Джеффри бросил кипу листков со стенограммой допроса на стол. Нет, он больше не может это читать.

«Что ж, мне все понятно, — сказал он себе. Но тут же, передумав, сам себе возразил: — Разве?»

Тут позади него раздался тихий скрип. Это открылась дверь кабинета. Он обернулся и увидел агента Мартина, который вошел быстрым шагом и закрыл за собой дверь. Электронный замок глухо щелкнул.

— Ну что, дела идут, профессор? — спросил он. — Отрабатываете гонорар? И насколько вы подобрались к своему первому миллиону?

Клейтон пожал плечами, пытаясь скрыть за внешним безразличием тот всплеск чувств, который только что пережил:

— Куда вы ходили?

Детектив плюхнулся в кресло, и его тон изменился.

— Наводил справки насчет очередной жертвы. Той, о которой я говорил вам тогда, в Массачусетсе. Семнадцать лет, хорошенькая, просто фотомодель. Синеглазая блондинка. Кожа как у младенца — нежная, свежая. Пропала в четверг, две недели назад. Агенты, занимающиеся этим делом, не нашли ничего, что хоть отдаленно напоминало бы улики. Никаких свидетелей. Признаки борьбы отсутствуют. Ни следов шин, которые могли бы помочь опознать машину преступника; ни запачканной кровью куртки, никаких отпечатков пальцев. Никакой брошенной на обочине дороги сумки. Никакой записки от похитителя с требованием выкупа. Вот еще минуту назад шла из школы домой, и уже ее нет. Семья продолжает надеяться, что раздастся телефонный звонок и прозвучит заплаканный голос своенравной беглянки, но мы-то с вами хорошо понимаем, что этого не случится. Готов спорить. Бойскауты и волонтеры два дня прочесывали прилегающие леса, но ничего не нашли. И знаете, что меня больше всего впечатлило? Когда поиски на земле были прекращены, родители обратились в частную авиакомпанию, и там им предоставили вертолет с инфракрасным локатором, чтобы с воздуха произвести поиск по перекрывающимся полосам, как говорят криминалисты, в той местности, где она пропала. Предполагалось, что датчик способен реагировать на любой источник тепла. Военная технология в действии. Находит все. Диких животных, разлагающиеся трупы… Так вот, им удалось отыскать нескольких чернохвостых оленей, койотов да еще пару бродячих собак, и это притом, что один полетный день у них стоит пять тысяч баксов. Нехило. Хорошая работенка. Мне бы такую.

Джеффри сделал несколько пометок, а затем спросил:

— Может, мне понадобится поговорить с семьей. Как девочка исчезла?

— Шла домой из школы. Ее семья живет в наименее населенной части нашего штата. В одном из тех осваиваемых районов, про которые я говорил. Вполне себе сельская местность. Очень миленькая. Через пару лет она превратится в типичное фешенебельное предместье с бейсбольной площадкой для игр Малой лиги, местным культурно-развлекательным центром и парочкой ресторанов с итальянской кухней. Но это пока еще только в проекте. Множество дизайнерских проработок и архитектурных набросков на разных стадиях завершения. Пока все это еще в достаточно сыром состоянии. Движение на окрестных дорогах там почти замирает после того, как строительные рабочие, занятые на тамошних стройках, возвращаются в свои бытовки. Она задержалась в школе, потому что оставалась украшать школьный зал, в котором собирались устроить танцы. Потом друзья предложили ее подвезти, но она отказалась. Сказала, что ей хочется подышать свежим воздухом и пройтись для поддержания спортивной формы. Дело в том, что из-за этого зала ей пришлось пропустить тренировку по волейболу. Свежий воздух… Он-то ее и погубил. — Мартин произнес последние слова с таким выражением, словно ему хотелось плюнуть. В бессильной ярости он крутанул свой вращающийся стул. — Конечно, никто ничего пока не знает наверное. Тот факт, что поиск с этого чертова вертолета ничего не дал, всех обрадовал. Ведь трупа-то не нашли. Вот все и надеются, что она жива и ее просто куда-то увезли. Все члены ее семьи сидят на кухне и пытаются вычислить, что за тайную жизнь могла вести эта малютка. Прикидывают, в какого парня она могла влюбиться настолько, чтобы сбежать с ним в Лас-Вегас или Лос-Анджелес. Думают, самое страшное, что может произойти, — это что она сделает себе на бедре красную татуировку с изображением дракона или, может быть, розочки. Они перерыли всю ее комнату в поисках спрятанного дневника, в котором она изливала бы свою вечную любовь к кому-то, о ком они прежде никогда не слышали. Они хотят верить, что она от них просто сбежала. Молятся, чтобы так это и оказалось. Они на этом настаивают. Убежала, и все. Вот так-то.

— Она убегала прежде?

— Нет.

— Но это ведь вероятно. Разве не так?

Детектив пожал плечами:

— Вероятно? Свиней, возможно, тоже когда-нибудь научат летать. Но лично мне в это не верится. Боюсь, и вам тоже.

— В общем-то, конечно, так и есть, — согласился Клейтон. — Однако откуда нам известно, что она похищена именно нашим… — тут он помолчал, подыскивая подходящее слово, — подозреваемым? Ведь вы только что сказали, что в том районе работают бригады строителей. С ними кто-нибудь разговаривал?

— Мы же не идиоты, — отозвался агент Мартин. — Конечно разговаривали. Проверили всю подноготную каждого рабочего. И на всякий случай распорядились взять их всех под стражу. Это в качестве лишней меры безопасности, которая никогда не повредит. А вообще-то, все они и так находятся под постоянным наблюдением. Знаете ли, когда люди приезжают в наш штат на временную работу, они должны носить на руке маленькие электронные браслетики, чтобы мы все время знали, кто где находится. Конечно, мы платим строителям двойную плату против того, что те получали бы в остальных пятидесяти штатах, так что и они не остаются внакладе. Но все равно даже при наличии всех этих предосторожностей мы в первую очередь стали вести наши поиски именно в данном направлении. Но ничего не нашли. Совсем ничего.

Агент Мартин помолчал, а потом продолжил в своей обычной сардонической манере завзятого рэпера:

— Итак, что у нас есть? Есть семнадцатилетняя девушка, которая в один прекрасный день исчезла без следа. И никаких объяснений. Маэстро, туш! Прошу вас, леди и джентльмены, перед вами потрясающее волшебное исчезновение!.. Давайте не будем дурачить себя, профессор. Девушка погибла. Умерла мучительной смертью, натерпевшись такого ужаса, какого хватило бы на десятерых. И сейчас она лежит где-нибудь далеко, раскинув руки, как Христос на распятии, с отрубленным, черт бы его подрал, пальцем и с отрезанной прядью волос. Так что у меня есть надежда лишь на то, что ваш отец… простите, ваш умерший отец… то есть которого вы, похоже, в самом деле до сих пор считаете мертвым… и есть тот, кого мы ищем. Прошу прощения, но других идей у меня нет.

— А доказательства есть? — взорвался Джеффри. Он хорошо понимал, что уже спрашивал об этом прежде, но вопрос этот опять невольно сорвался с его губ, выражая прежние сомнения. Пожалуй, в этих словах прозвучал тот же сарказм, с которым, верно, задавал подобный вопрос и его отец, когда его обвиняли в смерти пропавшей девочки. — Я так и не услышал никаких аргументов вашей замечательной идеи.

— Да будет вам, профессор. Единственное, что известно наверняка, и вы это хорошо знаете, — это что девушка была похищена и что похищена она без каких-либо видимых причин. Как в историях о похищении женщин пришельцами с летающей тарелки, которыми еще не так давно кишмя кишели все бульварные газетенки. Вжик! Свет, огни, пыль столбом, грохот, шум — научная фантастика, и девушки нет! Загвоздка в том, что в нашем случае явно обошлось без пришельцев. Во всяком случае, без пришельцев того рода, что обычно имеется в виду авторами этих статеек. — Джеффри кивнул, и детектив продолжил: — Похоже, вы все-таки так до конца и не понимаете, где находитесь, профессор. Когда около десяти лет назад в головах у всех этих важных персон в больших корпорациях возникла мысль об этаком неприкосновенном заказнике, где все шло бы гладко и не было бы преступлений, то эта мысль, если формулировать ее коротко и ясно, сводилась к одному слову: безопасность. А потому в нашем штате нет места чрезвычайному. Здесь идет обычная жизнь. Все необычное должно немедленно получить объяснение. Обычное здесь возведено в норму, а норма — в норму закона, который и правит в этом краю. Обычными должны быть каждый вдох и каждый выдох. Именно обычная жизнь и делает новый штат таким привлекательным. Так что в какой-то степени у нас было бы гораздо правдоподобнее, если бы я объявил родителям девочки, что ее и в самом деле похитили пришельцы. Дескать, знаете ли, ваша маленькая миленькая дочурка просто прогуливалась, и тут ее вдруг засосало в большую чертову летающую тарелку. И уверяю вас, подобное объяснение выглядело бы в их глазах более убедительно, чем то, которое мы пока можем им предложить, потому что все наше существование здесь зиждется на идее, что наша жизнь безопасна. Родители просто не смогут переварить, что… — Агент Мартин помолчал, потом перевел дыхание и продолжил: — Готов спорить, что там, у себя дома, в вашем маленьком университетском городке, когда ваша студентка исчезла из вашей аудитории, то, как бы скверно это ни выглядело, вы не потеряли сон и хорошо выспались ночью. Признайтесь, профессор! А все потому, что в этом не было ничего необычного. Такое случается сплошь и рядом. Может быть, не совсем каждый день, но все-таки часто, не так ли? Ей просто не повезло, как принято говорить в таких ситуациях. Несчастный случай. Или Божья кара, как называют это другие. Иначе говоря, рядовое происшествие, американский вариант античной трагедии. Так или этак, один черт. Дескать, ничего не поделаешь, такая уж у нее судьба. Во всяком случае, жизнь не останавливается. Не тянет даже на заголовок для первой полосы, так?

— Да, так.

— Но здесь, профессор, мы обещаем всем, что они в безопасности. Мы гарантируем, что человек может спокойно гулять в темноте. Обещаем, что с ним ничего не случится, если он оставит двери и окна дома открытыми. Так что если выяснится, что наш штат не в состоянии выполнять обещание, это сразу попадет в передовицы газет и журналов, ясно? Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что это сразу же привлечет внимание любого репортера из любой местной газеты?

— Я понимаю, к чему вы клоните.

— Ах понимаете! Хорошо, а если даже и не понимаете, скоро поймете. Ознакомьтесь с муниципальными законами. Прочитайте правила для гостей штата. Вы получите полную картину. Люди не могут исчезать просто так. Во всяком случае, здесь. А если вдруг такое случится, тому должно быть дано разумное объяснение. На нас смотрит весь мир.

— Ладно, — проговорил Джеффри, — эта девочка пропала, и это уже само по себе важная информация, не так ли?

— Какая же это информация, профессор?

— Кто-то играет не по правилам, — произнес Клейтон тихим, сразу севшим голосом.

Агент Мартин нахмурил брови.

— Конечно, — глубоко вздохнул Джеффри, — если со временем все-таки выяснится, что эта девчонка и в самом деле сбежала с бойфрендом в кожаной куртке, который умеет водить вертолет, вы проиграете пари, хотя сейчас готовы доказывать, что она мертва… — Джеффри помолчал, потом продолжил: — Давайте вернемся к предпоследнему случаю. Сколько времени прошло между исчезновением девушки и обнаружением тела?

— Месяц.

— А сколько искали труп во втором случае?

— Неделю.

— А двадцать пять лет назад?

— Три дня.

Джеффри кивнул:

— Допустим, детектив, что все это дело рук одного и того же человека. Кстати, обратите внимание, что это предположение мы делаем, основываясь на самых что ни на есть скудных фактах. Тем не менее на минуту предположим, что это звенья одной цепочки. В таком случае нам придется признать, что за это время наш подозреваемый чему-то научился. Согласны?

Агент Мартин кивнул.

— Похоже, что так, — сказал он и, прокашлявшись, добавил: — Он научился терпению.

Джеффри провел рукой по лбу и почувствовал, что тот у него холодный и липкий.

— Интересно, как ему это удалось? — спросил он.

Детектив ничего не ответил.

Клейтон встал с кресла и, ничего не говоря, прошел в смежную комнатку. Закрыв за собой дверь, он запер ее и склонился над умывальником. Он думал, что его вырвет, но рвоты не было. Он постоял так, склонившись, потому что дурнота не отпускала, и в конце концов его стошнило горькой зеленой слизью. Он поплескал себе в лицо холодной водой и сказал отражению в зеркале:

— Я влип.

Джеффри потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Он пристально посмотрел в зеркало на свое отражение, словно проверяя, что в его взгляде нет страха, и вернулся в кабинет, где агент Мартин, который ездил по кабинету в кресле, встретил его широкой ухмылкой.

— Да уж, — проговорил этот весельчак при виде своего напарника. — Видно, вознаграждение, которое вас ждет по выполнении этой работы, достанется вам не за просто так. Думаю, никто не скажет, что это легкие деньги. Все не так просто, профессор, все не так просто…

Джеффри уселся в кресло и на какое-то время погрузился в раздумье.

— Не знаю, сумеем ли мы раскрыть это дело, — прервал наконец он свое молчание, — но мне сейчас пришла в голову одна вещь. Эта последняя девчушка шла из школы, но ведь и первая жертва, погибшая четверть века назад, тоже училась в частной школе. Моя студентка, она тоже была из числа учащихся. Так что, детектив Мартин, может, вместо того, чтобы рассиживать тут в кресле и любоваться тем, как меня корежит от этого дела, в которое я оказался втянут по вашей милости, вы все-таки вспомните, что вам поручено вести следствие, и начнете действовать?

Мартин перестал ездить в кресле.

Джеффри ткнул пальцем в его компьютер:

— Вот компьютер. Давайте-ка расскажите, на какие чудеса он способен.

— Компьютер Службы безопасности штата может войти в любой имеющийся у нас банк данных.

— Тогда давайте просмотрим список всех, кто состоял в штате школы, где училась эта девочка, включая временно занятых преподавателей. Надеюсь, вы сможете вывести на экран их фотографии, а также биографии? Можете отсортировать их по возрастам? Надеюсь, вы помните, что мы ищем человека, которому за шестьдесят. Или, может быть, под шестьдесят. Белый. Мужчина.

Мартин развернул монитор так, чтобы тот был виден им обоим, и принялся бойко стучать по клавиатуре.

— Я могу также дать перекрестные ссылки, используя базы данных иммиграционной и паспортной служб, — пояснил он.

Детектив снова забарабанил по клавиатуре, а Джеффри спросил:

— И какой же именно информацией обладает иммиграционная служба?

— Фотографии, отпечатки пальцев, диаграммы ДНК… хотя они только начали этим заниматься в последние годы… отчеты налоговой службы за последние пять лет, личные дела, характеристики, заверенные справки о генеалогическом древе, документы о покупках автомобилей, домов, медицинские анамнезы… Если вы хотите здесь жить, вы должны разрешить государству неограниченно вторгаться в вашу частную жизнь. Именно это отпугивает некоторых богатых людей и удерживает их от переселения сюда. Кое-кто предпочитает жить, скажем, в Сан-Франциско за высокими стенами с вьющейся поверху колючей проволокой и с личной охраной, только чтобы никто не лез в их личную жизнь, а главное, не допытывался, как они заработали свои деньги.

Агент Мартин оторвался от компьютера и посмотрел на Джеффри:

— Заданным критериям поиска удовлетворяют двадцать два сотрудника учебных заведений. Белые. Мужчины.

— Ладно, теперь выведите на экран их фотографии.

— Вы думаете…

— Нет, не думаю. Но понимаю, как глупо мы будем выглядеть, если проигнорируем самое простое и очевидное. Так что в ответ на ваш не высказанный до конца вопрос я вам скажу так: нет, конечно, мы его вот так сразу не найдем. Не думаю, что смогу опознать отца спустя двадцать пять лет. Но кто знает. А вдруг? Даже если у нас есть один шанс на миллион, это еще, на мой взгляд, не повод, чтобы от него отказываться.

Детектив пробурчал что-то и нажал нужные клавиши. На экране одна за другой начали появляться фотографии с сопроводительной информацией.

Джеффри в изумлении смотрел на экран.

«Вот это вуайеризм!» — подумал он, читая полученные данные.

Все сведения о личной жизни, включая мельчайшие подробности. Заместитель директора десять с лишним лет назад подозревался в аморальном поведении и развелся с женой. Та заявила, что он ее бьет, и подала на него в суд, хотя и не смогла привести достаточно убедительных доказательств. Так что ее экс-муж отделался легким испугом. Тренер школьной футбольной команды был пойман на том, что не задекларировал доход, полученный от сделки с акциями, и имел неприятности с налоговой службой. Преподаватель общественных наук злоупотреблял спиртными напитками. Десять лет назад дважды был осужден за управление автомобилем в нетрезвом состоянии, после чего прошел полную двухступенчатую программу лечения от алкоголизма. На мониторе появлялись все новые и новые биографии. У преподавателя английского языка сестру положили в больницу с диагнозом «шизофрения», у завхоза брат умер от СПИДа. И так далее.

Каждая характеристика сопровождалась фотографиями — две в профиль, справа и слева, и один снимок анфас, — а также исчерпывающим анамнезом. Состояние сердца, легких, почек, проблемы с печенью — все это было описано на специфическом медицинском жаргоне, кратко и очень подробно. Но Клейтона в первую очередь интересовали фотографии. Он просматривал их очень внимательно, словно оценивал длину носа, форму подбородка, строение лица, сравнивая их со своими детскими воспоминаниями, глубоко запрятанными в тайниках памяти.

Он даже невольно стал медленнее дышать. При этом ему стало как-то спокойнее. Дыхание стало менее глубоким, и он, к своему удивлению, обнаружил, что испытывает нечто вроде облегчения.

— Нет, — произнес он. — Здесь его нет. Во всяком случае, я его не узнал. — Он потер глаза рукой. — Никого, кто был бы хоть отдаленно на него похож.

Детектив кинул:

— Да, это было бы уж чересчур большое везение.

— Вообще-то, я не уверен, что узнал бы его, как я уже говорил.

— Уверен, что узнали бы, профессор.

— Вы так думаете? А зря. Двадцать пять лет — слишком долгий срок. Люди меняются. И не только в силу возраста.

Мартин не ответил. Он задумчиво смотрел на последнюю фотографию. Это был седовласый помощник директора школы, родители которого некогда подвергались аресту за участие в антивоенных демонстрациях.

— Нет, вы бы вспомнили, — возразил он. — Может, вам самому бы это не понравилось, но вы бы его узнали. И я тоже его узнал бы. Готов спорить, что ему и в голову такое не может прийти. Но факт есть факт: теперь в этом штате есть два человека, которые знают его в лицо и которые его ищут. Нам только нужно каким-то образом найти способ вывести на поверхность тот образ, который засел у нас в памяти, и дело будет в шляпе. — Детектив оторвался от экрана и, обернувшись, обратился к Джеффри: — Что дальше, профессор? Не хотите ли посмотреть фотографии всех жителей нашей территории старше пятидесяти пяти лет? Их не больше двух миллионов. Это можно устроить.

Джеффри отрицательно покачал головой.

— Так и знал, что вы откажетесь, — заметил Мартин. — В таком случае чем займемся?

Немного поколебавшись, Джеффри повернулся к своему напарнику.

— Позвольте задать один глупый вопрос, детектив, — произнес он тихим голосом, в котором, однако, чувствовалась сталь. — Если вы так, черт вас возьми, уверены, что человек, совершивший эти убийства, мой отец, то какие меры вы приняли, чтобы его найти? Ведь должна же была его зарегистрировать ваша иммиграционная служба? Вы проявили так много находчивости, чтобы отыскать меня, так как же насчет его?

Детектив недовольно насупился:

— Я не стал бы вас разыскивать, профессор, если бы не исчерпал все возможности. Поверьте, я не идиот.

— Тогда, если вы не идиот, — подхватил Клейтон, — вы должны были завести соответствующее дело, с которым до сих пор так и не удосужились меня ознакомить. В нем должны содержаться сведения обо всех принятых вами мерах по его розыску и результаты.

Детектив кивнул.

— Так вот, я хочу его получить, — продолжил Джеффри. — И как можно скорее.

Агент Мартин заколебался:

— Я знаю, что это он. Давно. С тех самых пор, как увидел тело первой жертвы.

Детектив потянулся и медленно отпер нижний ящик письменного стола. Затем вынул из него запечатанный конверт из желтой манильской бумаги и бросил Клейтону.

— История моих мучений, — сказал он с легкой усмешкой. — Моих неудач и рухнувших надежд. Почитайте на досуге. Узнаете, как ваш старик переиграл меня на моем же поле. Во всяком случае, переигрывал до сих пор.

— И в чем же он вас превзошел? — спросил Джеффри.

— В умении исчезать, — ответил полицейский. — Сами увидите… Но как бы то ни было, давайте вернемся к нашим баранам. Что нужно в первую очередь, профессор? Я в вашем распоряжении.

— Мне нужно, — произнес Джеффри, немного подумав и поковыряв ногтем клейкую ленту, которой был заклеен переданный ему конверт, — увидеть место, где было найдено тело последней жертвы. То, которое проходит у нас под номером три. Затем нам потребуется составить план дальнейших действий. Как я уже говорил, нужно побеседовать с членами семьи последней пропавшей девушки.

— Что вы хотите у них узнать?

— У всех жертв есть что-то общее, детектив. Ведь что-то же должно их объединять. Возраст? Внешность? Место жительства? Или эта связь куда более тонкая? Например, все они белокурые левши. Так это или нет, но, скажем, эта общая для них черта, о которой пока нам неизвестно, и превратила их в жертв. Наша задача состоит в том, чтобы выяснить, какая именно. Когда мы это узнаем, то, может быть, поймем, по каким правилам играет убийца. И тогда у нас появится шанс сыграть с ним в его игру.

Детектив кивнул:

— О’кей. Неплохо для начала. Заодно немного познакомитесь с нашим штатом. Ладно, поехали.

Джеффри взялся за папку расследования убийства третьей жертвы. На обложке он прочел ее имя: Джанет Кросс. Оно было написано черным фломастером. В папке лежали подробное описание места преступления, результаты вскрытия, а также первый полицейский отчет. Джеффри сказал себе: «Я не желаю знать твоего имени. Не хочу знать, какой ты была. Не хочу знать, какие у тебя были мечты и надежды. Не хочу знать, что ты была чьей-то любимой дочерью или что кто-то, возможно, намеревался связать с тобой свое будущее. Не хочу, чтобы у тебя было лицо. Пусть ты останешься для меня всего лишь Жертвой Номер Три». Он положил папку с делом обратно в конверт, который снова запечатал липкой лентой, и убрал в портфель.

Клейтон встал с места и прошел к висевшей на стене зеленой доске. Взяв бледно-желтый кусок мела, он прочертил через ее центр вертикальную черту, разделившую доску на две половины. Ему пришло в голову, что в том, чем он сейчас занимался, было нечто в высшей степени занятное. В мире, который до такой степени зависел от потрясающих быстродействующих компьютеров, старомодные мел и доска до сих пор, возможно, остались лучшим средством для поиска новых, необычных теорий, позволяя отойти назад и еще раз окинуть взглядом записанную идею и быстро стереть, если она окажется неудачной. Ему нравилось писать мелом на досках. Он делал это при расследовании Галвестонского дела. И при расследовании Спрингфилдского дела. Если бы здесь не оказалось доски и мела, он попросил бы их принести. В них было нечто неизменное. Как и в убийстве.

Пару секунд он вертел в руках мелок, прекрасно понимая, что детектив на него внимательно смотрит, и наконец написал справа вверху: ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ А: преступник известен. Затем на противоположной стороне доски он написал: ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ Б: преступник неизвестен.

Потом он подчеркнул последнее слово.

Прочтя написанное, агент Мартин кивнул.

— Согласен, — сказал он, подойдя к доске. — В этом есть смысл. Рано или поздно мы в нашем расследовании подойдем к точке, после которой можно будет стереть план действий, написанный справа или слева. Первая наша задача — найти что-то, позволяющее это сделать. — Он постучал по левой стороне, по подчеркнутому на ней слову. — Готов спорить, что стирать придется вот это.


Глава 9


Девушка найдена


Клейтон и Мартин ехали на север Пятьдесят первого штата, направляясь в сторону скалистых предгорий, где несколькими месяцами ранее было обнаружено тело девушки, числившейся у них под номером три. Джеффри лениво прислушивался к тихому ритмичному постукиванию, раздающемуся всякий раз, когда колеса автомобиля наезжали на утопленные в асфальт фривея чувствительные элементы электронных датчиков. Мчались они с большой скоростью, хотя на далеком пункте слежения их скорость, равно, впрочем, как и направление, и весь их маршрут, могла быть отслежена на предназначенной для контроля за автомобильным движением электронной карте, отображающей дорожную систему Западной территории. Но им это должно было сойти с рук. Дело в том, что, когда они выезжали в путь, агент Мартин позвонил по специальному телефону в штаб-квартиру дорожной полиции, так что им не было нужды опасаться, что прилетит патрульный вертолет и потребует ехать с положенной скоростью.

Время от времени они проносились мимо указателей съезда с фривея. У местных городков были нарочито оптимистичные названия типа Виктория, Счастливый Источник или Долина Успеха — ну и так далее. Или романтичные, явно рассчитанные на то, чтобы пробуждать мечты о безмятежной жизни на лоне природы, — Солнечная Река или Глубокий Каньон. О съездах к этим заповедным кущам возвещали дорожные указатели, выкрашенные в разные цвета. В конце концов Клейтон не удержался и спросил: почему?

— Все очень просто, — ответил агент Мартин. — Разные цвета означают разный статус. Всего у нас в штате имеется три цвета. Желтый — для таунхаусов и кондоминиумов. Коричневый — для коттеджей на две-три спальни. Зеленый — для больших коттеджей, где спален четыре или даже пять. Есть еще синий. Он — для вилл и поместий. Идея пошла от Орландо компании «Дисней».[42] Только тут у нас ее немного развили.

Клейтон указал пальцем на красный стикер, приклеенный к ветровому стеклу:

— А что означает красный цвет?

— Пропуск, позволяющий проехать куда угодно.

Они только что миновали зеленый дорожный указатель съезда на Лисий Дол. Клейтон ткнул в него пальцем и произнес:

— Хочу посмотреть.

Недовольно пробурчав что-то, детектив притормозил и свернул на боковую дорогу.

— Хороший выбор, — произнес он уже более отчетливо, но с некоторой тенью загадочности.

Почти сразу они очутились в благоустроенном городке в окружении широких лужаек и сосновых рощиц. Солнце проникало через ветви деревьев, отражаясь от блестящих капотов новеньких автомобилей, стоявших возле домов. Когда же его лучи озаряли мелкие фонтанчики, вылетавшие из дождевальных систем на зеленых газонах, то в них играли небольшие радуги. Дома казались просторными, и стояли они на порядочном удалении от неширокой дороги. Возле многих домов виднелись крытые бассейны.

Клейтон отметил, что дома построены в добротном колониальном, средиземноморском или строгом западном стиле.

Они были выкрашены в белый, серый или бежевый цвет либо покрыты бесцветной пропиткой, подчеркивавшей текстуру деревянной обшивки. Правда, в рамках одного типового проекта могли существовать и мелкие различия. Например, там могли быть атриум, терраса, полукруглые окна. Таким образом, соседние строения хоть и напоминали одно другое, но не совсем. Они были похожи, но только частично. Или, подумалось Клейтону, они были неповторимы, однако лишь до известной степени. Он понимал, что эти термины противоречат друг другу, а вместе с тем как раз они казались ему в данном случае наиболее уместными. В целом архитектура поселка выглядела изысканной. Можно было утверждать, что каждый дом обладает индивидуальностью, но при этом вся их совокупность отличалась единообразием. Ему пришло в голову, что, наверное, то же самое можно сказать и про самих обитателей поселка.

Была середина дня. Погода выдалась чудесная. Солнце поднялось высоко, и начало припекать. В поселке стояла тишина. Никого не было видно, за исключением женщин, присматривавших за детьми, которые играли во дворах, или качались на качелях, или карабкались на турники. Клейтон оглядывался по сторонам, высматривая какие-либо признаки упадка — например покосившиеся заборы или облупившуюся краску, — но ничего не заметил. Все выглядело совершенно новым. Через несколько кварталов он увидел двух женщин в ярких спортивных костюмах — они неторопливо бежали, толкая впереди себя легкие детские коляски, сверкавшие конструкцией из стальных трубок. Обе женщины были молоды. Возможно, такого же возраста, как и он. Когда они пробегали мимо, одна из них помахала ему рукой.

И еще он отметил полное отсутствие заборов.

— Неплохо, правда? — спросил детектив.

— Неплохо, — согласился Клейтон. — Выглядит мило. А скажите, есть ли у вас правила, которые ограничивают типы зданий?

— Разумеется. Есть правила относительно цвета. Относительно стиля. Правила относительно того, что́ вы имеете право иметь в доме, а что нет. Есть самые разные правила, только правилами они у нас не называются. Мы их называем пунктами договора. И все подписывают соответствующий договор, прежде чем въехать в новый дом.

— И никто не возражает?

Детектив отрицательно покачал головой:

— Никто.

— А предположим, что кто-то имел бы коллекцию ценных картин и захотел установить соответствующую систему сигнализации, ну там с датчиками давления и так далее, это ему позволят сделать?

— Да. Возможно. Однако такую систему пришлось бы должным образом зарегистрировать. Ее должен осмотреть и одобрить инспектор Службы безопасности штата. А установлена она должна быть архитектором, у которого есть лицензия штата на подобную деятельность. Это тоже часть договора.

Мартин остановился перед большим домом очень современного вида. В доме, однако, явно никто не жил, и близ подъездной дорожки висела табличка «ПРОДАЕТСЯ». Трава на лужайке поднималась выше, чем на соседних, и кусты живой изгороди качали нестрижеными ветками. Профессор подумал, что этот дом похож на неуклюжего подростка, в общем и целом достаточно презентабельного, но с запущенной шевелюрой и небритой щетиной, который накануне явно выпил чересчур много запретного для него пива.

— Именно здесь жила Джанет Кросс, — спокойно проговорил детектив и указал на портфель с папками, лежащий на коленях у Клейтона. — Единственная дочь. Родители съехали отсюда две или три недели назад.

— Куда они подались?

— Я слышал, что в Миннеаполис. Они оттуда родом. Там у них родственники.

— А соседи? Что соседи об этом думают?

Агент Мартин нажал на педаль, включил нужную передачу и отъехал от дома.

— Кто ж знает, — ответил он после секундного молчания.

Клейтон уже было собирался задать следующий вопрос, но промолчал, вовремя спохватившись. Он взглянул на детектива, который смотрел на дорогу, и понял, что агент Мартин, пожалуй, только что дал ему поистине удивительный ответ. Уж кого-кого, а соседей следовало допросить в первую очередь, и более чем скрупулезно. Не видели ли они чего-нибудь? Не слышали ли? Не замечали ли какого-нибудь странного человека, кто ошивался поблизости незадолго до исчезновения девушки? Или после? Заявляли ли они о пропаже девушки властям? Может быть, они создали комитет самообороны? Собирались ли, чтобы обсудить положение дел и организовать патрулирование улиц? Настаивали ли они на усилении принимаемых мер безопасности? Уж установки-то дополнительных камер видеонаблюдения на улицах они просто не могли не потребовать! За какие-то пару секунд профессор придумал еще около полудюжины разных способов, которыми население смогло бы отреагировать на происшедшее варварское убийство и которые были бы типичны для принадлежащих к среднему классу обывателей в любом другом штате. Конечно, все их действия на поверку, скорее всего, оказались бы бесполезными, но это все-таки были бы действия.

Он медленно выдохнул и задал совсем не тот вопрос, который собирался задать:

— Как она пропала?

— Шла домой из дома, который находится неподалеку отсюда, куда ходила посидеть вечер с ребенком. Ей и нужно-то было пройти около трех кварталов. Достаточно близко, чтобы пройти их пешком. К тому же час был не поздний. Супруги, за чьими детьми она приглядывала, в тот вечер пообедали в здешнем ресторане, а потом сходили в кино на восьмичасовой сеанс. После чего вернулись, заплатили девушке несколько баксов, та вышла за дверь, и больше никто никогда ее не видел. Было одиннадцать вечера.

— Поехали к тому дому, где она работала в тот вечер, — велел Джеффри Мартину, который в ответ проворчал нечто одобрительное.

Клейтон откинулся на спинку сиденья и дал волю воображению. Он принялся всматриваться в улицу, по которой они ехали, и вскоре обнаружил, что может легко представить ее себе под покровом густой темноты. Интересно, светила ли в ту ночь луна? «Об этом неплохо бы разузнать», — сказал он себе. Если да, то ветки сосен давали бы тень, не позволяя свету луны проникать под их полог. Конечно, здесь есть несколько уличных фонарей, но светят они, скорее всего, не слишком-то ярко. Наверняка в них используются натриевые лампы, которые в Америке обычно применяются для того, чтобы освещать лишь самые темные закоулки. В хорошем освещении здесь просто нет никакой необходимости, да и жители стали бы жаловаться, что яркий свет проникает к ним в окна и мешает спать.

Тут Клейтону пришла в голову оригинальная мысль: если вы купились на миф о полной безопасности, то вам ни за что не захочется видеть под окнами яркие фонари, которые каждую ночь станут напоминать о том, что вас, пожалуй, надули.

Он продолжил рисовать в своем воображении картину преступления. Итак, девушка шла одна. Ночь уже наступила. Девушка немножко торопилась, потому что даже здесь ночью человеку становится не по себе. Так что, если девушка и знала, что бояться ей нечего, она шла одна и торопилась. Вокруг стояла тишина, и девушка должна была слышать только звук собственных шагов. Приглушенный, потому что на ней были кроссовки. Она прижимала к груди учебники — ни дать ни взять картина кисти Нормана Роквелла. Ладно, а что потом? Проехала ли мимо нее машина с потушенными фарами? Прозвучал ли из темноты голос, который ее окликнул? Или маньяк подкрался к ней, как ночной хищник?

На этот последний вопрос Клейтон не знал ответа. Да, все именно так и произошло.

Нападение, отметил Клейтон сам для себя, произошло быстро. Бесшумно и внезапно. Преступник наверняка застал жертву врасплох, потому что один-единственный ее крик нарушил бы все его планы. Итак, как он все подготовил?

Нарочно ли он выбрал именно эту ночь? Или Жертве Номер Три просто не повезло и она оказалась в неподходящем месте в неподходящее время? Что, если ее смерть явилась игрой случая, результатом несчастливого для нее стечения обстоятельств? Или маньяк выслеживал ее как желанную добычу и той ночью для него просто представилась долгожданная возможность совершить наконец давно задуманное?

Клейтон кивнул. Да, тут есть разница. Ведь охотники делятся на две основные категории. Одни осторожно крадутся по лесу, высматривая добычу. Другие предпочитают сидеть в засаде, поджидая, когда жертва сама к ним приблизится. Остается лишь найти правильный ответ. В случае насильственной смерти очень многое бывает связано воедино. Планы, намерения. Целый клубок правил, с одной стороны, и реакций на них — с другой, которые громоздятся друг на друга, суммируются, словно в некоем чудовищном уравнении, пока не приводят к убийству.

Так в чем же было дело на сей раз?

Голова Клейтона пухла от вопросов, и не на все из них у него был ответ.

Они доехали до конца квартала и свернули на другую улицу, застроенную все такими же домами и примерно через полмили заканчивавшуюся тупиком.

Когда детектив свернул на маленькую, полную зелени площадь, он указал пальцем на дом, стоявший немного в глубине. Дом стоял под углом к улице, и подъездная дорога шла сквозь густую и высокую живую изгородь. Соседний дом тоже стоял так, что все его окна выходили не на круглую площадь, а на изгородь с одной стороны и на невысокий склон, поросший соснами, — с другой.

— Остановите машину, — неожиданно попросил Клейтон.

Мартин посмотрел с удивлением, но затормозил.

Выйдя из автомобиля, Клейтон отошел от него на несколько шагов и принялся разглядывать ближние дома, что-то высматривая и прикидывая.

Детектив опустил боковое стекло:

— Ну, что там?

— Здесь, — ответил Клейтон и почувствовал, как по телу пробежали мурашки.

— Здесь?

— Он ждал ее здесь.

— Откуда вы знаете? — спросил Мартин.

Клейтон быстрым движением руки указал на близлежащие дома:

— Здесь его никто не мог видеть. Нечто вроде мертвой зоны. Фонаря нет. Темный автомобиль, темная ночь. Просто припаркуйся и жди.

Детектив тоже вышел из машины и огляделся по сторонам. Потом быстро отошел в сторону, повернулся, посмотрел туда, где стоял Клейтон, и вернулся обратно. Нахмурившись, он посмотрел на угловые дома и прикинул в уме углы обзора. Затем, присвистнув, кивнул:

— Пожалуй, вы правы, профессор. Неплохо. Очень неплохо. Эти дома действительно как бы спрятаны в глубине жилого массива. После того как она прошла бы от этого места еще ярдов тридцать, что ж, ее хорошо стало бы видно, причем с обеих сторон. И кстати, она очутилась бы ближе к домам, а потому ее крик смогли бы в них услышать. Если бы она закричала. Вернее, если бы она успела закричать… — Детектив замолчал, продолжая осматривать местность. — Конечно, вы правы, профессор. Не знаю, как я сам этого не заметил. Снимаю перед вами шляпу.

— Кто-нибудь осматривал это место после исчезновения девушки? — спросил Клейтон.

— Конечно. Только вы должны понимать, что произошло это лишь после того, как я собственными глазами увидел ее тело. Только тогда мы поняли, что произошло. А к тому времени… — Голос его оборвался.

Клейтон кивнул и пошел обратно к машине. Одолеваемый все новыми и новыми вопросами, он еще раз осмотрелся по сторонам. Отсутствовавшие родители после кино вернулись на автомобиле. Как удалось маньяку не оказаться увиденным в свете их фар? Очень просто. Он приехал на это место после них. Откуда маньяку стало известно, что девушку не подвезут до ее дома на машине и она пойдет пешком? Потому что убийца уже давно следил за ней. Откуда он знал, что соседи в это время не станут входить в свой дом или выходить из него? Потому что загодя успел ознакомиться с их распорядком дня.

Клейтон потихоньку вздохнул и сказал самому себе, что нет ничего странного в том, что он, невзначай заехав в тихий поселок, тут же обнаружил самое лучшее место, где мог бы прятаться маньяк, поджидая жертву. Он сказал себе, что просто посмотрел глазами убийцы на место, где произошло похищение, потому что лишь этот метод может помочь им поймать маньяка, и, значит, он должен радоваться своим способностям, а не бояться их. Он понимал, что лжет самому себе. Но его устраивал такой ответ.

Покинув поселок, они поехали дальше, и через несколько минут Клейтон увидел небольшой лесопарк. По его периметру вилась черная гаревая дорожка для бега. Еще он разглядел несколько теннисных кортов, баскетбольную площадку и детский городок, где играли несколько ребятишек. Их мамаши сидели вокруг на скамейках и мирно беседовали друг с другом, лишь изредка поглядывая вперед, чтобы пронаблюдать, как резвятся их чада. Это говорило о том, что они чувствуют себя в полнейшей безопасности. За парком появился другой поселок, но в нем дома стали поменьше, да и стояли кучнее, к тому же куда ближе к тротуарам, чем там, где они были. Цвет дорожных знаков здесь был коричневый.

— А это местечко зовется Эхо-Вудз, — проговорил Мартин. — Цвет коричневый. Средний класс, но другой конец спектра. Здесь уже почти город.

Проехав еще немного, они попали на широкий бульвар с торговыми комплексами, протянувшимися по обеим сторонам дороги. Магазины были как все на юго-западе: с красными черепичными крышами и оштукатуренными светло-бежевыми стенами, в том числе и большой бакалейно-гастрономический магазин, занимавший чуть ли не целый квартал. Клейтон принялся читать названия и отметил, что и они расположены по ранжиру: бутики и магазины дорогой электроники находились в одном конце комплекса, а дисконтные лавки-развалы — в другом. Рестораны, пиццерии, заведения фастфуда были также распределены на всем его протяжении в соответствии с «профилем» данного участка.

— Можно заняться шопингом, — проговорил детектив. — Добро пожаловать в Эвергрин, пригород Нового Вашингтона.

В центре этого маленького городка у Клейтона возникло чувство, будто он вернулся в Новую Англию. В центре городка находилась, как и положено, знаменитая лужайка[43] с густой свежей травой. За ней, на фоне безоблачного синего неба, Клейтон увидел белый шпиль епископальной церкви. Справа от нее возвышался другой увенчанный крестом шпиль, явно методистской церкви. По другую сторону лужайки, напротив церквей, словно бросая им вызов, стояла еврейская синагога со звездой Давида наверху. Все эти здания были построены на современный манер, без оглядки на каноны. Невдалеке Джеффри заметил также три больших белых дома. На одном было написано «МУНИЦИПАЛИТЕТ», на другом — «ГОРОДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ СЛУЖБЫ БЕЗОПАСНОСТИ ШТАТА», на третьем — «КОМПЬЮТЕРНЫЙ ЦЕНТР». Тут же имелся небольшой указатель-стрелка, направленный на ближайший переулок, и на нем было начертано: «РЕГИОНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР ШКОЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ И ЗДРАВООХРАНЕНИЯ ГОРОДА ЭВЕРГРИН».

Подъехав поближе, агент Мартин припарковался у самого края лужайки. Теперь Клейтон увидел, что на ней даже установлен памятник — статуя солдата времен Второй мировой в героической позе. Поблизости от него стояли две старые пушки, покрытые черной краской. Интересно, подумалось Джеффри, завезли они в этот городок прах какого-нибудь настоящего героя, чтобы ему поклоняться, или эта могила «неизвестного солдата» является чистой фикцией?

— Смотрите, профессор, — сказал агент Мартин. — Тут есть все, что нужно. В полном порядке и прямо под рукой. Такая вот картинка. Поняли?

— Кажется, да, — ответил профессор.

— В каждом городке положено иметь как минимум три места, где можно молиться. Набор их, конечно, может быть разным. Например, можно построить молельный храм для мормонов. Или мечеть. Пожалуйста, бога ради. Но всегда три. Одна церковь предполагает чью-то исключительность. Две — это всегда будет соревнование. А три — это уже многообразие. Трех как раз достаточно для того, чтобы обеспечивать силу при достаточной степени разделенности, если вы понимаете, о чем я говорю. Этническая разнородность ведь тоже способна придавать обществу необходимую для него устойчивость. То же самое и с поселками. В них представлен весь спектр доходов населения, каждый поселок соответствует группе людей с определенным уровнем благосостояния, но, заметьте, они все живут рядом, испытывая чувство локтя, по-соседски, так сказать, рука об руку, постоянно встречаясь друг с другом вот в этом городке или на торговом моле. Можем еще съездить посмотреть на виллы и поместья, если вам захочется. Да еще прибавьте ко всему этому образовательный центр, который дети посещают начиная с детского сада и до средней школы включительно, да некую комбинацию оздоровительного центра с маленькой больницей, и вы поймете, что тут действительно имеется все, что нужно.

— Ну а зачем понадобился компьютерный центр? — спросил Джеффри.

— Все дома соединены оптоволоконными кабелями. Так что если вы захотите, то сможете, не выходя из дому, делать покупки, принимать участие в местных выборах, платить налоги, сплетничать, обмениваться кулинарными рецептами или торговать акциями. Все что угодно. Электронная почта, уроки музыки. Возможности безграничны. Читайте объявления на городском сайте. Черт побери, даже учителя и те могут рассылать со своих компьютеров домашние задания, а школьники станут присылать им выполненные учебные работы. В наши дни компьютерные сети должны связывать все на свете: библиотеки, продовольственные магазины, баскетбольные команды, кружки классического балета. Всего и не перечислишь.

— А Служба безопасности штата может контролировать все эти телекоммуникационные потоки?

Мартин поколебался, но потом решил все же ответить.

— Разумеется, — согласился он с высказанной Клейтоном догадкой. — Но мы этого не афишируем. Люди отдают себе в этом отчет, но через год или два про это как-то забывается. Вернее сказать, это никого не трогает. И впрямь, какое дело мистеру и миссис Джонс, что Служба безопасности может прочесть все рассылаемые ими приглашения к званому обеду или отследить все покупки, сделанные ими в интернет-магазинах? Им наплевать, что мы можем с точностью до минуты определить, когда ими оплачен счет за бутылку вина или за цветочную композицию. А мы это знаем. И не только это, но заодно и то, достаточно ли у них денег на счете, чтобы делать такие траты.

— Да уж… — протянул Клейтон.

Он был просто ошеломлен. Привычный для него мир уплывал вдаль, потихоньку превращаясь в мираж, как это бывает со снами за секунду до пробуждения. Он вдруг поймал себя на том, что с трудом может вспомнить, как выглядит его университет или как пахнет его квартира. Все, что он мог вспомнить, — это хорошо знакомое чувство страха. Холодное и липкое. Но даже оно показалось ему далеким. Машина вошла в поворот, и Клейтона ослепила внезапная вспышка солнца. Он поднес руку к глазам, чтобы защитить их от невыносимо яркого света, и прищурился. Примерно через пару секунд способность видеть опять вернулась к нему.

— Хотите, мы проедем мимо одного из поместий? Они расположены за окраиной городка и достаточно уединенно. Обычно занимают площадь в десять и более акров. Главное и, наверное, единственное их преимущество состоит в том, что у вас практически нет соседей. Вот уж где можно всласть насладиться одиночеством! Но знаете, мы, черт возьми, обнаружили, что многие самые богатые люди предпочитают озелененные массивы, которые у нас преимущественно отводятся для расселения представителей наиболее зажиточной части среднего класса. Они обожают торчать на поле для гольфа или в рекреационном центре, расположенном поблизости от города. На мой взгляд, это занятно. Ну как, поедем смотреть, как живут богачи? Правда, самих их из машины увидишь черта с два, но вы хоть получите общее представление.

— А при строительстве жилья они тоже должны придерживаться типовых норм и проектов, как и все остальные?

— Нет, поместья и виллы сооружаются по индивидуальным проектам. Но поскольку количество архитекторов и подрядчиков невелико все из-за тех же проблем, связанных с необходимостью аккредитации и получения лицензии на работу в нашем штате, во внешнем виде построек наблюдаются некоторые черты сходства.

Внезапно в голову Джеффри пришла некая идея, но он пока предпочел не высказывать ее вслух. Вместо этого он указал на дорогу, ведущую прямо к фривею:

— Я хочу посмотреть на место, где в прошлый раз нашли тело.

Мартин одобрительно пробурчал что-то и направил машину к выезду на шоссе.

— Ну а как насчет вас, детектив? — спросил Клейтон через какое-то время. — Какой цвет ваш? Коричневый? Желтый? Может, синий или голубой? Какое место занимает коп в существующей здесь иерархии?

— Желтый, — медленно выдавил из себя агент Мартин. — Таунхаус сразу за окраиной деловой части Нового Вашингтона. Так, чтобы на работу приходилось ехать совсем недолго. Жены больше нет. Мы с ней расстались лет десять назад. Разошлись вполне полюбовно, то есть, насколько я теперь понимаю, с наименьшими психологическими издержками, которые только возможны в таких случаях. Еще до того, как я приехал сюда работать. Сейчас она проживает в Сиэтле. Один отпрыск в колледже, другой работает. Оба уже вполне взрослые. Старик-отец им теперь без надобности. Видимся нечасто. Так что живу один. — (Клейтон кивнул, потому что ему показалось, что этого требуют неписаные правила вежливости.) — Хотя здесь такое в диковинку.

— Что вы имеете в виду?

— У нас такое не поощряется. По здешним понятиям, взрослый мужчина не должен жить один. Правительство штата приветствует создание здоровых семей. Холостяки портят им всю картину. Они не вписываются и только заставляют всех нервничать. Конечно, с их небольшим присутствием приходится мириться. Как, например, в моем случае. А вообще-то, несмотря на самое тщательное анкетирование семей, которые хотят сюда переселиться, все равно в некоторых из них случаются разводы, хотя их тут совсем немного, не более десятой части от среднего по стране уровня. В основном семьи здесь все-таки не распадаются. В общем, как вы уже поняли, чтобы приехать сюда и осесть, нужно быть человеком семейным. Так что баров для холостяков тут очень мало. Практически их число приближается к нулю.

Джеффри снова кивнул, но на сей раз потому, что ему опять кое-что неожиданно пришло в голову. Он уже открыл было рот, чтобы заговорить, но тут же закрыл его и прикусил язык. «Держи рот на замке, — сказал он себе, — ведь ты здесь новичок и еще многого не знаешь». И он тут же пообещал себе попробовать разобраться в хитросплетениях здешней жизни как можно скорее.

Детектив прибавил скорости, и Клейтон откинулся на спинку сиденья. Предгорья выглядели куда более близкими, чем это было на самом деле. Отроги далеких хребтов поднимались над плоской зеленовато-коричневой равниной, выделяясь на ее фоне более темными оттенками тех же красок. Сперва ему показалось, будто это совсем близко, буквально рукой подать, но затем он понял, что до них еще несколько часов езды. На западе, напомнил он себе, расстояния обманчивы. Все, что ты видишь, находится куда дальше, чем кажется. То же самое, подумалось ему, справедливо и при расследовании дел, связанных с убийствами.

Где-то к середине дня они были уже недалеко от того места, где нашли тело третьей девушки. Прошло около часа после того, как они проехали последний населенный пункт, и дорожные знаки гласили, что теперь они находятся менее чем в ста милях от недавно проведенной границы между Западной территорией и Орегоном. Шоссе шло в горной местности, поросшей густым лесом, где царила гнетущая тишина. За последнее время им встретилось всего несколько автомобилей. Клейтону пришло в голову, что они попали в одно из самых пустынных мест в Америке. Настоящий медвежий угол. Человеческое жилье здесь встречалось редко, по всей видимости, потому, что никто не захотел жить в такой глухомани. Горные хребты, словно высеченные из серого гранита, казались все ближе и неприступнее. Островерхие зазубренные вершины были увенчаны снежными шапками. Суровая земля.

— Безлюдье, — проговорил Клейтон.

— Да, место дикое, — согласился Мартин. — Не навсегда, разумеется, но пока так и есть. — Немного поколебавшись, он прибавил: — Существуют психологические исследования, которые говорят, будто люди любят необжитые места и чувствуют себя там комфортно, если площадь их невелика по размерам. Поэтому мы специально сохраняем в тех местах штата, где запланировано развернуть капитальное строительство, небольшие лесные массивы, оборудуем там места для стоянок и ночевок, а все прочее остается в первозданном состоянии. Это делает чудаков, свихнувшихся на экологии, неимоверно счастливыми. Со временем вокруг этих островков нетронутой природы вырастают населенные пункты. Погодите, со временем жилье появится и здесь. Пройдет всего лет пять. Хотя, может, и десять. — Всмотревшись, он указал правой рукой куда-то в сторону. — А вон там старая дорога для лесовозов. Конечно, лесоразработки давно не ведутся. Зеленые эту битву выиграли. Но штат поддерживает эти дороги, чтобы ими могли пользоваться туристы. Рыбалка и охота здесь, кстати, что надо. И добираться удобно. Всего три часа езды от Нового Вашингтона. А от Нью-Бостона или Нью-Денвера и того меньше. Сейчас власти хотят попробовать наладить целую индустрию экотуризма. Поговаривают о том, чтобы построить лесные сторожки и заимки, а потом использовать их как турбазы, а также создать целую сеть специализированных магазинов, где продавалось бы все необходимое для любительской рыбалки и охоты. Из этой дикой природы при большом желании и хорошей организации можно выкачать целую уймищу денег.

— Наверное, благодаря этому ее и нашли, верно? Должно быть, на тело наткнулась пара рыболовов?

Детектив кивнул:

— Двое страховых агентов, которые решили провести денек на природе и половить радужную форель. Увы, добыча превзошла их ожидания.

Детектив свернул с автомагистрали, и машина принялась подпрыгивать на ухабах. Ее швыряло из стороны в сторону, словно небольшую лодчонку на море в бурную погоду. Позади них поднимались клубы пыли, а мелкие камешки, вылетавшие из-под колес, ударялись о днище автомобиля со звуком, напоминающим револьверные выстрелы. Эта тряска заставила седоков прекратить разговор. Так они проехали еще с четверть часа. Клейтон уже готовился спросить, сколько им еще осталось ехать, когда детектив затормозил у небольшого поворота.

— Некоторым такая езда нравится, — заговорил наконец Мартин. — Лично у меня от нее начинает болеть задница, но разные чудаки бывают от нее просто без ума. На мой взгляд, такую дорогу давно пора бы заасфальтировать, но мне сказали, что психологи утверждают, будто подобная тряска помогает людям утолить жажду приключений, не говоря уже о чувстве удовлетворения, возникающем, когда они наконец понимают, что те тридцать косарей, которые они выложили за свой полноприводный внедорожник, потрачены не зря.

Клейтон вышел из машины и тут же увидел лесную тропу, петляющую среди кустов и деревьев. У входа на нее виднелся коричневый деревянный стенд с прикрепленной к нему картой, запечатанной в прозрачный пластик.

— Мы уже на подходе, — произнес детектив.

— Ее тело нашли здесь?

— Нет, немного дальше отсюда. Примерно через милю. Может, немного ближе.

Путь между деревьями был расчищен, так что идти по тропе оказалось легко. Тропа была довольно широкая, по ней вполне могли идти двое. Под ногами лежала опавшая хвоя. Иногда то справа, то слева раздавались внезапные шуршащие звуки, если им случалось потревожить белку или бурундука. Пара черных дроздов при их приближении поднялась в воздух и с криками улетела прочь.

Детектив остановился. Под пологом леса было прохладно, и все-таки он вспотел от долгой ходьбы, как обычно случается с грузными мужчинами.

— Прислушайтесь, — сказал он.

Клейтон остановился и, прислушавшись, различил плеск воды.

— Речка течет примерно ярдах в пятидесяти отсюда, — пояснил Мартин. — Как нам показалось, те двое парней очень обрадовались, услышав это журчание. Не то чтобы ребята сильно устали, но шли они в болотных сапогах и к тому же тащили на себе рюкзаки, а в руках удочки. В общем, все барахло. Кроме того, тот день выдался довольно жарким. Больше семидесяти градусов.[44] Постарайтесь представить себе эту картинку. Так вот, заслышав, что впереди вода, они ломанулись вперед, не слишком обращая внимание на то, что вокруг. — Детектив указал направление и пропустил Клейтона вперед себя. Тот пошел через лес. — Джанет Кросс, — тихо произнес Мартин, двинувшийся за профессором на шаг позади него. — Так ее звали.

Шум воды становился с каждым шагом слышнее. Клейтон миновал последние деревья и внезапно оказался на каменном уступе, возвышавшемся футов на шесть над стремниной, где река бешено неслась по огромным валунам. Река показалась ему живой. Она бурлила, извивалась, зажатая между скалистыми берегами, — мускулистая и быстрая. Солнечные блики играли на ее поверхности, и она сверкала, как россыпь сияющих, переливающихся всеми цветами радуги бриллиантов в обрамлении белой пены.

Мартин встал рядом с ним:

— Рыбаки называют ее Голубой Лентой. Форели тут видимо-невидимо. Хотя ловить ее, говорят, непросто, слишком уж быстрое течение. А если поскользнешься на камне и свалишься в воду, то выбраться на берег не так-то легко. Но все равно это потрясающее место.

— Где было тело?

— Ах да. Тело. Очень симпатичная была девушка. Они ведь все симпатичные, не так ли, профессор? Ученица выпускного класса. Собиралась поступать в университет. Кстати, гимнастка, насколько мне известно. Хотела изучать педагогику младшей школы. — Детектив поднял руку и указал на большой плоский камень, нависавший над водой у самого берега. — Вон там.

Каменная плита была не менее десяти футов в ширину и плоская, как стол, немного наклоненный в сторону реки. Клейтону подумалось, что лежащее на ней тело должно было выглядеть военным трофеем — на возвышении, в сиянии воды.

— Черт побери, те двое рыбаков сперва подумали, что девушка просто решила позагорать без купальника. Такое, понимаете ли, у них было первое впечатление, потому что она лежала, раскинув руки, словно Христос на распятии. Они ее окликнули, но та не шевельнулась, тогда один из них пошел к этому камню вброд и запрыгнул на него… ну, остальное понятно… — Мартин покачал головой. — Глаза ее, должно быть, оставались открыты. И птицы их выклевали. Но во всем остальном тело так и осталось невредимым. И процесс разложения едва начался. Она пролежала так от двадцати четырех до сорока восьми часов, прежде чем эти ребята ее обнаружили. Не думаю, что им захочется еще раз порыбачить на этой реке.

Джеффри посмотрел вниз и обратил внимание, что камень, на котором нашли девушку, находится совсем рядом с берегом и покоится на усеянном мелкой речной галькой дне, покрытом водой всего лишь на какой-то фут. За ним виднелась совсем маленькая заводь. Пара больших камней, отгораживающих ее, как бы принимала на себя весь гнев бурной стихии, направляя основной поток к противоположному берегу. Профессор мало что понимал в рыбалке, но подозревал, что эта каменная плита подходит для нее больше всего. Лучшее место. Забрасывать спиннинг с дальнего ее края в заводь, должно быть, очень удобно. Человек, оставивший тело жертвы в этом месте, подумалось ему, не мог не принимать этого в расчет.

— Когда вы осматривали прилегающую местность… — начал Джеффри, но детектив перебил его:

— Одни только камни. Камни и вода. К тому же накануне того дня вечером прошел дождь. Никаких отпечатков пальцев. И никаких обрывков одежды, зацепившихся за сучок или колючку, тоже. Мы прочесали весь лес между рекой и дорогой, едва только не просеяли его через сито, и все зря. Никаких отпечатков шин. Единственное, что у нас было, так это само тело, лежащее здесь, словно свалившееся прямо с небес. — Мартин замолчал, а потом добавил, не отрывая глаз от места, где нашли девушку: — Я был в составе первой прибывшей сюда полицейской группы и потому знаю, что никаких следов преступника здесь действительно не имелось… — Агент покачал головой. Голос его казался ровным и невыразительным. — Вы когда-нибудь видели наяву нечто напоминающее ночной кошмар? Не сон, который когда-то вам снился, и не плод черной фантазии. И даже не одну из тех непонятно откуда знакомых вам картин или ситуаций, про которые принято говорить, что это дежавю. Нет, я стоял вот на этом самом месте, а она лежала вон там, и у меня было такое чувство, словно я попал в некогда виденный мною кошмар, который, как мне казалось, остался в далеком прошлом. Я видел ее раскинутые руки, ее соединенные вместе ноги, полное отсутствие крови или очевидных признаков борьбы. И я с первого взгляда понял, что мы ни черта здесь не найдем. Во всяком случае, ничего такого, что помогло бы нам раскрыть это преступление. А еще я знал, что когда подойду ближе, то увижу, что у нее отрезан указательный палец… И еще я понял, профессор, понял в тот самый миг, какой человек это сделал, и уже одного этого мне хватило с лихвой…

Голос детектива стал тише и смешался с шумом реки.

Джеффри не вполне был уверен в том, что голос его не дрогнет, но хорошо понимал, что напарник меньше всего ждет от него самоуверенного ответа. Он видел, как Мартин смотрит вниз, на плоский камень, и знал, что детектив в этот миг видит распростертое на нем тело девушки — так же ясно, как и в тот день, когда ее нашли.

— Он хотел, чтобы ее обнаружили, — проговорил Клейтон.

— Вот и мне пришло в голову то же самое, — отозвался Мартин. — Но почему именно здесь?

— Хороший вопрос. И непростой. Возможно, у него на то имелась особая причина.

— Место уединенное, но все-таки посещаемое. Поблизости он мог найти множество мест, где на нее не наткнулись бы никогда. А если в конце концов ее бы и обнаружили, то от тела остались бы одни скелетированные останки. Да он, черт возьми, мог просто утопить ее в реке. С точки зрения сокрытия преступления это было бы куда более логично — тогда бы мы уж точно никогда не смогли связать его с этим совершенным им преступлением. Но вместо этого маньяк принес ее сюда, что, даже принимая во внимание то, какого хрупкого телосложения она была и как силен он, наверняка стоило ему большого труда, и расположил ее тело так, словно специально хотел его преподнести нам чуть ли не на блюдечке.

— Думаю, он гораздо сильнее, чем, по всей видимости, выглядит, — проговорил Джеффри. — Сколько она весила? Наверное, фунтов сто пятнадцать?[45]

— Она была как тростинка. Тонкая и гибкая. Сто пятнадцать фунтов для нее даже многовато.

Джеффри отпустил внутренний тормоз и позволил себе говорить то, что думает, после чего слова его потекли, словно поток сознания:

— Убийца примерно с милю нес ее по тропе, а затем положил здесь, потому что хотел, чтобы девушку нашли именно таким образом, как это случилось. Это совсем не то, чтобы утопить кого-то и бросить в лесу. Это послание.

Мартин кивнул:

— Вот и я подумал о том же самом. Но счел не слишком уместным высказывать подобное мнение вслух. С политической точки зрения, вы ж понимаете. — Он скрестил на груди руки, продолжая смотреть на плоский камень и на быстро текущую воду, обрамляющую его края.

Джеффри был согласен с тем, что сказал детектив. Он вспомнил известную цитату, принадлежащую одному политику из Массачусетса,[46] однажды изрекшему, что вся политика совершается на местном уровне, и на этот раз подумал, что эти слова можно в полной мере отнести и к убийствам. Он принялся в уме оценивать прилегающую местность с точки зрения того, что та могла рассказать о человеке, которому пришла в голову странная мысль нести тело убитой им жертвы по безлюдному лесу целую милю лишь для того, чтобы оставить его лежащим на каменной плите, словно на пьедестале, с тем чтобы его нашли через день или два.

«Убийца человек осторожный, — пришел Джеффри к заключению, которое пока решил держать при себе, — и привык все тщательно планировать, а затем с максимальной точностью уверенно осуществлять намеченное. И этот человек прекрасно отдает себе отчет в том, каков окажется результат предпринятых им действий. При этом он хорошо знает методику раскрытия преступлений и прекрасно знаком с деятельностью коронеров и медицинских экспертов, а потому не оставляет им ни единой зацепки. То, что после него остается, — это лишь сам факт преступления, но ни в коем случае не улики».

Подумав, он прибавил, опять про себя: «Страшный человек».

— Те двое парней, которые нашли девушку, ну, рыбаки, какое они нашли объяснение для ее смерти?

— Мы сказали им, что она совершила самоубийство. Это их потрясло.

В этот момент на поясе у детектива ожил пейджер. Зуммер странно прозвучал посреди шороха ветра в кронах деревьев и плеска воды. Мартин пару секунд стоял, глядя на него странным взглядом, словно не в силах стряхнуть тягостное воспоминание. Затем отключил пейджер и достал из кармана пиджака сотовый телефон.

— Хорошо… Выезжаем… Наверное, часа через полтора… — проговорил он, выслушав сообщение, и отключил телефон. — Нужно ехать, — обратился он к Джеффри. — Нашли нашу беглянку.

Клейтон заметил, как побагровели шрамы от ожогов на шее Мартина.

— Где?

— Увидите.

— Ну и?..

Мартин с горьким выражением лица пожал плечами:

— Я же сказал, что ее нашли. Заметьте, я не говорил, будто она сама вошла через парадную дверь своего дома и упала в объятия заждавшихся родителей, немного сердитых, но все равно счастливых.

Он повернулся и быстро пошел по тропе назад к дороге, туда, где они оставили машину. Клейтон поспешил за ним, и постепенно звук низвергающих каскадов воды замер у него за спиной.

Профессор увидел огни за милю до того, как они подъехали к месту, где нашли труп очередной жертвы. Они неслись по ночному шоссе, свет фар разрезал темноту впереди них. Он опустил боковое стекло и услышал, как издалека доносится ровный и бесстрастный звук работавшего дизель-генератора. Они неслись на запад по плоской равнине, протянувшейся до самой границы с Калифорнией. Агент Мартин почти все время молчал и лишь сказал, что они снова едут в самую неблагоустроенную часть штата. Местность за окнами автомобиля изменилась. Здесь не было леса и скал, кругом перед ними расстилалась пустыня, поросшая кустарниками. Этот край в свое время весьма красочно изобразили писатели Запада, однако, подумалось Клейтону, на его примитивный взгляд жителя Восточного побережья, об этом крае можно было сказать одно: Бога, видимо, чем-то сильно отвлекли, когда Он был занят его созданием.

В нескольких сотнях ярдов от дизель-генератора, машин с зажженными фарами, фонарей и прожекторов был выставлен дорожный блокпост. Полицейский из Службы безопасности штата в полной боевой амуниции стоял рядом с ограждением из оранжевых конусов. Он сперва сделал им знак остановиться, но потом, заметив на ветровом стекле машины красный пропуск, помахал рукой, разрешая проезд. Подъехав к нему, агент Мартин все же затормозил:

— Какая официальная версия?

Полицейский кивнул ему, отдал честь и ответил:

— Разрыв водопроводной трубы, впереди размыта дорога. Мы направляем автомобили в объезд по шоссе номер шестьдесят. К счастью, машин пока было не больше десятка.

— Кто ее обнаружил?

— Двое геодезистов. Они все еще там.

— Наши или приехали сюда на заработки?

— Приезжие.

Мартин кивнул и направил машину дальше.

— Держите рот на замке, — сказал он Клейтону. — То есть, конечно, вы можете задавать вопросы, если потребуется, и вообще делайте свою работу, но постарайтесь не привлекать к себе излишнего внимания. Не хочу, чтобы кто-то принялся расспрашивать меня, кто вы такой. А если кто-нибудь все-таки спросит, я отвечу, что вы специалист. С одной стороны, такой ответ обычно способен удовлетворить кого угодно, а с другой — он, черт возьми, более чем общий и, если задуматься, может означать вообще все на свете.

Джеффри ничего не ответил. Машина рванулась вперед, и через пару минут детектив уже припарковал ее позади двух сверкавших белой краской автофургонов, на боках каждого из которых красовалась эмблема Службы безопасности штата, но не было надписей. Джеффри посмотрел на фургоны и вдруг сообразил, что это передвижные криминалистические лаборатории. В штате, где, как предполагалось, не может быть преступлений, их наличие старались не афишировать. Он улыбнулся своим мыслям. Конечно, они лицемерят. Однако все-таки одной вещи невозможно не оценить: скрытности им не занимать. Верно, у них в Пятьдесят первом штате есть еще много такого, о чем никто даже и не догадывается. Он вышел из машины. Ночь здесь выдалась холодная, и он поднял воротник куртки.

Их встретил еще один полицейский при полной выкладке.

— Это в четверти мили отсюда, — сказал он, указывая рукой в направлении светившихся в темноте огней.

Мартин пошел вперед — так быстро, что Клейтону пришлось перейти на бег трусцой, чтобы за ним поспевать.

Группа прожекторов, напоминающих мощные софиты, выхватывала из темноты полосу скошенной травы. Джеффри сразу же увидел, что на освещенной площадке работает несколько бригад криминалистов. Так, целых три группы занимались тщательным осмотром почвы — песчаной, с большим количеством камней. Они пытались найти волокна материи, отпечатки ног или автомобильных шин, а также любых других свидетельств разыгравшейся здесь трагедии. Он понаблюдал за ними несколько секунд, словно тренер, который смотрит на тренировку своих подопечных. «Движения слишком быстрые, — подумал он. — Им не хватает терпения. Если тут есть какие-то следы, на которые можно не обратить внимания, они на них, конечно, внимания не обратят». Он повернулся и увидел криминалистов из другой группы, работавших возле тела. Среди них он заметил человека, который, несмотря на ночную прохладу, работал в одной рубашке. Он был в белых резиновых перчатках, которые время от времени высвечивали лучи прожекторов. Джеффри решил, что это судмедэксперт.

Он шел следом за агентом Мартином, посматривая по сторонам. «Этого следовало ожидать», — промелькнула у него в мозгу быстрая мысль. Пожалуй, именно предчувствие чего-то подобного его в последнее время и посещало.

На ходу он покачал головой. «Ничего они здесь не найдут», — сказал он себе. Полицейские расступились, чтобы дать им пройти, и Клейтон увидел тело девушки. Его напарник крепко выругался себе под нос.

Девушка была нагой и лежала в центре широкой ровной площадки, покрытой мелкой галькой. Лежала она, подогнув колени, лицом вниз и вытянув руки вперед, как мусульманин во время намаза, обратившись в сторону Мекки. Джеффри отметил, что и она уложена головой на восток.

Приглядевшись внимательнее, он заметил, что на спине у нее есть какой-то знак. По всей видимости, его вырезали после смерти, поскольку крови видно не было. Собственно, крови вообще почти не было, разве что из-под тела расползлось небольшое пятно, судя по всему натекшее уже после смерти. Девушку явно убили в другом месте, а потом привезли сюда.

Посмотрев на руки, он увидел, что на левой не хватает указательного пальца. Не на правой, как у предыдущих жертв, а именно на левой. Он невольно приподнял бровь. С первого взгляда было невозможно определить, какие у нее еще повреждения. Лица ее тоже не было видно. Она лежала, уткнувшись головой между вытянутыми вперед руками.

Словно в молитве, подумалось ему.

Мартин между тем указал на тело и громким голосом спросил у судмедэксперта в белых перчатках:

— От чего наступила смерть? Как ее убили?

Судмедэксперт наклонился и ткнул пальцем, показывая на трупе маленькое красноватое пятнышко у самого основания черепа, где в длинных белокурых, со слегка рыжеватым оттенком волосах запеклось немного крови.

— Это входное отверстие, — пояснил он. — Выходное должно быть с другой стороны. Узнаем, когда перевернем. На вид довольно большое. Возможно, девятимиллиметровый калибр. Впрочем, возможно, пуля осталась в теле.

Джеффри снова вгляделся в знак, который маньяк вырезал на спине, и наконец понял, что это такое. Он попятился. Ему показалось, что от ярких софитов дохнуло жаром. Кровь бросилась в лицо. Ему захотелось перейти в более темное место, где было бы прохладнее. Он отошел в сторону и, повернувшись, стал смотреть на людей, обступивших труп. Нагнувшись, он прикоснулся к песчаной почве и попробовал ее на ощупь, потерев песчинки между пальцами. Выпрямившись, он увидел, что к нему идет агент Мартин.

— Это, черт побери, вовсе не наш подопечный, — сказал Мартин, приблизившись. — Просто дьявольщина какая-то! Это мог быть или ее бойфренд, или сосед, с детьми которого она нянчилась, или каким-то образом проскользнувший через сито иммиграционных проверок какой-нибудь извращенец из ее школы, который преподает у них гимнастику… или работает дворником… черт возьми, да кто угодно, только не тот, кого мы ищем. Вот дерьмо! Не думал, что такое бывает. Где угодно, только не здесь! Вот уж кто-то насвинячил так насвинячил.

Джеффри прислонился к большому камню.

— Почему вы думаете, что это не наш? — спросил он.

— Какого черта, профессор, да вы же сами все видите не хуже меня. Другое положение тела. Причина смерти тоже другая: пистолетный выстрел. Знак на спине, его тоже раньше не было. И наконец, этот чертов указательный палец. Он отрезан совсем не на той руке. Ведь у всех трех предыдущих жертв он отсутствовал на правой. А теперь его нет на левой.

— Но ведь и эта девушка убита где-то в другом месте, а потом привезена сюда. Кстати, чем занимались геодезисты, когда ее нашли?

Мартин на какой-то миг насупил брови, но потом все-таки ответил:

— Проводили съемку на территории, предназначенной для строительства нового города. Предварительные работы. Это был их первый день на новом месте. Трудились с самого утра и уже собирались сворачиваться, но все-таки захотели пройтись еще по одному участку. Тут ее и нашли. Один из этих парней увидел ее прямо у себя в видоискателе… А почему, собственно, вы об этом спросили?

— Да потому, что где-то, наверное, лежит план соответствующих работ, верно? Или какое-то распоряжение, согласно которому было ясно, что геодезисты в скором времени, рано или поздно, должны добраться до этого места. Понимаете?

— Конечно, это должно быть отражено в каких-то документах. Так делают всегда, когда планируется строить новый город или поселок. Кстати, об этом можно прочесть и на электронных сайтах.

— А вы знаете, что вырезано у нее на спине? — спросил Клейтон.

— Даже не догадываюсь. Какой-то геометрический узор?

— Пентаграмма.

— Ну ладно, пускай пентаграмма. Что из этого?

— Эту фигуру обычно ассоциируют с дьяволом и с поклонением дьяволу.

— Вот дерьмо! А ведь вы правы. Но как вы себе их представляете, этих колдунов или ведьм? Сколько их тут, по-вашему, шастает по нашим краям? Они что, бегают нагишом, лают на луну, трахаются, делятся опытом, как перерезать горло петуху или кошке? Это что, вроде тех психов, как в Южной Калифорнии?[47] Это все, что мне надо знать.

— Нет, тут другое, хотя убийца, скорее всего, хотел, чтобы вы восприняли совершенное им убийство именно как ритуальный акт сатанистской церкви. Если бы вы пошли по ложному следу, то затратили бы много усилий и потеряли много времени. Причем очень много времени и очень много усилий.

— Вы так думаете, профессор?

Джеффри молчал, устремив взгляд в небо, колеблясь с ответом. Весь черно-белый небесный купол был усеян звездами. «Как-нибудь на досуге, — подумалось ему, — стоило бы заняться астрономией. Хорошо бы знать, где Орион, где Кассиопея и как называются другие созвездия. Тогда я мог бы ночью поднять голову и увидеть, что все вокруг понятно и на небесах царит полный порядок».

Он опустил глаза и посмотрел на детектива.

— Это наш подопечный, — сказал он. — Просто он поумнел.

— С чего вы это взяли?

— Те, другие, были ангелами, с глазами, открытыми навстречу Богу, с широко раскинутыми в приветственном жесте руками, словно готовыми Его обнять. А у этой жертвы на спине оставлен знак Сатаны, и она молится не небесам, а земле. И палец отсутствует на левой руке. Ведь известно, что, согласно некоторым верованиям, именно левая рука принадлежит дьяволу. Правая — Богу, а левая — Сатане. Он все перевернул. Та же самая картина, только вывернутая наоборот. Небеса и ад. Разве это не та самая дихотомия, с которой мы постоянно имеем дело? Разве это не то же самое, чего вы пытаетесь избежать?

Мартин сердито фыркнул:

— То, что вы говорите, похоже на какую-то церковную абракадабру. Этакое социологическо-религиоведческое дерьмо. Нет, вы скажите мне по-простому: почему пистолет, почему не нож, как раньше?

— Потому, — холодно ответил Джеффри, — что способ убийства для него не так и важен. Думаю, ему совершенно наплевать на то, чем и как предать смерти этих юных девушек. Его интересует акт, предшествующий убийству, во всем многообразии деталей, во всей его полноте, цельности и нераздельности. Он похищает, по сути, ребенка и обладает им физически, психически, эмоционально, а затем оставляет, где его могут найти. Какой смысл писать картину, а потом никому не показывать? И какой смысл писать книгу, которую никто не прочтет? Нет, именно мысль о том, как будет воспринято его произведение, наполняет душу художника трепетом и волнением. Именно в предвкушении этого момента его охватывает трепет.

Профессор замолчал и подумал: как оставить свой след в истории, когда за многие века та уже и без того испещрена следами бессчетного множества других людей?

— Откуда вы все это знаете? — подумав, спросил Мартин. — И почему так уверены?

«Я знаю это потому, что знаю», — молча сказал про себя Джеффри.

Повторять это вслух он не стал.

Было уже далеко за полночь, когда Мартин высадил Клейтона из машины перед главным корпусом здания общественных учреждений штата. Обменявшись обычными для такого позднего часа сентенциями, мол, утро вечера мудренее, детектив тронул машину и оставил профессора в одиночестве возле громадной бетонной глыбы здания, где Клейтону предстояло провести ночь. Соседние здания корпораций были заперты на ночь, и окна в них были темные. Лишь кое-где светились логотипы и таблички с названием фирм. Парковочные стоянки были пусты. Вдалеке виднелось сияние огней в центральной части Нового Вашингтона, но город был далеко, а здесь стояла полная тишина. Профессор передернул плечами, будто бы от ночной свежести, но на самом деле ему хотелось стряхнуть навалившееся одиночество.

Он повернулся спиной к темноте и быстрым шагом прошел внутрь здания. В центре вестибюля находилась длинная стойка, за которой сидел одинокий работник в униформе, совмещающий функции охранника и дежурного администратора. Лицо у него было освещено голубыми отсветами, исходящими от небольшого телеэкрана. Он помахал Клейтону рукой.

— Сильно припозднились, да? — сказал он, не слишком рассчитывая на ответ. — Позвольте, я отмечу ваш приход.

— Кто там выигрывает? — спросил Клейтон из вежливости.

Журнал, где он должен был расписаться, оказался пустым: желающих войти в здание в неурочный час, кроме него, не было. Имя Клейтона было единственным.

— Счет пока равный, — ответил дежурный, не удосужившись объяснить, кто играет, забрал обратно журнал и снова увлекся игрой, транслирующейся по телевидению.

Джеффри подумал было, не поболтать ли с ним, но он устал и решил, что выспаться для него сейчас гораздо важней, чем выслушивать мнение вахтера о жизни, спорте и сегодняшнем дежурстве, сколь интересными те, возможно, ни оказались бы. Он направился к лифту, поднялся на свой этаж и медленно пошел по длинному коридору, заполнив звуком шагов все его пространство.

Он приложил ладонь к считывающему устройству, и дверь с легким щелчком открылась. Толкнув ее, Клейтон вошел внутрь и сразу направился в душ. Он сказал себе, что ему стоило бы многое записать — во-первых, чтобы не держать лишнее в памяти, а во-вторых, ему представлялось важным вести записи своих наблюдений, а также записывать все приходившие в голову мысли в своего рода дневник, чтобы, когда придет время передать дело в суд, он смог бы с его помощью связно изложить все, чему стал свидетелем. В итоге он сообразил, какие коррективы нужно внести в написанное мелом на доске. Он подумал об этом уже у двери спальни, но чувство неисполненного долга заставило его бросить взгляд на два столбика, составленные им этим утром.

То, что он увидел, буквально пригвоздило его к полу.

Джеффри даже прислонился спиной к стене, дыхание его участилось, и он быстро оглянулся по сторонам, чтобы убедиться, все ли на месте. Затем его взгляд вернулся к доске. «Нет, — подумалось ему, — такого просто не может быть. Это ошибка. Возможно, глупая шутка уборщиков. Должно же быть какое-то простое разумное объяснение».

Но на ум ничего не приходило, кроме очевидного.

Джеффри даже присвистнул, сказав самому себе: «Вот тебе и вся секретность».

Он так и остался стоять, глядя во все глаза на доску, блуждая глазами по ее пустой половине. Слова «ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ Б: преступник неизвестен» были стерты.

Медленно и осторожно, как человек, который идет в темной комнате и боится оступиться, он подошел к доске. Взял в руки кусок мела, повертел нерешительно, будто опасаясь, что за ним кто-то подсматривает, а затем, силой воли подавив панику, аккуратно написал все заново. В голове была одна мысль: «Пусть о том, что ты здесь побывал, будем знать только мы двое».


Глава 10


Тревожные мысли Дианы Клейтон


Диана Клейтон смотрела на дочь и размышляла о своих страхах, а также о том, что, хотя поводов для беспокойства у нее имелось более чем достаточно, хорошо было бы не допустить открытого их проявления, сколь бы сильными они на самом деле ни были. Она с деланой невозмутимостью сидела на потертом белом диване в своей маленькой комнате и медленно потягивала холодное пиво прямо из бутылки. Сделав небольшой глоток, она ставила ее на колени и принималась водить пальцами по горлышку вверх и вниз — таким движением, которое в исполнении женщины более молодой выглядело бы чрезвычайно сексуальным, но у нее лишь выдавало глубоко запрятанную нервозность.

— На самом деле ничто не указывает на то, что между убийцей и автором посланий имеется какая-то связь, — говорила она резким голосом. — Это мог быть кто угодно.

Сьюзен слушала ее, расхаживая по комнате. Незадолго до этого она на пару секунд уселась в кресло, потом встала и перешла в другой угол, где плюхнулась было в кресло-качалку с жесткой спинкой, но потом, решив, что сидеть в нем слишком неудобно, поднялась и снова принялась шагать из угла в угол в состоянии, немногим отличающемся от того, которое испытывает большая рыбина, когда, заглотив крючок и туго натянув леску, начинает метаться то вправо, то влево.

— Это верно, — произнесла Сьюзен саркастическим тоном, который, как она знала, должен был расстроить мать, а возможно, даже обидеть. — Тот человек действительно мог оказаться кем угодно. Например, простым парнем, который по случайному стечению обстоятельств последовал за мной и тем засранцем в дамскую комнату, случайно имея при себе охотничий нож, который сумел быстро сориентироваться в ситуации и, недолго думая, решил пустить свой нож в ход, чтобы прирезать того ублюдка, — взял и не моргнув глазом тут же исполнил задуманное, причем умело и с удовольствием. А затем, поняв, что я теперь спасена от кое-чего пострашнее смерти, потихоньку ретировался, будучи не слишком большим охотником до светской болтовни и хорошо понимая, что женский туалет вовсе не самое удобное место для знакомства с дамой! — При этих словах Сьюзен метнула через всю комнату гневный взгляд, адресованный ее собеседнице. — Не глупи, мама! Кому еще быть, как не ему! — Она перевела дыхание и добавила: — Кем бы он, черт возьми, ни был! — Потом она достала блокнот, вырвала из него листок с расшифровкой загадочного послания и показала матери. — Я всегда был с тобой, — произнесла она мрачно. — И мне еще повезло, что он оказался поблизости этим вечером.

Диане эти слова ее дочери показались ударом грома, внезапно раздавшегося в ее маленькой комнатке.

— Но ты ведь была вооружена, — возразила она. — Что могло с тобой случиться?

— Тот пьяный мерзавец собирался высадить дверь в кабинке, и я приготовилась выстрелить ему прямо между глаз или между ног, уж куда получилось бы.

Сьюзен еще пробормотала себе под нос пару ругательств, после чего подошла к окну и принялась всматриваться в ночную темноту. За окном было мало что видно, так что она, приложив козырьком ладони, приблизила лицо к стеклу. От нагретой за день и еще не просохшей земли поднимался пар. Больше ничего не напоминало о вечерней грозе, разве лишь несколько упавших пальмовых листьев, да лужицы в выбоинах на дороге, да еще та жаркая духота, которая после дождя становится только сильнее. Сьюзен ждала, пока глаза привыкнут к темноте, сама не зная, хочет ли она убедиться, что здесь никого нет, или же разглядеть в ночной темноте силуэт человека, притаившегося среди теней, чтобы исподтишка наблюдать за ней откуда-нибудь из угла.

Она никого не увидела, но уверенности это ей не прибавило. После недолгого раздумья она протянула руку и с шумом опустила жалюзи.

— Что меня действительно тревожит, — произнесла она медленно, повернувшись к матери лицом, — так это не то, что случилось, а то, как это случилось.

Диана кивнула, поощряя дочь продолжать говорить, и подумала, что именно это как раз больше всего беспокоит и ее саму.

— Ну и?..

— Видишь ли, он ни минуты не колебался, — продолжила Сьюзен. — Во всяком случае, ничего подобного я не заметила. Вот этот пьяный мерзавец, у которого на уме бог весть что, по меньшей мере изнасилование, бьет ногой в дверь моей кабинки. В следующую же секунду я слышу, как открывается дверь туалета, после чего у моего преследователя хватило времени только на то, чтобы вымолвить: «Какого черта?» — и его песенка была спета. Раз — и готово! Лезвие ножа, бритвы или чего там еще должно было заранее оказаться у моего незваного спасителя в руке, готовой пустить его в дело. Он пришел в туалет, уже зная, что сделает, и ему не потребовалось ни секунды, чтобы оценить ситуацию. Не понадобилось ни секунды на проявление беспокойства, удивления, раздумья или хотя бы на замах… Он даже не попробовал сперва применить угрозу. Он просто сделал шаг вперед и полоснул парня по горлу. Вжик — и все!

Сьюзен шагнула и сделала выпад рукой, выбросив ее вперед быстрым, разрезающим воздух движением.

— Нет, никакой не «вжик», — сказала она спокойно, — это было гораздо быстрее.

Диана прикусила губу, но потом все-таки заговорила:

— Подумай, а не заметила ли ты чего-то… Может быть, это убийство на самом деле совсем не то, чем оно тебе показалось на первый взгляд? Может, это и вправду нечто совсем другое? Не обратила ли ты внимание на что-то такое…

— Нет! — отрезала Сьюзен. Потом она помолчала, еще раз воскрешая в памяти сцену в дамской комнате бара. Она вспомнила темно-красную кровь, натекшую под мертвеца, и то, как резко та контрастировала со светлым линолеумом, покрывающим пол в туалете. — Его ограбили, — медленно добавила она. — Во всяком случае, бумажник был раскрыт и лежал на полу рядом с ним. Может, это тянет на твое «что-то»… А еще у него на брюках была расстегнута ширинка.

— Что-то еще?

— Больше ничего не могу вспомнить. Я постаралась там не задерживаться.

Диана крепко задумалась об открытом бумажнике.

— Думаю, нам надо позвонить Джеффри, — решила она. — Он смог бы нам все объяснить.

— Почему? Это моя проблема. Единственное, чего мы добьемся, так это того, что напугаем его. А этого вовсе не нужно делать.

Диана принялась возражать, потом подумала, что это и вправду была не совсем удачная идея. Она посмотрела на дочь, пытаясь угадать, что кроется за этим ее гневным взглядом и непреклонным видом, а затем ощутила подавленность, темную, мрачную тоску, потому что наконец осознала простой факт: все эти долгие годы она была настолько одержима стремлением защитить своих детей физически, что проглядела необходимость защищать их в каком-либо ином смысле. «Сопутствующий ущерб, — сказала она самой себе. — Гроза. Сильный ветер валит дерево, при этом оно падает на высоковольтную линию, провода рвутся и повисают, касаясь мокрого асфальта, покрытого лужами и потому прекрасно проводящего электричество, в результате от удара тока гибнет ничего не подозревающий мужчина, выгуливающий собаку, в то время как небо расчищается от облаков и на нем загораются звезды. То же самое произошло и с моими детьми, — подумала она горько. — Я спасла их от грозы. Но и только».

Сомнение сделало ее голос еще тверже.

— Джеффри — специалист по убийствам, — произнесла она жестко. — По всем их разновидностям. И если нам действительно что-то угрожает — в чем мы на самом деле не до конца уверены, но что может оказаться вполне вероятным, — он имеет полное право об этом знать, потому что его опыт вполне может нам пригодиться.

Сьюзен фыркнула:

— У него есть его собственная жизнь с ее собственными проблемами. Нам следует сперва убедиться, что нам нужна его помощь, и лишь потом ее просить.

Она произнесла это так, будто ставила точку, последнюю и окончательную, подводящую итог всяким спорам, словно ее слова что-то доказывали. Но мать ее по-прежнему считала иначе.

Диане хотелось спорить, но она внезапно почувствовала, как острая боль разрывает внутренности, и она судорожно задышала, чтобы ее утихомирить. Боль была как удар током, от которого напрягались все нервы. Диана дышала и ждала, пока пройдет приступ, и через пару секунд он и в самом деле прошел. Она тут же напомнила себе, что рак, прижившийся у нее внутри, не интересуют ее чувства и что ему уж точно нет дела до ее проблем. В этом смысле ее убийца был антиподом тому, кто напугал ее дочь. Он действовал очень медленно и был омерзительно терпелив. Он мог причинить не меньшую боль, чем человек с острым ножом, но только сам выбирал время. Он предпочитал орудовать не спеша, но обещал смерть столь же верную, как от ножа или выстрела.

У нее закружилась голова, но Диана постаралась взять себя в руки и снова несколько раз глубоко вдохнула, как ныряльщики перед погружением.

— Ну хорошо, — осторожно сказала Диана. — О чем тебе говорит пустой бумажник?

Сьюзен пожала плечами, но, прежде чем она успела что-либо произнести в ответ, ее мать продолжила:

— Вот и твой брат сказал бы тебе, что мы живем в мире, полном насилия, в котором ни у кого нет ни времени, ни желания по-настоящему раскрывать преступления. Полиция существует лишь затем, чтобы хоть как-то поддерживать порядок, что они и делают, хотя, на мой взгляд, с излишней жестокостью. И когда совершается преступление, которое можно раскрыть по горячим следам и тут же наказать преступника, они это делают, помогая телеге правосудия хоть как-то двигаться по ухабам жизни. Но чаще всего, за исключением разве что случаев, когда жертвой оказывается важная персона, преступление предпочитают либо проигнорировать, либо списать на царящее в стране беззаконие. А убийство в женском туалете какого-то полупьяного, сексуально озабоченного младшего клерка едва ли тянет до уровня политического. Теперь представим себе на минутку, что им почему-то заинтересовался какой-нибудь полицейский. Что он увидит в первую очередь? Валяющийся на полу пустой бумажник и расстегнутую ширинку. Ага, подумает он, все понятно! Банальное ограбление. И он тут же представит себе, что в этот не слишком дорогой и не слишком приличный бар зашла подзаработать парочка шлюшек, которые взялись парня обслужить, а на самом деле обчистили и прирезали. А может, это сделал их сутенер. И к тому времени, как этот, и без того заваленный работой, детектив наконец поймет, что случай, казавшийся столь очевидным, совсем таковым не является, дело превратится в очередной «глухарь», расследовать который у него не будет никакого желания. Поэтому он положит его в папку и засунет подальше, куда-нибудь в самый низ стопки из сотни других дел. А когда он обнаружит, что в баре не было камеры наблюдения, которая могла бы дать ему видеозапись всех, кто заходил в туалет и выходил из него, то и вовсе поставит на деле крест. Твой брат обязательно рассказал бы тебе о том, что убийца вышел сухим из воды, всего-навсего забрав у того парня наличные и оставив бумажник лежать на полу. Это же проще простого.

Сьюзен выслушала эти рассуждения, затем поколебалась и наконец сказала:

— Я могла бы пойти в полицию.

Диана замахала на нее руками:

— И чем, ты думаешь, это сможет нам помочь, если ты сама прекрасно подходишь на роль подозреваемой в убийстве? Сама подумай. Ну разве можно поверить в твою историю о том, что за тобой кто-то тайно следит? Кто-то, у кого нет ни имени, ни внешности, о котором нам известно лишь по двум таинственным запискам, оставленным неподалеку от нашего дома. И вдруг оказывается, что этот «мистер икс» достаточно проворен для того, чтобы отправить на тот свет любого, кто подойдет к тебе с угрозами. Ну прямо-таки посланец сил зла, приставленный к тебе ангелом-хранителем…

Диана остановилась на полуслове.

Голова опять закружилась, и боль еще раз пронзила тело.

Она медленно, осторожно протянула руку за пузырьком с таблетками, стоящим прямо перед ней на кофейном столике, встряхнула их и высыпала на ладонь две штуки. Она запила оставшимся на дне бутылки глотком горького теплого пива.

Но самую острую боль доставила ей не болезнь, опять заявившая о себе, а последние сказанные ею слова. Посланец сил зла, приставленный к тебе ангелом-хранителем. Она знала лишь одного человека, который соответствовал бы этому определению.

«Но ведь он умер, черт бы его побрал! — едва не выкрикнула она. — Он мертв уже много лет! И мы от него свободны!»

Конечно, эти слова она не произнесла вслух. Однако вызванный ими внезапный страх осел где-то внутри, недалеко от того места, где начинались приступы боли, изнурявшей ее тело.

Тем вечером они ужинали мирно и спокойно, без препирательств о таинственных посланиях или убийстве в баре. И уж конечно, они не вели разговоры о том, какие действия им предпринять. После еды они разошлись по своим комнатам. Сьюзен стояла у изножья постели, понимая, что, несмотря на усталость, не сможет уснуть. Наконец она, дернув плечом, отошла от кровати и села в рабочее кресло перед письменным столом. Потрогала клавиатуру и поняла, что должна немедленно составить новое послание человеку, который, как она думала, ее спас.

Она сидела перед компьютером и покачивалась в кресле вперед и назад.

«Меня спас тот, кто мне угрожает», — произнесла она про себя.

С кривой усмешкой она подумала, что куда лучше оценила бы всю иронию данной ситуации, если бы эта история приключилась с кем-то другим. Затем она выпрямилась в кресле и включила компьютер.

Играя словами и фразами, она все никак не могла найти того, что ее удовлетворило бы. Дело в том, что она сама не знала, о чем хочет написать. Испытывая чувство разочарования и неудовлетворенности, она с силой оттолкнулась от стола и, поднявшись с кресла, пошла в чулан, в котором хранилось оружие. На задней стенке висел ее автомат, на полке лежали несколько пистолетов, стояли коробки с патронами. На соседней полке — катушки для спиннинга, леска, нож для разделки рыбы в ножнах, три прозрачные коробочки, выпускаемые специально для рыболовов фирмой «Майран», набитые ярко окрашенными мормышками, мелкими блеснами и приманками. Там имелись также используемые в качестве наживки муляжи тараканов для ловли тарпона, несколько отличных имитаций креветок и замысловатые наживки, известные в Америке под названием «Сумасшедший Чарли», не говоря уже о мелких крабиках, которых она ловила для наживки. Сьюзен взяла в руки одну из этих коробок и потрясла.

Интересно, подумалось ей, почему приманки, самые популярные у рыб, чаще всего не имеют особого сходства с существами, послужившими для них прототипами? Зачастую приманка, на которую ловится самая большая рыба, лишь отдаленно напоминает формой или цветом соответствующее лакомство. Это сплошное надувательство, скрывающее в себе смертоносный крючок.

Сьюзен вернула коробку обратно на полку и потянулась за длинным рыбным ножом. Достав его из черных ножен из кожзаменителя, она провела пальцем по тупой стороне лезвия. Оно было узкое, немного изогнутое, словно ухмылка палача, а режущий край был острый как бритва. Сьюзен переложила нож из одной руки в другую и осторожно, чтобы не порезаться, поднесла к острию кончик пальца. Она постояла неподвижно. Затем быстро вскинула нож вверх, к глазам, и остановила в нескольких дюймах от лица.

— Примерно так, — пробормотала она себе под нос и сделала быстрый выпад вперед, как незадолго до того в комнате матери, только теперь рассекла воздух не голой рукой, а ножом, прислушиваясь, не свистнет ли он в воздухе.

«Без звука, — подумала она, — без предупреждения. Так и не узнаешь, что приближается смерть».

Она передернула плечами, словно содрогнувшись, вернула нож в чехол и положила обратно на полку. Затем она вернулась к компьютеру и быстро напечатала:


Почему ты преследуешь меня?

Чего ты хочешь?


А затем прибавила, почти жалобно:


Я хочу, чтобы меня оставили в покое.


Сьюзен посмотрела на слова, которые только что написала, глубоко вздохнула и принялась их зашифровывать, превращая в головоломку, которую смогла бы разместить в журнале в своей колонке.

«Послушай, Мата Хари, — прошептала она, обращаясь к своему второму „я“, — постарайся придумать что-нибудь по-настоящему трудное и головоломное. Пусть ему понадобится побольше времени, чтобы разгадать новую загадку. Дело в том, что мне хотелось бы иметь в запасе несколько дней, за которые я смогла бы придумать, как поступить дальше».

Диана сидела на краю кровати и думала о метастазах, медленно съедающих ее изнутри. Как ни странно, ей был интересен ее враг, хотя и с какой-то извращенной точки зрения. С какой стати болезнь прицепилась к ее поджелудочной железе? Это казалось Диане капризом вероломной судьбы. За свою жизнь она часто беспокоилась о различных вещах, но ей никогда и в голову не приходило, что подведет ее именно этот столь глубоко запрятанный орган.

«Хотелось бы знать, — подумала пожилая женщина, пожав плечами, как иногда ей приходилось делать, — на что она похожа, эта поджелудочная железа, и какого она цвета? Может, красная? Или зеленая либо лиловая? И как выглядят на ней пятнышки злокачественной опухоли? Наверное, черные? И чем она занималась раньше, эта железа, до того как принялась медленно убивать свою хозяйку? Зачем она нужна человеку? И для чего вообще нужны все эти внутренние органы, эти печень, желудок, почки, прямая кишка и остальной кишечник? И почему болезнь не затронула их?» Диана относилась к своим тканям и органам как к деталям какого-то двигателя внутреннего сгорания, который может плохо работать из-за низкого качества бензина. Ей вдруг захотелось засунуть руку поглубже в свой организм, одним махом вырвать вышедший из строя орган, а потом бросить его на пол и, как следует отчитав, запретить ему себя убивать. Ее переполняли гнев и чувство неистовой ярости оттого, что какой-то невесть куда запрятанный незначительный орган, сущее ничтожество, какая-то малявка, собрался лишить ее жизни. «Нужно срочно что-то с этим делать, — сказала она себе. — Надо как-то брать ситуацию под контроль».

Тут она вспомнила, как много лет назад взяла в свои руки собственную жизнь, и решила: нужно то же самое сделать и со своей смертью.

Встав, она пересекла комнату. Дожди на островах Киз яростные, подумала Диана. Небесные хляби вдруг разверзаются, и начинается сущий потоп — типа того, который приключился этим вечером. Казалось, небеса взбесились и обрушили на архипелаг черную стену воды, падение которой сотрясло и ослепило весь окружающий мир.

А тот, другой, дождь, который она помнит до сих пор, был холодный и неприятный на ощупь. Он словно плевался на нее и шипел от злости. Он был какой-то тревожный, готовый поддержать все страхи, которые рождались в ней, как лава в вулкане, а потом извергались, выползая наружу. У того дождя не было решительности, грозовых ливней на островах Киз, к которым она так успела привыкнуть. И в ту ночь, когда она оставила дом, расставшись с прошлым и со всем, что у нее было в первые тридцать лет жизни, на беглянку пролился целый дождь сомнений.

В дальнем углу стенного шкафа у себя в спальне она хранила маленькую шкатулку, которую теперь нашла позади кое-каких старых полотен, засохших тюбиков с краской и кистей. Около секунды она бранила себя за то, что забросила живопись. «Для этого не было никакой причины, — сказала она. — Даже если ты умираешь».

Она не подозревала, что ее действия невольно воспроизводят действия дочери и она бессознательно подражает ей. Только если Сьюзен взяла в чулане нож, то Диана отыскала в своем стенном шкафу маленькую шкатулку с запрятанными в нее разными памятными вещицами.

Шкатулка была сделана из темного дешевого металла. Когда-то на ней имелся замочек, но ключ от него потерялся, и шкатулку пришлось вскрывать, в результате чего замок вышел из строя, и теперь шкатулка закрывалась на простую защелку. Диана считала, что это касается и большинства воспоминаний: не важно, насколько далеко они на первый взгляд запрятаны, — на самом деле они заперты не так уж надежно, так что извлечь их бывает проще простого.

Стоя рядом с кроватью, она медленно открыла шкатулку и выложила ее содержимое на покрывало. Прошло много лет с тех пор, как она что-то в нее клала, и не меньше времени утекло с тех пор, как она что-то из нее вынимала. Наверху лежали разные документы: копия завещания, согласно которому то немногое, чем она владела, делилось поровну между ее детьми, страховой полис на небольшую сумму денег, а также копия купчей на дом. Под этими документами лежало несколько разрозненных фотографий, короткий список имен и адресов, отпечатанный на машинке, письмо от ее поверенного и глянцевый листок, вырванный из журнала.

Диана в первую очередь взяла вырванную страницу и тяжело уселась на кровать. На нижнем поле был напечатан порядковый номер: «52». Рядом с ним мелким шрифтом было набрано: «Бюллетень школы Св. Томаса Мора. Весна 1983 г.».

На этом листке было три столбца. Первые два были озаглавлены «Свадьбы и дни рождения». Над третьим шел заголовок «Объявления о смерти».

В третьей колонке было всего лишь одно объявление:


С большим прискорбием в нашей школе узнали о недавнем уходе из жизни Джеффри Митчелла, преподавателя истории. Мистер Митчелл, помимо всего прочего, являлся превосходным скрипачом. Ученики и преподаватели отдавали должное его энергии, преданности делу и остроумию, которые ярко проявились за долгие годы его работы в школе. Его будет недоставать всем, кто любит историю и классическую музыку.


Диане захотелось сплюнуть. Ее язык явственно ощутил привкус желчи.

— Его и вправду будет недоставать — всем, кого он не успел отправить на тот свет!.. — гневно прошептала она себе под нос.

Она держала страничку из журнала в руке и пыталась вспомнить чувства, которые испытала в день, когда ее впервые увидела. Изумление. Облегчение. А затем, как ни странно, она поняла, что не ощущает свободы, радостного и бодрящего чувства спасения, потому что эти строчки говорили ей, что теперь она избавилась от самого страшного своего страха — страха быть найденной им. Но этого освобождения от тревоги и беспокойства не произошло. Вместо этого единственным, что она ощутила в душе, оказалось не перестающее ее мучить сомнение. Слова в журнале говорили одно, а она… Словом, она никак не могла до конца поверить в написанное.

Диана отложила журнальную страницу в сторону и взялась за письмо.

В верхней части листка находился угловой штамп поверенного, работающего в маленькой адвокатской фирме в Трентоне, штат Нью-Джерси.

Письмо было адресовано некой госпоже Джейн Джонс и прислано на почтовый ящик, абонированный в почтовом отделении в Норт-Майами, пригороде большого Майами. Когда-то она тащилась до него с островов Киз целых два часа по жуткой жаре с одной-единственной целью — абонировать почтовый ящик в самом большом и оживленном почтовом отделении в этих краях — и все для того, чтобы получить это письмо. В нем говорилось:


Дорогая госпожа Джонс!

Я понимаю, что на самом деле вас зовут иначе, и при других обстоятельствах поостерегся бы писать письмо лицу с вымышленным именем, но, принимая во внимание вашу ситуацию, постараюсь помочь вам чем смогу.

Мистер Митчелл, ваш муж, с которым вы проживаете раздельно, связался со мной примерно за две недели до своей смерти. Как это ни удивительно, он сказал мне, что почувствовал приближение смерти, а потому пожелал привести свои земные дела в порядок. Я написал для него завещание. Он оставил немалое количество книг для местной библиотеки, а средства, вырученные от продажи всего остального, чем он владел, по его последней воле передавались местной церковной общине и Обществу камерной музыки. У него имелось немного ценных бумаг, и сбережения его были также весьма невелики.

Он сообщил мне, что может наступить время, когда вы захотите получить сведения о его кончине, и попросил меня сообщить вам то, что мне известно о его смерти, а также передать от него дополнительно еще одно заявление.

Вот что я знаю о его смерти: она была скоропостижной. Он погиб при автомобильной аварии. Обе машины ехали с высокой скоростью, и столкновение оказалось лобовым. Для того чтобы опознать тело вашего мужа, пришлось воспользоваться медкартой, взятой у его дантиста. Полицейские из того небольшого городка в Мэриленде, где произошло это транспортное происшествие, утверждают, что на основании сведений, сообщенных: очевидцами, ваш муж сам направил свой автомобиль прямо на приближающуюся автофуру, а потому его смерть не может быть расценена иначе как самоубийство, совершенное с помощью автомобиля.

Тело мистера Митчелла впоследствии было кремировано, а урна с прахом была предана земле на кладбище Вудлауна.[48] Он не оставил никаких указаний относительно могильного камня, только распорядился, чтобы похороны были максимально скромными. Насколько я могу судить, на них никто не приехал. Он сказал, что у него нет ни оставшихся в живых родственников, ни близких друзей.

Мы несколько раз с ним беседовали, и в наших с ним разговорах он не упоминал о каких-либо имеющихся у него детях, а также не говорил, что из его имущества им что-либо причитается.

Заявление же, которое я подготовил для вас по его просьбе, составлено на тот случай, если вы когда-нибудь обратитесь в нашу контору, и оно, по его словам, является посмертным даром, который он вам приносит. В этом заявлении говорится: «В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас».

Приношу свои извинения за то, что больше не могу предоставить вам никаких сведений.


Дальше стояла размашистая подпись адвоката: Г. Кеннет Смит. Ей хотелось ему позвонить. Ей показалось, что за скупыми строками письма скрыто куда больше, однако она удержалась от искушения. Вместо этого она отказалась от абонированного почтового ящика, не указав нового адреса.

Теперь же она положила это письмо на кровать рядом со страницей из Бюллетеня школы Св. Томаса Мора и смотрела на них пристальным взглядом.

Она вспоминала. Когда они приехали в Южную Флориду, дети были еще совсем маленькие. Она так надеялась, что ей удастся стереть из их памяти воспоминания о старом доме в Нью-Джерси! Ей так этого хотелось! Она так старалась, чтобы на новом месте им ничто не напоминало о прошлом! Здесь все было другое — одежда, которую они носили, еда, которой она их кормила. Она убрала из жизни любую ткань, любой вкус или запах, которые могли бы напомнить им о месте, откуда они сбежали. Она изменила даже выговор. И немало потрудилась, чтобы привить им южную манеру речи. «Южнопацанский» — так называют этот диалект в здешних краях. Он вобрал в себя разные словечки и обороты южноамериканского и афроамериканского диалектов. Словом, она приняла все меры, чтобы дети начали считать эти места родными.

Диана порылась в шкатулке и достала отпечатанный на машинке лист с именами и небольшой пакет с фотографиями. Когда она положила его на колени, ее руки дрожали. Она не доставала их много лет. Один за другим она вынимала снимки.

На первых нескольких фотографиях запечатлены ее родители, а также ее брат и сестра, когда все они были еще молоды. Снимки сделаны на пляже в Новой Англии, так что купальники, раскладные кресла и пляжные зонтики старомодные и невольно вызвали у нее улыбку. На одной фотографии отец — с длинной удочкой, в болотных сапогах и в сдвинутой на затылок матерчатой кепке. Он широко улыбался и указывал пальцем на большого полосатого морского окуня, которого нес на кукане. Теперь отца нет, подумала она. Наверное. Слишком много лет прошло с тех пор. Она не знала наверняка, но думала, что, скорее всего, он умер. Он бы гордился тем, что его внучка знает толк в рыбной ловле не хуже, чем он. Ему бы понравилось, возьми она его покататься на своем скифе.

Диана отложила фотографию в сторону и взялась за другую. На ней ее мать стояла рядом с братом и сестрой. Они сплели руки, и было понятно, что Диане удалось нажать кнопку затвора как раз в тот момент, когда мать сказала какую-то очень смешную шутку, потому что все головы на фото запрокинуты в приступе хохота. Это ей нравилось в матери больше всего — то, что мать всегда могла рассмеяться или пошутить по любому поводу, как бы тяжело ей иногда ни приходилось. «Вот женщина, которая умела не обращать внимания на любые неприятности, — подумала Диана. — Должно быть, я унаследовала упрямство именно от нее. Наверное, и она уже умерла. А если нет, то слишком стара и все забыла». Диана бросила на фотографию еще один взгляд, и на нее нахлынуло такое одиночество, что на какое-то мгновение ей захотелось непременно вспомнить ту шутку, над которой они тогда так смеялись. Это помогло бы вернуться в то время. Ничего другого ей так не хотелось, как просто еще раз услышать ту шутку.

Диана глубоко вздохнула. Затем посмотрела на брата и сестру и прошептала им: «Простите». Должно быть, им всем пришлось нелегко, когда она исчезла. Дни рождения, годовщины семейных событий, Рождество… А еще, должно быть, свадьбы, крестины, похороны — все, что обычно происходит в семье, в большой семье, — все это она вычеркнула из своей жизни одним махом. Она ни единым словом не объяснила причину своего бегства, не прислала им ни одной весточки. В том, что это должно быть сделано именно так, она прекрасно отдавала себе отчет в ту ночь, когда сбежала от Джеффри Митчелла и покинула дом, в котором жила с ним.

Все, что она получила взамен, — это жизнь, свою и своих детей. Эта жизнь должна была стать безопасной. И единственный способ, который мог помочь ей обеспечить эту безопасность, заключался в том, чтобы никогда не обнаруживать себя. Ибо иначе он их нашел бы. Это она знала точно.

«В ту ночь я умерла, — подумалось ей, — но зато возродилась для новой жизни».

Диана отложила фотографии и взглянула на лист с напечатанными на нем именами. Там были имена и последние известные ей адреса всех ее родственников. Они, как она надеялась, могли когда-нибудь пригодиться ее детям. Она верила, что рано или поздно настанет день, когда их семья сможет наконец воссоединиться.

Она думала, что это произойдет, когда получила письмо от поверенного. Свидетельство о смерти. Оно пролежало в шкатулке два десятка лет. Она так его ждала! Так почему же, прочтя его, она так и не решилась себя обнаружить?

Диана покачала головой.

Потому, что так и не смогла до конца поверить в написанное. Сколь бы убедительно ни казалось на первый взгляд то, о чем сообщал адвокат, его письмо все-таки вызвало у нее слишком много сомнений, чтобы она могла рискнуть жизнью и поставить под угрозу судьбы своих детей. На самом дне шкатулки оставался еще один небольшой конверт из желтоватой манильской бумаги. Диана прикоснулась к нему с большой осторожностью, словно тот мог упасть и разбиться. Она медленно открыла его, впервые за много лет. В нем тоже хранилась фотография, на которой была изображена она сама, сидящая в кресле. На этом снимке она выглядела намного моложе, чем теперь. Увидев свое лицо, она нахмурилась. Лицо показалось ей каким-то мышиным. Не лицо, а мордочка за большими стеклами очков. Робкая и нерешительная. Пятилетняя Сьюзен сидела у нее на коленях, вцепившись в нее; она всегда была как сгусток энергии. Семилетний Джеффри стоял рядом, прислонившись к ней. Вид у него был серьезный и сосредоточенный, и он выглядел старше своих лет. Она крепко держала его за руку.

За ними, за спинкой кресла, в котором она сидела, стоял Джеффри-старший. Объективы у фотокамер тогда были с маленьким фокусным расстоянием, и потому, хотя муж и стоял всего в нескольких дюймах позади них, его черты получились размытыми и расплывчатыми.

Он всегда старался так или иначе не попадать в фокус. Диана всмотрелась в его лицо. «Какой мерзавец», — подумала она.

Ее Джеффри знал бы, что делать с этой фотографией. Он знал бы, как ее отсканировать, а затем так над ней поработать в фотошопе, чтобы изображение стало четким. А затем применил бы специальную программу, которая состарила бы лицо, чтобы знать, как он выглядит сегодня.

Диана перебила себя на полуслове.

— Но ты же умер, — произнесла она вслух.

Лицо на фотографии ничего не ответило.

Она сделала все, что сумела, подумала Диана. Она следила за ним как могла, прилежно читала бюллетени школы Св. Томаса Мора, тайком подписывалась на «Принстон пэкет», еженедельник, который освещал также и события в Хоупвелле. Она даже подумывала о том, чтобы нанять частного детектива, однако, увы, хорошо отдавала себе отчет в одном очень печальном обстоятельстве: все сведения могут передаваться в двух направлениях, и все усилия, предпринятые с целью побольше разузнать о нем, какими бы изощренными те ни казались, могли выйти ей боком. Так что за прошедшие годы она употребила лишь те средства, в безопасности которых была полностью уверена. Вся полученная ею информация бралась из открытых источников, таких как газеты и журналы. Она исследовала бюллетени Общества выпускников всех школ, где он преподавал, и всех, где он когда-то учился. Она читала в газетах некрологи и объявления о смерти и уделяла пристальное внимание сделкам с недвижимостью. Увы, все ее подобные поиски оставались безрезультатными. Однако же и теперь, спустя много лет после получения письма от поверенного, она продолжала свои усилия и очень этим гордилась. Многие на ее месте решили бы, что теперь находятся в полной безопасности, но она не принадлежала к их числу.

Диана подняла голову и обратилась к мужу, словно тот стоял в комнате прямо перед ней. Призрак или человек из плоти и крови, ей это было безразлично.

— Ты думал, что можешь обмануть меня. Ты все время желал, чтобы я поступала, как тебе хочется, чтобы делала то, чего ты от меня ждешь. Но я не пошла у тебя на поводу. Ты этого не ожидал, правда? — Диана улыбнулась. — Это должно было стать для тебя незаживающей раной, если только ты еще жив. А если ты и взаправду умер, то это должно мучить тебя и в аду, куда ты, конечно, попал.

Диана Клейтон снова тяжело вздохнула. Она стояла у постели и собирала с нее то, что на ней лежало, складывая кусочки своего прошлого обратно в шкатулку. Она думала о том, что приключилось с ее дочерью, и о посланиях, которые та получила.

«Все это игра, — думала она с горечью. — И всегда было игрой».

И в этот момент она решила, что, как бы ни сердилась на это дочь, она все-таки позвонит сыну. Если письма шлет ее муж, подумала она, если после всех этих лет он их все-таки нашел, то Джеффри вправе об этом знать, потому что находится в такой же опасности, как и они с дочерью. Ведь он тоже участник этой игры.

Диана прошла к маленькому прикроватному столику и сняла трубку со стоящего на нем телефона. Поколебавшись пару секунд, она быстро набрала массачусетский номер сына.

Телефон звонил. Она насчитала десять гудков, потом набрала номер еще раз и снова подождала десять гудков. Потом она повесила трубку. И тяжело опустилась на кровать.

Диана знала, что не уснет этой ночью. Она потянулась за болеутоляющими таблетками и проглотила сразу две, не запивая водой, хотя знала, что, когда придет настоящая боль, черная, как безлунная ночь, они не помогут.


Глава 11


Что-то не сходится


Джеффри Клейтон поерзал на гладкой церковной скамье. Неудобная, жесткая скамья казалась отполированной многими поколениями прихожан. Вот и сейчас все в церкви склонили голову в немом обращении к Богу. Клейтон поежился. Он давно не был в церкви, и среди ревностных прихожан ему было не по себе. Он сидел в последнем ряду в унитарианской церкви в том самом городке, где еще недавно жила девушка, которую он мысленно окрестил Жертвой Номер Четыре.

Городок под называнием Либерти был еще недостроен. Остановленные бульдозеры неподвижно замерли возле светло-коричневой земляной полосы, которой в скором времени предстояло стать городской лужайкой. Рядом виднелись штабеля металлических балок и поддоны со стоящими на них бетонными блоками.

Днем раньше здесь царили строительный шум и суета: басовито гудели грейдеры и бульдозеры, визгливо завывали лебедки, раздавалось урчание грузовиков и слышался стук отбойных молотков. Но сегодня было воскресенье, и они молчали. Место, где сидел Клейтон, меньше всего располагало к мыслям о пилах, гвоздях и стройматериалах. Здание было новехонькое, с иголочки, и этим солнечным утром все в нем сверкало. А через большое витражное окно в церковь проникали яркие разноцветные лучики света. На витраже было изображено распятие. На нем художник показал Спасителя не столько страдающим, сколько радующимся своему скорому воскресению и вознесению на небеса. Сияющие лучи, высвечивающие терновый венок, венчающий голову Христа, бросали на беленые стены многоцветные блики, расцвеченные всеми оттенками радуги.

Джеффри принялся осматривать прихожан. Их собралось много. Кроме него, похоже, все пришли семьями. Большинство были белые, но он заметил также негритянские, креольские и азиатские лица. Взрослые почти все немного старше его, а дети, наверное, сейчас в средних классах. Несколько матерей держали на руках мирно спавших младенцев, но была здесь и молодежь лет по восемнадцать или девятнадцать, которая, судя по всему, больше интересовалась друг другом, чем церковной службой. Все были в чистой, отутюженной одежде и тщательно причесаны. Клейтон пробежал глазами по лицам детей, стараясь найти среди них такого, которому не нравился бы весь этот воскресный парад, но хотя ему и попалось на глаза несколько не совсем примерных мальчишек — у одного съехал на сторону галстук, у другого рубашка выбилась из брюк, а третий то и дело вертелся, несмотря на то что на его плече лежала суровая отцовская рука, — бунта в их глазах он не обнаружил. Ни одного Гека Финна, подумал он.

Джеффри провел рукой по гладкой полированной церковной скамье красного дерева. Он также отметил, что черный переплет лежащей перед ним Псалтыри практически новенький. Похоже, им стали пользоваться совсем недавно. Он оглянулся, посмотрел назад, на витраж, и подумал: здесь, видимо, существует некий список приоритетов, а также общий план выполнения работ, потому что создание такого, например, витража, несомненно, потребовало у того, кто его делал, значительных затрат времени и больших усилий. Таким образом, мастер получил заказ на эту работу, в котором указывались все размеры окна, за несколько месяцев до того, как сюда приехал первый бульдозер, и много раньше, чем было построено здание городского совета, или супермаркет, или местный торговый центр.

Хор встал. На певчих были надеты робы темно-красного цвета с золотой отделкой. Их голоса, воспарив, заполнили все пространство церкви, но Клейтон обратил на это мало внимания. Он ждал начала проповеди и поглядывал на священника, сидящего справа от подиума и просматривающего сделанные им ранее конспекты проповеди. Пастор встал за секунду до того, как в воздухе растаяли последние звуки гимна.

Очки пастора висели на цепочке, надетой на шею, и время от времени он водружал их на переносицу. Клейтону показалось странным, что пастор жестикулирует одной лишь правой рукой, тогда как левая у него словно приклеена к туловищу. Это был низенького роста человечек, с редеющими, довольно длинными волосами, взлохмаченными настолько, что они казались взъерошенными сильным ветром, хотя воздух в церкви был неподвижен, да и само утро выдалось тихое. Голос проповедника, однако, был достаточно сильным для такого тщедушного существа, каким он являлся, и над головой прихожан разносились его громовые раскаты:

— Что хочет сказать Бог, позволяя свершиться внезапной смерти, которая забирает у нас тех, кого мы любим?

«Да, пастор, скажи-ка мне это», — довольно цинично подумал Джеффри. При этом он слушал, однако, очень внимательно. В эту церковь он пришел не просто так. У него имелась на то веская причина.

Это не была собственно заупокойная служба, посвященная Жертве Номер Четыре. Небольшая траурная месса, на которой присутствовали только члены семьи, состоялась в будний день в местной католической церкви несколько дней назад, по другую сторону пыльного, грязного пространства, которое еще предстояло полить, чтобы положенный на него после этого дерн весной прижился, зазеленел и вся лужайка покрылась сочной зеленой травой. Джеффри настоял, чтобы агент Мартин устроил так, чтобы все посетившие эту мессу попали на соответствующую видеозапись, а также чтобы имена владельцев всех автомобилей, останавливавшихся во время службы у церкви или хотя бы проезжавших мимо нее, были установлены и предоставлены ему. Он хотел знать, как зовут всех, связанных с погребением погибшей девушки, а также получить доступ к их личным делам. В этот список входили все, кто так или иначе проявлял интерес к ее смерти.

Составление этих списков тут же началось, и Клейтон собирался сравнить их с именами учителей, строителей и работников службы озеленения, с которыми жертва могла вступить в контакт, а потом сопоставить с каждым именем, которое всплыло бы в ходе расследования убийства Жертвы Номер Три. Он хорошо знал, что такова обычная практика, применяемая при расследовании серийных преступлений. Работа была кропотливой, трудоемкой и нудной, но иногда — во всяком случае, так утверждалось в литературе, посвященной серийным убийствам, — полицейским везло: в каждом из списков оказывалось одно и то же имя.

Однако Джеффри на такое везение не слишком надеялся.

«Ведь тебе об этом тоже известно? — внезапно обратился он мысленно к возникшему у него в мозгу образу преступника. — Ведь ты же знаешь все стандартные методы и подходы? Тебе ведь знакомы все традиционные пути, которыми может пойти следствие?»

Голос священника продолжал грохотать среди благоговейной тишины:

— Разве не с помощью внезапных смертей Бог выделяет своих избранников? Разве не с их помощью утверждает Он свою волю в сем мире и свою власть над нашими жизнями?

Джеффри стиснул кулаки.

«Я должен отыскать эту связь, найти звено, соединяющее убийцу с его жертвами, — думал он, мысленно продолжая беседу с призраком, представшим его воображению. — Что объединяет тебя с ними? Что ты им говоришь?»

Ответ на этот вопрос ускользал от него.

Джеффри поднял голову и начал обращать больше внимания на течение церковной службы. Он пришел сюда не за тем, чтобы получить помощь свыше. Его интересовало нечто совсем иное. Днем раньше ему в глаза бросилось объявление у входа в церковь, приглашавшее прийти послушать проповедь на тему «Ниспосылаемая Богом внезапная смерть». Его насторожил странный выбор.

Не беда или несчастье, не просто смерть как таковая, а именно внезапная смерть.

Как свяжет ее пастор с тем греховным деянием, результат которого все жители городка видели несколькими днями раньше?

Вот что ему очень хотелось бы узнать.

Что это за внезапная смерть?

Он задавал этот вопрос себе, не посвящая в эту свою проблему агента Мартина, который в данный момент нетерпеливо ждал его неподалеку от входа в церковь.

Джеффри продолжал слушать. Пастор снова возвысил голос, и профессор затаил дыхание, ожидая услышать одно только слово: убийство.

— Итак, мы спрашиваем себя: каков Промысел Божий, когда Он призывает к себе столь молодую душу, когда Он забирает к себе юное создание, на которое мы возлагали так много надежд? И есть ли у Него на сей счет соответствующий план, благодаря которому мы могли бы не беспокоиться…

Джеффри потер нос.

«Еще и свой чертов план приплел», — подумалось ему.

— …так, через это мы узнаём, что, забирая самых лучших в свое лоно, Господь призывает нас, оставшихся в земной юдоли, укрепить нашу веру и удвоить преданность Божьим заповедям, чтобы заново еще раз принять решение посвятить все свое существо добродетельной жизни, молитве и приумножению любви… — Пастор сделал паузу, ожидая, пока сказанное им дойдет до сидящих перед ним прихожан. — И если мы пойдем по стезе, столь четко указанной нам, несмотря на все наше горе и все наши страдания, мы, оставшиеся на земле, станем ближе к Нему. Вот чего Он требует от нас. И мы обязаны возвыситься до решения этой задачи!

Левая рука пастора, до сих пор прижатая к левому его боку, теперь взмыла вверх, и сухонький перст указал прямо в небо, словно сигнализируя тому, кто мог там находиться и слышать его слова, что проповедь завершена. Пастор опять помедлил, сообщая тем самым своим словам особое значение и как бы придавая им добавочную весомость, а потом произнес:

— Помолимся.

Джеффри склонил голову, но не в молитве.

«Из того, что я услышал, я кое-что понял», — сказал он себе. Что-то заставило все внутри его сжаться от волнения, не имеющего ничего общего с убийствами, которые он расследовал, но имело самое непосредственное отношение к месту, в котором он эти убийства расследовал.

Агент Мартин сидел за своим столом, играя маленьким детским резиновым мячиком, который, играя, бросал о стену, а потом снова ловил. При этом мячик издавал глухие шлепающие звуки. Иногда детективу не удавалось его поймать, тогда он ругался и начинал игру сначала.

— Один… два… три… — считал он.

Джеффри, писавший на доске мелом, покосился в сторону напарника:

— Тогда уж следует говорить «опаньки-шлепаньки». Надо быть последовательным и пользоваться соответствующей детской терминологией.

Мартин улыбнулся:

— Вы играйте в свою игру, а я буду играть в свою. — Он убрал мяч в ящик стола и стал читать написанное Клейтоном на доске.

Доска по-прежнему оставалась разделенной на две половины, и в верхней части каждой из них имелось по заголовку. Джеффри вписал дополнительную информацию, однако расположил ее в общем столбце под единым названием «Сходство». Там указывались подробности, касающиеся положения тела каждой найденной жертвы, места, где ее нашли, и отсутствия указательных пальцев. В случае четвертой жертвы с этими подробностями был связан ряд проблем. Клейтон столкнулся с изрядным скептицизмом со стороны Мартина: в отличие от профессора, тот не желал признать, что различия в положении тел убитых девушек есть проявление некоего глубинного сходства, ведь каждое из них было тщательно продумано убийцей. И отсутствие указательного пальца на левой, а не на правой руке, как у других жертв, по мнению профессора, лишь подтверждало тот факт, что все эти преступления совершены одним и тем же человеком. Когда Клейтон все это высказал, детектив с присущим ему упрямством покачал головой, выражая сомнение, и заявил:

— Похожее — это похожее. Разное — это разное. А вы хотите мне доказать, что разное одинаково. Тут у вас что-то не сходится.

На той стороне доски, где было написано «преступник неизвестен», достойных внимания наблюдений имелось значительно меньше. Клейтон до сих пор так и не признался детективу, что на этой стороне доски все было стерто и ему пришлось восстанавливать записи. Ему не хотелось бросать тень на репутацию здешней Службы безопасности.

Клейтон не принял никаких мер, чтобы понадежнее спрятать информацию об убийствах — доклады об осмотре места преступления, результаты вскрытия, протоколы опроса свидетелей и тому подобное, — которая начала скапливаться у них в шкафах. Многое хранилось и в электронной форме в компьютерах, но Джеффри полагал, что тот, кто способен справиться с самым что ни на есть хитроумным электронным замком, сумеет запросто прочитать все, что собрано в их компьютерах.

Поэтому Клейтон зашел в канцелярский магазин и купил там небольшой блокнот в кожаном переплете. В эпоху компьютеров и высокоскоростной передачи данных блокнот может показаться анахронизмом. Но у блокнота есть одно неоценимое преимущество: его можно сунуть в карман куртки или пиджака и унести с собой. Скромный размер гарантировал, что блокнот всегда будет при нем и, таким образом, сделанные в нем записи останутся известными ему одному. Тайну своей записной книжки Клейтон не желал доверять ни электронным устройствам, ни компьютерным паролям. Ее страницы стали быстро заполняться соображениями и наблюдениями, которые были связаны с мучащими профессора туманными сомнениями. Он пока не мог облечь их в ясную и четкую форму, но тем не менее они терзали Джеффри все сильнее и сильнее.

На одной из первых страниц он вывел: «Кто стер написанное на доске?» — а затем, уже под этим вопросом, привел четыре возможности:


1. Кто-то из обслуживающего персонала — возможно, по ошибке.

2. Кто-то из начальства. Например, Мэнсон, Старквезер или Банди.

3. Мой отец, он же убийца.

4. Убийца — не мой отец, который хочет, чтобы я считал его своим отцом.


Первую версию он отверг, ознакомившись с графиками работы уборщиков и вообще с организацией их труда. Он даже переговорил с некоторыми из них. При этом выяснилось два любопытных обстоятельства: во-первых, агент Мартин велел убираться в их кабинете только в его присутствии, а во-вторых, в Пятьдесят первом штате сотрудники Службы безопасности территории имели возможность пройти в любое помещение с любой, даже самой сложной, электронной системой защиты от несанкционированного доступа.

Вычеркнул он и здешних «шишек». Чисто теоретически было действительно крайне трудно поверить в их какую-либо причастность. Хотя нестертое утверждение, как ему было хорошо известно, соответствовало их взглядам на расследование, он счел пока преждевременным ожидать с их стороны такую форму давления на проводимое им следствие. Конечно, он понимал, что давление на него в свое время оказано будет, и довольно скоро. В подобных случаях таких людей, как здешние заправилы, волнует лишь одно: чтобы он раскрыл убийство в кратчайшие сроки. Однако профессор сомневался, чтобы давление со стороны его нанимателей могло проявиться в столь утонченно-изощренной форме, как уничтожение сделанных на доске записей.

Таким образом, оставалось всего два возможных варианта — два остающихся без ответа вопроса, которые с самого начала его мучили.

Его, как обычно в подобных случаях, одолевало и множество других вопросов, в том числе связанных с последними двумя. Многие из них он записывал по вечерам перед сном в заветный блокнот. Если те несколько слов на доске стер убийца, кем бы он ни был, то с какой целью? В своем блокноте Джеффри ответил на этот вопрос кратко: «С какой угодно!» — и подчеркнул написанное тремя чертами.

— Ну, что станем делать дальше, профессор? — обратился к нему агент Мартин. — Снова опросим возможных свидетелей? Поговорим с судмедэкспертом, чтобы из первых рук получить сведения о том, как умерла наша последняя жертва? Ну, говорите-ка, что у вас на уме?

Мартин ухмылялся, но Клейтон уже научился понимать, что за подобной усмешкой у его напарника обычно скрывается гнев.

— Хорошая идея, — кивнул Джеффри. — Отправляйтесь к судмедэксперту и скажите, что нам нужно официальное заключение о смерти к середине этого дня. Используйте ваше умение убеждать. Этот человек, верно, крепкий орешек и не спешит выполнять свои обязанности.

— Он просто к ним не привык, — возразил агент Мартин. — Здешний судмедэксперт чаще имеет дело с осложнениями после прививок или случаями инфекционных болезней, с которыми здешняя иммиграционная служба никого сюда не пускает, хоть из остальных пятидесяти штатов, хоть из-за границы. А судмедэксперт разбирайся. Ну а вскрытие жертв убийства… это не из местного репертуара.

— Тогда подогрейте в нем энтузиазм.

— А чем, профессор, займетесь вы, пока я стану действовать всем на нервы?

— Сяду за стол и запишу все относящиеся к судебной медицине особенности каждого преступления, чтобы мы могли сконцентрироваться на элементах их сходства.

— Звучит обнадеживающе, — процедил детектив, поднимаясь с кресла. — Работа, которая вам предстоит, и впрямь очень важна.

— Главное, пошире закинуть сети, — ответил Джеффри. — Никогда не знаешь, что они принесут. Улова в расследованиях такого рода можно ждать в любой момент.

Мартин покачал головой.

— Нет, — отрезал он. — Не думаю. Конечно, это справедливо для большинства случаев, связанных с убийствами. Я и сам это знаю, потому что именно этому учат во всех полицейских академиях. Но здесь иное, профессор. Тут нам потребуется нечто похитрее.

Детектив направился к двери, но на полпути обернулся и обратился к профессору:

— Именно поэтому вы здесь. Вы тут затем, чтобы выяснить, что это «нечто похитрее» собой представляет. Постарайтесь об этом не забывать. И работайте, профессор, над этим, работайте.

Джеффри кивнул, но его напарник вышел раньше, чем успел увидеть этот ответ. Подождав несколько минут, профессор быстро встал, схватил блокнот, набросил пиджак и тоже вышел, не имея ни малейшего намерения заниматься всеми теми делами, о которых только что говорил детективу, однако имея в голове четкий план предстоящих действий: он знал, что ему нужно выяснить.

Редакция газеты «Нью-Вашингтон пост» располагалась вблизи центра города. Впрочем, Джеффри не был вполне уверен, что именно слово «город» подходит для обозначения центральной части этого мегаполиса. Она совершенно не походила на район с урбанизированной застройкой. Повсюду под вывеской организации городского пространства чувствовался жесткий порядок. Сетка пересекающих друг друга под прямыми углами улиц соблюдалась неукоснительно, они поражали единообразием, так же как и ухоженные деревья, которыми они были обсажены. Боковые дорожки, широкие и просторные, напоминали скорее променады, чем обычные городские тротуары. Здесь почти не ощущалось столь типичного для других городов смешения стилей. Никакого оголтелого соперничества между старым и новым, когда одно налезает на другое, создавая впечатление полнейшего хаоса.

Новый Вашингтон был местом, где все было самым тщательным образом продумано, спланировано, измерено и спроектировано задолго до того, как первый землекоп вонзил в грунт лопату. Правда, не все выглядело абсолютно одинаковым. Во всяком случае, с первого взгляда. Каждый квартал отличали иные формы и иные проектные решения. Но самое сильное впечатление производила совершенная новизна того, что Клейтон вокруг себя видел. Притом что проекты зданий, скорее всего, выполнялись разными архитекторами, было ясно, что на каком-то этапе каждый из них представлялся на рассмотрение одного и того же комитета, который и надзирал за строительством, подчиняя его некой единой концепции. На Джеффри это производило гнетущее впечатление.

К своему удивлению, он обнаружил, что чувство неприязни быстро улетучилось. Когда он шел по Мейн-стрит, главной магистрали Нового Вашингтона, то обратил внимание, что тротуар чисто выметен и на нем нет следа вчерашнего мусора. В скором времени ему вообще пришла в голову мысль, что он смог бы привыкнуть к тому новому для него миру, который был сотворен в Новом Вашингтоне, — хотя бы потому, что мир этот опрятен, упорядочен и в нем царит полное спокойствие.

«А еще он безопасен, — с иронией напомнил себе Джеффри. — Всегда и безоговорочно».

У входа в редакцию газеты его встретила приветливая сотрудница, которая улыбнулась ему, когда он вошел через сверкнувшую стеклами вращающуюся дверь. На одной из стен вестибюля висели самые важные выпуски газеты, увеличенные до гигантских размеров. Метровые заголовки буквально выкрикивали новости во всеуслышание. В таком оформлении, подумалось ему, не было бы ничего не слишком типичного для популярной газеты, когда бы не отбор и тематика заголовков. В любой другой газете он, скорее всего, увидел бы знаменитые выпуски минувших лет, повествующие о чьих-то успехах, каких-то предпринятых правительством важных шагах, но и о катастрофах тоже, — словом, это была бы пестрая смесь событий, повествующая обо всем, что важно знать жителям Соединенных Штатов. Тут были бы и Пёрл-Харбор, и День Победы над нацистской Германией, и убийство Кеннеди, и Черный четверг,[49] и отставка президента Никсона после Уотергейтского скандала, и первый шаг американского астронавта по Луне. Но эти темы были более приземленные и касались только своего штата: «ЗАКЛАДКА НОВОГО ВАШИНГТОНА», «ПОЛУЧЕНИЕ ПРАВ ШТАТА НЕ ЗА ГОРАМИ», «ОСВОЕНИЕ НОВЫХ ТЕРРИТОРИЙ НА СЕВЕРЕ», «УРЕГУЛИРОВАНИЕ РАЗНОГЛАСИЙ С ОРЕГОНОМ И КАЛИФОРНИЕЙ».

Новости здесь печатают только хорошие, подумалось Клейтону.

Он отвернулся от стены с заголовками и улыбнулся сотруднице:

— А что, у вашей газеты есть «покойницкая»?

— Как вы сказали? — ошарашенно спросила та, широко раскрывая глаза.

— Ну, так обычно называют библиотеку, где хранятся старые выпуски.

Сотрудница была молодая, с модной прической и одета лучше, чем можно было ожидать, учитывая юный возраст и скромную должность.

— Ах да, конечно, — торопливо ответила она. — Я просто никогда не слышала, чтобы кто-нибудь так называл архив…

— В прежние дни так называли и место, где лежали отжившие свое газеты, — ответил профессор.

Она улыбнулась:

— Как хорошо каждый день узнавать что-то новое! Библиотека на четвертом этаже. Держитесь правой стороны. Доброго вам дня.

Библиотеку он отыскал без всякого труда. Та находилась за отделом новостей, прямо по коридору. Проходя мимо трудящихся за экранами компьютеров сотрудников редакции, он помедлил пару секунд, чтобы понаблюдать за ними. Там стояли ряды мониторов, настроенных практически на все новостные каналы страны. В помещении царила тишина, которую нарушали только беспорядочное постукивание пластиковых клавиш да изредка вырывающийся у кого-нибудь смешок. Зуммеры телефонов звонили почти беззвучно. Вся эта картина показалась ему апофеозом эффективности и профессионализма, начисто лишенным того романтического флера, которым в его представлении всегда была окутана работа журналиста. Здешняя редакция меньше всего представлялась ему местом, где можно проявить энергию или отправиться в крестовый поход, чтобы выразить возмущение или негодование. Здесь он не увидел никого, кто напоминал бы ему Хилди Джонсона или мистера Бернса.[50] Во-первых, здесь не было видно спешки. Во-вторых, редакция эта, на его достаточно циничный взгляд, напоминала офис большой страховой компании, где трудилось множество конторских трутней, пережевывающих поступающую информацию для ее гомогенизации и последующего распространения.

Библиотекарь оказался мужчиной средних лет, всего несколькими годами старше Джеффри, уже слегка начинающим набирать лишний вес. Голос его отличала хрипотца, словно его мучили астма или застарелый ларингит.

— В данный момент библиотека закрыта для публики, — сообщил он. — Вы можете ею воспользоваться, только если у вас есть специальное разрешение. Часы работы указаны на табличке справа от вас. — И мужчина указал на нее рукой небрежным жестом, словно выпроваживая назойливого посетителя.

Джеффри достал свой временный паспорт.

— Я здесь по официальному делу, — проговорил он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более убедительно.

— Официальному? — переспросил библиотекарь, уставившись на паспорт. — Что вы подразумеваете под этим словом?

— Безопасность.

Библиотекарь с любопытством на него посмотрел:

— Я вас помню.

— Не думаю, — возразил Джеффри.

— А я в этом просто уверен, — настаивал мужчина. — Да, уверен. Вы к нам раньше никогда не заходили?

Джеффри пожал плечами:

— Нет, никогда. Но мне нужна помощь в поиске кое-какой информации.

Мужчина снова придирчиво поглядел на паспорт, потом на гостя и наконец кивнул. Затем он указал профессору на пустой стул перед компьютерным экраном, а потом даже пододвинул этот стул гостю. Джеффри заметил, что библиотекарь потеет, хотя в помещении было прохладно. Кроме того, библиотекарь старался говорить как можно тише, хотя никого вокруг них не было. Клейтону подумалось, что это профессиональная черта всех библиотекарей.

— Ну хорошо, — произнес мужчина. — Чем вы интересуетесь?

— Происшествиями, — ответил Джеффри. — Происшествиями, связанными с девушками или молодыми женщинами. Скажем, за последние пять лет.

— Какими происшествиями? Чем-то вроде автомобильных аварий?

— Любыми. Автомобильные аварии подойдут. Сойдут также пострадавшие от укусов акул и от падения метеоров. Давайте все. Просто происшествия, случившиеся с молодыми женщинами. В особенности те, когда юные леди исчезали до того, как быть найденными.

— Исчезали? Сбегали, что ли, из дому?

— Вот именно.

Библиотекарь поводил глазами из стороны в сторону.

— Очень необычная просьба, — прохрипел он. — А какие будут ключевые слова? В таких случаях без них не обойтись. В базе данных все разбито по категориям, которые отыскать можно только по ключевым словам. Например, «Городской совет» или «Суперкубок». Ну ладно. Попробую слова «девушка» и «происшествие». Подбросьте-ка мне еще этих ключевых слов.

— Попробуйте словосочетание «сбежавшая из дому». А также добавьте «пропавшая» и «поиск». Какие там еще слова используются в газетах для того, чтобы описывать происшествия?

Библиотекарь кивнул:

— Обычно пишут просто «несчастный случай». Кроме того, большинство происшествий такого рода проходит с прилагательными типа «трагический». Результаты подбираются автоматически. Введу и эти слова тоже. За пять лет, вы сказали? Собственно, наша газета и существует-то всего десять лет. Так что есть смысл указать именно этот срок.

Библиотекарь забарабанил по клавишам. Через несколько секунд компьютер обработал запрос и выдал ответы для каждого из ключевых слов, перечисляя ряд статей, в которых были употреблены эти слова. Оставалось лишь ввести указание файла, и компьютер тут же выдал бы Клейтону заголовок и дату нужной статьи, а также номер страницы в газете, на которой та была напечатана. Библиотекарь показал, как статьи выводятся на экран и как их можно расположить в разных окнах, чтобы потом сравнить их содержание.

— Ну, в общем, примерно вот так, — завершил свои объяснения библиотекарь. — Пользуйтесь. Я буду находиться поблизости, если что. Это на тот случай, если у вас возникнут вопросы или понадобится помощь. Так, говорите, происшествия, да? — И он опять пристально посмотрел на Джеффри. — И все-таки я уверен, что уже видел ваше лицо, — произнес он, прежде чем уйти.

Джеффри проигнорировал его замечание, повернулся к компьютерному экрану и принялся методично просматривать одну статью за другой, но то, что он в них находил, не слишком его удовлетворяло. Тогда ему пришло на ум самое очевидное, и он ввел слова «смерть» и «фатальный».

Эта пара ключевых слов принесла ему более подходящий улов, с которым уже можно было работать. Полученный им список состоял из семидесяти семи статей. Он просмотрел их и понял, что они относятся к двадцати девяти различным происшествиям, более или менее равномерно распределенным по всему десятилетнему периоду существования газеты. Набравшись терпения, он стал знакомиться с этими случаями подробнее, изучая происшествия одно за другим.

У него не заняло слишком много времени, чтобы осознать, какова цель его поисков. За десятилетний период двадцать женщин, самая старшая из которых являлась двадцатитрехлетней выпускницей колледжа, приехавшей навестить родителей, а самая младшая была девочкой-подростком двенадцати лет, погибли в Пятьдесят первом штате в результате несчастных случаев со смертельным исходом. Ни один из этих «несчастных случаев» не был итогом безжалостного Божьего промысла, решившего подставить девушку-подростка, ехавшую на велосипеде на пути у мчавшегося на полной скорости автомобиля. Джеффри прочел о молодых женщинах и девушках, которые таинственным образом исчезали во время туристских походов, или вдруг ни с того ни с сего решали сбежать из дому, или отправлялись куда-то, но так и не доехали до места назначения. В газете после таких происшествий появлялись странные статьи, во всем обвиняющие одичавших собак или волков, завезенных обратно в лесные массивы сбрендившими экологами, мечтающими о приведении природы в ее первозданное состояние. Случались и другие происшествия. Девушки, например, падали со скал, тонули в реках, замерзали в стужу. Некоторых юных леди объявляли впавшими в состояние отчаяния, отчего те, по всей видимости, сбегали из дому, чтобы начать жить собственной жизнью, и это почему-то воспринималось как нечто вполне естественное. Получалось, что это куда лучше, чем систематически подрывать свое здоровье вследствие анорексии или булимии.

С такими случаями газета расправлялась удручающе однообразно. Способ первый: «НЕОЖИДАННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ДЕВУШКИ» (страница три, нижняя половина). Способ второй: «ВЛАСТИ НАЧАЛИ ПОИСКИ» (страница пять, отдельная колонка слева, фотографии не имеется). Способ третий: «ОСТАНКИ ДЕВУШКИ НАЙДЕНЫ В СЕЛЬСКОЙ, ЕЩЕ НЕ ОСВОЕННОЙ МЕСТНОСТИ. СЕМЬЯ СКОРБИТ О ЖЕРТВЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ».

Такой подход практически не требовал воображения, и отступлений от него было крайне мало. Да и те являлись неуклюжими вариациями на тему «ОБНАРУЖЕНО ТЕЛО ДЕВУШКИ», на смену которым неизбежно приходили заголовки типа «ВЛАСТИ РЕШИЛИ ПРЕКРАТИТЬ БЕСПЛОДНЫЕ ПОИСКИ». Ни одна из этих статей не была вынесена на первую полосу, их помещали где-то среди сообщений о том, что в Пятьдесят первый штат перенесла свой главный офис очередная крупная фирма. Ни по одному из подобных случаев не проводилось должного расследования, и всякий раз дело кончалось заявлением, сделанным кем-то из официальных представителей Службы безопасности штата. И ни разу не случалось такого, чтобы какой-то бойкий репортер подметил сходство между подобными происшествиями. И ни один журналист не подумал о том, чтобы составить список, над которым теперь трудился Клейтон.

Это его удивило. Если целую серию похожих одно на другое происшествий смог заметить он сам, то это же мог сделать и любой журналист. Ведь соответствующая информация давно ждала своего часа в редакционной библиотеке, в памяти стоящего там компьютера.

Правда, мог существовать и еще один вариант: найденную им сейчас закономерность давно заметили, но просто не давали ей хода.

Джеффри откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с экрана компьютера, а потом принялся покачиваться назад и вперед. На какой-то момент ему захотелось, чтобы в отделе новостей, мимо которого он только что прошел, и вправду сидели сотрудники страховой компании, потому что те хотя бы имели в своем распоряжении соответствующие реальной действительности данные, отражающие в процентах вероятность смерти девушек от этих так называемых несчастных случаев.

«Увы, таковы здесь порядки, — подумалось ему. — Здесь и слышать не хотят о похищениях», — усмехнулся он и вспомнил, как об этом ему рассказывал агент Мартин.

— Это, черт возьми, просто не может здесь произойти! — прошептал Джеффри, вспомнив слова напарника.

Джеффри попытался предположить, сколько смертей от несчастного случая имело место в действительности. Две-то уж точно. Кто-то из девушек, возможно, и впрямь сбежал из дому и живет своей жизнью. Можно допустить и несчастный случай во время туристского похода, даже два случая. Джеффри быстро прикинул в уме. Если десять процентов, то, значит, три погибли. Если двадцать, то шесть. Примерно двадцать смертей за десять лет. По меньшей мере по две за год.

Он продолжил покачиваться в кресле.

История криминалистики гласит, что для «методичных» серийных маньяков характерна именно такая регулярность, которая позволяет их страсти к убийству найти выход. Убийцы, действующие в состоянии психоза, охваченные вакханалией смерти, глядя с высоты своих дьявольских достижений, могли бы, вероятно, посчитать такое количество жертв чересчур скромным. Опьяненные смертью, они стремятся убивать как можно больше. Поэтому и поймать их легче.

Но уравновешенные, спокойные и преданные любимому делу убийцы не из их числа. Любой из них одобрительно кивнул бы человеку, который настолько хорошо контролирует свои эмоции, что способен к самоограничению. Убийцы подобного сорта напоминают волков, которые время от времени могут задрать больного или раненого оленя-карибу, но никогда не станут убивать так много, чтобы поставить под угрозу существование всего стада, жизненно важного для утоления их собственного голода.

Джеффри передернул плечами и нажал кнопку распечатки статей о тех происшествиях, которые, как ему думалось, могли оказаться частью расследуемого им дела. Пока он смотрел, как листки бумаги вылезают из принтера, до него наконец дошло, почему его пригласили для этой работы. У властей попросту истощился запас правдоподобных объяснений.

Дикие собаки и волки. Укусы змей и самоубийства. В конце концов кто-то просто перестал бы во все это верить. И это уже создавало проблему. Он улыбнулся себе под нос, будто какая-то часть его самого находила такую ситуацию забавной.

«Да у них тут не две жертвы, — подумалось ему, — а целых двадцать».

Но улыбка тут же слетела у него с губ, когда ему на ум пришел естественный вопрос: «А почему мне не сообщили об этом с самого начала?»

Принтер, стоящий сбоку от него, листок за листком выплевывал заказанные статьи. Тут Джеффри заметил подходящего к нему библиотекаря. В руках тот нес газету.

— Я же вам говорил, что видел вас прежде, — преодолевая одышку, просипел он. — Только на прошлой неделе ваша фотография была напечатана в нашей газете под рубрикой «В НАШЕМ ШТАТЕ». Вы знаменитость.

— Кто?

Библиотекарь передал ему газету, и профессор увидел свою фотографию, причем довольно большую, хоть и не во весь разворот. Над ней и над сопровождающей фотографию статьей шел заголовок, гласящий: «ПОЛИЦИЯ ШТАТА НАНИМАЕТ КОНСУЛЬТАНТА, КОТОРЫЙ ПОМОЖЕТ ЕЩЕ НАДЕЖНЕЕ УКРЕПИТЬ БЕЗОПАСНОСТЬ». Клейтон взглянул на дату и увидел, что та соответствует дню, когда он прибыл в Пятьдесят первый штат.

Далее он прочитал:


…В своем непреклонном стремлении повысить личную безопасность граждан в границах нашего штата, полиция пригласила известного профессора Джеффри Клейтона, представляющего университет Массачусетса, для того чтобы ученый провел широкомасштабную проверку действующих систем и планов.

Дж. Клейтон, который, по сведениям пресс-службы, возможно, вскоре станет жителем нашего штата, является экспертом по психологии преступников и типологии преступлений. Пресс-секретарь полиции сказал, что «это является частью предпринимаемых усилий по недопущению преступности в наш штат. Профессор поможет нам перехитрить злоумышленников еще до того, как им удастся к нам проникнуть. Если они поймут, что здесь у них нет ни единого шанса играть в свои грязные игры, они, скорее всего, предпочтут не соваться к нам вовсе…».


Ну и так далее в том же духе, включая цитату из его собственного заявления для прессы, которого он никогда не делал, — что-то о том, как он рад здесь побывать и как ему хотелось бы когда-нибудь снова сюда приехать.

Он отложил газету с чувством недоумения.

— Я же вам говорил, — снова повторил библиотекарь и взглянул на листки, которые продолжал выплевывать принтер. — Вы к нам пришли за материалом для работы?

Джеффри кивнул.

— Эта статья… — произнес он, — каким тиражом она разошлась?

— Ее перепечатали все наши газеты. Ну и в Интернете с ней тоже многие познакомились. Им теперь пользуются во многих семьях, так что читать новости в газетах, напечатанных на бумаге, в наши дни вовсе не обязательно.

Клейтон кивнул и продолжил смотреть на свой фотопортрет в газете. Прощай, секретность, подумал он. Выходит, у властей с самого начала не было намерения держать втайне его присутствие на Западной территории. Единственное, о чем они не собираются трезвонить на каждом углу, так это о настоящей причине его приглашения в Пятьдесят первый штат.

Внутри его что-то оборвалось. Но теперь Джеффри хотя бы знал, почему он здесь. Не то чтобы слово «наживка» сразу всплыло у него в голове, но все-таки он испытал неприятное чувство, которое, наверное, испытывает болтающийся на крючке червяк, погружаемый в холодную воду, где его подстерегают прожорливые хищники.

Когда Клейтон вышел из офиса газеты «Нью-Вашингтон пост», дверь позади него закрылась с характерным чмоканьем, похожим на звук всасываемого воздуха. На какой-то миг он оказался ослеплен лучами полуденного солнца, отразившимися от застекленного фасада офисного здания. Он отвернулся от источника этого яркого света и бессознательно поднял руку, заслоняя глаза, словно боялся, как бы тот не повредил им, а затем сделал несколько быстрых шагов по тротуару, набирая скорость. Утром он доехал до редакции от здания общественных учреждений штата на автобусе. Расстояние он тогда проехал не слишком большое, около двух миль. Теперь же он решил прогуляться. Шагая все быстрее и быстрее, он чувствовал, как мысли захлестывают его. В конце концов он перешел на бег трусцой.

Уворачиваясь от прохожих, которых во время обеденного перерыва стало особенно много, он игнорировал осуждающие взгляды и бросаемые изредка ему вслед крепкие словечки случайно оказавшихся на его пути офисных клерков. Пиджак развевался позади него, галстук трепетал на ветру. Запрокинув голову, он вдохнул побольше воздуху и рванул что есть мочи, как бегун на старте, чтобы сразу как можно дальше оторваться от соперников по забегу. При этом он старался не думать о новых ботинках, хотя и понимал, что потом на пятках у него неизбежно появятся кровавые волдыри. Он энергично работал руками, помогая себе, прибавляя в скорости. Перебежав улицу на красный свет, он услышал за спиной скрип тормозов и яростный звук клаксона.

Теперь он уже не обращал внимания на то, мимо чего пробегает. Не сбавляя темпа, он повернул в сторону от городского центра и направился вдоль по широкому бульвару к зданию общественных учреждений штата. Он чувствовал, как от пота намокла спина. Он бежал, прислушиваясь только к своему дыханию, жадно вдыхая чистый воздух запада. Теперь он чувствовал себя в одиночестве, хотя со всех сторон его и окружали здания, в которых находились штаб-квартиры различных корпораций. Когда перед ним наконец замаячило здание общественных учреждений, он резко замедлил бег и, жадно ловя ртом воздух, побежал по тротуару трусцой.

В голове вертелось одно: «Уехать. Уехать немедленно. Улететь первым же самолетом. Черт с ними, с деньгами!»

Затем он улыбнулся и покачал головой. «Нет, — сказал он про себя, — ты этого не сделаешь. Для этого ты слишком упрям и слишком любопытен». Остановившись, он уперся руками в бока и несколько раз повернул корпус вправо и влево, разминая мышцы и поясницу, восстанавливая дыхание.

Потом он прошел несколько ярдов неспешным шагом, чтобы остыть. Подойдя к входу в здание, он запрокинул голову и посмотрел на высящуюся перед ним громаду. «Тайны, — сказал он сам себе. — В этом деле куда больше тайн, чем можно предположить».

На какой-то миг он уподобил себя стоящему перед ним зданию. Солидный, не слишком привлекательный внешний вид, маскирующий ложь и полуправду. Продолжая смотреть на фасад, он сказал себе то, о чем можно было бы догадаться с самого начала: «Доверять нельзя никому».

Как ни странно, созерцание современных архитектурных форм приободрило его. Он подождал, пока пульс не станет нормальным, и вошел в вестибюль. Охранник оторвался от камер видеонаблюдения и посмотрел на него:

— Привет. Мартин вас ищет, профессор.

— А что меня искать, вот он я, — ответил Джеффри.

— Он сегодня какой-то озабоченный, — продолжил охранник. — Правда, он всегда так выглядит, вы не находите?

Джеффри покивал, выражая согласие, и прошел мимо. Затем, проведя рукавом пиджака по лбу, стер с него пот.

Войдя в кабинет, он ожидал застать там Мартина, шагающего из угла в угол, однако в кабинете никого не оказалось. Оглядевшись, он увидел на экране компьютера уведомление о вновь поступившем сообщении. Открыв соответствующий файл, он прочел:


Клейтон, какого черта, куда вы запропастились? Я должен знать, где вы находитесь, все двадцать четыре часа в сутки. Каждую минуту, профессор. И никаких исключений. Даже если вам понадобится отлучиться в сортир. Я отправляюсь вас искать. Если вернетесь раньше меня, ознакомьтесь пока с предварительными результатами вскрытия — файл «Новая жертва 4». Прочтите. Я скоро вернусь.


Клейтон уже собирался открыть этот файл, когда заметил, что ему пришло новое сообщение. «Ну-ка посмотрим, чем еще недоволен агент Мартин».

Но едва он стал читать, как у него словно рукой сняло раздражение, вызванное нахрапистостью напарника. Сообщение было без подписи и без приветствия в начале письма, просто несколько строк, зеленые буквы которых мерцали в центре черного экрана. Он прочитал их дважды, а затем отодвинулся от компьютера на несколько дюймов, словно тот источал опасность и мог, чего доброго, укусить.

Там было написано:


«КОГДА ТЫ БЫЛ МАЛЕНЬКИМ, ТЫ БОЛЬШЕ ВСЕГО ЛЮБИЛ ИГРАТЬ В ПРЯТКИ. КОГДА ТЫ НЕМНОГО ПОДРОС, ТЫ ПО-ПРЕЖНЕМУ ИГРАЛ В ПРЯТКИ. А СЕЙЧАС, ДЖЕФФРИ, ТЫ ЕЩЕ МОЖЕШЬ СЫГРАТЬ В ЭТУ ИГРУ?»


Внезапно все сошлось. Джеффри почувствовал, что теперь он может справиться с эмоциями, которые годами одолевали его, пробивая стену одиночества и уединения, которыми он отгородил себя от всего мира. Он ощутил, как кровь быстрее потекла по его жилам. Отчасти это чувство было сродни страху, отчасти тяге к неизведанному, отчасти панике, а отчасти радостному возбуждению. Все это бродило внутри его, грозило выплеснуться наружу, и он силился удержать эту сумятицу под контролем. Единственное, о чем он позволял себе размышлять хладнокровно и с полной ясностью, так это о том, что теперь он готов дать четкий ответ, предназначенный только для одного человека, а отнюдь не для его нанимателей, — хотя внезапно профессор понял, что человек, которого ему предстояло поймать, и без того прекрасно знал ответ Джеффри.

«Да, — сказал он про себя. — Мне и теперь не слабо сыграть в эту игру».


Глава 12


Новая головоломка


Давным-давно, когда им обеим казалось, будто никому в мире нет до них никакого дела, у них развилось своеобразное чувство, помогающее ощущать себя в безопасности. Оно возникало, стоило лишь вспомнить, что они могут положиться друг на друга во всем — и это даст им поддержку, дружеское общение и защиту. Теперь, когда они уже не были столь уверены в собственной изоляции от окружающего мира, круговая порука их родственной связи оказалась разорванной: мать и дочь внезапно ощутили нервозность, переходящую почти в недоверие друг к другу, а кроме того, они откровенно боялись всего происходящего за стенами их маленького дома.

В мире, который так часто казался им царством насилия, они научились воздвигать вокруг себя прочные заградительные барьеры, как эмоциональные, так и физические. Теперь и Диана, и Сьюзен чувствовали, как эти барьеры размываются незримым присутствием человека, присылающего записки. Так точит вода прочную, казалось бы монолитную, дамбу — по кусочку, по трещинке. Волны постоянно плещут в нее. Они медленно разрушают бетон, и тот шелушится, отслаивается, а потом начинает осыпаться и в конце концов исчезает в серо-зеленой морской пучине. Ни мать, ни дочь не могли до конца осознать природу одолевающего их обеих страха. То, что какой-то человек следит за ними, не вызывало сомнений, но непонятная причина его к ним интереса смущала их и сбивала с толку.

Диана не решалась поделиться с дочерью худшим из своих страхов. Ей для этого требовались более веские доказательства, во всяком случае, она так говорила сама себе, что было, однако, лишь полуправдой. Скорее, она просто отказывалась прислушаться к тому настойчивому зову, с которым влекла ее к себе запрятанная в стенной шкаф шкатулка и который побуждал цепляться за те, не слишком убедительные, доказательства смерти ее бывшего мужа, которые у нее имелись. Она говорила себе, что содержимое шкатулки представляет собой реальные факты, но этот аргумент рождал в ней противоречивые чувства. Так всегда бывает, когда человек, который одновременно и хочет во что-то поверить, и страшится этого.

В дни, последовавшие за инцидентом в баре, мать стала чрезвычайно молчаливой, хотя в душе у нее царила настоящая какофония резких звуков. Ее одолевали сомнения, да и болезнь тоже не давала ей покоя.

Невозможность связаться с сыном лишь усиливала этот ее внутренний разлад. Она оставила для него несколько телефонограмм в университете на кафедре, переговорила с полудюжиной бестолковых секретарш, ни одна из которых, по всей видимости, не имела понятия, где он находится, но которые тем не менее почему-то пребывали в уверенности, что профессор Клейтон в скором времени получит ее сообщения и ответит на них. Одна даже вызвалась приклеить скотчем ее телефонограмму на дверь его кабинета, словно это могло чем-то помочь.

Диана не была уверена, стоит ли проявлять большую настойчивость в стремлении связаться с сыном, потому что боялась придать ее желанию переговорить с ним оттенок срочности и крайней необходимости, которые могли бы навести на мысль, что она находится в состоянии, близком к панике, тогда как ей этого хотелось меньше всего. Она, пожалуй, была готова признать, что встревожена. Обеспокоена. Но паниковать она не стала бы ни при каких обстоятельствах. Это было бы уж чересчур.

«Ведь пока не произошло ничего такого, с чем мы не могли бы справиться сами», — говорила она самой себе.

Но, несмотря на всю притворную бодрость, с которой звучало это заявление, она хорошо понимала, что та в очень значительной степени связана с действием успокаивающих препаратов, принимаемых ею. Теперь она испытывала в них куда большую потребность, чем раньше, — они помогали ей уснуть и подавляли чувство тревоги. И она в последнее время стала совмещать прием наркотиков с употреблением алкоголя, хотя врачи предостерегали ее против этого. Таблетка от боли… Потом таблетка для увеличения количества красных кровяных телец, которые тщетно пытались противостоять все возрастающему количеству микроскопически малых белых кровяных телец, проигрывая им битву где-то в глубинах ее организма… Надежды на то, что химиотерапия ей поможет, у нее не осталось. А еще она принимала витамины, которые должны были придать ей больше сил. А также антибиотики, чтобы избежать инфекции. Обычно она выстраивала таблетки в шеренгу по ранжиру и думала: атака Пикетта.[51] Доблестное и полное романтизма наступление на хорошо окопавшуюся и непреклонную армию. Эти храбрые воины были обречены еще до того, как горнист протрубил сигнал идти в бой. Свои таблетки Диана запивала водкой, разведенной апельсиновым соком. По крайней мере, апельсиновый сок, говорила она себе, является местным продуктом и, может быть, принесет пользу.

Примерно в это самое время Сьюзен Клейтон стала замечать, что принимает меры предосторожности, которыми прежде пренебрегала. В течение вот уже нескольких дней, прошедших после случая в баре, она, прежде чем ступить на ленту эскалатора, пропускала вперед несколько человек. Кроме того, она больше не засиживалась допоздна на работе. Если куда-то шла, то просила дать ей эскорт. У нее появилось желание менять распорядок дня так часто, как это только возможно, — так она пыталась найти безопасность в спонтанности и разнообразии своего поведения.

Для нее это было непросто. Она считала себя упрямой, но при этом отнюдь не подверженной стремлению совершать стихийные поступки. Ее друзья, некоторое количество которых она таки завела в окружающем мире, возможно, сказали бы ей, что в глубине души она склонна к самокопанию.

Теперь, когда она ехала из дома в редакцию или, наоборот, из редакции домой, Сьюзен приобрела привычку маневрировать между полосами медленного и быстрого движения: она то неслась несколько минут со скоростью сто миль в час, то вдруг резко тормозила и начинала тащиться еле-еле, резко переходя от одного стиля вождения к другому. Ей казалось, что такая манера езды неминуемо выведет из себя даже самого упорного преследователя — уже только потому, что она выводила из себя ее саму.

Свой пистолет она постоянно носила при себе — даже когда, вернувшись из редакции, выходила из дому на пару минут, — спрятанным под штаниной джинсов, в кобуре, пристегнутой к голени. Это, конечно, не могло обмануть мать, которая знала о пистолете, всецело одобряла такое поведение Сьюзен, однако предпочитала обходить подобную тему молчанием.

Обе женщины ловили друг друга на том, что начали то и дело поглядывать в окно, надеясь увидеть за ним человека, который, как они теперь знали, прятался где-то среди окружающей дом растительности. Но никого видно не было.

Между тем и без того расстроенные нервы Сьюзен еще более терзало то обстоятельство, что ей никак не удавалось придумать подходящую головоломку, в которую она смогла бы заключить свое последнее послание. Игра слов, литературные пазлы, кроссворды — все это не годилось. В первый раз в жизни Мата Хари встала в тупик.

От этого она злилась, притом все сильнее и сильнее.

Несколько вечеров подряд она тщетно напрягала мозги, сидя над чистым блокнотом. Срок, до которого требовалось сдать материал для ближайшего номера журнала, неумолимо приближался. Наконец она швырнула блокнот и карандаш на пол, оттолкнула монитор компьютера, несколькими ударами ноги отправила в угол три ни в чем не повинных справочника и решила пойти покататься на скифе.

Был конец дня, и немилосердное флоридское солнце уже потихоньку начинало припекать не так сильно. Мать достала большой альбом рисовальной бумаги и, сидя в своей комнате, что-то набрасывала в нем цветными мелками.

— Знаешь, мама, мне, черт возьми, не хватает свежего воздуха. Пойду поймаю к ужину пару луфарей. Я ненадолго.

Диана подняла голову и посмотрела на дочь.

— Скоро начнет темнеть, — сказала она таким тоном, словно других причин оставаться дома не было.

— Да я не стану далеко уплывать, всего-то на какие-нибудь полмили. Есть тут одно местечко. Я туда и обратно. Это не займет много времени, а мне нужно чем-то заняться: не могу я весь день сидеть и пытаться придумать ответ этому ублюдку. Хорошо бы найти такие слова, чтобы ему самому захотелось бы оставить нас в покое.

Диана считала, что ее дочь вряд ли способна сочинить такое послание. Но ей понравилось, что Сьюзен полна решимости. Это обнадеживало. Она помахала на прощание рукой:

— Свежий луфарь не помешал бы. Только не задерживайся. Возвращайся до темноты.

Сьюзен ухмыльнулась:

— Звучит как напутствие дочери, направляющейся в бакалейный магазин. Не бойся, вернусь через час.

Хотя стояла осень, дневной жар и в конце дня не думал спадать до конца. Во Флориде жара может стоять ужасная. Обычно это относится к летним месяцам, но иногда и в другие времена года с юга приходит волна горячего воздуха. Тогда страшная духота лишает сил и затуманивает рассудок. Приближающаяся ночь обещала стать именно такой: тихой, безветренной, влажной. Сьюзен была опытная удильщица, знавшая каждую пядь вод, среди которых выросла. Любой может запрокинуть голову, посмотреть в небо, увидеть там грозовой фронт или водяные смерчи и понять, какую они несут с собой опасность, какой страшный ураганный ветер могут возвещать. Но иногда опасности, которые несут с собой вода и ночь, бывают не столь явными, а ведь признаки их можно различить даже среди безмятежного неба.

Едва отойдя от дома, Сьюзен инстинктивно поежилась от ощущения опасности и риска. Это чувство не имело ничего общего с тем, что она собиралась предпринять этим вечером. Ничем не примечательная поездка на лодке здесь точно была ни при чем. Нет, оно было целиком связано с присылаемыми шифрованными записками, вернее, с их автором. На самой медленной скорости она провела свой скиф по узкой протоке к более просторному заливчику, а затем дала полный ход. Уши наполнились шумом мотора, в лицо ударило ветром.

Сьюзен пригнулась, радуясь скорости, наслаждаясь чувством преодоления стихии, думая о том, что наконец-то находится в мире, хорошо ей знакомом, а потому способном помочь избавиться от всех мучащих ее страхов и тревог.

Она тут же решила промчаться мимо того близкого местечка, про которое говорила матери, и резко развернула скиф, ощутив, как его длинный узкий корпус вонзился в голубую морскую зыбь, когда она его направила к более удаленному и более рыбному месту. Сьюзен почувствовала, как земные беды остались на берегу, далеко позади, и была почти разочарована, когда наконец достигла того места, которое выбрала для сегодняшней ловли.

Выключив мотор, она немного подождала, с удовольствием ощущая, как лодка покачивается на невысоких волнах. Затем она со вздохом принялась за то дело, ради которого, как считалось, сюда приехала: за добывание ужина. Сьюзен бросила якорь, насадила наживку на крючок и забросила удочку. Уже через несколько секунд она почувствовала, что клюнула большая рыба. Ошибки быть не могло.

Всего за полчаса она успела наполнить имеющийся на катере маленький кулер морскими окунями и луфарями. Этого было намного больше, чем требовалось для ужина, который она обещала приготовить матери. Рыбалка сделала для нее то, на что Сьюзен и рассчитывала, — освободила ее ум от страхов, а также вселила в нее мужество и уверенность в себе. С чувством сожаления она смотала наконец леску на удочках. Убрав рыболовный инвентарь, Сьюзен выпрямилась в полный рост, осмотрелась и поняла, что, пожалуй, задержится здесь еще ненадолго. Пока она вот так стояла и смотрела вдаль, на горизонте угасла последняя серая полоска. Все вокруг померкло, и очертания окружающего мира потеряли четкость. И прежде чем Сьюзен успела развернуть скиф, чтобы направиться в обратный путь, к дому, ее обволокла ночь.

Это ее встревожило. Она знала дорогу назад, но понимала и то, что домой теперь попасть будет сложнее. Когда стало совсем темно, ее окружил прозрачный, тихий, густой, ненадежный мир, в котором обычные границы между сушей, океаном и воздушной стихией превратились в сплошную подвижную черную массу. Сьюзен занервничала, понимая, что пересекла ту грань, что отделяет осмотрительность от неосторожности, когда внезапно попала из мира, который так хорошо знала и любила, в другой — тревожный, а возможно, даже опасный.

Ее первым желанием было сразу направить скиф к берегу в надежде увидеть там среди встающих по курсу лодки переменчивых ночных теней какие-то знакомые приметы. Для того чтобы заставить себя не делать этого, ей понадобилось приложить некоторое усилие.

Пристально вглядываясь в темноту, она в конце концов разглядела впереди очертания двух всхолмленных горбатых островков. Сьюзен знала, что между ними находится узкая протока, которая выведет ее на открытую воду. Когда она доберется туда, то увидит береговые огни — в окнах домов или фары автомобилей, мчавшихся по шоссе, — и сможет по ним сориентироваться.

Приняв решение, Сьюзен медленно двинулась вперед, пытаясь найти проход между этими островками. Подплыв поближе к ним, она обнаружила, что едва различает густые мангровые заросли, а потому испугалась, что сядет на мель раньше, чем найдет достаточно глубокое место. Она постаралась успокоиться, твердя себе под нос, что ночь, проведенная в лодке в обществе москитов, — это самое худшее, что с ней может случиться. Сьюзен медленно и осторожно пробиралась вперед, мотор приглушенно тарахтел у нее за спиной, и ее чувство уверенности в своих силах все возрастало по мере того, как скиф все дальше и дальше уходил в проливчик, разделяющий островки. Она уже мысленно поздравила себя с тем, что благополучно нашла нужную ей протоку, как днище ее лодки заскрежетало по плоской песчаной отмели, покрытой слоем ила.

— Черт побери! — вырвалось у нее.

Она понимала, что сбилась с пути и слишком сильно взяла не то вправо, не то влево. Она дала задний ход, но гребной винт уже скреб по песку, и у нее хватило ума выключить двигатель, прежде чем тот выйдет из строя.

Она зло проклинала ночь, чертыхаясь и нелестно отзываясь о самом Иисусе Христе, позволяя бранным словечкам свободно срываться с ее губ: звук собственного голоса действовал на нее ободряюще. После того как она прокляла и Бога, и прилив, и море, и коварную отмель, а также темноту, которая сделала все только что перечисленное совершенно невыносимым, Сьюзен остановилась и прислушалась к плеску мелких волн, стучавших о борт лодки. Затем, все еще разговаривая вслух со скифом, она подняла лодочный мотор, который при этом надсадно взвыл. Она думала, это поможет сняться с мели, но не тут-то было.

Все еще сыпля проклятиями и жалуясь на судьбу, Сьюзен схватила шест и попыталась столкнуть лодку с мели. Лодка слегка подалась назад, но совсем ненамного. Засела достаточно прочно, подумала Сьюзен. Вернув шест на место в специально предусмотренный для него держатель, она перешла на другой борт и принялась вглядываться в окружающую ее темную воду. Глубина дюймов шесть, прикинула она. Осадка скифа всего восемь дюймов. Так что вода не достанет и до колен. Надо вылезти, ухватиться обеими руками за нос лодки и изо всех сил толкать ее, не забывая покачивать из стороны в сторону, чтобы вырвать из крепких объятий отмели. Ну а уж если и это не поможет, сказала она себе, то ей останется лишь просидеть здесь до самой зари. Тогда наступит прилив, морская вода хлынет на отмель и освободит скиф от засосавшего его ила. Но такая перспектива ее не устраивала. Правда, когда она уже стояла у самого планшира, готовясь прыгнуть в воду, ее на пару мгновений посетило сомнение и она спросила себя, стоит ли это делать. Может, лучше все-таки подождать, подумалось ей, и позволить самой природе выполнить за нее тяжелую работу? Однако она тут же велела себе не быть жеманной фифой и немедленно лезть в воду. Что и было тотчас исполнено. Она решительно спрыгнула со скифа и очутилась в воде.

Теплая, как в ванне, вода сомкнулась вокруг ее голеней. Дно, на котором она стояла, не снимая туфель, было покрыто липкой, вязкой грязью, в которую она тут же стала проваливаться. Сьюзен вновь принялась сквернословить, непрерывно выпуская одну обойму ругательств за другой. Налегая плечом на носовую часть скифа, она, тяжело дыша, пыталась столкнуть лодку с места. Бедняжка даже застонала от напряжения.

Однако скиф не двигался с места.

— Ну давай же, давай, — упрашивала Сьюзен.

Отдышавшись, она снова подперла плечом нос лодки, на этот раз толкая вверх и пытаясь раскачать скиф. У нее на лбу появились капельки пота. Она застонала, почувствовав, как у нее на спине напряглись все мускулы. Между тем скиф подался назад, хоть и всего на несколько дюймов.

— Уже лучше, — проговорила она.

Глубоко вздохнув, Сьюзен поднажала еще раз. Теперь лодка сдвинулась еще на полфута.

— Прогресс, черт побери! — прохрипела она. — Еще одно усилие, и катер окажется на плаву.

Ей было трудно судить, сколько сил еще у нее осталось, но она была полна решимости все их потратить на эту новую попытку. Ее ноги глубоко ушли в постепенно засасывающую их отмель, одежда на том плече, которым она упиралась в нос лодки, помялась. Она опять поднажала и тут же вскрикнула от радости, потому что скиф подался назад и снялся с мели. Во время толчка Сьюзен споткнулась, потеряла равновесие и, ахнув, упала вперед, а борт лодки выскользнул у нее из рук. Соленая волна плеснула ей в лицо, и она упала на колени. Скиф же поплыл от нее, пятясь, будто непослушный щенок, испугавшийся возможного наказания. Теперь он качался на волнах примерно в дюжине футов от нее.

— Черт, черт подери! — вырвалось у нее.

Однако на самом деле она была все-таки рада, что сумела снять лодку с мели. Она поднялась, стряхнула с рук воду, отерла лицо и, выдергивая ноги из илистой отмели, шагнула вслед за скифом.

Но там, где она ожидала нащупать ногой скользкое, но все-таки достаточно твердое дно, не оказалось практически ничего.

Сьюзен опять потеряла равновесие и упала в темную воду. Она сразу поняла, что попала в протоку, и, вынырнув на поверхность из окружившей было ее со всех сторон темноты, глотнула побольше воздуху. Потом она попробовала дотянуться носками ног хоть до какой-нибудь опоры на дне, но у нее ничего не получилось. Темная вода словно приглашала ее в свою пучину. Она вдохнула поглубже, силясь побороть нарастающую волну паники.

Скиф покачивался на поверхности моря не более чем в десяти футах от нее.

Ей было боязно даже представить себе ситуацию в том виде, который отражал бы истинное положение вещей, а оно было таково: пока она барахталась в воде у берега проливчика, несильное течение медленно и верно уносило ее лодку вдаль, в темноту, а с ней и надежду на благополучный исход нынешнего приключения. Сьюзен опять вдохнула побольше свежего ночного воздуха и поплыла в сторону лодки, делая мощные гребки и что есть силы отталкиваясь от воды ногами, так что за ней оставался беловатый фосфоресцирующий след. Скиф искушающе близко покачивался перед ней — она подплыла к его борту и ухватилась за планшир обеими руками. Сначала она так и висела, вцепившись в борт скифа, прижавшись щекой к гладкому стекловолокну, из которого тот был сделан, — почти так же, как мать прижимается к щеке потерявшегося, но потом все-таки найденного ребенка. Ноги задеревенели настолько, что Сьюзен их практически не ощущала. Только спустя какое-то время она поняла, как сильно устала. Подождав, чтобы чуточку отдохнуть, она собрала остаток сил и забросила ногу через планшир, пытаясь перекинуть в лодку все тело. Пару секунд она провисела в таком неустойчивом положении, рискуя снова свалиться в воду, но потом ухватилась за борт покрепче, оттолкнулась свободной водой от воды и наконец перевалилась через него в скиф.

Сьюзен лежала на дне катера и, тяжело дыша, смотрела на звездное небо.

Она чувствовала, как у нее стучит в висках. Сердце колотилось так, что едва не выпрыгивало из груди. «Нынче у меня в крови, — подумалось ей, — сильно прибавилось адреналина…» Силы ее были на исходе. Не то чтобы они все до конца ушли на сталкивание лодки с мели, — скорее, тому виной стали страх и нервное истощение. Физические усилия были здесь ни при чем.

В мерцании звезд ей чудилось некое благоволение. Она еще раз взглянула на них и, адресуясь к ним, проговорила:

— Никогда, никогда, никогда не покидай лодки ночью. Никогда не выпускай ее из рук. Держись за нее крепче. Никогда, никогда не позволяй ничему подобному случиться еще раз.

Она рывком села, прислонившись спиной к борту, затем собралась с духом и через пару секунд поднялась на подгибающихся ногах.

— Ничего страшного, — произнесла она вслух. — Давай еще раз. Найди эту чертову протоку и постарайся снова не сесть на мель. Вперед и не торопись.

Она хотела было рассмеяться, но вспомнила, что еще не прошла разделяющий острова пролив.

Как говорится, не спеши радоваться, пока не выбрался из леса.

Едва она уселась в кресло перед панелью управления и собралась включить зажигание, как рядом с ней взметнулся фонтан серо-черной воды, обрызгав ей лицо и руки и заставив вскрикнуть от неожиданности. Всего в нескольких дюймах от ее руки забурлила пена, давая выход энергии какого-то неведомого существа, нанесшего своим плавником или хвостом глухой мощный удар по борту скифа. Этим ударом Сьюзен вышибло с сиденья и бросило на палубу.

— Боже! — воскликнула она.

Возникший у борта лодки водоворот постепенно исчез.

Сердце у нее екнуло.

— Это еще что за черт? — вопрошающе произнесла она, с усилием вставая на колени.

В ответ тишина да темная ночь. Сьюзен изо всех сил вглядывалась в темноту, пытаясь высмотреть в темной воде хоть что-либо связанное с рыбиной, которая только что находилась рядом с ее скифом, но ничего не могла разглядеть. И опять она принялась себя успокаивать, разговаривая сама с собой. «Бог весть что это могло быть, — рассуждала Сьюзен. — Например, тупорылая акула. Вполне вероятно. Или большая тигровая? А то и рыба-молот? Господи, да эта тварь наверняка подкарауливала добычу возле отмели, и я была совсем рядом с ней, когда барахталась в воде. Боже милостивый!» Сьюзен внезапно представила себе, что хищница находилась совсем близко от нее все это время. Акула высматривала ее, ждала, и только в самый последний момент добыча ушла из-под носа. Сьюзен тяжело вздохнула.

Передернув плечами, она попыталась прогнать остатки страха. Она понимала, что ей остается одно — медленно опустить в воду мотор, включить зажигание, а потом дать передний ход. И на очень малом ходу она повела катер туда, где, как она полагала, проходила дорога к ее причалу.

«Только бы поскорее добраться домой, — говорила она себе. — А на рыбалку меня еще долго не потянет». Продвигаясь со скоростью едва ли большей, чем та, с которой младенец ползет по незнакомому ему полу, она размышляла о том, что ее матери жить осталось совсем недолго и что ей, Сьюзен, пора подготовиться к новой суровой реальности. Вместе с тем она терялась в догадках, как это сделать, и не знала, в чем должны состоять эти приготовления.

Диана Клейтон так увлеклась рисованием, что работала до тех пор, пока не настали сумерки. Когда же ей стало трудно рассмотреть на своем рисунке некоторые штрихи и тени, она оторвалась от него, поискала рукой выключатель лампы и только тут поняла, что ее дочь припозднилась. Ее первым инстинктивным порывом было подойти к окну и посмотреть в него, однако в последние дни она подавляла в себе подобное желание, поскольку считала, что слишком часто это делает. Получалось, будто она не доверяет окружающему ее миру, который до сих пор так хорошо знала. Нет, решила она. На сей раз от нее никто не дождется, чтобы она вела себя словно дряхлая старуха на пороге смерти, хотя иногда она именно так себя и воспринимала. Нет, она не станет зря волноваться и будет твердо верить, что ее дочь благополучно вернется. Поэтому, вместо того чтобы выглядывать из окна, Диана обошла свой небольшой дом, включая везде свет. Правда, на этот раз число горящих лампочек превысило их количество, зажигаемое в обычное время. Собственно, в комнатах вообще не осталось никаких не включенных осветительных приборов. Оказались включенными даже лампочки в стенных шкафчиках и кладовках.

Потом она вернулась туда, где оставила альбом, взглянула на сделанный рисовальным углем набросок и громко спросила:

— Чего ты от меня хочешь?

С белого листа на нее смотрело лицо с застывшей на нем улыбкой; рот сомкнут, губы напряжены, и в глазах такое выражение, будто изображенному на рисунке мужчине известно нечто такое, чего не знают остальные. В этом имелся некий оттенок циничного самолюбования, и не вызывало сомнений, что художник считает свою модель исчадием зла.

— Ну почему ты прицепился именно ко мне?

В альбоме ее муж был нарисован молодым человеком, хотя, разговаривая с ним, она воспринимала себя именно как старую женщину, измученную недугом. Тут ей внезапно пришло в голову, что и муж мог состариться, но почему-то ей в это не слишком верилось. «На него любая болезнь, наверное, подействовала бы как волшебный эликсир Понсе де Леона[52]», — зло подумала она. Возможно, с годами лицо у него отяжелело и линия волос надо лбом поднялась. Возможно, морщины на лбу стали глубже и появились складки у глаз и у рта. Но и только. Больше, наверное, никаких изменений не произошло. Скорее всего, он остался таким же сильным, таким же уверенным в себе.

Она не нарисовала его рук. При воспоминании о его руках ее бросало в дрожь. Правда, пальцы у него были длинные, изящные. Никто бы и не подумал, какие сильные они на самом деле. На скрипке он играл очень хорошо и был способен извлекать из этого инструмента звуки, вызывающие в памяти самые изысканные воспоминания.

Играть он любил в одиночестве. Всегда в цокольном этаже, в комнате, куда не разрешалось заходить ни ей, ни детям. Звук скрипки проникал оттуда, словно дым, распространяясь по всему дому, будто запах, будто дыхание стужи.

Она закрыла глаза и, стиснув зубы, вспомнила, что эти руки, которые она не решилась нарисовать, некогда прикасались к ее телу. Как ни странно, знаками внимания муж одаривал ее далеко не часто, но порой он бывал очень настойчив. Нельзя сказать, чтобы секс их объединял. Муж просто пользовался ею для удовлетворения страсти, когда ему этого хотелось.

Диана почувствовала, как ее горло сжалось.

Она затрясла головой, отказываясь согласиться сама с собой.

— Ты умер, — заявила она вслух, обращаясь к рисунку. — Ты погиб в автомобильной катастрофе, и надеюсь, что тебе было больно.

Она взяла в руки рисовальный альбом и, пристально посмотрев на рисунок и сочтя его карикатурой, отложила в сторону. Ей пришла в голову мысль, что складки рта унаследовала Сьюзен, тогда как лоб достался сыну. Подбородок был практически одинаков у всех троих. Глаза же — господи, чего они только не видели, эти его глаза! — не перешли ни к кому. Во всяком случае, она так считала.

«Я была слишком молода и слишком одинока, — принялась оправдывать себя Диана. — Тихая девушка, которая живет в мире книг. У меня не было друзей. Меня трудно было назвать красоткой, и кавалеры за мной не ухлестывали. Никто не назначал мне свиданий, никто не писал любовных записок. Я носила очки, гладко зачесывала назад волосы, никогда не пользовалась косметикой. И никогда не отличалась чувством юмора или склонностью к спорту. Во мне совсем не имелось ничего такого, чем я смогла бы привлечь внимание парней. Я была неуклюжей и могла говорить лишь о том, что составляло сферу моих интересов. За ее пределами я практически не умела поддерживать разговор. И до того как на моем горизонте появился он, я думала, что такой станет вся моя оставшаяся жизнь, а еще мне частенько казалось, что, возможно, моя жизнь закончится раньше, чем в ней произойдет нечто по-настоящему значительное. Мне и вправду хотелось поскорее покончить со всем этим. Вот я какой была — сплошной клубок суицидальной депрессии».

Внезапно ей захотелось спросить: а почему так было? И тут же пришел ответ: «Потому что моя мать тоже была тихой, похожей на мышку женщиной, слабой духом, страдающей болезненным пристрастием к таблеткам для похудения, а отец был преданным одной только своей науке ученым, отчасти холодноватым, отчасти тяготящимся семейной жизнью, который любил жену, но изменял ей с другими и каждый раз, когда так поступал, стыдился этого, а в результате еще более отдалялся от своей семьи. Я росла в доме, полном секретов и недомолвок, но не жаждала докопаться до правды, а когда выросла, мне страстно захотелось покинуть его, и когда это наконец совершилось, вдруг выяснилось, что ничего хорошего за его пределами меня не ждало».

Диана снова взглянула на рисовальный альбом.

«Зато меня там ждал ты».

Она порывистым движением потянулась за альбомом и, взяв его в руки, снова открыла на прежней странице.

— Я спасла их! — выкрикнула она. — Я, черт побери, спасла детей и спасла саму себя от тебя!

Диана привстала и зашвырнула альбом на другой конец комнаты, где тот ударился о стену и, зашелестев листами, упал на пол. Она же опять погрузилась в кресло, запрокинула голову и закрыла глаза. «И вот я теперь умираю, — подумала она. — И как раз теперь, когда мне так нужен покой, именно его-то у меня и нет». Она открыла глаза и увидела, что альбом, падая, раскрылся и лицо на ее рисунке по-прежнему смотрит на нее. «Из-за тебя».

Она встала, пересекла комнату и подняла альбом с полу. Смахнув с него пыль, аккуратно закрыла, потом собрала угольные карандаши и лоскут, при помощи которого производила растушевку, чтобы передавать светотени, отнесла все свои рисовальные принадлежности в стенной шкаф, находящийся у нее в комнате, и засунула там в дальний угол, где, как ей казалось, они еще долго не станут попадаться ей на глаза.

Отступив на шаг назад, она захлопнула дверцу стенного шкафа. «Хватит, больше я об этом вспоминать не стану, — пообещала она самой себе. — В ту ночь все закончилось. Нет ничего хорошего в том, чтобы без конца ворошить в памяти подобные вещи».

Не слишком-то веря в то, что она только что сказала, и подозревая, что солгала себе и на этот раз, Диана принялась ждать возвращения Сьюзен с рыбалки. Она делала это в полной тишине, окруженная сиянием всех ламп в доме, пока не услышала знакомые шаги дочери, которая шла по дорожке к дому.

Ломтики свежей рыбы, припущенные в небольшом количестве сливочного масла, белого вина и лимонного сока, были восхитительно нежны и способствовали улучшению настроения. Мать и дочь выпили за ужином по бокалу вина и обменялись парой не слишком острых шуток, которые тем не менее заставили обеих рассмеяться, чего с ними давненько уже не бывало. Диана ничего не сказала о том рисунке, который сделала. А Сьюзен ничего не поведала о том, почему припозднилась. Где-то в течение часа им с успехом удавалось делать вид, что все обстоит как всегда, и эта иллюзия устраивала их обеих.

После того как посуда была вымыта и убрана в буфет, Диана ушла в свою комнату, а Сьюзен удалилась в свою, где включила компьютер и опять занялась приводящим ее в отчаяние составлением головоломки для человека, который, как она считала, за нею следил. Последнее обстоятельство заставило ее улыбнуться, хотя улыбка вышла очень грустной и причиной оной стало отнюдь не чувство юмора. Сьюзен подумалось, что этот незнакомец вполне мог сейчас стоять за дверью или под окном или прятаться в темноте у одной из пальм во дворе их дома. Однако, даже если он мог находиться так близко, чтобы протянуть руку и прикоснуться к ней, единственным способом связаться с ним для нее оставались заумные игры в слова.

Внезапно ее посетила мысль, показавшаяся ей удачной, и она поспешила нарисовать на экране компьютера рамку, в которой написала:


Это ты меня спас?

Чего ты хочешь?

Я хочу, чтобы меня оставили в покое.


Она пару минут смотрела на это свое новое письмо. Ей пришло в голову, что оно представляет собой два вопроса и одно утверждение. После того как она разделила эти два разнородных элемента, у нее получилось следующее:


Это ты меня спас?

Чего ты хочешь?


И отдельно:


Я хочу, чтобы меня оставили в покое.


Первая пара предложений, на ее взгляд, должна была стать до крайности запутанной — настолько, чтобы до скрытого в ней смысла было как можно сложнее докопаться. Она принялась переставлять буквы, пока у нее не получилось то, что ей понравилось. И тут ей в голову пришла новая мысль. Она улыбнулась тому, какая она все-таки умная, и, прошептав: «Нет, ты еще не утратила прежнюю сноровку, Мата Хари», написала:


На древнем острове быка ты делаешь ошибку, которая заставляет тебя замолчать и напоминает тебе о самом известном, что она когда-либо говорила.


Сьюзен осталась довольна тем, что придумала. Потом переслала эту страницу по электронной почте в свою редакцию — всего за час до последнего срока, после которого никакие дополнения в следующий номер уже не принимались, и, возможно, за несколько минут до того, как один из редакторов позвонит ей в состоянии, близком к панике. Затем она выключила компьютер и легла в кровать с чувством исполненного долга. Сон пришел сразу и впервые за несколько дней не сопровождался видениями и кошмарами.

Сьюзен проснулась за несколько секунд до звонка будильника. Она успела отключить его прежде, чем он прозвучал, встала с постели и быстро приняла душ. Вытершись полотенцем, она поспешила одеться и приготовилась ехать на работу. Ей не терпелось увидеть макет полосы с ее еженедельной колонкой, а после дождаться того результата, который принесет размещенное в ней послание. Она прошла на цыпочках по коридору к комнате матери, тихонько приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Диана спала спокойным сном, и ее дочь приняла это за добрый знак, решив, что хороший отдых необходим матери, чтобы поддерживать в ней бодрость. Дело в том, что одним из основных подтачивающих здоровье факторов при болезни, которой та страдала, являлось как раз то, что боль не давала ей как следует восстановить силы, лишая сна и полноценного отдыха. Поэтому изнеможение постоянно добавляло дополнительный груз страданий к тому болезненному бремени, которым та и без того была отягощена.

На прикроватном столике стояли пузырьки с таблетками. Теперь они стали постоянными спутниками жизни матери, подумала Сьюзен. Вернее, того, что от этой жизни осталось. Двигаясь очень осторожно, она подошла к столику и забрала их с собой.

Унеся таблетки на кухню, она внимательно изучила этикетки, затем достала утреннюю дозу из каждого пузырька и выложила таблетки в ряд, словно взвод, выстроенный для развода караула, на маленьком фарфоровом блюдце. В утренний прием больной предстояло принять полдюжины таблеток. Одну красную. Одну желто-коричневого цвета. Две белые. Две разные двухцветные капсулы. Некоторые были совсем маленькие, другие большие. Все они стояли по стойке смирно, ожидая команды.

Сьюзен подошла к холодильнику, достала апельсин, выжала сок и налила в стакан. «Хорошо бы, — подумалось ей, — мама не разбавила его водкой, после того как отопьет половину». Она поставила стакан с соком рядом с утренними лекарствами. Затем взяла нож, нашла в холодильнике парочку дынь двух сортов, мускусную и мускатную, порезала на ломтики-полумесяцы, разложила их на тарелке, потом написала матери записку:


Рада, что ты поспала. Сегодня я ушла на работу пораньше.

Здесь для тебя приготовлены завтрак и утренние лекарства.

Увидимся вечером. На ужин доедим рыбу.

Целую,

Сьюзен


Она оглядела кухню, чтобы убедиться, все ли на месте, пришла к выводу, что на ней царит полный порядок, и вышла из дома через заднюю дверь. Заперев ее, она посмотрела на небо. Оно было голубое, предвещая еще один жаркий день. По нему в вышине плыли легкие белые облачка. Чудесный день, подумалось ей.

Примерно через час после ухода дочери Диана, вздрогнув, проснулась.

Сон еще затуманивал ее взгляд, и она слегка вскрикнула сдавленным голосом, ударив по воздуху одновременно обоими кулаками, убежденная, в силу какого-то жуткого обмана чувств, что кто-то стоит рядом с ее кроватью. Однако кулаки пронзили одну лишь пустоту.

Диана тяжело закашлялась и только тут поняла, что сидит в кровати. Она испуганно осмотрелась кругом, ожидая увидеть, что кто-то прячется в углу комнаты. Затем она тщательно прислушалась, словно могла расслышать звук дыхания скрывающегося в доме незваного гостя и отличить его от собственного. Она хотела наклониться и посмотреть под кроватью, но не смогла заставить себя это сделать. Ее глаза остановились на дверце стенного шкафа — ей пришла в голову мысль, что незваный гость, возможно, прячется там, — но затем она решила, что за его дверью и без того скрывается достаточное количество страхов и ужасов, запрятанных в ее шкатулку и нарисованных в ее альбоме. После того как эта мысль посетила ее, она позволила себе откинуться на подушку, все еще задыхаясь и ловя ртом воздух.

«Это был только сон,» — сказала она себе. В своем последнем кошмаре, который привиделся ей этой ночью, она была вместе с дочерью. Посмотрев как бы сверху вниз, она внезапно увидела себя и Сьюзен — у них обеих было перерезано горло, как у того мужчины в баре. Это жуткое зрелище и заставило ее так внезапно перейти из объятий Морфея в состояние бодрствования. Она потрогала рукой шею и почувствовала, что та мокрая — правда, от пота, а не от крови.

Она подождала, пока ее дыхание не выровняется и сердце не перестанет выбивать в груди барабанную дробь, а затем спустила ноги с кровати на пол. Она пожалела, что у нее нет такой таблетки, которая могла бы снимать страх, и, повернувшись, увидела, что пузырьков на прикроватном столике нет. На какой-то момент это поставило ее в тупик, и она не знала, что и подумать. Накинув на плечи старый белый хлопчатобумажный халат, она встала и прошла на кухню. Там она увидела свои выстроившиеся в шеренгу лекарства даже раньше, чем успела по-настоящему встревожиться.

Кроме них, она также заметила на столе ломтики дыни, машинально сунула один в рот, после чего увидела сок и записку. Прочтя ее, она улыбнулась. Ей подумалось, что с ее стороны было эгоизмом так приблизить к себе дочь. «Сьюзен всегда была особенным ребенком, не таким, как все», — сказала Диана мысленно. Впрочем, они оба были особенные, каждый по-своему. С самого начала. Да и теперь, став взрослыми, они все равно остаются для нее особенными.

На тарелке перед ней лежали аккуратно разложенные двенадцать таблеток. Она протянула руку, для того чтобы взять их. У нее вошло в привычку принимать их следующим образом: сгрести в ладонь, всыпать все разом в рот, как горсть орешков, и запить соком.

Диана сама не могла объяснить, что заставило ее остановиться и помедлить с выполнением этого ритуала. Возможно, какой-то дребезжащий звук, источник которого она не сразу смогла определить? «Что-то разбилось, — подумала она. — Но что могло разбиться?»

Она выглянула из окна и посмотрела на яркое синее небо. Одна из пальм, которая была хорошо видна, потому что росла под самым окном, раскачивалась под порывами утреннего бриза. Диана снова услышала тот же звук, только на этот раз он показался ей более близким. Она сделала пару шагов по кухне и увидела, что задняя дверь не заперта. Источником звука была именно она. Порывы ветра то открывали ее, то внезапно захлопывали, заставляя дребезжать вставленные стекла.

«С чего бы это задней двери оставаться открытой? — подумала она, приподнимая брови. — Сьюзен всегда тщательно запирает ее на замок, если уходит пораньше». Она прошла через кухню и остановилась как вкопанная. Засов замка был выдвинут, но дверь закрыта не была. Она пригляделась и увидела, что кто-то при помощи отвертки или стамески измочалил весь косяк вокруг замка. Немудрено: любое дерево на их островах от жары, влаги, дождя и ветра становится трухлявым, мягким и податливым. Настоящий рай для грабителей.

Диана быстро отступила, словно попытка взлома была сродни инфекции.

«Одна ли я тут?» — промелькнуло у нее в голове.

Она постаралась собраться с мыслями. «Надо заглянуть в комнату Сьюзен», — сказала она себе. Быстро, едва не переходя на бег, она торопливо прошла туда, ожидая, что оттуда может кто-нибудь выскочить и на нее наброситься. Пробежав через комнату, она распахнула дверь чулана и схватила с полки револьвер дочери. Она повернулась кругом, сохраняя позу стрелка, которую ей показала дочь, и в то же время снимая пистолет с предохранителя.

Но в доме никого не было.

Диана хорошенько прислушалась, но ничего не услышала. Во всяком случае, ничего такого, что заставило бы ее думать, будто незваный гость еще в доме. Тем не менее, ступая с особенной осторожностью, она снова обошла все комнаты, осматривая все шкафы и чуланы, все уголки и закоулки, где мог бы спрятаться человек. Она даже заглянула под кровати. Нигде никого не было. Все находилось на своих местах. Не наблюдалось никаких признаков того, что кто-то посторонний побывал у них в доме, и это помогло ей начать потихонечку расслабляться.

Она вернулась в кухню и снова подошла к двери, чтобы осмотреть ее более тщательно. «Придется сегодня же вызвать мастера, — подумала она. — Нельзя так оставлять». Она покачала головой и на мгновение приложила холодную рукоять ко лбу. Страх сменился досадливой мыслью, где взять мастера. Диана снова осмотрела раскрошенный косяк. «Черт бы его побрал! — пробормотала она вслух. — Может, это сделал какой-нибудь бродяга. А может, подростки хулиганят». Она слышала рассказы о парочке предприимчивых местных юнцов лет семнадцати от роду, промышлявших тем, что сбывали ворованные телевизоры и стереосистемы, которые крали днем, когда их владельцы были на работе. По характеру повреждений Диана поняла, что это работа скорее любителя, нежели профессионала. Кого-то, кто действовал наугад, изо всех сил втыкая металлический инструмент в податливое дерево. Кого-то, кто действовал явно в спешке, кое-как и не слишком тщательно. Кого-то, кто, по всей видимости, считал, будто в доме никого нет и небольшой шум никого не встревожит.

Этот кто-то, верно, пришел после того, как Сьюзен отправилась на работу, догадалась она. Наверное, он как раз собирался войти в дом, когда услышал, что она проснулась. Скорее всего, именно это его и спугнуло.

Она улыбнулась своим мыслям и подняла револьвер.

Если бы только грабитель знал… Или грабители… Она не считала себя грозной воительницей и, разумеется, не справилась бы с двумя семнадцатилетними парнями. Она взглянула на револьвер. Может, он и сравнял бы шансы, подумала Диана. Однако это произошло бы лишь в том случае, если бы она успела вовремя его схватить. Она попыталась представить себе, как бежит через весь дом, стараясь опередить двух ворвавшихся внутрь парней. Нет, эти гонки ей нипочем бы не выиграть.

Диана покачала головой.

Затем она вздохнула и велела себе не думать о том, как близка она оказалась в тот миг к насильственной смерти. К счастью, все обошлось. Так, небольшая неприятность, которую можно исправить. Из числа тех, которые не так уж редко случаются, причем не только в их местности или в больших городах, а вообще везде и повсюду. В общем-то, сущая ерунда. Нечего даже и говорить об этом. Правда, эта ерунда могла закончиться смертью… Они услышали шум, когда она проснулась и встала с кровати, это их напугало, так что ей повезло, потому что если бы они вошли в дом, то, возможно, решили бы убить ее, а не только ограбить.

Ее мысленному взору предстали те двое парней. Длинные сальные волосы. Серьги в ушах и татуировки. Исходящий от них запах табака. «Одно слово, панки, — подумала она. — Интересно, в ходу ли еще это словечко?»

Диана отошла от двери и вернулась к кухонному столу. Положив на него револьвер, она взяла еще один ломтик дыни и положила его в рот. Его сладкая сочная мякоть, казалось, вселяла энергию и придавала сил. Она взяла стакан апельсинового сока и протянула было руку, чтобы взять лекарства, которые для нее приготовила дочь.

Но тут же остановилась.

Рука повисла в воздухе в дюйме от таблеток.

— Что здесь не так? — спросила она у себя.

По спине пробежал холодок.

Она пересчитала таблетки. Их было ровно двенадцать.

«Этого слишком много, — подумала она. — Кому и знать, как не мне. Обычно я их принимаю по шесть штук».

Она взяла пузырьки, прочла этикетки на каждом из них, снова произвела нехитрый подсчет и произнесла:

— Шесть. Должно быть шесть.

Но на блюдце их лежало двенадцать.

— Сьюзен, неужели ты ошиблась?

Едва ли такое было возможно. Сьюзен человек скрупулезный. Организованный. Разумный. И ей уже много раз доводилось раскладывать для нее лекарства.

Диана прошла в угол кухни, где имелся небольшой компьютер, подключенный к телефонной линии. Она быстро набрала номер местной аптеки. Уже через несколько секунд экран компьютера мигнул и на нем появилось лицо фармацевта.

— Э, доброе утро, миссис Клейтон! Сегодня прекрасный день. Как вы себя чувствуете? — поприветствовал он ее, выговаривая слова с сильным латиноамериканским акцентом.

Диана кивнула ему в ответ:

— Просто замечательно, Карлос. Но у меня к вам есть маленький вопрос насчет моих лекарств…

— У меня тут про них все записано. А что такое?

Диана посмотрела на таблетки:

— Правильное ли я взяла количество таблеток? Вот послушайте: две таблетки мегавитаминов, две обезболивающих, четыре клопамина и четыре рензака…

— Нет, нет, нет, миссис Клейтон! — прервал ее Карлос. — Витамины — это еще ладно, двойная доза болеутоляющего, это, пожалуй, тоже сойдет, но не в каждый прием. Пожалуй, вы от этого просто заснете. Но клопамин и рензак очень сильные препараты. С мощным действием! То, что вы сказали, очень много. Только одну таблетку! Каждого! Не больше, миссис Клейтон. Это очень важно!

Внутри у Дианы что-то оборвалось.

— Значит, если принять четыре таблетки того и другого…

— И не думайте! Четыре того и другого сделает вас очень больной…

— Насколько больной? — прервала она фармацевта.

Тот помедлил, прикидывая что-то в уме:

— Возможно, это вас убьет, миссис Клейтон. Четыре зараз — это очень опасно…

Карлос сделал паузу, но Диана ничего не ответила.

— …особенно вместе с вашими болеутоляющими, миссис Клейтон. Вас просто свалит с ног, и вы даже не будете знать, какие у вас проблемы с этими клопамином и рензаком, какая передозировка. Хорошо, что вы мне позвонили, миссис Клейтон. Если вдруг вы позвоните мне, а я не отвечу на звонок, то лучше ничего не принимайте. Болеутоляющее еще можно, а те другие нельзя. Эти лекарства от рака, они муй фуэрте, очень сильные.

Рука у Дианы слегка затряслась.

— Спасибо вам большое, Карлос, — пробормотала она. — Вы очень мне помогли. — И нажатием клавиши она отсоединилась от линии.

Очень осторожно Диана вернула лишние лекарства в соответствующие пузырьки, пытаясь отогнать воспоминание о когда-то таком знакомом лице человека, который вломился в ее дом, увидел записку, оставленную их дочерью, тут же понял, какую возможность она ему предоставляет, и не замедлил ею воспользоваться. Должно быть, это показалось ему великолепной шуткой. Скорее всего, он ушел ухмыляясь, а возможно, и громко смеясь — после того-то, как намеренно положил ей на блюдце смертельную дозу лекарств, которые должны были поддерживать в ней жизнь.


Глава 13


Игра в прятки


Джеффри Клейтон так и застыл на месте. Сперва он совершенно не мог придумать, что ему делать и как поступить. Он продолжал тупо смотреть на экран компьютера, когда в кабинет ворвался красный от злости агент Мартин.

— Ку-ку, — пробормотал себе под нос Клейтон, когда детектив захлопнул за собой дверь и с ходу принялся его распекать:

— Клейтон, сукин вы сын, сколько раз можно растолковывать вам прописные истины! Никаких пеших прогулок без моего сопровождения! Ну где вы шлялись, черт бы вас побрал? Я с ног сбился, вас разыскивая.

Профессор не стал отвечать ему и сделал вид, что не обращает внимания ни на расспросы, ни на крепкие выражения своего напарника. Он повернулся в кресле и пристально поглядел на детектива. Он хорошо понимал причину его гнева: какой толк в приманке, когда она не находится постоянно у тебя на глазах, — ведь если тот, на кого ты охотишься, выберется из своего потайного логова и обнаружит себя, ты в любой момент должен быть готов воспользоваться этим. Клейтона и самого начал охватывать гнев — из-за того что его используют подобным образом, — но ему удалось с ним совладать. Он инстинктивно почувствовал, что для него лучше ни с кем не делиться своими догадками. Пускай детектив по-прежнему думает, что Джеффри пребывает в неведении относительно того, зачем его привезли в Пятьдесят первый штат. В конце концов, план Мартина не так уж бессмыслен: доказательство в данный момент высвечивалось на стоящем перед ним мониторе компьютера. На какую-то долю секунды ему в голову пришла мысль скрыть это полученное им послание, но, так и не приняв окончательного решения, он вдруг обнаружил, что его рука сама вялым жестом показывает детективу на слова, написанные на экране.

— Вот он и объявился, — проговорил он тихо.

— Кто? Где объявился? — не понял полицейский.

Джеффри указал пальцем. Затем встал, прошел к доске на стене и, в то время как детектив уселся на его место за столом, чтобы прочитать сообщение, стер все, что шло под заголовком «Преступник неизвестен».

— Это нам уже не понадобится, — сказал он, больше самому себе, чем агенту Мартину.

В конце концов до него дошло, что он стирает то, что уже было один раз стерто. Только он просто отказывался поверить в очевидное. Когда он обернулся назад, то увидел, как шрамы от ожогов на шее и руках детектива быстро багровеют.

— Будь я проклят! — пробормотал Мартин.

— Вы можете это отследить? — внезапно спросил Джеффри. — Послание пришло по телефонной линии. Нужно попробовать просмотреть трафик и определить исходящий телефонный номер.

— Точно! — с готовностью откликнулся Мартин. — Да, черт побери, наверное, это можно. То есть, я хочу сказать, это должно быть возможно. — Он склонился над клавиатурой и застучал по клавишам. — Это непросто, но если мы знаем адресата, то теоретически должны найти также и отправителя. Как вы думаете, ему об этом известно?

Джеффри полагал, что, скорее всего, да, но не был уверен.

— Не знаю, — сказал он. — Возможно, какой-нибудь четырнадцатилетний компьютерный гений из здешней средней школы может не только знать об этом теоретически, но и за десять секунд определить нужный ему номер на практике. Но насколько технически подкован тот, кто затеял с нами эту игру, я не могу вам сказать. Давайте просто попробуем, а там будь что будет.

Мартин продолжил колдовать над клавиатурой, затем на мгновение остановился:

— Чтоб я сдох! Вот он. Я его вычислил. Попался, ублюдок! — Внезапно он расхохотался, но совсем не весело, а, скорее, зловеще. — Это оказалось проще, чем я думал. — Детектив снял пальцы с клавиатуры и сделал ими в воздухе несколько пассов. — Фокус-покус, — объявил он. — Обыкновенное волшебство.

Джеффри наклонился и поверх его плеча увидел на экране компьютера один-единственный телефонный номер под заголовком «Источник сообщения». Агент подвел курсор к этому телефонному номеру и ввел еще один запрос. В ответ компьютер потребовал ввести код доступа, что Мартин тут же исполнил.

— Это позволит нам пройти систему защиты информации, — пробормотал он.

Едва он это произнес, компьютер выдал ответ, и Клейтон увидел, что под телефонным номером появились имя и адрес.

— Попался, мерзавец! — победно воскликнул Мартин. — Я знал, что так будет! Вот он, ваш чертов папаша! — проговорил он со злостью.

Клейтон прочел то, что было написано на мониторе:


Владелец телефона: Гилберт Д. Рей; совладелец/супруга: Джоан Д. Аркер; дети владельца: Чарльз, 15 лет, Генри, 12 лет.

Адрес: Лейксайд, Коттонвуд-террас, дом 13.


Профессор уставился на адрес. Он показался ему до странного знакомым.

Далее шла дополнительная информация. Согласно ей указанный человек являлся консультантом по ведению бизнеса, а его жена была домохозяйкой. Приводилась дата их прибытия в Пятьдесят первый штат. Получалось, что они приехали сюда шесть месяцев назад из Нового Орлеана и по приезде проживали какое-то время в одной из гостиниц Нового Вашингтона. Джеффри указал на это детективу. Мартин, уже протянувший руку, чтобы снять телефонную трубку, ответил, набирая номер:

— Это ж обычное дело. Люди продают свои дома и приезжают сюда, живут какое-то время в отеле, ожидая урегулирования всех иммиграционных формальностей, а потом подбирают себе новый дом… Ну же, кто-нибудь снимет трубку или нет? Уснули они там все, что ли?!

Видимо, трубку наконец все-таки сняли, потому что детектив произнес:

— Это Мартин. Никаких расспросов. Мне нужна команда особого назначения. Пускай срочно мчатся в Лейксайд. Встретимся там, я уже выезжаю. Приоритетность задания высшая.

Стоящий рядом с компьютером принтер ожил, и из него вылезли один за другим четыре листка бумаги. Детектив забрал их, пару секунд разглядывал и протянул Клейтону. На первом была паспортная фотография человека с толстой шеей и стрижкой ежиком, как у отставного военного. На носу очки в черной оправе; на вид слегка за шестьдесят. Затем последовала еще одна фотография, на сей раз женщины — примерно того же возраста, что и мужчина, с длинным и узким лицом и слегка скошенным на сторону, как у боксера, носом. Фотографии обоих детей также прилагались. Старший глядел исподлобья, словно с трудом сдерживал злость. Под каждой из фотографий указывались рост, вес, особые приметы. Все это сопровождалось выписками из медицинской карты, номерами социального страхования и фотокопией водительских прав. Приводились также номера банковских счетов и кредитная история. Даже данные об успеваемости детей. Джеффри стало ясно, что здесь более чем достаточно сведений для того, чтобы любой полицейский сразу понял, с кем имеет дело, а если потребуется, без труда отыскал человека.

— Поздоровайтесь с папочкой! — резко сказал Мартин. — Поздоровайтесь и тут же попрощайтесь.

Пока Клейтон с невозмутимым видом смотрел на фотографии людей, которых, без сомнения, ему никогда в жизни не случалось видеть, детектив поднялся с кресла и прошел через весь кабинет к стоящему в углу запертому шкафчику для хранения секретных досье. Поколдовав пару минут над комбинациями шифров, он его отпер, сунул внутрь руку и вынул блестящий черный малогабаритный пистолет-пулемет «инграм».

— Американская работа, — одобрительно произнес он. — Лично меня вполне устраивает, хотя многие агенты отдают предпочтение иностранным моделям. Не знаю уж почему. Но я не таков. Люблю, знаете ли, чтобы мое оружие родилось в той же стране, что и я, в добрых старых Соединенных Штатах Америки. — Детектив улыбнулся и щелкнул магазином, где лежали патроны сорок пятого калибра, после чего сунул револьвер в кобуру.

Внешний вид отделения Службы безопасности в Лейксайде был вполне в духе Новой Англии. Но внутри это здание из красного кирпича, с белыми ставнями было вполне современным. Там стояли новейшие компьютеры, серые металлические шкафы и настольные мониторы. Все это размещалось под утопленными в своды светильниками, а прочное коричневое ковровое покрытие приглушало звуки шагов. Окна здесь были не более чем декоративными аксессуарами — из них никто и никогда не выглядывал наружу. Здешние полицейские узнавали о том, что происходит за стенами отделения, посредством соединенных с мониторами видеокамер слежения и всевозможных датчиков, сигнал от которых обрабатывался компьютерами. Мартин оставил свою автомашину на скрытой от посторонних глаз служебной парковке на задворках здания и быстро вошел, после того как створки дверей, звякнув, раскрылись перед ним с характерным жужжанием, открывая путь в небольшой вестибюль, где его уже поджидала группа особого назначения в полном сборе.

Их было шестеро — четверо мужчин и две женщины. Одеты они были в обычную одежду. На женщинах были стильные яркие спортивные костюмы. Один из мужчин был в строгом синем костюме с полосатым галстуком. На другом был вязаный серый свитер, который его владелец смочил в нужных местах, чтобы казалось, будто он в нем только что усердно занимался физическими упражнениями. Двое других были одеты в спецовки телефонистов из ремонтной службы. Когда Джеффри увидел их, все занимались подготовкой оружия, передергивали затворы на своих «узи», проверяли, полностью ли заполнены патронами их магазины.

Он также обратил внимание на то, что оружие у них подобрано такое, которое можно легко спрятать. «Бизнесмен» положил свой «узи» в атташе-кейс, обе женщины засунули свои автоматы в одинаковые на вид складные детские коляски, «ремонтники» спрятали свои в ящики для инструментов.

Мартин вручил коллегам фотографии, потом подошел к компьютеру и за какие-то несколько секунд ввел соответствующий адрес, после чего тут же получил на экране трехмерное изображение топографической карты участка номер 13 по Коттонвуд-террас. Еще несколько секунд — и перед ним появился подробный план стоящего на нем дома. А еще через пару секунд появился сделанный со спутника снимок и того и другого. Члены команды сгрудились вокруг монитора и мигом договорились, кто где должен будет находиться во время проведения операции.

— Воспользуемся стандартной схемой с высокой степенью осторожности при захвате, — распорядился Мартин.

— Какой будет ее разновидность?

— Третья, — кратко ответил детектив.

Все закивали. Мартин повернулся к Клейтону и пояснил:

— Это обычная модель данной схемы, применяемая при захвате преступников. Несколько объектов атаки, находящихся в одном доме с несколькими выходами. Вероятность необходимости применить оружие умеренная. Степень риска, которому подвергаются участники операции, средняя. На всякий случай мы постоянно отрабатываем подобные схемы на учениях и тренировках.

Командир группы захвата — он и был одет в синий костюм — покашлял, глядя на на экран компьютера, и поправил галстук так, словно собирался идти на деловую презентацию. Он задал только один вопрос:

— Арест или устранение?

Мартин искоса глянул на Клейтона.

— Арест, разумеется, — ответил он.

— Сделаем, — отозвался один из «ремонтников», поигрывая спусковым крючком пистолета, отчего тот издавал раздражающий пощелкивающий звук. — А какой уровень силового воздействия разрешено применять при задержании?

— Максимальный, — словно отрезал Мартин.

— Ясно, — кивнул «телефонист». — Я так и думал. А в чем наш объект атаки обвиняется?

— В преступлениях высшего уровня. Красного.

От такого ответа брови у некоторых оперативников поползли вверх.

— В преступлениях красного уровня? — переспросила одна из женщин. — Не припомню, чтобы мы когда-либо участвовали в задержании такого опасного преступника. Ничего себе — красный уровень! А его семья? Они что, тоже опасны? Как обращаться с ними?

Мартин помедлил с ответом, а потом наконец изрек:

— На данный момент убедительных свидетельств в пользу их вовлеченности в какую-либо преступную деятельность не имеется. Но следует исходить из того, что они, возможно, что-то знали и могли оказывать содействие преступнику. А кроме того, они члены семьи настоящего выродка. — Он посмотрел в сторону Клейтона, который упорно хранил молчание. — Это делает их соучастниками, которые тоже проходят по красному уровню. Их следует тоже доставить в участок. У нас к ним имеется множество вопросов. Так что давайте просто возьмем всех, кто там окажется, идет?

Командир группы кивнул и начал раздавать бронежилеты. Одна из женщин вспомнила, что учебный день еще не закончился и, возможно, мальчики еще находятся в школе, а раз так, то задерживать их придется там. Однако при проведенной посредством все того же компьютера проверки выяснилось, что ни одного из них в местной школе в данный момент нет. Агент Мартин также проверил списки зарегистрированного оружия и установил, что ни за мистером Реем, ни за миссис Аркер, его женой, ничего не числится. Последовал еще ряд запросов для выяснения марки машины подлежащего аресту преступника и расписания работы его офиса. Выяснилось, что мистер Рей обычно работает дома. Мартин отметил этот факт, указав, что в таком случае и брать его придется на дому. Он быстро навел справки, не собирался ли мистер Рей отправиться в какую-либо поездку, но и на этот запрос от авиакомпаний и от управления железных дорог пришел отрицательный ответ. Иммиграционные власти также не зарегистрировали случаев, когда указанное лицо пересекало бы границы штата в ту или другую сторону. Когда выяснилось, что компьютер выдает одни только отрицательные ответы, агент Мартин пожал плечами:

— Черт знает что! Похоже, этот парень настоящий домосед. Ну да ничего. Сейчас возьмем его за жабры, а там выясним, что к чему.

И, встав со стула, стоящего перед компьютером, Мартин протянул Джеффри заряженный пистолет девятимиллиметрового калибра, не преминув, однако, ехидно заметить:

— А кстати, профессор, вы уверены, что действительно хотите участвовать в нашей небольшой прогулке? Ведь вы, считай, и так заслужили свои денежки, во всяком случае некоторую их часть. Стоит ли вам оставаться с нами до конца?

Джеффри только покачал головой, принял из рук детектива пистолет и поднял его на вытянутой руке, словно прикидывая, сколько тот может весить. Он был признателен Мартину, что тот не всучил ему автомат. Пули, выпущенные из «узи», которыми были вооружены остальные бойцы их отряда, способны сокрушить все на своем пути, а ему этого совсем не хотелось. Лично он предпочел бы, чтобы и люди, и все остальное имеющееся по адресу: Коттонвуд-террас, дом тринадцать, пострадали как можно меньше.

— Мне бы хотелось на него посмотреть, — сказал Клейтон.

Мартин улыбнулся:

— Еще бы! Ведь вы давненько не виделись.

— Ну что вы, детектив, — произнес Джеффри профессорским тоном, — для меня это может иметь и чисто научный интерес. Так что постарайтесь иметь это в виду, — добавил он, указывая на «инграм», висящий на плече у Мартина.

Тот пожал плечами:

— Конечно. Как скажете. Но двигать науку вперед — это все равно не по моей части. У меня совсем другие заботы, — сказал он все с той же улыбкой. — Но я понимаю вашу обеспокоенность. Конечно, это не та встреча сына с отцом, о которой можно только мечтать, но родителей ведь не выбирают, верно?

Мартин повернулся кругом, сделал знак полицейским следовать за ним и быстрым шагом вышел из полицейского участка, ничем не нарушив его тишины и покоя. Солнце уже начинало клониться к западному краю небосвода, когда Джеффри вышел на улицу, так что прощальные вечерние лучи ослепили его и ему пришлось поднять руку, заслоняя глаза. Скоро начнет темнеть, подумал он, примерно через полчаса по самому большому счету. А то и раньше. И вскоре на смену сумеркам придет ночь. Им надо поторопиться, чтобы прибыть на место засветло.

Команда расселась по двум автомобилям. Не говоря ни слова, Джеффри сел рядом с Мартином, который беспечно мурлыкал себе под нос старую песенку, которую Клейтон хорошо знал. «Поющие под дождем». Дождя нет, подумал он, и вообще радоваться пока нечему. Детектив нажал на педаль газа, протекторы взвизгнули, и машина стрелой вылетела с парковки полицейского участка. Клейтону пришло в голову, что у его напарника само задержание стоит на втором месте. Он вспомнил о том разговоре, который только что состоялся между ним и агентом Мартином, и об уровнях, присвоенных преступлениям.

— Что это за красный уровень? — спросил он.

Мартин промурлыкал еще пару тактов, прежде чем соизволил ответить:

— Подобно тому как населенные пункты разных категорий имеют у нас разный цвет, в нашем штате разные цвета присваиваются и разным категориям антиобщественной деятельности. Цвет означает и меры противодействия, принимаемые властями штата. Красный уровень, естественно, самый высокий. Означает самые опасные противоправные действия. В наших краях встречается весьма редко, вот почему члены команды были так удивлены.

— И какие преступления относятся к красному уровню?

— Обычно экономические. Типа казнокрадства или присвоения чужих денег обманным путем. Или социальные, типа случающегося у тинейджеров употребления наркотиков где-нибудь в муниципальном общественном центре во время проведения культурных или спортивных мероприятий. Здесь это считается преступлением настолько серьезным, что от задерживаемого вполне можно ожидать достаточно яростного сопротивления. Отсюда и необходимость в специально обученной команде. Но убийств за всю историю штата у нас можно насчитать не больше дюжины, и все эти случаи связаны с убийством одного супруга другим. У нас еще есть проблемы с наездами водителей на пешеходов, когда виновные скрываются с места происшествия. В традиционной системе юстиции такие случаи тоже считаются убийствами. Эти тоже относятся к красному уровню, но к несколько более низкой его категории. Второй или третьей.

Джеффри кивнул, отметив про себя, что Мартин ему соврал, но вслух не сказал ничего.

— Дело в том, — продолжил детектив, — что иммиграционная служба по идее должна выявлять подобную склонность к насилию и алкоголю, заранее проводя психологическое тестирование подавших заявки на въезд на территорию нашего штата. Ну, случаются еще спонтанные вспышки насилия в виде драк подростков — например, из-за девчонок или во время школьных состязаний по баскетболу. Сами знаете, какие страсти там кипят. Это тоже может привести к преступлениям красного уровня.

— Но мой отец…

— Для него следовало бы завести особый цвет. Возможно, алый или багровый, так чтобы с литературными ассоциациями.

— А как происходит арест преступников? И что вы понимаете под их устранением? Похоже, некий вопрос тут напрашивается сам собой…

Мартин помолчал, не торопясь с ответом. Он было принялся снова мурлыкать прежнюю песенку, дошел до ее середины, но потом все-таки прекратил напевать и произнес:

— Клейтон, вы же не мальчик. Так что не надо изображать наивность. Главное, что ваш отец от нас не уйдет. Если придется стрелять на поражение, то так тому и быть. Вам ведь приходилось с этим и раньше сталкиваться при расследовании других преступлений. Правила вам знакомы. В данной ситуации они совсем, черт возьми, не отличаются от тех, которые применимы, скажем, в Далласе, или в Нью-Йорке, или в Портленде, или в любом другом месте, где плохие парни хотят отнять у кого-то жизнь. Вы не можете этого не понимать, верно? Так что вам стоит лишь сказать слово, и я высажу вас на обочине дороги — можете подождать нас где-нибудь на зеленой полянке, под раскидистым деревом, пока я съезжу на задержание вашего папаши. Нет, правда, если захотите выйти из игры, то лишь подайте мне знак. А если решите все-таки ехать с нами, то уж не взыщите. Может случиться всякое.

Джеффри решил помалкивать и больше вопросов не задавать. Он принялся рассматривать длинные тени от высоких сосен, которые росли среди ухоженных лужаек в этом райском загородном мирке, тихом и добропорядочном.

Детектив Мартин остановил машину почти в квартале от интересующего их дома. Он поправил наушники, бегло глянул, все ли в порядке у остальных членов команды особого назначения, и приказал им выдвинуться на свои позиции. Двое «ремонтников» занялись телефонным коммутационным ящиком, висящим на северной стене дома, «бизнесмен» и человек в свитере прошли к южной его стороне. Две женщины с колясками, прикрывая им тыл, принялись неспешно прогуливаться туда и сюда, якобы занятые обычным перемыванием косточек всем своим знакомым. Мартин с Клейтоном должны были, согласно составленному плану, подъехать к передней двери и постучать в нее. Когда они это сделают, остальным членам группы следовало подтянуться к дому. Все было очень просто, действия оперативников ожидались быстрые и стандартные. Если бы все прошло по плану и не пришлось задействовать силы поддержки, то даже соседи не заметили бы, что совсем рядом с ними произведен арест. Однако четыре дополнительных автомобиля Службы безопасности и несколько полицейских, уже введенных в курс дела, стояли в полутора кварталах, ожидая приказа.

— Все на местах? — спросил Мартин и двинулся вперед, не дожидаясь ответа.

Джеффри с удивлением заметил, что дышит учащенно.

Значит, где-то глубоко внутри его обуревали эмоции. Не вызывало также сомнений, что азарт, возбуждение сейчас заглушали все имеющиеся у него вопросы, затуманивали мозг. Джеффри ощутил в себе странный холод, почти такой же, какой испытал в детстве, когда узнал, что никакого Санты не существует и что это всего-навсего выдумка взрослых. Он искал внутри себя хоть какую-то разумную и конкретную эмоцию, за которую можно было бы уцепиться, но не находил.

У него возникло такое чувство, будто он обескровлен, окоченел, превратился в ледышку.

Детектив вырулил на полукруглую подъездную дорожку, которая вела к современному двухэтажному дому на четыре спальни, стилизованного, как и тот городок, откуда они недавно выехали, под колониальный стиль Новой Англии. День стремительно угасал, краски меркли, превращаясь в палитру невнятных серых тонов, но в наступивших сумерках дом, освещенный фарами полицейского джипа, был хорошо виден.

Дом стоял темный, без всяких признаков жизни.

Мартин резко нажал на тормоза.

— Приехали, — проговорил он, выходя из машины.

Сунув пистолет-пулемет за спину, чтобы его не было видно, детектив быстро прошел к передней двери.

— Нахожусь у двери! — шепнул он в укрепленный на его наушниках маленький микрофон. — Подтягивайтесь к дому.

Дав Клейтону знак отойти в сторону и держаться подальше, он с силой постучал в дверь.

Уголком глаза Джеффри увидел, как другие члены команды со всех сторон ринулись к дверям. Мартин постучал снова, еще громче прежнего. На этот раз он вдобавок еще и крикнул:

— Служба безопасности штата! Откройте!

Внутри по-прежнему не раздавалось ни звука.

— Вот дерьмо! — выругался Мартин и принялся всматриваться в ближнее к двери окно. — Всем внутрь! — скомандовал он.

Детектив отошел на один шаг от двери и ударил по ней ногой, отчего раздался грохот, похожий на пушечный выстрел. Дверь сотряслась и затрепетала, однако не поддалась.

— Черт побери! — с чувством произнес Мартин и повернулся к Клейтону. — Пойдите принесите из машины кувалду, да поживее! Будем ломать дверь!

Пока Джеффри шел за кувалдой, он слышал, как в отдалении перекрикиваются члены команды, и в то же самое время до него доносились их голоса, раздающиеся в наушниках у агента Мартина, так что возникало нечто вроде стереоэффекта. В конце концов Мартин сорвал с головы наушники и принялся ожесточенно махать ему руками:

— Давайте пошевеливайтесь, черт побери!

Клейтон взял с заднего сиденья кувалду и понес детективу.

— Давайте сюда эту хрень! — крикнул Мартин, выхватывая кувалду из рук Клейтона.

Отступив от двери фута на два, он со злостью размахнулся кувалдой и ударил по двери. На этот раз от нее полетели щепки. Мартин зарычал от напряжения и с усилием ударил еще раз, нанеся последний, сокрушительный удар. Дверь с треском распахнулась. Детектив отшвырнул кувалду, и она с глухим стуком упала на крыльцо. Мартин же ухватился за свой автоматический пистолет и, выставив его вперед, не мешкая ни секунды, прыгнул вперед, в дверной проем, закричав:

— Я в доме, я в доме!

Джеффри последовал за ним.

Мартин наткнулся на стену и, сделав пируэт, одновременно извернулся так, чтобы держать под прицелом весь темный вестибюль, и при этом еще передернул затвор. Раздался громкий металлический щелчок, отозвавшийся эхом в пустом помещении.

Этот отраженный стенами и потолком звук стал для Джеффри самым сильным впечатлением о штурме дома, отложившимся у него в памяти. Он заставил его на миг внутренне содрогнуться, хотя профессор лишь спустя какое-то время понял, что именно тот означал. Клейтон подошел вплотную к детективу и прошептал:

— Расслабьтесь. И скажите остальным, чтобы подошли сюда через переднюю дверь.

Мартин продолжал водить перед собой дулом то вправо, то влево, описывая им в воздухе широкую дугу.

— Что? — спросил он.

— Велите другим членам команды идти к нам. И пусть опустят оружие. Тут нет никого, кроме нас.

Джеффри выпрямился и принялся искать в полумраке настенный выключатель. Через пару секунд он его нашел и включил свет. Теперь стало очевидным то, о чем говорил Клейтон: дом был пуст. Причем совсем. Ни людей, ни мебели, ни ковров, ни портьер. Никаких признаков того, что здесь кто-нибудь обитает.

Мартин сделал вперед несколько неуверенных шагов — гулкое эхо разнеслось по всему пустому помещению, точно так же как щелчок его затвора несколькими секундами раньше.

— Ничего не понимаю, — произнес он.

Джеффри промолчал, однако мысленно обратился к детективу со следующими желчными вопросами: «Ну что, детектив, ты думал, это проще простого? Поколдовал на компьютере — и все, готово?»

Они вошли в пустую гостиную. За их спинами слышались голоса членов команды специального назначения, собравшихся у входа, в прихожей. Командир группы — тот самый, в синем костюме, — вошел следом за ними в гостиную.

— Ну что, никого? — спросил он.

— Похоже, что так, — ответил Мартин. — Но я хочу, чтобы тут все обыскали на предмет любых оставленных здесь улик.

— Еще бы! — согласился человек в костюме. — Ведь все-таки красный уровень.

Мартин метнул в его сторону красноречивый взгляд, но тот его проигнорировал и просто сказал:

— Пойду оповещу наших девушек. Пускай тоже расслабятся.

— Ага, — произнес Мартин. — Чертовщина какая-то!

Джеффри медленно шел по пустым комнатам. «Тут все не так просто, — подумал он. — Эта пустота очень многозначительна. Она о многом говорит. Надо лишь понять, о чем именно». Его размышления прервал звук голосов, донесшийся из вестибюля. Он обернулся и увидел Мартина, стоящего в центре гостиной. Его пистолет-пулемет висел у него на боку, лицо было красным от злости. Детектив, похоже, собирался ему что-то сказать, но тут в комнату вернулся командир группы:

— Эй, хотите поговорить кое с кем из соседей? Тут один из них как раз подошел узнать, из-за чего вся эта катавасия.

Джеффри быстро ответил:

— Да, я хочу! — И он быстрым шагом прошел мимо Мартина, который, фыркнув, последовал за ним к выходу.

Человек средних лет, в брюках цвета хаки и в лиловом кашемировом свитере, держащий на поводке терьерчика, который то и дело потявкивал и вертелся у ног, разговаривал с двумя членами их команды. Одна из женщин, снимая бронежилет, надетый под куртку спортивного костюма, произнесла:

— Эй, Мартин, послушай-ка, что он говорит. Возможно, тебе это будет интересно.

Детектив подошел ближе.

— Что вы знаете о владельцах этого дома? — спросил он.

Мужчина повернулся к нему, пошикал на свою собачку, впрочем без особого успеха, и ответил:

— Он никому не принадлежит. Его пытаются продать вот уже два года.

— Два года? Это ведь очень большой срок.

Его собеседник кивнул:

— Обычно у нас в поселке нового покупателя такой недвижимости подыскивают месяцев за шесть. Максимум за восемь. У нас тут очень хорошо, и все к нам стремятся. О нас даже однажды писали в главной газете штата, вскоре после того, как закончилось строительство. Прекрасная планировка, совсем недалеко от ближайшего городка, где есть все необходимое, очень хорошие школы…

Джеффри вышел вперед:

— Но этот дом отличается от других. Чем?

Мужчина пожал плечами:

— Думаю, люди считают, будто он несчастливый. Сами знаете, насколько крепко могут засесть в головах людей подобные предрассудки. Как только услышат, что он числится под номером тринадцать, так тут же дают задний ход. Я уж советовал хотя бы сменить номер.

— А чем это он несчастливый?

Человек с собачкой кивнул, показывая, что понимает, о чем идет речь:

— Не знаю, назовете ли вы этот дом несчастливым или как-то иначе. Не то чтобы тут водились привидения или какая-нибудь еще чепуха в этом духе, просто с ним связаны дурные воспоминания, вот и все. И я не понимаю, почему все мы должны страдать из-за той давней истории.

— Какой истории? — спросил Джеффри.

— А между прочим, что вы, ребята, все тут делаете? — настороженно спросил мужчина.

— Так что это за история? — продолжал настаивать Джеффри.

— Пропала девочка. Так писали в газете.

— А ну-ка расскажите.

Человек вздохнул, дернул за поводок, когда пес принялся обнюхивать ногу одного из членов команды, и пожал плечами:

— Семья, которая здесь жила, она, знаете ли, переехала отсюда именно после той трагедии. Люди прознали, вот это их и отпугивает. Кругом сколько угодно других домов. И в этом квартале, и вообще у нас в Эвергрине. Кто станет покупать дом, с которым связана неприятная история?

— Что за неприятная история? — спросил Джеффри. Его терпение уже подходило к концу.

— Их фамилия была Робинсон. Очень хорошая семья.

— Не сомневаюсь. Но что же дальше?

— Однажды их девчушка бродила поздно вечером по здешним окрестностям, совсем незадолго до ужина. Мы ведь здесь живем как раз на краю большого заказника. Это что-то вроде заповедной зоны. Ну там леса и всякое зверье. А ведь ей уже было четырнадцать лет, могло бы хватить ума держаться поближе к дому. Да еще в такое время суток. Это у меня до сих пор в голове не укладывается. Как бы то ни было, она забредает бог весть куда, и, когда не приходит вовремя домой, родители отправляются на розыски. Уж они ее звали, звали. Все соседи вышли с фонариками помогать искать потеряшку. Даже полицейские прислали свой вертолет. А той и след простыл. Так бедняжку больше никто и не видел. Как в воду канула. Но большинство людей смекнули, что виноваты во всей этой беде, скорее всего, волки. А может, ее загрызли и разорвали на куски дикие собаки. Некоторые, правда, поговаривали, что ее унес с собой снежный человек. Ну или кто-то вроде него. Я-то, конечно, в такие басни не верю. Это уж совершенная ерунда. Я думаю, она просто убежала из дому после какой-нибудь ссоры с родителями. Вы ж знаете, какие они, эти подростки. Просто порох какой-то. Вот она и вспылила, ушла в лес, заблудилась, и вот вам пожалуйста. Неподалеку от нас, у подножия холмов, есть пещеры, так тут и долго думать не надо, чтобы догадаться. Конечно, ее тело надо было искать там. Но ведь на это ж потребовалась бы целая армия, чтобы там все обыскать хорошенько и обшарить. Во всяком случае, так заявили власти. После этого отсюда переехало много семей. Думаю, я здесь один остался такой, кто знает эту историю во всех подробностях. А мне-то что, мне до лампочки. Мои ребята уже давно взрослые.

Джеффри отступил на шаг назад и прислонился к белой стене опустевшего дома. Теперь он вспомнил, где ему прежде встречался этот адрес. Он был в одной из статей, отобранных им в редакции «Нью-Вашингтон пост». Где-то в глубинах его сознания теплилось смутное, ускользающее воспоминание об улыбающейся девчушке со скобками на зубах. Та фотография тоже была опубликована в газете.

Мужчина пожал плечами:

— Вы, верно, подумали, что риелторам следовало бы помалкивать о подобных вещах, когда они показывают этот дом возможным покупателям. Так я полностью с вами согласен. Это хорошее место. И здесь обязательно должны жить люди. Какая-нибудь другая семья. Уверен, что в конечном счете так и случится. — Тут мужчина еще раз дернул за поводок, хотя на этот раз в этом не было никакой нужды: терьер сидел на крыльце совершенно спокойно. — А еще я вам скажу, — прибавил он, — что пустующий дом по соседству сбивает цену со всех домов поблизости.

— Послушайте, — внезапно вступил в разговор Мартин, — а вы не видели, чтобы тут недавно кто-нибудь околачивался?

Мужчина покачал головой:

— А кто, по-вашему, здесь мог быть?

— Ну, например, какие-нибудь рабочие, или риелторы, или геодезисты? — спросил Клейтон.

— Ну, не знаю, — ответил мужчина. — Никого вроде бы я тут не замечал.

Детектив Мартин вынул отпечатанные на принтере фотографии Гилберта Рея, его жены и детей и протянул человеку с собачкой:

— Эти люди вам знакомы? Когда-нибудь их видели?

Тот их долго рассматривал, потом отрицательно покрутил головой:

— Нет. Никогда с ними не встречался… А послушайте, в чем все-таки дело?

— Это вас не касается! — отрезал Мартин, забирая обратно фотографии из руки мужчины.

Терьер тявкнул и агрессивно подпрыгнул, явно пытаясь цапнуть детектива, уставившегося сверху вниз на вредную собачонку.

Джеффри думал, что Мартин собирается задать новый вопрос или, возможно, побольнее пнуть надоедливое создание, но тут один из членов команды, находящийся в доме, крикнул детективу:

— Агент Мартин, пожалуй, у нас тут для вас кое-что есть!

Детектив дал знак одной из женщин их группы, стоящей неподалеку, подойти ближе.

— Снимите показания с этого парня, — велел он ей, а потом добавил с оттенком горечи: — И поблагодарите за оказанную помощь.

— Да ладно, чего там, — проговорил мужчина холодно. — Но я все-таки хотел бы знать, что происходит. Я понимаю, что вы из полиции, но и у меня тоже есть права.

— Конечно есть, — фыркнул Мартин и поспешил на голос позвавшего его полицейского. Звали из кухни.

Клейтон торопливым шагом последовал за детективом.

Выяснилось, что находку сделал оперативник в форме телефониста.

— Это я его нашел, — произнес он и указал на полированную столешницу серого камня напротив кухонной мойки.

На ней стоял подключенный к телефонному гнезду маленький дешевый лэптоп, штепсель электрического шнура у которого был воткнут в настенную розетку. Рядом с ним стоял простой таймер, какой можно купить в любом магазине электроники. На светящемся экране компьютера один за другим появлялись геометрические узоры, кружившиеся в хаотическом танце, менявшие цвет — от желтого к голубому, от голубого к зеленому, от зеленого к красному и так каждые несколько секунд.

— Вот откуда он прислал мне сообщение, — тихо произнес Джеффри.

Агент Мартин кивнул.

Джеффри осторожно подошел к компьютеру.

— Как вы думаете, — проговорил «телефонист», — этот таймер подсоединен к взрывному устройству? Может, следует вызвать саперов?

Клейтон покачал головой:

— Нет. Таймер нужен только для того, чтобы можно было оставить здесь этот ноутбук, запрограммировать на определенное время отправку сообщения, а самому убраться подальше. Но мы все равно должны вызвать спецгруппу, чтобы ребята изучили лэптоп на предмет наличия на нем отпечатков пальцев, да и вообще проверили все, что здесь есть. Конечно, они тут ничего не найдут, но попробовать все-таки нужно.

— Но почему он оставил ноутбук там, где мы бы его все равно нашли? Я хочу сказать, он мог бы отправить сообщение с любого компьютера в любом общественном месте…

Джеффри бросил взгляд на таймер.

— Думаю, это вторая часть все того же послания, — ответил он без какого-либо, однако, намека на что-то конкретное, хотя сам прекрасно понимал, что данное место было выбрано совершенно намеренно, и ему не приходилось гадать, о чем эта вторая часть послания говорит.

Его отец бывал здесь и прежде — может, не в самом доме, но рядом с ним, это уж точно. «Наверное, вместе с теми дикими зверями, которых потом во всем обвинили», — язвительно добавил про себя профессор. Должно быть, устроивший все это считал подобную затею чрезвычайно веселой шуткой. Джеффри понимал, что большинство маньяков, с которыми ему довелось иметь дело за многие годы, очень позабавились бы при мысли о том, что власти Пятьдесят первого штата куда больше, чем любой убийца, заинтересованы в том, чтобы скрывать совершенные у них преступления. Он потихоньку вздохнул. Все те убийцы, о которых он знал и которых изучал всю свою взрослую жизнь, нашли бы такое положение вещей поистине иронией судьбы. Все — и хладнокровные, и маньяки, и расчетливые, и импульсивные. Они хохотали бы до упаду, схватившись за животы, согнувшись в три погибели, а слезы текли бы у них по щекам. До того им было бы смешно.

Клейтон смотрел на небольшой экран ноутбука и разглядывал все время меняющиеся узоры. «Да, таковы и некоторые маньяки, — подумал он с чувством обреченности. — Едва тебе покажется, что убийца, которого ты ищешь, имеет ту или иную форму и цвет, как он тут же их меняет, и ты попадаешь впросак». С внезапно нахлынувшим на него чувством крушения всех надежд он быстро протянул руку к клавиатуре и нажал клавишу «Ввод», чтобы избавиться от вращающихся узоров, которые начинали действовать ему на нервы. Внезапно они все пропали, а вместо них на черном экране зажглись желтые буквы неподписанного сообщения:


Ку-ку, я спрятался!

Вы думали, я совсем глупый?


Глава 14


Интересный исторический персонаж


Агент Мартин еще раз провел Клейтона через пахнувший антисептиком офисный лабиринт Главного управления Службы безопасности штата. Их появление вызвало легкий переполох. Люди, названивающие по телефонам, уткнувшиеся в экраны компьютеров или в бумаги на письменном столе, внезапно переставали делать то, чем занимались еще секунду назад, и наблюдали, как эти двое проходят мимо их комнаты, так что продвижение детектива с профессором к цели сопровождалось волной внезапно наступающей тишины. Джеффри полагал, что виной тому стали уже распространившиеся слухи об их неудачной попытке взять штурмом заброшенный дом. А может, люди наконец поняли, почему он появился в их штате, и он стал если не знаменитостью, то по крайней мере любопытной для многих фигурой. Он чувствовал, как его провожают глазами.

Секретарь, охранявший вход в директорские покои, ничего не сказал, только подал им рукой знак, чтобы они проходили.

Как и раньше, директор сидел за столом, слегка покачиваясь в кресле. Руки его лежали на деревянных, до блеска отполированных подлокотниках. Когда он наклонился вперед, сходство с хищной птицей еще более возросло. Справа от Джеффри, на диване, сидели те же двое, которые присутствовали и во время его первого визита: коротышка — тот, что постарше, его еще представили ему как Банди — узел на галстуке у него теперь был ослаблен и костюм немного помят, словно он в нем спал, — и молодой, франтовато одетый человек — представитель губернатора, так называемый Старквезер. Этот постоянно отводил глаза, глядя куда-то в сторону.

— Доброе утро, профессор, — проговорил директор.

— Доброе утро, мистер Мэнсон, — ответил Джеффри.

— Хотите кофе? Может, хотите что-нибудь съесть?

— Нет, благодарю, — отказался Джеффри.

— Хорошо. Тогда перейдем к делу. — И он указал жестом на два стула, стоящие перед широким столом красного дерева, предлагая сесть.

Джеффри разложил на коленях газетные статьи и кое-какие сделанные им записи, а затем поднял взгляд на директора.

— Я рад, что вы нашли время прийти сюда и рассказать, как продвигается ваше расследование… — начал было Мэнсон, однако его тут же прервал Старквезер, который проворчал:

— Или, вернее, как оно топчется на месте.

Директор метнул в его сторону пламенный взгляд. Агент Мартин продолжал сидеть с флегматично-бесстрастным выражением лица, ожидая, когда ему зададут вопрос, после которого он сможет начать говорить, и всем своим видом давая понять, что и ему не чужды присущие всякому государственному служащему чувства чинопочитания и самосохранения.

— Ну, я не считаю такой взгляд на создавшееся положение вещей вполне справедливым, мистер Старквезер, — возразил директор. — Думаю, сейчас наш уважаемый профессор знает куда больше, чем в самом начале его работы… — (Джеффри кивнул.) — Вопрос, таким образом, заключается все в одном и том же: как лучше использовать эти знания нашего профессора? Как это сможет нам помочь? Какие даст преимущества? Я ведь прав, профессор?

— Именно так, — подтвердил Клейтон.

— Я ведь, наверное, не ошибусь, если выскажу предположение, что мы теперь приняли по крайней мере одно весьма важное решение, ведь так, профессор?

Джеффри поколебался, прокашлялся и опять кивнул.

— Да, — произнес он медленно. — Похоже, что человек, которого мы ищем, действительно приходится мне родственником. — Он так и не смог заставить себя выговорить слово «отец», но мистер Банди сделал это вместо него:

— Так, значит, маньяк, заваривший всю эту кашу, ваш отец!

Джеффри повернулся на стуле лицом к собеседнику:

— Похоже на то. Думаю, однако, что нельзя исключить также необыкновенно умелый обман, предпринятый, чтобы ввести нас в заблуждение. То есть это может оказаться человек, близко знакомый с моим отцом и узнавший от него такие подробности, которые мог знать только мой отец. Но вероятность подобного обмана чрезвычайно мала.

— Да и какой в этом смысл? — согласился Мэнсон. У него был мягкий, спокойный голос, похожий чем-то на синтетический смазочный материал, и он резко контрастировал с бесноватыми, яростными голосами других двоих членов начальственной троицы. Джеффри подумал, что Мэнсон, пожалуй, выглядит самым грозным из них именно из-за этой своей сдержанности. — Действительно, зачем создавать иллюзию, о которой вы говорите? Какая конкретная цель может в таком случае иметься у преступника? Нет, я думаю, мы должны признать, что профессор вполне справился с первой задачей, которую мы перед ним поставили: он с высокой степенью точности установил, кто именно является источником всех наших неприятностей… — Мэнсон помолчал, а потом добавил: — Примите мои поздравления, профессор.

Джеффри снова кивнул, но подумал: было бы куда правильнее сказать, что источник их неприятностей с высокой степенью точности сам на него вышел, — собственно, такого развития событий и следовало ожидать после того, как его, Джеффри, имя и фотография были столь демонстративно опубликованы во всех местных газетах. Однако говорить этого вслух он не стал.

Коротышка Банди тут же поспешил высказать свою точку зрения:

— Понимание того, с кем мы имеем дело, и проведение успешных мероприятий по его поимке не одно и то же. Я бы хотел знать, насколько мы продвинулись на пути к тому, чтобы не просто узнать, кто преступник, но и найти его самого, чтобы можно было арестовать этого человека и потом навсегда закрыть эту тему. Стоит ли напоминать, что чем дольше мы все это затягиваем, тем более возрастает угроза нашему будущему.

— Вы, верно, имеете в виду политическое будущее? — спросил Джеффри с тенью сарказма. — Или, возможно, финансовое будущее? Хотя, пожалуй, для вас тут это одно и то же…

Банди заерзал на диване, раздраженно подался вперед и уже раскрыл рот, чтобы заговорить, когда Мэнсон поднял руку.

— Джентльмены, мы с вами уже обсуждали все это множество раз, прикидывали и так и этак, — произнес он, поворачиваясь в сторону Клейтона и беря со стола старомодный нож для разрезания бумаги. У того были резная деревянная рукоятка и блестящее лезвие, в котором отражались солнечные лучи. Мэнсон приложил его режущую кромку к своей ладони, словно проверяя, можно ли ею пораниться. — Мы никогда не рассчитывали, что арестовать этого человека будет легко, даже с помощью нашего уважаемого профессора. И задача не станет легче, несмотря на все, что мы уже знаем и еще узнаем. Даже здесь, в нашем штате, где закон благоприятствует нам более, чем в каком-либо другом месте. Но тем не менее мы сумели за достаточно короткое время очень многое успеть сделать. Верно, профессор?

— Думаю, вы сумели выразиться с достаточной точностью.

Клейтону вдруг пришло в голову, что слово «точность» стало что-то уж слишком часто мелькать в их разговоре, но вслух он опять этого не сказал.

Мэнсон улыбнулся и, явно обращаясь к своим коллегам на диване, пожал плечами:

— Это расследование, профессор… А кстати, вы можете припомнить нечто похожее в анналах истории? Или в литературе, посвященной убийствам? Или, может быть, что-то в этом роде вам известно из опыта вашего сотрудничества с ФБР? Вы ведь наверняка почерпнули немало сведений из их материалов…

Джеффри кашлянул и задумался. Он не ожидал такого вопроса и внезапно почувствовал себя в шкуре одного из своих студентов, припертого к стене на устном экзамене.

— Ну, здесь можно усмотреть некоторые параллели с другими делами, достаточно известными. Кроме того, есть некоторые свидетельства в пользу того, что сам Джек Потрошитель[53] в свое время также вступал в контакт с полицией и прессой. Дэвид Берковиц[54] посылал письма журналистам, подписывая их «Сын Сэма». Тед Банди[55] — никаких обид, мистер Банди, — также обладал незаурядной способностью смешиваться с окружающими людьми, принимая облик обычного горожанина, так что этого маньяка удалось арестовать, только когда он совсем распоясался и потерял всякую осторожность. Уверен, можно припомнить и многих других…

— Но это будут лишь отдельные черты сходства, разве не так? — спросил Мэнсон. — Можете вы вспомнить хотя бы один случай того, чтобы убийца позволил узнать о своих преступлениях собственному сыну?

— Нет, я не могу припомнить случая, когда сыном убийцы воспользовались, чтобы устроить охоту на его отца. Однако история знает примеры некоторых… ну почти родственных, что ли, отношений между убийцей и преследующими его полицейскими или прессой, которая обеспечивала ему известность… хоть и печальную, но все-таки…

— Но в данном-то случае мы со всем этим не сталкиваемся, ведь так?

— Нет. Конечно нет.

— И о чем это вам говорит, профессор?

— О многих вещах. О чувстве величия. О самолюбовании. Но прежде всего это говорит мне о том, что человеку, которого мы ищем, удалось создать несколько слоев — целое одеяло — дезинформации, и это, по его мнению, исключает любую возможность соотнести того человека, которым он когда-то был, с тем, которым он стал. И когда я говорю о нем нынешнем, я имею в виду не только его теперешнюю оболочку, но и все, что с ней связано. Его работу, его дом, его жизнь. Но его характер и сама его личность, само его, так сказать, нутро не изменились. А если изменились, то в худшую сторону. Однако внешне он будет выглядеть иначе. И в социальном плане тоже — я хочу сказать, что теперь он едва ли работает учителем истории, каким он был, когда мне исполнилось девять, и каким я его запомнил. И с виду он тоже стал совсем другим. Полагаю, в его внешности произошли такие изменения, которые позволяют ему верить, что он находится в полной, совершенной и абсолютной безопасности. Иначе он бы не стал поступать так, как поступает. — Клейтон помолчал, а потом добавил: — Заносчивость, вот то слово, которое так и напрашивается в данной ситуации.

— Ну так что же, черт возьми, нам теперь делать?! — воскликнул, разве только не прокричал Банди. — Этот маньяк продолжает убивать, а мы ничего не в состоянии ему противопоставить! Если так пойдет и дальше, пиши пропало! Люди начнут валом валить из нашего штата. Будет как во времена калифорнийской золотой лихорадки, только наоборот!

Все замолчали.

«Это они о деньгах так пекутся, — подумал Джеффри. — Безопасность — это деньги. Чувство защищенности — это деньги. Сколько приходится платить за роскошь выходить утром из дому, не включая охранную сигнализацию или вовсе не запирая дверь?» Еще пару секунд в комнате висела тишина, пока Джеффри наконец не сказал:

— Я не уверен, что люди будут без конца верить в истории о том, что их детей утащили серые волки.

Старквезер фыркнул:

— Они поверят во все, что мы им расскажем.

— А дикие собаки? А несчастные случаи во время туристских походов? У вас что, истощился запас правдоподобных объяснений? Хотя бы наполовину правдоподобных?

Старквезер не стал отвечать напрямую. Вместо этого он сказал:

— Мне никогда не нравились эти истории с собаками.

— Сколько всего убийств у вас произошло? — Джеффри произнес эти слова тихим голосом, но стало ясно, что он требует ответа. — Я могу предположить, что больше двадцати. Так сколько?

— Когда вы успели пронюхать?! — взорвался Мартин.

В ответ Клейтон лишь пожал плечами.

В кабинете опять повисла тишина.

Наконец Мэнсон повернулся на кресле, которое при этом издало под ним тихий скрип, и уставился в окно, так и оставив заданные вопросы в подвешенном состоянии. Джеффри слышал, как Мартин тихим шепотом бормочет проклятия, и подозревал, что адресованы они именно ему.

— Мы в точности не знаем, сколько их было, — сказал наконец Мэнсон, все еще глядя в окно. — Может, три или четыре. А может, двадцать или тридцать. Разве в их количестве дело? Эти преступления роднит не то, как убитые выглядят после смерти, их объединяет тип жертв и то, каким образом их похищают — практически всегда одним и тем же. Вы не можете не видеть, профессор, насколько уникальна ситуация, в которой мы оказались. Серийных убийц можно изобличить либо по тому, к кому именно они питают свой нездоровый интерес, либо по результатам их деятельности. Именно это второе обстоятельство заставило нас обратиться к вам. К этому нас подтолкнуло наличие трех тел, положенных убийцей в позе, напоминающей орла с распростертыми крыльями. Последнее было совсем уж одинаково и провоцировало соответствующие умозаключения. И к тому же все эти другие исчезновения… Они были такие одинаковые по своей природе. Но все эти тела жертв, когда их находят, они в… Ну как это сказать? Они в разных позах. Убийца как бы меняет свой стиль. Взять эту последнюю девушку, про которую вы думаете, что это работа того же самого человека, хотя остальные… — не двигая своего кресла, говорящий развернулся вполоборота и через плечо посмотрел на агента Мартина, — не согласны. Эта юная девушка исчезла точно таким же образом, как и остальные, а потом ее нашли в молитвенной позе. В отличие от остальных. Так что вопросов целое море.

Мэнсон снова посмотрел в сторону Джеффри:

— В этом всем есть что-то общее, профессор… Но вы должны выяснить, что именно. Пока что у нас имеется в наличии лишь цепочка смертей и исчезновений, и мы горячо верим, что всему этому виной один и тот же человек. Но какова модель поведения маньяка? Каков принцип его действий? Если бы мы это знали, то смогли бы предпринять какие-то меры. Найдите для нас, профессор, ответы на эти вопросы.

Опять повисло молчание, которое через пару секунд прервал Банди. Он подавленно вздохнул и произнес:

— Таким образом, как я понимаю, последняя его личина оказалась полной липой? Фикцией? Получается, никакого Гилберта Рея и его жены Джоан Аркер с детьми на самом деле не существует? И то, что мы напали на их след, нам ничем не поможет? Выходит, расследование все-таки топчется на месте, так?

На этот вопрос ответил агент Мартин.

— После той нашей неудавшейся операции по захвату дома, якобы принадлежащего преступнику, — заговорил он ровным, «полицейским» голосом, — мы совместно с иммиграционной службой провели тщательную проверку всех сопутствующих обстоятельств и обнаружили, что многие записи, связанные с натурализацией этой семьи в нашем штате, равно как и необходимые для этого документы, либо отсутствуют, либо вообще никогда не существовали. Предварительные результаты дальнейшего расследования этих обстоятельств позволяют предположить, что разыскиваемое нами лицо ввело данные о семье Рей в виде файлов с остающегося неизвестным для нас терминала, находящегося в нашем штате, ожидая, что мы начнем розыск именно в этом направлении. Существует вероятность того, что преступник сам придумал их и ввел соответствующие сведения в наши компьютерные системы, предприняв таким образом некий отвлекающий маневр. Он мог сделать это за несколько дней или даже за несколько часов до нашего прибытия в тот дом. Из этого обстоятельства, равно как и из других данных, которыми мы располагаем, следует… — тут детектив запнулся и бросил быстрый взгляд в сторону Джеффри, — что он в значительной степени обладает доступом к компьютерным системам Службы безопасности штата и прекрасно информирован относительно существующих у нас в данный момент паролей.

Джеффри вспомнил, как удивлен он был, когда обнаружил, что написанное на доске у них в кабинете кто-то стер, и решил вставить свое слово.

— Думаю, можно утверждать, что наш подозреваемый также прекрасно информирован о том, как обойти практически любую систему безопасности, существующую в данном штате, — сообщил он, однако конкретный пример приводить не стал. Затем он указал на стопку бумаг на столе у Мэнсона. — В частности, я не взялся бы утверждать, что содержание вон тех бумаг осталось для него неизвестным. Никто не поручится, что он не обшарил все ящики вашего стола.

Мэнсон мрачно кивнул.

— Черт побери! — не сдержался Старквезер. — Я это знал. Я давно это знал.

— Знали что? — спросил Джеффри у молодого помощника губернатора.

Старквезер злобно пожал плечами и наклонился вперед:

— Что этот негодяй один из нас.

Эти слова заставили всех на несколько секунд замолчать.

У Джеффри на языке так и вертелась парочка вопросов, но он не стал их задавать. Однако же он мысленно принял к сведению сказанное Старквезером.

Мэнсон качнулся в кресле и присвистнул сквозь зубы:

— Как вы думаете, профессор, откуда этот человек взял имя Гилберт Д. Рей. Вам оно ни о чем не говорит?

— А вы попробуйте произнести еще раз, — отозвался Джеффри.

Мэнсон ему ничего не ответил, только снова наклонился вперед.

— Что произнести? — не утерпел Банди. Он словно озвучил вопрос, который не произнес Мэнсон.

— Да имя же, черт побери! Произнесите его еще раз, и быстро.

Банди поерзал на диване:

— Рей. По-английски это луч, как луч солнца. Кажется, когда-то в старые времена так звали какую-то актрису. Пожалуй, лет сто назад. Вроде Кей Рей? Нет, Фей Рей.[56] Да, именно так. Она играла в первом «Кинг-Конге». Блондинка — прославилась тем, как визжала. Теперь я вспомнил. А что, есть какой-то другой вариант произношения?

Джеффри откинулся на спинку стула и покачал головой.

— Прошу меня простить, — сказал он тихо, адресуя свои слова Мэнсону. — Я должен был догадаться, когда в первый раз прочел это имя. Но я не произнес его вслух и не узнал его. Как глупо с моей стороны!

— А могли узнать? — спросил Мэнсон. — Даже так?

Джеффри улыбнулся, но его продолжало снедать какое-то болезненное ощущение.

— Гилберт Д. Рей. Попробуйте выговорить это на французский манер. Как насчет французского имени Жиль де Рэй?[57]

— Кто это? — спросил Банди.

— Один интересный исторический персонаж, — ответил Джеффри.

— Вот как? — отозвался Мэнсон.

— И к тому же его жена Джоан Д. Аркер. Дети Генри и Чарльз. И все они родом из Нового Орлеана. Все совершенно очевидно. Мне следовало бы заметить это сразу. Ну и дурак же я!

— Заметить что?

— Жиль де Рэй был важной фигурой во Франции тринадцатого века.[58] Он стал видным полководцем и сражался против английских захватчиков. Он являлся, как говорит нам история, главным сподвижником и одним из наиболее пламенных сторонников Жанны д’Арк. Святой Джоанны. Или, как еще ее называли, Орлеанской девы. А каковы были вожди враждующих сторон? Эти вели себя как драчливые мальчишки, и звали их Генрих, король Англии, в просторечии Генри, и Карл, дофин Франции, по-английски Чарльз.

И снова на секунду стало тихо.

— Но что сделал этот… — начал было говорить Старквезер, но Джеффри перебил его:

— Жиль де Рэй, помимо того что являлся чрезвычайно талантливым военачальником, богатым и знатным человеком, был также одним из самых жутких детоубийц, какие только встречались в истории человечества. Считается, что он убил более четырехсот детей во время исполнения садистских сексуальных ритуалов, которые имели место в стенах его поместья, пока его не привлекли к суду и не обезглавили.[59] Любопытная личность. Этакий принц зла, который храбро и преданно сражался одесную католической святой.

— Господи! — пробормотал Банди. — Вот это да! Черт бы меня побрал!

— Жиля де Рэя он уж забрал точно, — мягко проговорил Джеффри, — хотя тот, пожалуй, оставил потомкам один интересный вопрос, который только еще предстояло решить более компетентным властям в отдаленном будущем. А именно — что делать с такими, как он. Может, один день в сто лет предоставлять увольнительную из ада, где он пребывает в вечных мучениях? Станет ли это достаточным вознаграждением человеку, который много раз спасал жизнь святой девственнице?

На этот вопрос никто не ответил.

— Ну и что следует из того, что разыскиваемый нами человек использовал это имя? — сердито спросил Старквезер.

Джеффри помедлил с ответом. Ему вдруг пришло в голову, что видеть проявления душевного дискомфорта, испытываемого молодым помощником губернатора, доставляет ему удовольствие.

— Я бы сказал, что разыскиваемый, который, между прочим, является моим отцом, он… э-э-э… интересуется моральными и философскими аспектами таких понятий, как абсолютное добро и абсолютное зло.

Старквезер уставился на Джеффри недовольным взглядом, в котором читалась скрытая злость, вернее, досада, вызванная разочарованием. Однако же он не сказал ничего. Джеффри же использовал возникшую небольшую паузу для того, чтобы вставить:

— Как, впрочем, и я.

В течение нескольких секунд Клейтону казалось, что брошенная им мимолетная фраза станет его последним словом и что их совещание на этом закончится. Мэнсон опустил голову, так что его подбородок коснулся груди, и, казалось, погрузился в глубокое раздумье, хотя при этом продолжал водить ладонью по лезвию ножа для бумаги. Внезапно он положил это свое оружие на стол с громким стуком, похожим на выстрел мелкокалиберного револьвера:

— Простите, но мне бы хотелось поговорить с профессором наедине. Оставьте нас на пару минут вдвоем.

Банди начал было протестовать, но тут же сдался.

— Делайте как хотите, — согласился Старквезер. — Надеюсь, вы сообщите нам что-нибудь новенькое, когда мы встретимся опять через несколько дней, самое большее через неделю. Хорошо, профессор? — Последний вопрос прозвучал у него как приказ.

— Как скажете, — ответил Джеффри.

Мэнсон поднялся с кресла, помог встать Банди, которого никак не хотели отпускать уютные объятия дивана, и проводил его, а также представляющего губернатора молодого человека до боковой двери.

Агент Мартин тоже расстался со своим стулом.

— Вы хотите, чтобы я остался, или мне тоже выйти? — спросил он.

Мэнсон молча указал ему на дверь.

— Это займет совсем немного времени, — сказал он.

Мартин кивнул:

— Тогда я подожду снаружи.

— Будьте добры.

Директор подождал, пока агент не выйдет, и продолжил тихим, будничным голосом:

— Меня беспокоит, профессор, то, что́ вы сказали, но еще больше я встревожен тем, на что вы намекнули.

Джеффри пожал плечами:

— Как вас понимать, мистер Мэнсон?

Директор снова поднялся с кресла, на которое только что опять сел, вышел из-за стола и приблизился к окну.

— Мне, знаете ли, не хватает чего-то более значительного в поле зрения, — пожаловался он. — Это плохо, и это меня всегда смущало.

— Простите? — не понял Джеффри.

— Мне не хватает более величественной панорамы, — пояснил его собеседник, указывая рукой в окно. — Если смотреть на запад, я могу отсюда видеть всю местность, вплоть до самых гор. Это очень живописно, однако, пожалуй, я предпочел бы вид на какие-нибудь сооружения. На что-нибудь построенное человеческими руками. Подойдите сюда, профессор.

Джеффри встал со стула, обошел письменный стол и встал рядом с Мэнсоном. Вблизи директор оказался не таким высоким, каким выглядел с большего расстояния.

— Посмотрите, какая замечательная картина, ведь правда? Панорамный вид. Как на открытке.

— Согласен.

— Это прошлое. Очень давнее. Прямо-таки доисторические времена. Но не хватает чего-то более значительного в поле зрения. Я вижу деревья, которые тут росли и много веков назад, и равнину, которая возникла тут в какой-то незапамятной геологической эре. В этих лесах есть места, где еще никогда не ступала нога человека. С того места, где я сижу, мне хорошо виден весь окружающий ландшафт, практически не изменившийся с тех пор, как Америка еще только начинала заселяться первыми людьми.

— Да, вид впечатляющий.

Директор побарабанил пальцами по раме окна:

— Все то, что вы видите, — это прошлое. Но также и будущее.

Он отвернулся от окна, указал Джеффри на его стул, приглашая садиться, и сам тоже уселся в свое кресло.

— Не кажется ли вам иногда, профессор, что Америка сбилась с пути? Что те идеалы, которые наши предки вырезали на скрижалях нашей нации, подверглись эрозии? Что они рассеяны и забыты?

Джеффри кивнул:

— Эта точка зрения находит все больше приверженцев.

— Где бы вы ни жили в нашей разлагающейся Америке, вы повсюду встречаетесь с насилием. Никто никого не уважает. Семейные связи рушатся. Никто не думает о величии нашей страны, которым она некогда обладала, или о величии, которого она могла бы достичь. Разве не так?

— Про это говорят все. Увы, таковы законы исторического развития.

— Да, но говорить и испытывать это на самом себе — две разные вещи. Вы согласны?

— Разумеется.

— Профессор, как вы думаете, каково предназначение нашего Пятьдесят первого штата?

Джеффри ничего не ответил, и его собеседник продолжил:

— Когда-то Америка слыла страной отважных и рискованных приключений. Уверенность в своих силах и надежда били здесь ключом. Америка была местом, куда стремились мечтатели и пророки. Но теперь все изменилось.

— Многие согласятся и с этим.

— Таким образом, некоторые из тех, кто хочет верить, что третье и четвертое столетия существования нашей страны станут временем таких же великих свершений, как первые два, задают себе вопрос, как восстановить утраченное чувство национальной гордости.

— Следует утвердить в умах граждан Америки понимание ее высокого предназначения?

— Вот именно. Я не слышал этих слов с той поры, как окончил школу, но это и впрямь именно то, чего нам недостает. Именно это нам необходимо вернуть. Однако подобную вещь невозможно завезти извне. Правда, один раз нам это удалось, когда мы взяли все лучшее, что имелось в мире, и сплавили воедино, будто в плавильном тигле, но больше ничего подобного не получится. Вы не можете развить чувство величия родины, давая людям больше свобод. Это мы пробовали делать не раз, и единственное, к чему приводили такие попытки, — это к еще большим разобщенности и распаду. Когда-то нам удалось пробудить в наших гражданах чувства национальной значимости и национального единства участием в мировых войнах, но этот путь также более недоступен, потому что сегодняшнее оружие стало слишком мощным и превратилось в нечто обезличенное, не зависящее от воли каждого отдельно взятого человека. Вторая мировая война была выиграна именно самодостаточными личностями, готовыми жертвовать своими жизнями во имя идеалов. Это теперь невозможно, потому что современная техника достигла такого уровня, что позволяет вести войну силами роботов, управляемых компьютерами, которыми в свою очередь руководят специалисты, находящиеся на значительном удалении от района боевых действий и направляющие полет смертоносных снарядов. Увы, война стала практически стерильной. Так что же нам остается?

— Не знаю, — развел руками Клейтон.

— Нам остается одна-единственная надежда, которую мы здесь все в Пятьдесят первом штате питаем, — надежда, что народ вновь обретет утраченные ценности, а также волю к самопожертвованию и самосовершенствованию, если только ему дать землю, такую же чистую и многообещающую, какой некогда была наша Америка. — Мэнсон наклонился вперед в кресле, широко расставив руки. — Люди не должны знать страха, профессор. Страх способен все погубить. Когда двести лет назад первопроходцы и пионеры стояли там, где стоим сейчас мы, и наслаждались видом того же пейзажа, они готовы были бросить вызов очень многому. Им были ве́домы трудности. Но они не знали страха перед неизвестным. Он был им чужд, они преодолели его.

— Достаточно справедливо, — признал Джеффри.

— Вызов сегодняшнего дня состоит в том, чтобы преодолеть страх перед тем, что нам известно! — Сказав это, Мэнсон перестал говорить и откинулся назад. Немного помолчав, он продолжил: — Таким образом, главная идея нашего штата состоит в том, что мы создаем новый мир внутри старого. Страну внутри страны. Мы создаем новые возможности, мы гарантируем безопасность. Мы берем то, что когда-то существовало в рамках нашей нации, и предлагаем это заново. А вы знаете, что случится потом?

Джеффри отрицательно покачал головой.

— Штат разрастется. Вширь. Неуклонно и неумолимо.

— Вы думаете?

— Я уверен. И то, что у нас тут имеется в зародыше, постепенно заполнит всю остальную страну. Медленно, но верно. Возможно, это случится через несколько поколений, подобно тому как это было прежде, но в конце концов наш образ жизни победит страх и моральное разложение, которое вы наблюдаете по всей стране за пределами Западной территории. Мы уже видим, как в отдельных местах за пределами наших границ начинают принимать некоторые из наших законов и признавать некоторые из наших принципов.

— А каковы эти законы и принципы? — задал вопрос Клейтон.

Мэнсон пожал плечами:

— Мы ограничиваем действие прав, гарантируемых Первой поправкой. Свобода вероисповедания остается. Свобода слова — в гораздо меньшей степени. Что же до прессы, то она принадлежит нам. Мы ограничиваем права, гарантируемые Четвертой поправкой.[60] Право производить обыски и аресты всецело принадлежит нам. Мы ограничиваем права, записанные в Шестой поправке.[61] Вы больше не можете совершать преступления, а затем покупать себе свободу, нанимая ушлого и пронырливого адвоката. И знаете что, профессор?

— Что?

— Люди отказываются от этих прав, даже не пикнув. Они с готовностью обменивают свои гражданские права на право жить в мире, где не надо запирать дверь своего дома, перед тем как лечь спать. И те, кто живет здесь, готовы поспорить, что за границами нашего штата есть много таких же, как мы. И понемногу то, что у нас есть, охватит всю остальную Америку.

— Как эпидемия?

— Нет, это, скорее, будет похоже на пробуждение. Наша нация воспрянет от долгого сна. Мы просто проснулись немного раньше, чем остальные.

— В ваших устах это звучит привлекательно.

— Так и есть, профессор. Позвольте мне вас спросить: вы когда-нибудь на практике пользовались предоставленными вам конституцией гарантиями? Случалось ли такое, чтобы вы когда-либо говорили: ну вот, настала пора воспользоваться гарантированными мне Первой поправкой правами?

— Нет, подобного случая, увы, я припомнить не могу. Но я не уверен, что они не понадобились бы мне, случись в них нужда. Я не уверен, что мне хочется расстаться с основополагающими гражданскими правами…

— Но что, если эти самые права порабощают вас? В таком случае разве не лучше ли было вам обойтись без них?

— Это трудный вопрос.

— Но люди уже позволяют сажать себя практически в тюрьму. Они живут в домах за высокими заборами и ворота сторожат днем и ночью. Они нанимают профессиональных охранников. Они организуют частные службы безопасности. Они весь день носят при себе оружие. Общество превратилось в целую вереницу концлагерей, разгороженных высокими оградами. Для того чтобы зло осталось снаружи, требуется запереть себя в каталажку. И это вы называете свободой, профессор? Нет, здесь порядки совсем другие. Не знаю, известно ли вам, что мы стали единственным в стране штатом, в котором приняты и успешно действуют законы, контролирующие наличие у граждан огнестрельного оружия? И вы не найдете здесь ни одного так называемого охотника, которому позволили бы иметь автоматическое оружие. Знаете ли вы, что нас ненавидят ребята из НСА[62] и ее вашингтонские лоббисты?

— Нет.

— Вы, верно, думаете, что раз я ратую за отмену конституционных прав и гарантий, то меня следует причислить к оголтелым правым консерваторам? Наоборот. Я вообще против навешивания подобных ярлыков, потому что могу преследовать цели, которые представляются мне необходимыми, находясь на любом из концов политического спектра. Здесь, в нашем штате, Вторая поправка значит именно то, что в ней говорится,[63] а вовсе не то, что в ней якобы сказано по словам бессовестных политиканов и богачей, наживающихся на торговле оружием. Их лживость настолько очевидна, что даже не нуждается в доказательствах. А ведь можно пойти еще дальше, профессор. Например, в нашем штате нет законов, ограничивающих репродуктивные права женщин. Однако на эту тему сейчас уже ведется оживленная дискуссия. И как следствие, власти штата ограничивают доступность абортов. Мы задаем общий курс, направление, предоставляем рекомендации. Разумные рекомендации. Таким образом, получается, что мы не только ограничиваем дебатирование данной проблемы, но и заботимся о врачах, которые производят данную операцию, ограждая их от общественного недовольства.

— Вы, похоже, философ, мистер Мэнсон.

— Нет. Я прагматик, профессор. И верю в то, что будущее зависит от нас.

— Может быть, вы и правы.

Мэнсон улыбнулся:

— Теперь вы видите, какую угрозу представляет ваш отец, серийный убийца?

— Начинаю это понимать.

— То, что он делает, очень просто: он использует сами основы, на которых зиждется устройство нашего штата, для того чтобы творить свои мерзости. Он насмехается над теми принципами, на которых мы строим новое общество. Выставляет нас бессильными лицемерами. Он метит не только в детей, но и в наши идеалы. Он использует нас против нас же самих. Это все равно как одним прекрасным утром, проснувшись, вдруг обнаружить раковую опухоль в легких нашего штата.

— Вы думаете, один человек может представлять такую серьезную угрозу?

— Да, профессор, и я не только так думаю. Я это знаю. Этому нас учит история. И это хорошо знает ваш отец, который когда-то ее преподавал. Один-единственный человек, даже действующий в одиночку, но обладающий ясной целью, сколь бы извращенной та ни была, одержимый стремлением ее достичь, способен разрушить великие империи. В истории существовал целый ряд убийц-одиночек, которым удавалось повернуть ее ход. История Америки буквально пестрит такими, как Бут,[64] Освальд[65] и Сирхан Сирхан,[66] чьи пули били не столько по реальным людям, сколько по тем идеям, носителями которых те являлись. Мы должны помешать вашему отцу стать убийцей такого рода. Если мы его не остановим, он предаст смерти сами наши принципы. Он расправится с ними шутя. До сих пор нам везло. Нам удавалось скрывать правду о его делах…

— А я считал, что правда важнее всего и неотделима от свободы.

Мэнсон улыбнулся и покачал головой:

— Это старомодная и устаревшая концепция. На самом деле правда лишь увеличивает скорбь и страдания.

— Так поэтому здесь она тоже тщательно контролируется?

— Конечно. Но не так, как это было описано Оруэллом,[67] когда министерство так называемой правды пичкало массы дезинформацией, а то и откровенной ложью. То, что мы делаем, это… ну, мы вроде как производим селекцию. Отбираем, что следует предавать огласке, а что нет. Ну и конечно, люди по-прежнему вольны говорить все, что захотят. А ведь слух может оказаться куда страшнее правды. Поэтому мы скрывали то, что делал ваш отец. Но такое не может длиться бесконечно, даже здесь, где власти умеют держать под замком все свои секреты лучше, чем где бы то ни было. Однако, как уже было мной сказано, я прагматик. Ни один секрет не может быть по-настоящему в безопасности, пока он не мертв и не похоронен. Так сделайте же и это частью истории.

— Безопасность — хрупкая вещь.

Мэнсон глубоко вздохнул:

— Встреча с вами доставила мне удовольствие, профессор. Но у меня есть и другие дела. Они требуют, чтобы я занялся ими также. Хотя ни одно из них не является настолько важным, как то, о котором мы теперь говорим. Найдите вашего отца, профессор. От этого зависит очень многое.

Джеффри кивнул и пообещал:

— Сделаю все, что смогу.

— Нет, профессор. Вы просто обязаны добиться успеха. Любой ценой.

— Я попытаюсь, — сказал Джеффри.

— Нет. У вас получится. Я это знаю, профессор.

— Почему вы в этом так уверены?

— Потому что мы можем говорить о многих вещах, об интригах и о правде, наслаивающихся друг на друга, но в одном я совершенно не сомневаюсь.

— И в чем же именно?

— В том, что сыновья и отцы всегда ведут борьбу, стремясь вырвать друг у друга победу, профессор. Это ваша схватка, не чья-либо. И она всегда останется вашей. Конечно, она будет и моей тоже, но моей совсем в другом роде. А вы… Это дело связано с самой сущностью вашего бытия. Ведь правда?

Джеффри вдруг заметил, что ему стало трудно дышать.

— Ваше время настало, причем именно сейчас. Или вы думали, что так и проживете всю жизнь, не вступая в единоборство с отцом?

— Мне казалось, — начал Джеффри и вдруг почувствовал, как голос его становится все более хриплым, — что наше противостояние будет чисто психологическим. Что оно окажется битвой с призраками прошлого. Мне думалось, что он мертв.

— Но оказалось, что это не так, не правда ли, профессор?

— Да, — промямлил Джеффри, ощущая, как язык отказывается ему повиноваться.

— Таким образом, получается, что ваша борьба перемещается в новое, дополнительное измерение. Ведь так?

— Похоже, что так, мистер Мэнсон.

— Отцы и дети, — подытожил директор. Голос его был мягким и мелодичным, и изъяснялся Мэнсон с такой интонацией, будто находил все, что говорил, забавным и удивительным. — Они всегда части одного пазла, подобные двум сходным его кусочкам, сцепленным друг с другом и попавшим немного не в то место. Скроенные на один манер, они вечно друг другу противодействуют. Сын стремится дистанцироваться от отца. Отец стремится ограничить сына жесткими рамками.

— Мне может понадобиться кое-какая помощь, — попросил Джеффри.

— Помощь? Но кто может помочь в этом исконнейшем из единоборств?

— Есть еще двое участников, мистер Мэнсон, а именно моя мать и моя сестра.

Директор улыбнулся:

— Справедливое замечание. Хотя я подозреваю, что им придется вести свои собственные сражения. Однако, профессор, поступайте, как считаете нужным. Если вам потребуется вызвать подкрепление, действуйте. В этой битве вы можете пользоваться полной и неограниченной свободой.

Разумеется, Джеффри тут же догадался, что последнее заявление Мэнсона — сплошное лукавство.

Агент Мартин не стал расспрашивать Джеффри, о чем тот беседовал с его боссом. Оба они невесело брели бок о бок через все здание к своему кабинету, словно обдумывая стоящую перед ними задачу. Когда они почти дошли до двери, из лифта вышла секретарша с конвертом из манильской бумаги в руках. Осторожными шагами она миновала группу детского сада, направляющуюся на прогулку, — малыши выстроились длинной гусеницей, держась, чтобы не потеряться, за флюоресцентную оранжевую веревку. Юная секретарша улыбнулась им, помахала на прощание рукой, а затем поспешно подошла к Мартину с Клейтоном.

— Это для вас, агент, — проговорила она быстро. — Поступило курьерской почтой. Доставка срочная, аллюр три креста и все такое. Парочка интересных деталей. Не знаю, поможет ли это вам в том, чем вы занимаетесь, но все-таки отмечу, что в лаборатории эту депешу явно запечатывали на скорую руку и довольно небрежно. — И она вручила конверт. — Вот, пожалуйста, — произнесла она, после того как детектив, приняв его, забыл ее поблагодарить.

Бросив быстрый оценивающий взгляд на Джеффри, она повернулась и пошла обратно к дверям лифта.

— Что это? — спросил профессор, наблюдая, как двери лифта за ней закрываются.

— Предварительный отчет лабораторного обследования компьютера, который мы нашли в том доме. — Детектив вскрыл конверт. — Черт подери! — вырвалось у него.

— Что там?

— Никаких отпечатков. Никаких волокон ткани. Если бы он касался его ладонями, то остались бы частицы его пота, и мы смогли бы выделить из них его ДНК. Но ничего подобного! Просто дьявольское невезение. Эта чертова штуковина оказалась абсолютно чистой.

— Он не глуп.

— Да, я в курсе. Он ведь и сам нам об этом напомнил, верно?

Джеффри не ответил, но поинтересовался:

— Есть там что-либо еще?

Мартин принялся просматривать отчет дальше.

— Да, — сказал он через пару секунд. — Тут имеется и кое-что еще. Возможно, ваш старик не такой уж и ушлый убийца, каким кажется.

— То есть?

— Он не догадался уничтожить серийный номер компьютера. Так что ребята из лаборатории сумели кое-что проследить.

— И?..

— Номер говорит, что это компьютер из партии, которая поставлялась в различные магазины на юго-востоке. Это уже кое-что. Кроме того, ваш отец, видимо, совсем не заботился о гарантийном обслуживании, потому что так и не произвел регистрацию страховки компьютера у фирмы-провайдера.

— Он знал, что этот компьютер нужен ему ненадолго, — заметил Клейтон.

Агент Мартин покачал головой:

— И скорей всего, заплатил наличными, а не кредитной картой.

— Скорей всего, вы правы.

Мартин скатал отчет в трубочку и постучал ею себя по ноге:

— Ах, как бы мне хотелось обнаружить что-нибудь такое, чего ваш отец заранее не предусмотрел. Мне бы хоть одну-единственную зацепку.

Они стояли возле кабинета. Мартин расправил отчет и, открывая дверь, снова углубился в его данные. Затем он быстро взглянул на Джеффри:

— Как вы думаете, почему этот ублюдок ездил покупать компьютер именно в Южную Флориду? Ведь это же не ближний свет. Я хочу сказать, есть места и поближе, где проследить сделанную покупку было бы столь же трудно. Как вы думаете, он ездил туда в отпуск? Или в деловую поездку? А может быть, в командировку? Что это может нам дать, как вы думаете?

— Где, вы говорите, он его купил? — вдруг переспросил Джеффри.

— В Южной Флориде. Именно туда прислали партию с такими серийными номерами. Во всяком случае, это следует из документов, предоставленных фирмой-производителем. В том регионе сотни магазинов, куда мог попасть этот ноутбук. В основном они расположены в окрестностях Майами. Например, в Хоумстеде или на островах Аппер-Киз. А что? Это вам о чем-нибудь говорит?

Еще бы нет! Говорило, еще как. Была только одна причина, по которой его отец мог приобрести компьютер именно в тех краях, а затем намеренно не уничтожить кое-что настолько заметное, как серийный номер, выбитый на тыльной стороне ноутбука — практически у всех на виду. Он тем самым хотел дать знать сыну, что ему наконец-то, спустя много лет, удалось отыскать двух беглянок. Отец, от которого они в свое время скрылись, которого считали давно умершим, заставил сына приехать туда, где он живет, и, кроме того, обнаружил, где скрываются его бывшая жена и дочь.

Джеффри, которого внезапно охватило чувство глубокого отчаяния, спрашивал себя, остались ли у них какие-нибудь секреты, неизвестные этому человеку.

Локтем отодвинув Мартина, который пытался задать ему какие-то вопросы, Клейтон направился к телефону, чтобы позвонить матери и предупредить ее об опасности. Он, разумеется, не мог знать, что она в это время сидит на кухне своего маленького домика, в котором не раз молилась о том, чтобы ее дочь и сын могли обрести счастливое детство и начать жизнь с чистого листа, и в котором они все эти годы считали, что находятся в безопасности. Не мог он также знать и того, что она сейчас смотрит, как местный мастер по установке замков прилежно пилит кусок доски, чтобы отремонтировать поврежденный деревянный косяк, и ставит новый замок. И уж конечно, он не подозревал, что его мать в душе страстно желает найти сына, чтобы предупредить его о том же самом, о чем он собирается ей сообщить.


Глава 15


То, что украдено


Сидя в своем закутке в редакции журнала, Сьюзен Клейтон раздумывала о том, сколько времени может занять разгадывание ее последней головоломки. Она так надеялась, что после публикации этого зашифрованного послания она получит хоть немного времени, чтобы малость передохнуть и решить, что ей делать с матерью дальше. Но она поняла, что ошиблась: ожидание ответа заставляло ее нервничать еще больше. Кроме того, это подвигло ее на никому не нужные математические подсчеты.

Если, говорила она себе, послание отправлено ею по электронной почте в редакцию прошлым вечером, а журнал появится в киосках уже в конце недели и примерно в то же время станет доступен в Интернете, где его получают те, кто оформил на него электронную подписку, то вопросы, которые она зашифровала, будут разгаданы ее адресатом через день-два. По ее мнению, именно столько времени должно было уйти, чтобы с ними справиться. И лишь затем незнакомец начнет составлять ответ.

Но каким образом его послание дойдет до нее, оставалось загадкой почище любой головоломки.

Сьюзен вжалась в угол своей узкой рабочей келейки, чутко прислушиваясь, не идет ли кто к ее убежищу. Она попросила охранников и редакционных вахтерш фотографировать через видеомониторы любого, кто станет о ней спрашивать, а также оставлять на вахте удостоверения личности — не важно, фальшивые или нет — у всех, кто захочет с ней встретиться. Когда ее спросили, чего она так боится, Сьюзен ответила, что у нее проблемы с бывшим бойфрендом. Это показалось ей ложью достаточно правдоподобной, чтобы всем все объяснить.

Сьюзен пыталась убедить себя, что чувство страха подобно тюремному заключению и что чем больше она боится того человека, тем большими преимуществами он обладает.

Главный вопрос заключался в следующем: чего он хочет?

Не то чтобы в целом, но в частности именно в этом.

Если бы она знала ответ, можно было бы придумать, что делать. Или хотя бы предпринять какие-нибудь разумные шаги. Но в отсутствие четкого представления о правилах игры она пребывала в растерянности и никак не могла решить, что делать, не зная ни как сделать удачный ход, ни как выбрать стратегию, которая привела бы ее к победе. И, облизывая пересохшие от страха губы, она думала о том, что ей неизвестно даже то, какие ставки сделаны в этой игре.

Она вспомнила о своей названой сестре Мате Хари. Вот кто знал цену риску. Уж она-то хорошо понимала, что именно поставлено на кон, когда согласилась стать разведчицей.

Проигрыш в той игре, в которую она решила сыграть, означал одно: верную смерть.

Она отважилась, сделала ставку и проиграла. Сьюзен глубоко, полной грудью вдохнула и на какой-то момент пожалела, что выбрала именно такой псевдоним. Почему бы не Пенелопа, подумалось ей. Та держала своих поклонников на безопасном расстоянии под тем предлогом, что ей нужно ткать, а ночью распускала то, что было сделано днем. И так до того дня, пока в доме наконец не объявился Одиссей. «Вот какому примеру надо бы следовать», — мысленно сказала себе Сьюзен.

Время близилось к обеденному перерыву. Она выглянула в окно и увидела, как улицы в центральной части Майами наполняются офисными служащими и клерками. Ей вспомнился один виденный ею документальный фильм, повествовавший о некой африканской реке во время засухи. Уровень воды в ней упал так низко, что пришедшие на водопой животные оказались в опасной близости к спрятавшимся в мутной жиже крокодилам. Основной мыслью фильма являлось исследование баланса между необходимостью (в данном случае необходимостью напиться) и смертью (в данном случае смертельной опасностью, исходящей от крокодилов) и вообще изучение проблем существования всего живого на грани риска. Помнится, тогда ее весьма впечатлила связь, существующая между теми, кто убивает, и теми, кто является их жертвами.

Теперь, когда она смотрела из окна, ей пришло на ум, что мир в последнее время стал куда ближе к этому природному кошмару, чем раньше. Люди группами выходили из офисных зданий и направлялись к местным ресторанам, тем самым подвергая себя всевозможным разновидностям риска, который таили в себе полуденные городские улицы. Правда, по большей части шагающие по ним пешеходы находились в относительной безопасности. Выйдя на солнышко, они радовались ветру и совершенно игнорировали бездомных бродяг, сидящих прислоняясь к прохладным бетонным стенам зданий, словно вороны, усевшиеся на проводах. И зачем забивать себе голову тем, говорила она себе, что среди них вполне может оказаться кто-то, обуреваемый маниакальной жаждой убийства? Зачем думать, что, может быть, какая-то хищная уличная банда, возможно, движется по направлению к вам по соседней боковой улице? В полдень в мире царят солнечный свет, а также охраняемое властями спокойствие, и этот мир принадлежит людям. Выйти на улицу пообедать? Пожалуйста, проще простого.

Конечно, бывает, что кто-то уходит перекусить и не возвращается. Как те животные в Африке, которых обстоятельства вынуждают утолять жажду в нескольких футах от страшных крокодильих зубов. Иногда они тоже пьют в последний раз в жизни.

«Естественный отбор, ничего не попишешь, — подумала Сьюзен. — Природа заботится о том, чтобы мы все, как животные, так и люди, становились сильнее, выбраковывая слабых и глупых».

В центре ее редакционного офиса тоже формировалась группа желающих поесть. Они что-то обсуждали. Сьюзен услышала громкие голоса. Предлагался выбор между китайским рестораном и салатным баром. Интересно, подумалось ей, ради которого из них она сама осмелилась бы рискнуть жизнью? Пару секунд она колеба