Book: Секта. Роман на запретную тему



Секта. Роман на запретную тему

Алексей Колышевский


Секта. Роман на запретную тему

С благодарностью сотрудникам КГБ СССР,

ФСБ РФ, СВР РФ и CIA USA

за предоставленные материалы,

которые послужили основой для создания этой книги.


Пролог XXL

1

Генерал Петя, прищурившись, поглядел на старика и улыбнулся по-детски искренней, широкой улыбкой:

– Вот, оказывается, как много вы знаете. Что ж мне с вами делать-то, а?

Казалось, старик его не слышит. Он молча сидел на стуле с высокой спинкой, руки его были заведены назад и схвачены в запястьях грубыми, режущими кожу наручниками. Такие любят применять в тюрьмах, где сидят особо опасные преступники.

– Молчите? Таки я не скажу, что это плохо, – отчего-то на одесский манер прокомментировал поведение старика генерал Петя, – лишь молчание чего-то стоит в этой жизни. Особенно если оно так нужно остальным. Я все-таки задам вам последний вопрос и очень прошу вас ответить на него честно. Видите, я сделал ваш допрос максимально гуманным: не кричал, убрал свет, как вы и просили, и даже по-дружески угостил вас яблоком с моей дачи. Поэтому внимание, последний вопрос, – генерал Петя присел на краешек стола напротив старика, и только тогда тот наконец подал голос:

– Вы зря сидите на столе. Дурная примета.

Генерал Петя удивленно вскинул брови:

– Вот как? И какая же?

– Денег не будет, – старик закашлялся.

– Ах, вот вы о чем… Деньги – это соль жизни, а без соли все имеет пресный вкус. Но соли для придания вкуса нужно немного, и щепотка-другая у меня всегда найдется, так что не верю я в вашу примету. Так как с моим вопросом?

Старик едва заметно кивнул: «Спрашивайте».

– Ваш замечательный дедушка, работавший с расстрелянным Бокием, не называл вам имя, которое он, возможно, прочел в самом конце тетради? Вы понимаете, чье имя я имею в виду?

– Понимаю. Нет, не называл. Он никогда не держал тетради в руках, просто видел издалека, а потом его комиссовали из органов, и он ничего не знал о ее дальнейшей судьбе.

– Это ваше последнее слово? Вы уверены в том, что он не знал, где тетрадь?

– Абсолютно.

– Верю! – вдруг громко воскликнул генерал Петя и дурашливо захлопал в ладоши. – Viva, Кальман!

Затем он сделался серьезным и даже немного грустным. Слез со стола, обошел его справа, выдвинул один из ящиков и достал оттуда огромный крупнокалиберный пистолет:

– Помните, я в самом начале разговора сказал вам, что давно уже не допрашивал никого лично? Поэтому приходится компенсировать потерянный опыт параграфами из хрестоматии для младших лейтенантов госбезопасности. Последний параграф раздела под названием «Техника допроса заключенного» называется «Эффективный финал». Как вам формулировочка? – Генерал Петя зашел старику за спину, и тот не мог видеть его лица. – Они там совершенно оторваны от реальной жизни, те, кто составляет эти дурацкие хрестоматии. Этакие библиотечные циники, считающие себя интеллектуалами. Но уж раз там так написано…

Он сделал шаг вперед, подошел к старику на расстояние вытянутой руки, поднял свой гигантский пистолет и, приставив его к затылку несчастного, спустил курок. Раздался оглушительный выстрел, усиленный вдобавок бетонными стенами камеры. Голова старика в мгновение ока стала напоминать взорванный гранатой арбуз.

Генерал Петя с некоторым удивлением посмотрел на пистолет, затем на ужасное дело рук своих, склонил голову так, как делает это умная остроухая немецкая овчарка, и, обращаясь сам к себе, восхищенно, с изумлением произнес:

– Рок-н-ролл!

Затем подумал немного и добавил грязное непечатное ругательство.

2

Служба давно закончилась. Отец Филипп, православный священник, прикрыл входные ворота. Был вечер зимнего, последнего перед Крещением воскресенья, и прихожан к службе явилось немного. Видать, берегут силы перед праздником, когда самые отчаянные станут нырять в прорубь, а значит, придется садиться на вездеход и ехать освящать полынью, пробитую в метровом льду с великой трудностью. Мороз и сейчас уже крепок, а на Крещение войдет в полную силу. Придется желающим испытать себя в ледяной обжигающей лаве, ломать собственной тяжестью ледяную корку, которой мгновенно схватывается открытая вода. Филипп из всех праздников отчего-то Крещение любил особенно. Может, из-за того, что и сам каждый год непременно нырял в прорубь, подавал пример колеблющимся. «Если уж батюшка вылез, то, значит, и с нами ничего не случится», – думали собравшиеся возле проруби люди и, мелко крестя рот, лезли следом.

Приход маленький, да и церковка не чета Елоховской: тоже маленькая, бревенчатая, словно выросшая из таежной мерзлоты. Построили ее еще при государе императоре Александре Втором Благословенном в его Императорскую честь. Так и назвали церковку – Александровская. И село с таким же названием, и приход. Служил в нем отец Филипп с самой семинарии, немедленно после ее окончания отправившись из подмосковного тогда еще Загорска, а ныне Сергиева Посада, в далекий Иркутск, а потом и дальше, к самому Байкалу. Здесь и служил все тридцать два года безустанно, ни разу даже в отпуск не попросился. Священник любил этот край, исходил его взад и вперед и ни за что не променял бы святой байкальской земли даже на московские «сорок сороков». Пусть тот, кто Богу служит ради карьеры, в Москву стремится, а Филипп служил ради совести. Честно. Все зоны вокруг, словно щедрым сеятелем раскиданные, навещал, везде его знали. Пусть и сложно было сперва: зэки народ непростой, да только Господь со всеми на своем языке говорит, и со временем даже самые лютые, те, кто по зонам с юности до могильного кургана живут, при виде неутомимого священника ощеривали рот с редкими зубами – улыбались, значит. В самом Александровском весь народ так или иначе к зоне относился. Зона всех кормила и поила – и тех, кто в ней работал и служил, и тех, кто когда-то в ней сидел. Обычное дело: «откинется» зэк, а куда ему податься? Вот и остаются людишки, обзаводятся мало-мальским хозяйством, частенько женятся. Бузят, конечно, не без этого. Потом, когда в себя приходят, идут к батюшке, грехи замолить или совета спросить. Одним словом, пастырь и его паства. Все как и должно быть. Кто еще научит, на путь истинный наставит, как не священник? Он же и грех снимет с души, а грехов на душе у сидельца российского немало.

И шли к отцу Филиппу людишки со своими чаяниями в любое время. Поэтому, услышав громкий стук в створ ворот, которые сам только что закрыл на засов, отец Филипп не удивился. Не иначе как из селян кто-то со своим горем или радостью пришел. Священник отодвинул засов и приоткрыл низкую в воротах дверцу.

Этих двоих он не знал. Память у отца Филиппа была хорошая, и тех, кого он сейчас увидел на пороге своей маленькой деревянной церковки, священник никогда ранее не встречал. Должно быть, только-только после освобождения, а другим тут делать нечего, да и лица вечерних визитеров были типичными для уголовников со стажем. Таких сухой язык юстиции именует «рецидивистами». Публику эту отец Филипп не боялся. Привык давно. Он отошел от дверного проема, приглашая двоих гостей войти. Первый кивнул и, пригнувшись, решительно перешагнул порог. Второй заметно нервничал, постоянно вертел головой, словно стоял на шухере.

– Проходите в храм, не бойтесь. Рассказывайте, с чем пришли. Может, помощь какая нужна? – просто и искренне обратился к пришедшим священник.

– Слышь, попик. А кто тебя боится-то? – второй, тот который нервный, наконец вошел внутрь и задвинул засов, первый с нахальной издевкой смотрел на александровского батюшку. Отец Филипп улыбнулся:

– Не надо так разговаривать. Здесь Божий храм, я в нем настоятель, вы ко мне пришли за помощью, так просите. Чем смогу, тем помогу.

– Ты меня, мышь церковная, будешь учить, как с тобой бакланить? А, сука? Ты, видать, попутал, падло. Кыча, – первый обратился ко второму, – вправь ему гланды.

Отец Филипп получил ослепляющий удар кулаком в лицо, после которого он не смог удержаться на ногах и при падении ударился головой о свечной поставец. Потерял сознание.

– Марюта, чего с ним, а? Он чего, сука, в натуре отъехал?

– Щас, – первый, которого звали Марютой, наклонился над распростертым священником. – Да нет вроде. Жива тля божья, просто припаял ты ему, Кыча, по двойной норме. Ничего, очухается. Давай-ка лучше искать эту… Как там фраерок говорил?

– Тетрадку вроде.

– Ага. Тетрадку. Куда он ее зашхерил? Тут ее, – Марюта обвел глазами небольшое помещение церквушки, – вроде и спрятать негде. Дай курить.

– На, – Кыча достал из кармана пачку «Явы». Марюта вытащил сигарету, чиркнул спичкой, прикурил и бросил спичку на пол. – Где ж она может быть-то, мля? В алтаре надо жалом поводить. Этот, – он кивнул в сторону лежащего без движения священника, – небось там свои ништяки хранит. Кадилы там всякие, книжки поповские с рясой. Ты постой пока с ним, вертухнись, а я полукаю.

С этими словами уголовник Марюта проследовал в алтарь, распахнув его резные дверцы ударом ноги.

Кыча подошел поближе к отцу Филиппу, тот по-прежнему не подавал признаков жизни. Похоже, что это обстоятельство Кычу не обрадовало, и он с озабоченным видом почесал в затылке. Потом принялся смотреть по сторонам, подошел к иконе Николая Чудотворца, воровато поглядел на алтарь, в котором, судя по раздающимся оттуда звукам, орудовал его подельник, и, убедившись, что его никто не видит, быстрым движением перекрестился.

Тем временем Марюта, отвратительно сквернословя и отплевываясь, выбрался из алтаря, держа в руках несколько старинных переплетенных в кожу толстых книг:

– Ни хера тут нету. Только вот, – он поднял над головой свою находку, – книжки какие-то, в которых лично я ничо не догоняю.

– Дай поглядеть, – Кыча взял один из фолиантов, открыл наугад. – Это церковная. Тут молитвы написаны, у моей бабки такая была. На тетрадку не больно похоже вроде, – неуверенно закончил он.

– Во! – Марюта увидел, что священник понемногу приходит в себя: веки отца Филиппа задрожали, потом он открыл глаза и тихо застонал. – Очухалось, божье вымя. Вот мы у тебя сейчас и спросим. Ну-ка, Кыча, давай дернем его.

Двое негодяев под локти подняли отца Филиппа и поволокли его к выходу. Быстро пересекли двор и подтащили священника к дверям его дома, стоящего напротив. Кыча пошарил по карманам в поисках ключа, но не нашел. Впрочем, ключ не понадобился – дверь отец Филипп никогда не запирал. В Александровском, несмотря на «спецконтингент», к числу которого принадлежало большинство жителей, воровство отсутствовало вообще. «Крысу» ждал скорый и страшный самосуд – это было «по понятиям», которые более почитались местными жителями, чем Уголовный кодекс.

Дальнейшая пытка священника продолжилась уже у него дома. Двое озверевших уголовников перевернули все вверх дном, но тщетно. Отец Филипп, обливаясь кровью, давясь слезами, лишь просил Господа Бога простить этих двух заблудших и молился о спасении их души. Вдруг Марюта, до этого с помощью большого, найденного в сенях гвоздодера методично вскрывавший половые доски, удовлетворенно хмыкнул:

– Попик, так ты чего нам беса гнал, а? Вот же она, тетрадочка-то. – Он показал подельнику свою находку: тонкую, переплетенную в черный коленкор тетрадь без надписей на обложке. – Видал, кореш? Все как тот хмырь лощеный описал. Черная тетрадка. Рвем отсюда.

– А с этим-то что делать?

– С этим-то? – Марюта отвратительно осклабился. – С этого спросить, как с гада, мля. Там внизу канистра стоит. Я приметил, как входили. Ты спички не посеял?

Кыча судорожно кивнул, видимо, хотел что-то сказать, но не решился, и кинулся вниз искать канистру. Марюта наклонился, достал из-за голенища сапога заточку, сделанную из трехгранного напильника, и шагнул к священнику…

…В пяти километрах от Александровского, в стороне от пустынного шоссе, так, чтобы никто не заметил, стояли два черных брутально-квадратных внедорожника. Двигатели машин работали, рядом никого видно не было. Но вот из чащи вышли двое и сразу направились в сторону автомобилей. Дверца одного из них открылась, и навстречу вышедшим из леса людям двинулся человек в черном кожаном плаще. Плащ был длинным, ниже колен, на голове человека была надета кепка, смахивающая на бейсбольную: с длинным гнутым козырьком. Они встретились, когда до первой машины оставалось не больше пяти метров:

– Принесли?

– Обижаешь, командир. На, держи свою бациллу. – Марюта протянул человеку в плаще черную тетрадку. – А ты как там насчет второй половины?

Вместо ответа человек посмотрел поверх деревьев за спиной Марюты и спросил:

– А что там за шум и зарево?

– Да хрен его знает, что там за шум и зарево, – со злой издевкой ответил Марюта, – хорош хлебалом щелкать, давай сперва с тобой про наши башли конкретно перетрем, а уж потом…

– Да не вопрос, мужики, – «плащ» улыбнулся. – Сейчас все получите. Вот я только старшему своему покажу то, что вы принесли. Идет?

– А не соскочишь? – неожиданно подал голос Кыча. – А то вдруг надумаешь на машинах-то р-раз – и голяк. Ты учти, у нас тут места гиблые. На машине можно и не доехать, куда собирался.

– Да вы чего, мужики? Нам же надо убедиться, что вы принесли то, что нужно было. Я сейчас, только до машины дойду, покажу, и если все нормально, то…

– Не, фраерок. Мы давай-ка с тобой подойдем. Чтобы ты в случае чего не дернулся на взрыв. – Марюта вплотную подошел к «плащу», а Кыча зашел со спины.

Стекло задней правой двери второй машины опустилось. Лица говорившего видно не было, лишь прозвучал его очень низкий, грубый и властный голос:

– Пусть подойдут.

«Плащ» обернулся на голос, закивал и сделал знак уголовникам следовать за ним. Все трое подошли к машине. Человек в кожаном плаще передал обладателю властного голоса ту самую тетрадку, что принесли Марюта и Кыча. Стекло бесшумно поднялось.

Прошло около пяти минут. Кыча нервно крутил головой, Марюта нащупывал в кармане дождевика, надетого поверх ватника, свою заточку, мысленно подготавливаясь к захвату «плаща» в качестве заложника, если, не ровен час, эти «упакованные», с нездешним «акающим» московским говором люди решат сыграть не по правилам.

Наконец повторилось то же, что и несколько минут назад: тонированное стекло опустилось, и тяжелый голос без интонаций сказал:

– Это фуфло.

– Чего, мля?! – Марюта вырвал из кармана руку с зажатой в ней заточкой и наяву воспроизвел придуманный им план захвата «плаща» в заложники, приставив сверкающий отточенный трехгранник к его шее:

– Ты чего, сука, а?! Ты где фуфло видел? Да мы за это фуфло только что божьего старичка порешили, мля! Кыча, дырявь ему макитру!

Человек в плаще вел себя очень спокойно и даже не пытался оказать сопротивление. Кыча встал за спиной своего напарника, в руке его появился невесть откуда взявшийся пистолет. Ситуация была накалена до предела, но в это время голос, тот самый, исходивший от невидимки из второго «Мерседеса», спокойно произнес:

– Подойдите ближе.

Марюта и Кыча против своей воли подошли совсем близко к машине.

– Поглядите сюда.

Уголовники, осклабившись, словно волки, и вытянув шеи, принялись вглядываться в темноту прямоугольника открытого автомобильного окна. Лица их свела судорога, в глазах бушевал ужас, а из перекошенных ртов доносилось сиплое частое дыхание.

– Что ты видишь? – Голос стал еще ниже, словно он состоял из одних только басов. – Скажи мне, что ты видишь?

Марюта замычал, его лицо исказила еще более дикая гримаса, он принялся бить руками по воздуху, словно и не воздух это был, а трясина и он, Марюта, сейчас, задыхаясь, тонул в болоте. Бандит упал на колени, зарычал, окончательно превратившись в животное. Вдруг он бросился вперед, на руки, встал на четвереньки и, пробив головой наст, принялся есть грязный снег. Кыча тонко завыл. Он вертелся на одном месте, как юла, и размахивал своим пистолетом. Несколько раз выстрелил в землю, а затем внезапно остановился и посмотрел на свой пистолет так, словно видел его впервые, а затем засунул дуло в рот и нажал на спусковой крючок. Его бездыханное тело с выбитым пулей теменем упало на землю со звуком мерзлого бревна.

Человек в плаще молча подобрал выпавший пистолет, проверил, есть ли в стволе патрон, и выстрелил в голову Марюте. Бросил пистолет на снег. Подойдя к головной машине, открыл дверцу и быстро забрался внутрь. Словно по команде, у обоих «Мерседесов» включились фары, и, взревев двигателями, автомобили тронулись с места.

Через секунду на поляне остались лишь два трупа – Кычи и его подельника, рот которого был забит нетающим снегом.



3

…В кабинете Германа заканчивалось внеочередное совещание. Уже пятое на этой неделе, а неделя притом только началась. Вторник! За длинным столом для заседаний, который пустовал реже, чем использовался по прямому назначению, сидели шефы крупнейших периодических изданий. Здесь был и главный редактор «Негоцианта» господин Пучкин, и директор-распорядитель «РБХ» господин Гучкин, и президент «Альфа-Медиа» господин Кучкин, и, разумеется, два термоядерно-медийных боеголова: публицист господин Птичкин и покрытый двухнедельной щечной растительностью ведущий телешоу «Кстати!» господин Мелентьев. Ситуация была неспокойной: после скоропостижной кончины Рогачева его карманные оппозиционеры лишились финансирования и вдруг, неожиданно для всех, в том числе и для самих себя, решили, что они никакие не карманные, а самые настоящие. У оппозиции появились спонсоры, а следовательно, и деньжата, и все эти Емцовы, Огурцовы и Каркаровы вдруг принялись ожесточенно добиваться, чтобы им хоть немного перепало от большого политического пирога, все куски которого, как известно, были давно поделены между… В общем, не важно кем. Как говорится, «эта нога – кого надо нога», так и незачем заострять внимание. Как бы ни шуточны и убоги были попытки бывших рогачевских подопечных заполучить реальную власть, громко шуметь у них тем не менее выходило. Причем так громко, что некоторые особенно пронзительные речи доносились сквозь плотно прикрытые двери наиглавнейшего кабинета, и тогда Геру вызывали на ковер и давали, по его собственному выражению, «откушать царскую фекалию». После таких вызовов Гера, шипя и отплевываясь, летел по кремлевским коридорам, словно ударенный чемпионом мира бильярдный шар, и переводил дух только после того, как попадал «в лузу», то есть в собственное кресло.

Вот уже три месяца Кленовский занимал один из высших постов в администрации, но каждый день давался ему такой большой кровью, словно бы это был год на передовой под непрерывным артобстрелом, так, что и голову поднять не моги – отстрелит начисто. За три месяца Гера изменился до неузнаваемости.

Во-первых, он еще больше похудел. До такой степени, что однажды его спутали с экс-министром чего-то-там Бобченком и не хотели пускать на заседание правительства. Пришлось даже срочно менять гардероб, для чего прямо в Кремль был вызван модельер Букашкин, снявший с Германа мерку, получивший за свою работу предоплату из стабилизационного фонда и укативший собственноручно строчить и кроить костюмы для господина Кленовского. А что? За двести тысяч евро не то что Букашкин, сам Валентино вспомнит молодость и повесит на шею портновский метр.

Во-вторых, Гера стал, по меткому, как всегда, выражению наблюдательного генерала Пети, «зашуганным» и приобрел привычку по-птичьи дергать головой, что сильно смахивало на невроз.

В-третьих, он поседел! Нет, не совсем, разумеется, как лунь, но виски его посеребрило изрядно. Генерал Петя иногда хлопал его по узенькой спине и подбадривал:

– А ты как думал, сынок? Бремя – оно, брат, есть бремя.

Те, кто помнил прежнего Германа, сейчас, встречая его на некоторых шумных мероприятиях или, что чаще, увидев по телевизору, лишь качали головой и цокали языками, мол, «сдал Герка, то ли опять торчит на чем-нибудь, то ли пьет не просыхая». И конечно, были не правы, ибо не в наркоте или алкоголе тут было дело. Гера сох на работе, чувствуя, как все эти бесконечные Кучкины и Птичкины высасывают его нутро, словно пауки высасывают нутро запутавшегося кузнечика, оставляя лишь пустяковую оболочку. Дунь – унесет к чертовой матери, и днем с огнем никто не отыщет.

Незаметно наступил предвыборный год, и Гера иногда завидовал Рогачеву, покинувшему этот суетный мир и оставившему Герману столь беспокойное хозяйство. На смену Ришелье всегда приходит Мазарини, и все, кто при Рогачеве сидел тихо, решили было, что и Герман такой же – инертный, безвольный… Но тут-то они и ошиблись.

Гера через подконтрольные ему ресурсы развернул такую информационную войну с оппозицией, так затянул гайки, что спустя три месяца его прозвали «кремлевским подонком». Вооружившись банальным, но проверенным девизом «Цель оправдывает средства», прикормленная Герой медийная гопота принялась так поносить любую не идущую с медведем лапа в лапу политическую силу, что у видного оппозиционного деятеля, чей предок писал добрые книжки для детворы, а в перерывах расстреливал кулаков, случилось обширное несварение желудка, а на его почве, кажется, инсульт. Совещания с «первопечатниками», как называл Гера управляющих крупнейшими многотиражками, и «болтунами», как озвездил он ведущих политических эфиров, были одним из важнейших элементов борьбы, развернутой Герой против тех, кто решил откусить «пирога». На таких совещаниях Гера выступал с предельно жесткими программными монологами, не терпел никаких возражений, стучал по столу тяжелой хрустальной пепельницей, а однажды пообещал, что тот, кто посмеет перебить его, Германа Кленовского, тот рискует получить этой самой килограммовой пепельницей в лоб, невзирая на заслуги. Слово первопечатники и болтуны получали, как правило, в конце совещания и права на собственное мнение не имели. Гера применял тактику «я д’Артаньян, а вы дерьмо», и его боялись. Знали, что обозлить Кленовского означает потерять работу, и, помалкивая, дружно кивали и «внедряли с оптимизмом» Герины задумки.

Лишь к одному человеку из всей этой печатно-трепачной братии Гера благоволил. Фамилия человека была Варенов, и он руководил русской версией журнала «Newsweek». Ранее Варенов был наиболее талантливым телеведущим и фантастическим шоуменом, чей стиль ведения передач теперь жалко копируем многочисленными клонами, но его «отжали» по личному распоряжению «кое-кого», а Гера с этим вопросом лишний раз перед «кое-кем» появляться не хотел.

«Лишь безжалостно уничтожая противника всеми имеющимися методами, не предоставляя ему ни единого шанса на публичный ответ или, не ровен час, полемику, мы сможем добиться преемственности курса – той задачи, которую ставит перед нами президент и те прогрессивные экономические силы, которые его поддерживают», – говорил Герман, и все слушали его затаив дыхание. Внимали. Вот и сейчас в очередной раз он произнес эту подводящую итог фразу, обвел всех цепким, колючим взглядом, от которого многие из присутствующих покрылись гусиной кожей, и объявил о конце совещания. Каждый из присутствующих посчитал своим долгом перед выходом подержаться за сухую ладошку Кленовского, а когда очередь дошла до Мелентьева, то Гера бросил ему:

– Вы мне нужны. Задержитесь.

Кабинет опустел. Гера встал из-за стола, приоткрыл окно, прошелся по кабинету, не обращая никакого внимания на провожающего его взглядом Мелентьева, и уселся обратно. Закурил, предварительно вставив сигарету в мундштук с антиникотиновым патроном. Сердце в последнее время неприятно покалывало, и он решил расстаться с этой восхитительной табачной зависимостью, которую всю свою курительную жизнь считал частью собственного имиджа. В пластыри, иголки и гипноз не верил, поэтому перешел на легкие сигареты и такой вот хитрый мундштук. Это помогало, но совсем отказаться от сигарет пока что не получалось.

– Я попросил вас остаться потому, что хочу услышать эту странную историю именно от вас, как от очевидца.

Мелентьев вскинул брови, очень правдоподобно изображая удивление:

– Я не понимаю?!

Гера исподлобья тяжело поглядел на него и ничего не ответил. Молча снял трубку телефона, который связывал его напрямую с кабинетом генерала Пети, и без предисловий попросил:

– Зайди, пожалуйста, мы вдвоем.

Генерал Петя заявился в несколько затрапезном виде, что было немудрено: на часах время подходило к полуночи, поэтому красные глаза и распущенная петля галстука были вполне естественны для столь позднего часа. Плюс к этому генерал Петя был без пиджака, рукава белой рубахи его были небрежно закатаны до середины запястья, а брюки держались на широких подтяжках. Во рту генерал Петя мусолил окурок сигары, и весь этот голливудский антураж шел ему, словно грива лошади, то есть абсолютно.

Он кивнул Герману и Мелентьеву. Уселся напротив бородатого телеведущего и положил ноги на стол:

– Герман Викторович, вы нашему другу пояснили, чего от него сейчас требуется?

Герман мотнул головой: «Нет. Не успел».

– Ага. Ну, тем лучше. Валера, ты вроде был на питерском недовольном шествии?

Мелентьев в знак согласия кивнул, а генерал Петя саркастически заметил:

– Вот ведь они какие, звезды голубого экрана-то. Нет бы ответить старику, мол: «Да. Был я там, господин Сеченов». Так нет же! Они кивают. Эх, одно слово, интеллигенция. Ты у нас интеллигенция, да, Валера?

Мелентьев робко пожал плечами, а генерал Петя продолжал измываться:

– А раз ты такой крутой, что не хочешь со мной разговаривать, а предпочитаешь изъясняться жестами, то тебе все равно придется нам с господином Кленовским рассказать, что на этом шествии произошло такого, что заставило тебя распускать сплетни о каком-то там полтергейсте или о чем-то в этом роде. Ты же пойми, Валера. Ты рупор режима, пока, во всяком случае. Тебе в этот свой рупор и шептать лишнего нельзя, а ты с этим Малопольским, да еще в прямом эфире, мол, «толпа словно повиновалась приказу! Невозможно так организовать шествие, не отрепетировав его несколько раз!». Ты чего?!

Мелентьев наконец-то подал голос:

– Вы понимаете, я ведь просто хотел сделать программу интересней. Ну… Вот и добавил «желтухи».

Генерал Петя снял ноги со стола и, облокотившись на столешницу, уставился на телеведущего:

– Ты либо не пуржи, а расскажи, что там было на самом деле, по твоим ощущениям, либо…

– Понимаете, Петр Валерьевич, – зачастил Мелентьев, – я сперва сам ничего не понял. Просто через три минуты после начала шествия я ощутил что-то такое… Я даже затрудняюсь объяснить это на словах…

– А ты попробуй. Язык – это же твое орудие производства.

– Понимаете, меня охватило дикое желание ругаться на чем свет стоит. Причем не просто бессмысленно сквернословить, нет! Вполне адресно произносить непотребщину о президенте, членах кабинета, Госдумы и так далее, словом, обо всех членах партии и правительства. И я готов поклясться, что то же самое почувствовали окружающие, потому что вокруг начало твориться нечто неописуемое!!! Все ругали режим на чем свет стоит и делали это перед зарубежной прессой, перед камерами!

Герман ударил кулаком по столу:

– Какой еще прессой?! Было же распоряжение – никаких камер!

Мелентьев усмехнулся:

– Профессиональный хроникер снимет так, что никто и никогда не заметит камеры. Откуда, по-вашему, все эти ролики в Интернете и сюжеты в Си-эн-эн и на Би-би-си. Хорошо еще, что их могут смотреть только обладатели спутниковых тарелок!

– А ролики в Сети мы хакнули почти сразу, – отозвался Гера.

– Ладно, давайте ближе к телу, – генерал Петя бросил свой лохматый сигарный окурок в хрустальную пепельницу. – Так что вы думаете?

– Знаете… Если бы я верил в то, что такое возможно, я сказал бы, что вся толпа, а там было прилично народу, все присутствующие несколько минут словно находились под каким-то массовым гипнозом. И вот именно это было снято и показано в зарубежных сюжетах. А потом словно кто-то р-раз! – и все мгновенно заткнулись. Я помню, как люди с удивлением глазели друг на друга, многие спрашивали: «Что это было?»

Генерал Петя, внимательно слушавший Мелентьева, подмигнул Гере, и тот улыбнулся телеведущему:

– Спасибо за ваш рассказ, можете быть свободны. И пожалуйста, не обсуждайте ни с кем ничего такого… Ну, вы понимаете?

Мелентьев снова кивнул, чем вызвал смешок генерала Пети, опомнился и выпалил:

– Так точно!

– Тогда можете быть свободны, – Герман проводил бородача до двери в коридор и на прощание крепко пожал ему руку.

4

… – Ты мне-то объяснишь, что все это значит? Не люблю быть кисточкой в лапе художника, когда мною рисуют импрессионисты – я их на дух не переношу, так как тяготею к мертвым натюрмортам.

– А ты не боишься?

– Смотря чего?

– Такой правды.

– Петр Валерич, я заинтригован в доску.

– С толпой работал какой-то… Не знаю, как его назвать. Гипнотизер – слишком банально. Маг – это просто детский лепет… Медиум? – генерал Петя немного поразмышлял и ответил сам себе: – Да. Пожалуй, медиум. И сильный, черт его побери. Хотя, – он усмехнулся, – с чертом-то они друзья-приятели.

Герман вставил в мундштук очередную сигарету и прикурил. Сеченов неодобрительно поглядел на него:

– Какого хрена жечь сигареты одну за одной и при этом думать, что не наглотаешься никотина? Ну, выкуришь ты тридцать штук через эту фиговину, а ведь это то же самое, как если бы ты выкурил пятнадцать без нее. Занимаешься черт знает чем… А насчет медиума – это мне хорошая мысль пришла в голову. И вспомнилось кое-что. И если то, о чем я подумал, правда, мы все рискуем оказаться в заднице.

Гера смотрел на генерала с возрастающим изумлением:

– Вы верите во всякую подобную ерунду?

Сеченов в тон ему парировал:

– А ты хочешь попробовать объяснить произошедшее как-то иначе?

– А почему нет? Ведь существуют технологии проведения митингов, шествий, ораторское искусство, наконец! Все вместе, соединенное в вожаках этих не-пойми-чем-недовольных, запросто может привести к такому результату. Манипуляции людскими массами и прочее… Гитлер же тренировался произносить речи перед зеркалом? Почему не допустить, что какой-нибудь Касякин не занимается тем же самым, стоя нагишом перед зеркалом в своем будуаре, и, втянув дряблый животик, декламирует тренировки ради Маяковского?

– Ты сравнил Гитлера с Касякиным, ха! Гитлер – это, как пишут в твоем любимом Интернете, «аццкий сотона», а твой Касякин – это, – и генерал Петя употребил очень крепкое ругательство. – Нет, тут другое. И надо перестраховаться. Придется тебе завтра рано-рано отправиться в путь и доставить сюда одного интересного человека.

Гера явно не ожидал такого поворота событий и, опешив, не знал, что ему говорить. Наконец выдавил:

– Ч-чего? Кого?

Генерал Петя досадливо поморщился:

– Да не перебивай ты меня. Если я разрешил тебе «тыкать», то это не значит, что мы с тобой запанибрата. Обо всем узнаешь – ночь впереди долгая. У тебя еще не появилось никого, кто сейчас греет тебе постель и ждет, когда ее Герочка прикатит со своего ответственного заседания?

– Нет, – Гера грустно улыбнулся, – если только кот. Но ему главное, чтобы миска была полной, а это забота прислуги.

– Тогда тебе предстоит выслушать мой длинный рассказ, а завтра утром отправиться в путь.

– Куда?

– Под Кострому. Человека сюда привезешь так, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала. Больше доверить некому, только ты в курсе. Сядешь на корявую неприметную машинку с сюрпризом и вперед: шестьсот верст туда, шестьсот обратно. Заодно проветришься, а то ты скоро сдохнешь от такой работы. Ну что, готов узнать чуть больше, чем просто государственная тайна?

– Я ничего не понимаю, но я как пионер, который всегда готов. Выбора-то нет, – Гера хмыкнул, – а кот перетопчется…

Часть 1. Лица

По отношению к врагу

все дозволено.

Мораль времен Римской империи

О жизнь, нам имя – Вырожденье,

Тебе и смыслу вопреки.

Борис Пастернак

Игорь Лемешев. Москва. Начало июня 1992 года

Это лето в Москве было невозможно жарким. Город жил в каком-то сумасшедшем отчаянии, словно весь он был готов вот-вот немедленно сорваться и очертя голову кинуться на вокзал штурмовать поезда южных направлений. Воздух был похож на жидкое стекло. Казалось, прохожие плавали в стекле, отталкиваясь ногами от зыбких тротуаров, а водители с замиранием сердца поглядывали на температурный датчик приборной панели: не ровен час, вода закипит. Впрочем, водились в этом зное и оазисы. Скверики, где под каждым тополем, под каждым детским грибком сидели или полулежали, а то и просто дремали какие-то граждане, которых жара изгнала из квартир, и сил хватило лишь выстоять очередь за – вот чудо! – холодным, непритязательно-разбавленным пивом. Ну и наплевать, что не «импорт баночный», который у кооператоров-ларечников в таком почете. Зато ведь холодное и не успевает нагреться в трехлитровой стеклянной банке с пластмассовой, стибренной из маминых тайников, крышечкой. Мама любила «закатывать» банки. Любила… Уже, к сожалению, в прошедшей форме. Игорю в скверике было удобно. Мог он, конечно, и ларек какой-нибудь осчастливить, прикупив упаковку-другую импортного баночного чуда, но был бы не понят другими обитателями оазиса. А так все выглядело вполне натурально: сидит парень в льняной некрашеной рубахе, во «вьетнамках» на босу ногу, перед ним стоит запотевшая банка, рядом, на лавочке, пачка сигарет, книжка. Сидит, никому не мешает, и банка на треть пустая. Свой человек. Если у прочих счастливчиков, которые в разгар рабочего дня посреди недели никуда не спешили и проводили в оазисе все время с утра до позднего вечера, никаких особенных причин для употребления разливного изделия не имелось и они пили его просто так, буднично и скучно, то у Игоря повод был. Он появился в скверике после двух часов дня, а до этого времени, начиная с самого утра, он все еще именовался студентом-выпускником. В двенадцать часов тридцать минут Игорь получил из рук декана результат своих пятилетних трудов – диплом. В двенадцать сорок пять в коридоре, возле аудитории, в которой проходила церемония, его окликнул чей-то знакомый голос:



– Игорь? Вот так встреча! А я смотрю, Андрей Михайлович идет, собственной персоной. Что, думаю, такое? Галлюцинирую от жары? Тебя-то я уже лет семь не видел, а ты прямо вылитый отец стал.

– Здравствуйте, дядя Петя, – Игорь искренне улыбнулся и протянул руку, – я тоже очень рад, что довелось увидеться. Вы какими судьбами у нас на факультете очутились?

– Да так… У меня же тут знакомых много, сокурсник твой, к примеру, Слава.

– Пронин?

– Ну да. Да и с деканом вашим мы заклятые приятели. Я на каждый выпуск прихожу. Люблю поглядеть на будущих азиатско-африканских исследователей. Ты не сильно торопишься?

– Да вроде нет. Диплом получил, теперь можно и отдохнуть.

– Тогда, может, в буфете посидим? Там чего-нибудь холодненького проглотить получится, а? Ты как на это смотришь?

Они спустились этажом ниже и, войдя в помещение маленького студенческого кафе, взяли мороженого, холодных «Ессентуков» и сели за дальний столик.

– Ну, – смакуя солоноватую воду, начал собеседник Игоря, – чем теперь думаешь заняться?

– Да я через три дня к отцу улетаю до конца лета. А там, когда вернусь, может, что-то и подвернется. Сейчас, сами знаете, востоковеды мало кого интересуют. А становиться продавцом или, скажем, бухгалтером мне как-то неинтересно.

– Думаешь по специальности пристроиться?

– Хотелось бы, но тут вновь дилемма: денег за мою специальность не видать будет как собственных ушей. Институты разгоняют, кандидаты наук на рынках граждан обвешивать учатся. Да что я вам говорю, сами небось все знаете.

– Знаю. Глаза же есть, – усмехнулся тот. – Вот только времена – они поменяются. А жить одним днем – это несерьезно. У меня к тебе, между прочим, предложение есть.

– Какое такое предложение? – Игорь подался вперед, ему стало любопытно.

– Перспективное, – отчего-то немного мрачно ответил собеседник, которого Игорь называл дядей Петей.

Игорь внимательно и словно бы впервые окинул взглядом всю возвышающуюся над столом верхнюю часть туловища своего собеседника. Крепкий мужик, друг семьи. Раньше частенько бывал у них в гостях, а потом они с отцом из-за чего-то повздорили. Тема этой ссоры никогда в семье Игоря не поднималась, и внешне все выглядело так, как будто и вовсе ничего и не случилось. Петр продолжал заходить к ним, но число его визитов заметно сократилось, а потом, после смерти матери, отец Игоря уехал в Италию на несколько лет. В служебную командировку.

Игорь родился в семье дипломатов. Его отец был дипломатом, и дед, и прадед, и так вплоть до самых дальних времен, когда страной правили не генсеки или президенты, а императоры, рубль слыл самой сильной валютой на свете, а город Санкт-Петербург был совсем новенький, только что отстроенный, и по его мостовым не хаживала еще нога ни Пушкина, ни Достоевского. Родоначальник фамилии служил в учрежденной императором Петром Первым Тайной розыскных дел канцелярии, был жалован деревенькой, крепостными душами, и сыновья его пошли по казенной части, поступив на государственную службу: старший – по следам отца, уже не в Канцелярию, а в Тайную экспедицию. Младший, получив на то родительское благословение, а «от Государыни Императрицы надлежащее указание, отбыл с посольством к гишпанскому двору».

С тех пор Лемешевы ничем, кроме государственной службы, не занимались. Были в династии и такие, кто послами российскими в чужедалье побыть успели. И ничто из происходившего в неспокойной российской истории этого служения не прервало. Ни октябрьский переворот, ни сталинская топка, пожиравшая самых лучших, ни подковерные интриги кремлевских старцев не причинили фамилии Лемешевых ни малейшего вреда. Жили, рожали детей, выводили их в люди и как-то ухитрялись при этом не наживать врагов. Вот и сидевший напротив Петр Валерьевич врагом не стал. Не дай Бог иметь ТАКИХ врагов.

Игорь заинтересовался. Он и впрямь не думал, чем именно займется после возвращения из Италии, понимая, что альтернативы скучной и малопривлекательной работе в Министерстве иностранных дел просто не существует. А в МИД Игорю не хотелось. Категорически.

– Вы что загадками говорите, Петр Валерьевич? Любите секреты? Мне-то они, ваши секреты, ни к чему. У меня к чужим секретам иммунитет: я среди них вырос и привык не обращать внимания.

– Секреты? Да какие тут, к чертовой матери, секреты? Страну до трусов раздели, все наружу. Наоборот… Проблема не в наличии секретности, а в ее полнейшем отсутствии. Ты знаешь, где именно я работаю?

Игорь вежливо кивнул в ответ. Он знал. Тайную экспедицию как ни назови, а людей, ей преданных, ни с кем не спутаешь. И сколько бы ни стремились они быть скромными, серыми, незаметными – именно эта чрезмерная серость бьет их карту, открывая истинную принадлежность к шпионскому сословию.

– Это хорошо.

– Что именно хорошо?

– То, что ты не болтун. У нас болтуны не в цене. Иди ко мне работать.

Игорь растерялся. Он избежал армейской службы, которую заменил месяц военных сборов в одной из подмосковных частей, и все, связанное с ношением формы, присягой и отданием чести старшему по званию, не нравилось ему едва ли не сильнее, чем удел министерского референта. Поэтому он пожал плечами, помешал ложечкой растаявшее мороженое и неопределенно ответил:

– Не знаю… Спасибо, конечно, но я так же не хотел бы становиться штатской министерской крысой, как и надеть мундир лейтенанта госбезопасности. Большего, как я понимаю, мне поначалу не светит?

Петр Валерьевич от души рассмеялся. Получилось у него негромко, но очень искренне и не злобно:

– Эх, Игоречек. Какой из тебя, к ляду, лейтенант госбезопасности? Ты для того, что ли, пять лет на факультете в лучших студентах ходишь и считаешься чуть ли не надеждой остатков нашей науки, чтобы я предложил тебе сапогами по паркету казенному скрипеть?

– А что же тогда?

– Послужить своей стране. Вот что я тебе предлагаю. Ты же Лемешев. Не забыл, надеюсь?

– О нет. Все, что касается памяти предков, буквально преследует меня начиная с рождения, так что в плане семейной идеологии я образцовый Лемешев. Хоть мне эта фамилия иногда и жмет, словно не по размеру купленные брюки. Извините за излишнюю откровенность, но какой-то я получился в лемешевской породе не совсем стандартный. Тянет к чему-то такому… Нездешнему.

– То есть? Уехать хочешь?

– Нет, – Игорь помотал головой, – не то. Это словно голос, который хочет сказать, но никак не выберет для себя подходящего рта. И знаете, мне кажется, если дать ему возможность зазвучать, я стану совсем, совсем другим. Не таким, как теперь. Я… Ну, как бы вам это объяснить? Я как будто на пороге, и даже ногу занес для шага, а вот шагнуть боюсь. Вернее, не боюсь даже, а сознательно оттягиваю. Словно понимаю, что если войду, пересеку порог, то дверь позади меня хлопнет так, как это любят показывать в кино: громко и категорично, а ключ окажется забытым по другую сторону. И я еще не понял, хочу ли я этого.

Теперь пришла очередь Петра Валерьевича пожимать плечами:

– Как ты думаешь? Может, нужен кто-то, помочь тебе сделать шаг и придержать дверь ногой, чтобы было больше на жизнь похоже, а не так, как в кино?

– Намекаете на себя?

– Да уж какие тут намеки. Тут прямой текст, без купюр. Я тебе предлагаю пойти работать к нам, в разведку. И для этого вовсе не надо будет ходить строем и жить в казарме. Для этого даже не нужно будет сидеть в Москве, в России и наблюдать, как страна меняется, и, заметь, не в лучшую сторону. Все будет хорошо – это я сильно забегаю вперед, но хорошо будет еще при нашей жизни. Вот только кому-то нужно сделать это самое «хорошо». А делается это не здесь. Увы.

– Если я соглашусь, что именно от меня потребуется?

– Жить и наблюдать, как меняется среда вокруг тебя. Анализировать, собирать информацию, учиться и не пропустить ни одного из тех особенных людей, которые будут появляться рядом. Пусть даже на мгновение. Люди как ключи. Схватил ключ, открыл дверь, поднялся по лестнице до следующей двери, там повторил все то же самое. Нам страну нужно спасать, Игорь. Кто как не ты, не я, не такие, как мы с тобой, сделают это?

Игорь медлил с ответом, да и собеседник явно на быструю реакцию не рассчитывал. Предложение серьезное, как раз тот самый «шаг за порог». Нет уж, тут все надо обдумать, и не одному, а еще и с отцом посоветоваться. Ведь разругались они с этим дядей Петей когда-то. Из-за чего?

– Я должен подумать, Петр Валерьевич. Не обижайтесь, но сами понимаете…

Петр лишь сделал успокоительный жест рукой:

– Я не тороплю. Ты когда к отцу?

– Да вот взял билет вчера. Через три дня самолет. Вернее, и не через три уже, если не считать сегодня. Послезавтра.

– Вот ты и не торопись. Завтра мне твой ответ не нужен. Спокойно слетай к папе, отдохни. Ты большое дело сделал. Пять лет не штаны просиживал, а по-настоящему учился. – Вдруг Петр Валерьевич резко сменил тему: – Как твой урду?

Последний вопрос дядя Петя задал на тарабарском языке, но Игоря этим не смутил. Тот спокойно ответил довольно длинной фразой на том же наречии.

– Молодец. Школа! В общем, ты прилетай и… Мы с тобой еще повидаемся.

Петр Валерьевич взглянул на часы, встал и протянул Игорю крепкую широкую ладонь, навсегда сожженную афганским солнцем до почти что медного цвета:

– Ну… До встречи? Я тут еще немного посижу, у меня дела.

– Да. Всего доброго, и спасибо вам за предложение.

– Себя благодари. Такие предложения каждому встречному-поперечному не делают. Будь здоров.

Игорь выходил из буфета первым и поэтому не мог видеть, как Сеченов, быстрым движением взяв со стола стакан, из которого Игорь за минуту до этого пил «Ессентуки», опустил его в обыкновенный пластиковый пакет, в какой обычно упаковывают продукты…

…Пива в банке оставалось еще наполовину. Книжка перелистывалась не быстро, и за час с сорок первой дошла до шестьдесят восьмой страницы. Игорь читал медленно, и сколько ни старался сконцентрироваться и вспомнить, о чем прочел только что, ничего не получалось. Разговор в буфете не шел у него из головы. А что, в самом деле? Ведь предложили ему не что-нибудь, а настоящую, очень серьезную профессию. Интересную! Авантюризма и острых ощущений хоть отбавляй. От таких предложений ветер в голове, и пиво, пусть и такое вот не хмельное и разбавленное водой, а все же принятию правильного решения не товарищ. Нет. Тут нужен совет отца. Лемешев-старший – аппаратчик с тридцатилетним стажем. Как скажет, так и надо будет сделать.

…Эти трое появились во дворе неожиданно и вели себя так, как будто оказались они здесь не случайно. Игорь, заметив их кряжистые фигуры, отметил про себя, что, по всей видимости, эти бандитской наружности парни явно кого-то ищут. Вся троица была похожа на трехголового дракона-бройлера: явно из криминальных кругов, типы держались очень плотно и словно слились в единое туловище. При этом головы их были повернуты в разные стороны и двигались каждая по определенному маршруту, три пары глаз обшаривали двор, поделив его на секторы. Вдруг одна из голов увидела одиноко сидевшего на лавочке Игоря, и ее обладатель, похожий на борца-«вольника» парень лет двадцати пяти, что-то тихо и коротко сказал своим спутникам. Тотчас дракон распался, и каждый из крепышей, похожих лицом друг на друга настолько, что все они казались однояйцовыми близнецами-тройняшками, двинулся в сторону Игоря.

Тот спокойно смотрел на явно недружелюбно настроенную компанию, но никакого беспокойства не проявлял. Взгляд его стал неподвижным: Игорь словно глядел сквозь опасных с виду пришельцев, и казалось, что взгляд его простирается так далеко, словно бы и не было вокруг домов-многоэтажек, сам Игорь сидел сейчас не на лавочке московского дворика, а стоял на холме и глядел вдаль. Туда, где в тысяче километров от него сходятся небесный свод с землей, рождая линию горизонта.

Тем временем трио подошло вплотную к лавочке, а тот самый «вольник» наклонился и поднял с земли стеклянную банку с остатками пива.

– Слышишь, ботаник, – обратился тот к Игорю, – как пивко-то? Не сильно мочой разбавленное? Пить пацанам не западло?

Игорь, все еще глядя мимо них, не ответил. Перед его глазами вдруг появилась совсем другая картина, и не было на ней московского дворика. Он видел лишь бескрайнее море белого песка и на нем черные, сожженные солнцем камни. Со стороны казалось, что Игорь полностью погружен в свои мысли, не услышал вопроса, и вместо ответа он лишь слегка улыбнулся.

– Э?! Ты чего лыбу давишь?! Отвечай, когда к тебе нормальные люди обращаются! Забурел, что ли?

Игорь, все так же ни слова не говоря, поднял на уровень глаз правую руку ладонью вверх так, словно хотел что-то попросить у хамоватого, похожего на борца парня, державшего в руках его, Игоря, банку.

– Что видишь? – Игорь спрашивал, обращаясь ко всем троим и в то же время к каждому в отдельности. Каждый из них, одновременно приняв этот вопрос на свой счет, словно по команде молча уставился на ладонь Игоря. Их лица из спокойных, даже наглых, менялись на глазах. Черты заострились, рты искривила судорога, глаза налились кровью и вылезли из орбит. Вены на лбах и шеях вздулись. Какое-то время, буквально несколько секунд, ничего не происходило и все продолжали молчать, но вдруг тот, что был слева, рослый парень, неожиданно не вскрикнул даже, а пропищал:

– Не надо! Пожалуйста, не надо так делать! Очень больно!

– Что ты видишь? – бесстрастно повторил Игорь. – Скажи мне, что ты видишь, и можешь уходить.

С незваными гостями стали происходить очень странные вещи. Тот, что был выше всех ростом, закрыл глаза руками и зарыдал, борец-«вольник» принялся буквально грызть кисть собственной руки и очень скоро прокусил кожу насквозь так, что на месте прокусов выступила кровь, а реакция третьего выразилась в том, что он сел прямо на землю и, загребая ее ладонями, принялся запихивать в рот все, что ему удалось подобрать с земли: прошлогоднюю сухую листву, окаменевшие от времени окурки, двухкопеечную монетку…

Игорь равнодушно наблюдал за картиной этого внезапного группового помешательства некоторое время, а потом резко перевернул руку ладонью вниз и сделал такой жест, как будто он что-то стряхивал. Шпана словно по команде очнулась и принялась испуганно осматривать друг друга:

– Вова, ты чего это разнылся?

– А ты мясца захотел, Павлик? Руку сам себе почти отгрыз!

Вдруг оба они резко повернулись к тому третьему, который ползал по земле на четвереньках. Его страшно рвало, просто выворачивало наружу. Злобно и испуганно оглядываясь на Игоря, с растерянным выражением лица будто приросшего к скамейке, длинный и борец подхватили объевшегося мусором товарища под локти.

– Извини, землячок. Рамсы попутали, – угодливой скороговоркой проговорил борец-«вольник». – Расход по мастям. Идет?

– Идет, – эхом повторил Игорь.

Шпану словно отпустило после его слов. Все трое со спринтерской скоростью побежали в сторону подворотни, и через мгновение уже ничего не напоминало об их недавнем присутствии. Игорь, с которого будто спало наваждение, провел рукой по волосам и потряс головой:

– Глюки у меня, что ли? Или дури в пиво подмешали?

Он опасливо отставил банку в сторону, взял с лавки книжку, запихнул в задний карман джинсов пачку сигарет и медленно поднялся. Посмотрел по сторонам и, с трудом передвигая ногами, побрел к своему подъезду. Со стороны можно было подумать, что идет больной старик. Игорь и впрямь с каждым шагом чувствовал себя все слабее и слабее, и главным его желанием стало поскорее принять горизонтальное положение.

Он не заметил двух мужчин, силуэты которых скрадывала тень подворотни. Все это время, начиная с момента появления во дворе троих гопников и заканчивая финальной картиной их позорного бегства, эти двое очень внимательно наблюдали за происходящим. Ни один из них не проронил за все время ни единого слова, и лишь когда пошатывающаяся фигурка Игоря скрылась за дверью подъезда, один из наблюдателей наконец нарушил молчание:

– Ну, теперь убедился? Говорил я тебе, что это самая лучшая кандидатура. Ты где-нибудь такое видел?

– Да, Петр Валерьевич, впечатляет. Ничего не скажешь. Когда у него самолет?

– Послезавтра. Я вылечу сегодня, ночным рейсом. Постараюсь убедить Андрея. Здесь все должно быть сыграно как по нотам, а без его помощи у нас ничего не выйдет.

– А он согласится?

Тот, кого звали Петром Валерьевичем, недавний застольный собеседник Игоря, устало потер переносицу и спокойно ответил:

– Должен. Никуда он не денется.

Авель. Тульская губерния. 18 марта 1757 года

Как никудышной была деревенька Акулово, так никудышной и осталась. От самой Тулы до нее сто верст до небес, и все лесом. А которые не лесом, те полем, да по такой грязи, что иной раз лошаденку жалко. На этакой дороге если увязнешь, то и шестеркой лошадей телегу не вытащить, что уж от одной-то хотеть. Ну, да ничего, чай, не баре. На кого мужику надеяться, как не на самого себя?

Василий спрыгнул с телеги и сразу почти по колено провалился в жидкую дорожную грязь.

– Ястри тя, – добродушно в бороду выругался он. – Вот же развезло рано об этом годе окаянную дорогу.

Держась за край телеги и задирая колени чуть не к самой груди, добрался до лошаденки, потрепал мокрую, спутанную гриву:

– Нешто, Малка, счас-ка вот я тебя…

Отстегнул упряжь, левую оглоблю, скинул на сторону правую, ту, что с хомутом. Взнуздал, взял кобылу под уздцы и вывел ее на узкую крепкую обочину. Телега по такой не пройдет, а верхом-то в самый раз. Смеркается уже, да и дождик заладил, а до дома еще верст пять. Дома Ксения, жена, вот-вот родит. Днями бабы, те, которые всюду свой нос любопытный суют, так и сказали:

– Гляди, Василий, у жены твоей уж и живот опустился, ей-ей родит – не сегодня, так завтра. За бабкой поезжай, в Редькино, не тяни, а то как бы греха не случилось.

Повивальной бабки в Редькине не оказалось. Померла аккурат вчера. Как сговорились, ей-богу. На обе господина Нарышкина – дворянина высокороднейшего – дальние деревеньки некому у бабы родов принять. Тьфу ты…

Телегу Василий так и оставил. Обращаясь к умной Малке, которая даром что кобыла, а все ж была самой доброй слушательницей из бабьего сословья, потому как не перебивала, сказал:

– А пущай стоит! От князя за подушной податью приедет приказчик, так тот уж мою телегу из грязей и вытащит, вкруг небось не попрет, забоится. С ним охрана, молодцы крепкие, которые государев хлеб круглый годик лопают, на руках мою телегу снесут да и скинут на бок, а я потом с тройкой вернусь и к себе на двор оттащу.

Малка резво припустила к дому. Почуяла скотина, что вскоре ждет ее родное стойло и охапка сена – то-то радость лошаденке. Василий держал поводья лишь для виду: кобыла сама выбирала место, где покрепче, шла ровно и дорогу знала не хуже хозяина. Он прикрыл глаза и даже задремал.

Вдруг лошадь неожиданно встала, Василий открыл глаза и вначале ничего не понял: нет вроде ничего впереди, а кобыла стоит и, видать, идти дальше ни в какую не собирается.

– Эй, Малка, ты чего? Н-но!

– А вот ты постой, касатик, кобыла-то твоя поумнее будет, – голос откуда-то сбоку был хоть и скрипучим, да не противным, и принадлежать мог только старушке, каковая и объявилась невесть откуда, словно вынырнув из-под конской головы.

– А ты кто такая будешь, старая? – Василий не испугался и сразу приметил, что бабушка одним только видом своим на его вопрос уже и ответила. Монахиня, черноризица. Клобук простой, в чреслах веревкой перевязанный, кацавейка для тепла крест-накрест поверху да за спиной на двух петлях плечных мешок с пожитками.

– Нешто сам не видишь, – с легкой укоризной ответила старушка, – раба Божья, сестра Христова, а нарекли при постриге Агафьей.

– Куды ж тебя, Агафья, ноги ведут? Странствуешь разве? – участливо осведомился Василий.

– Да уже и привели. Жена твоя сегодня разрешиться должна от бремени своего, вот меня вспомочь и прислали. – Агафья сердито поглядела на него. – А ты, ровно истукан вавилонский, верхом сидишь, а мне и руки не предложишь.

Василий устыдился. Спешился, помог монахине поставить в стремя ногу, подсадил ее, почти невесомую, а сам взял Малку под уздцы, пошел вперед.

– А кто ж тебя, матушка, прислал? Кто велел ко мне на двор идти? – Василий словно спохватился, стал задавать вопросы.

– Да ты, чай, не в пустыне живешь, а среди православных людей. Монастырь отсель в тридцати семи верстах. Вчера из Акулова три женщины пришли на богомолье да рассказали, что повивальной бабки у вас нету. Вот меня матушка игуменья и послала.

Василий кивнул: мол, понятно.

– А ты разве знаешь, как там…

– Чего «как там», охальник ты мужицкий? – цыкнула на него Агафья сверху. – Про то всем бабам ведомо, а тебя сие не касается.

Василий, однако, слыл балагуром, упрямцем и просто так сдаваться не хотел. Да и пути оставалось версты три, не молчать же:

– А раз ведомо, отчего ж повитухи есть? Тогда пущай кто хошь из баб друг дружку от тягостей избавляют.

– Ведомо-то ведомо, – неожиданно миролюбиво согласилась Агафья, – да только не каждая на такое дело способна. Тут храбрость нужна и благословение. А роды у твоей жены только я, слуга Божия, могу принять.

– Вона! Это еще почему такое?

– Поживешь с малость годов и сам поймешь, слова мои вспомнишь. А боле я тебе ничего не скажу, покуда не свершится, – торжественным голосом закончила Агафья, – шагай поживей, чай, не старик. Время нам дорого, поспеть надо.

…К деревне подъехали уже на закате. От самой околицы бежала навстречу соседская девчонка, Лушка. У Василия душа ушла в пятки:

– Чего?! Чего стряслось?!

– Ой! Ой, дядя Василий, – по-взрослому запричитала Лушка, – у супружницы вашей уже началось. Вот-вот родит. Мать там моя с ней и попадья пришла. Умиряют, чтобы вас дождалась.

Василий молча стащил с лошади легкую, будто стожок соломы, Агафью и, как был с нею на руках, ринулся к своей избе. Успели они как раз ко времени.

…Рожала Ксения тяжко. Ребенок шел вперед ногами, и, не случись на пути Василия чудесной черноризицы, потерял бы он в ту ночь любимую жену. Сам Василий был Агафьей выставлен из избы вон:

– Не мужицкое это дело – на бабьи корчи смотреть. Снадобишься, так позову, а до той поры и носу не кажи.

Василий топтался на дворе, маялся. По крестьянской привычке просто так стоять, безо всякого дела, не мог, взял было топор, хотел поколоть дрова, да все из рук валилось.

Василий задрал к небу подбородок, размашисто перекрестился раза три, помолился за жену, чтобы полегчало ей.

На небе враз сделалось неспокойно. Лишь только была луна кругла-полнешенька, но вот уже, откуда ни возьмись, наползли черные тучи, стало и вовсе темно, хлынуло с неба, и затрещал вверху гром: «Свят, свят, свят». Не успел Василий перекреститься, как ударила вниз молния. Да так ярко, что глазам стало больно. От неба до самой земли пронеслась и точнехонько угодила прямо в амбар. Ах ты, господи! И жена, бедная, мучается: слышно, как кричит, и амбар с крыши задымился. Куда бежать в первую голову – непонятно.

Народ в Акулове жил не то чтобы очень дружный, но в беде не бросали, а уж ежели, не дай Бог, приключался пожар, то сбегались все. Так и в этот раз: помогли, почти целым амбар остался, а крышу свежей дранкой перелатать – большой силы не надо. Хорошо, дождь всю неделю лил, бревна промочил, из которых амбар был накатан, вот и не занялось быстро. Дым один.

Василия сзади окликнул дед Макар, у Петра Великого еще в солдатах служивший.

– Чего тебе, деда?

Макар пальцем корявым важно погрозился. Так прямо Василию и сказал:

– Чуда жди, Васька. Спроста огонь с неба человеков не метит.

Только сказал, уже и Агафья из избы на двор бежит.

– Что?! Как?! Ксения! Здорова ли?!

Устало отмахнулась, перекрестилась сама и Василия на четыре части щепотью полоснула:

– Все слава тебе Господи. Я уж думала, помрет малец твой: вышел-то весь синий, пуповиною удушенный. Я ему выю ослобонила, да все едино не дышит. На ладонь к себе животом положила и по спинке его глажу, а сама молюсь. Тут ка-ак жахнуло громом, и вот как только вдарило, он и очнулся, сердешный. Сын у тебя. Иди к жене-то, подойди. Крепкая она у тебя, что сдюжила…

…Сына Василия нарекли в честь отца, Василием Васильевичем, и не было во всей округе никого, кто был бы настолько «не от мира сего», насколько этот чудом выживший и спасенный невесть куда пропавшей повитухой-монахиней отрок. Набожен был с раннего детства, на ночь клал под образами поклоны, часто раздумывал о чем-то, а окликнешь его, так насупится и все молчком. В десять лет заявил отцу-матери:

– Пустите в монастырь Алексеевский, не по мне это – в миру быть.

Василию-отцу его слова не по сердцу пришлись. Хозяйство за эти годы он нажил большое, а детишек по дому девять человек бегало. Васька – старший сын, отцу главный помощник. На него и землицу, и все хозяйство думал отец оставить. Случись что – старший сын вместо отца всей семье кормилец.

– К монасям собрался? На крестьянском поту да на костях оброк собранный прожирать да пузо нагуливать? Ну, я блажь-то из тебя выбью и к труду мигом приспособлю. Сдергивай портки! Выпорю, так небось лень монастырская прельщать перестанет.

«Лень» проходила. Правда, ненадолго, и бывал Василий Васильевич бит отцом часто. Веры своей он от того не оставил, а, наоборот, в ней окреп. В свободное время ходил к местному акуловскому священнику, учился грамоте и к тринадцати годам складно читал Писание и псалмы, а в пятнадцать пристрастился сам буковки выписывать. Отец был мужиком неграмотным, занятий старшего сына не одобрял, твердо решив женить Ваську, как только исполнится тому семнадцать лет.

– Женится, свои дети пойдут, за хозяйством присмотр понадобится, так ужо и от книжек своих поповских отвернется. Не до них станет, – по-мужицки просто рассуждал Василий-старший.

…Весною одна тысяча семьсот семьдесят второго года просватал отец Василия за четырнадцатилетнюю дочку такого же, как и сам он, коновала из соседней деревни. Звали девушку Анастасией. К тому времени избу Василий-старший перестроил, сделал хороший пятистенок, и молодым отвели отдельную горницу: по тем временам дело невиданное, только у зажиточных мужиков и водившееся. А еще через четыре года прижили молодые троих сыновей. Отец нарадоваться не мог: мужские руки в хозяйстве – самая великая важность. Василий-старший строил планы на будущее, копил деньгу, полученную от частой торговли в базарные дни по соседним селам кониной да хлебом, и думал старшего сына от себя не отпускать, чтобы все в одну мошну стекалось, то бишь к нему самому.

Василий-сын отцовских планов чурался. Да и к жене своей, к деткам особенных чувств не питал. У отца в доме жить было похлеще, чем на каторге. Вставали в четыре утра, работали до черной ночи. О спасении души думать было некогда. Тут не душу в чистоте да в благости удержать, тут бы ног не протянуть от такой работы. Василий-младший плотничал, работал на отходном промысле и в Акулове появлялся редко, не чаще двух раз за год. Раз в Кременчуге, при устройстве потолка в местном храме, упал с двадцатиметровой высоты спиной навзничь и полгода прохворал, несколько раз находясь на пороге смерти.

Именно тогда, в болезненном бреду, он увидел сон. Вокруг небо со звездами и солнцем, по воздуху идет старец. Подходит к Василию и протягивает ему какую-то книжку.

– Что это, старче? Кто ты? – Василий бредил, слова, слетавшие с его губ в яви, были неразборчивы, но там, во сне, его услышали:

– Отныне быть тебе пророком в своей стороне. За то муки примешь и страсти, а все по-твоему станет, как ты скажешь. За это и будут гнать тебя и звать сызнова. Имя свое переменишь, назвавшись в честь первого невинно убиенного. А себя тебе не назову до срока. Свидимся еще. – И таинственный старик исчез, перестал сниться, а Василий с той поры пошел на поправку и через три недели встал на ноги. Сна он не забыл и спустя месяц вновь вернулся в родную деревню.

Дальше больше, и замыкался Василий Васильевич в себе все чаще и чаще. Уйдет один куда-нибудь, и не докличешься его. А сам ляжет в стог, смотрит на небо и молчит. Спросит кто-нибудь:

– Что замыслил?

Ответит:

– С Богом говорю. Бог меня к себе зовет, чтобы я его именем людям пользу приносил, упреждал, о будущем рассказывал.

В деревне за такое поведение прозвали Василия Васильевича «ковыркнутым». Идет он по деревне, а ему в спину шепотком:

– Вона, ковыркнутый пошел.

А он и ухом не ведет. Знай бормочет себе что-то под нос.

…В году одна тысяча семьсот восемьдесят пятом, на Троицу, решился. Пошел он тайно к речке, снял одежу, какая была, рядком ее чинно разложил на берегу, взял узелок с запасной рубахой и портками, в речку зашел, переплыл ее, одной рукой загребая, на другом берегу переоделся да и пошел себе вперед, не оглядываясь. В реке его долго искали, да решили, что течением далеко снесло. Так его и отпели всей деревней. «Одежа на берегу, а самого нету, значит, утоп. А раз так, то упокой Господи душу усопшего раба твоего».

И пошел наш Василий лаптями версты мерить. Скитался, подаянием кормился, что добрые люди жертвовали, и так дошел до самой столицы Российской, города Санкт-Петербурга. Справился, где дом барина, князя Нарышкина, и, явившись к тому на двор особняка на Английской набережной, попросил его принять.

Нарышкин пребывал в благодушном настроении и со своим акуловским крепостным мужиком пожелал встретиться.

– Кто таков?

– Васильев, плотник.

– А звать как?

– Василием.

– Чего же тебе надобно, Василий Васильев, что ты ко мне из самой Тулы добирался? Али на приказных моих жалобу имеешь?

– Нету у меня жалобы, барин, да и сам я жалобщиком отродясь не был. А дай ты мне вольную, вот зачем я к тебе, – Василий опустил голову в ожидании отказа.

– Однако! – Лев Александрович Нарышкин от такой наглости мужицкой изумился до крайности. – Да ты, как я погляжу, то ли глуп, то ли смутьян?

– Не смутьян я, – мотнул головой, – а о том, каков я умен, людям судить. Сам я раб Божий, обшит кожей и к Богу стремлюсь, ан не дают мне.

– Ежели я всем, кто к Богу стремится, буду вольную давать, то мне служить некому станет. Зря ты пришел, мужик. Возвращайся назад.

– Барин, – Василий упал на колени, – не откажи. В другом себя искать намерен, жизни людские вижу наперед, как о том в видении было, когда в Кременчуге помирал. За то меня и отпустили, болезнь отвели. А не выполню, как наказывали, преисполнится земля Русская горем.

Нарышкина, его императорского двора обершталмейстера, наследника одной из старейших дворянских фамилий, как и всякого аристократа, такая непосредственность рассмешила.

– Так ты у нас за пророка? Навроде Илии аль Кассандры троянской? Сведать желаю, каков ты пророк. А ну-тко скажи мне: вот я утерял камзольную заколку бриллиантовую. Весь дом перевернули, а той заколки не сыскали по сию пору. Так, может, ты ответишь, раз тебе многое ведомо, где она?

Василий дерзко глянул на барина:

– О мелочах не предсказываю. Так же и Иисуса-спасителя к мелочам сатана искушал!

Нарышкин побагровел:

– Что-о-о! Так ты, безумный, еще и предерзлив! На конюшню, под вожжу захотел, на порку смертную?!

– Нет. Я за вольной пришел. А коли скажу, где твоя потеря, отпустишь меня?

– А вот ты вначале скажи.

– У жены она лежит чужой, с которой ты, барин, в гостевых связях состоишь. А лежит она отдельно, и о том никто не ведает. В ее дому, под половицей закатилась, там, где вы говорили последний раз.

Нарышкин от удивления раскрыл рот. О его связи с женой дворянина Ищеева доселе никто не знал, и даже сплетен при дворе о том не ходило, а тут… И ведь был он в прошлую пятницу в доме ищеевском, покуда самого хозяина не было дома. И в спальне раздевался, а после одевался второпях… Вдруг правда?

– Откуда тебе ведомо сие?

– Мне, барин, многое ведомо. Пусти ты меня.

Нарышкин решился:

– Пошлю вот человека с именной запиской туда, где ты указал. Пусть поищут. Найдет, так дам тебе вольную. А не найдет, прикажу запороть тебя до смерти.

– На то твоя воля хозяйская.

Брошь-заколка, подарок императрицы Елизаветы предку Нарышкина за то, что поддержал ее восхождение на престол да в том поучаствовал, нашлась в спальне изумленной Наталии Ищеевой аккурат за половицей. Нарышкин, вертя в руках доставленную пропажу, раздумывал. Чудо явил ему крепостной, так зачем его отпускать?

– Останься при доме. Во всем не будешь знать недостатка.

Василий отказался. Твердо заявил:

– Не тебе мне, барин, служить, но единому Богу, и волю его говорить человекам, им избранным, помазанным.

Услышав про «помазанников», Нарышкин призадумался и от греха в тот же вечер дал Василию Васильевичу, плотнику из Акулова, вольную грамоту.

Тот вскорости прибился к богомольцам-странникам. Тяга к хождениям у него была великая, и, увидав бредущих по дороге скитальцев, Василий спросил:

– Куда путь держите?

– Во завершении сего в святую землю Валаамскую, в Афон северный, к Сергиевым мощам приложиться, – ответили ему, – а нынче по монастырям, по святым местам русским ходим, везде веру русскую славим.

– А возьмите и меня с собой.

– А ты кто будешь? Из беглых?

– От мира я беглый. Бога ищу. А от барщины постылой вольный человек. – Василий смущенно ждал ответа, волновался. Богомольцы недолго посовещались, попутно оглядывая его.

– Тогда тебе с нами по пути станет, добрый человек, – один из паломников протянул руку. – С нами не пропадя, до Валаама самого и дойдешь, а там и Бога сыскать не трудно, на святой земле до него близко.

Путь до северного Афона, коим издревле, еще с десятого столетия, именовали Валаамом, растянулся у Василия на долгих три года. По русским землям, и тогда уже стараниями императоров российских великим и необъятным, всегда много народу странствовало. Куда идут? Что за люди? Кто ж его знает, а вот только раз идут, то надо им. Может, Бога ищут, а может, и лиха… К таким вот, которые Бога-то искали, Василий Васильевич и прибился. Был он мужиком крестьянским, плотничал, грамоте был обучен и странникам сгодился. Все, что удалось в пути увидеть, Василий записывал «в листки», а те листки носил с собою в мешке. Бумагу выпрашивал он в приходах, которые на пути попадались. Настоятели давались диву, что грамотный, и бумагой охотно делились. Так за три с лишним года исходил он Российскую империю от Херсона до Урала и много чего повидал, а что повидал, про то в листках все было записано, да и в памяти еще больше осталось.

Наконец по прошествии трех лет, в конце одна тысяча семьсот восемьдесят девятого года, по окончании путешествий своих добрался он до Валаама и, принявши в монастыре постриг, с благословения отца настоятеля нарекся Авелем.

Герман. Москва. Март 2007 года

Около пяти утра, когда солнце было где-то далеко и обещало появиться много позже, генерал Петя, которого, казалось, не могло победить ничто, даже бессонница, и Герман, откровенно клюющий носом, а в перерывах бодрствования кривившийся от боли в затылке, закончили свой разговор. В то, о чем рассказал Сеченов, не хотелось верить, словно в досадную, но объективно существующую неприятность, появившуюся в довесок ко всем остальным проблемам и неприятностям в стиле «ну вот, еще и этого не хватало». Гера называл свою деятельность не иначе как борьбой за будущее, не уточняя при этом, о чьем именно будущем идет речь. Но когда он произносил этот категоричный лозунг с трибуны во время партийных митингов, перед телекамерами или в кулуарных беседах с чиновничеством и генералами бизнеса, то всякий слушатель понимал мгновенно и никто не требовал пояснений. Для каждого из партийных бонз, чиновников и денежных мешков это будущее рисовалось прежде всего как собственное, личное, а уж из множества этих индивидуальных ручейков надежд и чаяний нынешних хозяев России и возникало мощное течение под названием «преемственность курса». Всем им было чего опасаться, за что бороться всеми средствами, которые только можно было купить за деньги. Казалось, что ничто на свете не способно помешать «борьбе за будущее» в конце концов благополучно окончиться, а самому будущему, такому стабильному, благополучному, желанному, наконец наступить. И в этом будущем, согласно чаяниям всякой власть предержащей братии, окончательно, на законодательном уровне сформировалась бы некая прослойка неприкасаемых, на манер нынешних депутатов-сенаторов, оберегаемых от смешной, дураками и завистниками придуманной несуразности под названием «закон».

В самом начале своей кремлевской карьеры Герман любил погулять по этажам Госдумы: и старого, бывшего когда-то Госпланом СССР здания, и нового, выстроенного за ним, куда из бывшего Госплана вела широкая застекленная пуленепробиваемым стеклом галерея. По Госдуме он гулял, словно по оранжерее с ядовитыми растениями или дендрарию, но опасаться в стенах дендрария было нечего, так как вид, населяющий его, своих представителей не жалил ввиду бесполезности этого занятия. Ведь яд одного, скажем, каракурта на другого такого же никогда не подействует.

Для «думцев» Гера был кем-то вроде бога в крылатых сандалиях, перелетевшего через Александровский сад, Манежную площадь, Охотный Ряд и сошедшего к ним в сиянии нимба федеральной святости и исполнительной непогрешимости. Он прогуливался по широким лестницам, бывал на заседаниях, посещал уборные и всюду видел заискивающие улыбочки и слышал льстивые словечки. Те, от кого еще так недавно он был далек, словно Жмеринка от Москвы, теперь стали для него кем-то вроде его личной банки с пауками. Вот она стоит себе спокойно на полке в темном углу, но стоит взять ее да как следует потрясти, как среди пауков начинается паника, они карабкаются один через голову другого, не понимая, что лучше, чем в банке, где они сидят все вместе, им нигде не будет. Вне прозрачных пуленепробиваемых стенок их всех передавят поодиночке, ибо паук хоть и тварь божья, но все же премерзок, и все, на что он может рассчитывать в условиях сурового российского климата, так это на подошву шахтерского ботинка или каблук профессорской туфли. Никто не любит пауков, поэтому за них голосуют. Пусть лучше они живут себе в своей банке, стоящей в темном углу, и делают там все, что придет им в голову.

Вот и получалось, что всему этому будущему был поставлен довольно серьезный, если выражаться шахматным языком одного из лидеров оппозиции, шах. Причем белые, которые его получили, знали лишь о самом факте его наличия. «Да, нам поставили шах, но кто именно и как следует пойти, кем заслониться, для того чтобы следующим ходом черных фигур, которых видно не было (чересчур большая доска), не был бы мат без возможности по-пацански договориться и переиграть партеечку». Ясно было, что отбившиеся от рук рогачевские питомцы, помимо хорошего финансового «взгрева», происхождение которого четко прослеживалось от северо-американского континента до их черной кассы, заполучили в свой наступательный актив нечто, обладающее сильнейшей убойной силой. Нечто, чего нельзя было ни увидеть, ни услышать, какую-то силу, энергию, флюид, который мог воздействовать на сознание заполоненных народом площадей и обращать это сознание в ненужное для того, частью чего стал Гера, русло. Сейчас, после неоспоримого доказательства этого непонятного пока и оттого пугающего своей непонятной природой явления, срочно нужно было предпринимать какие-то меры. Действовать на опережение, увы, не получалось. Генерал Петя закончил свой длинный рассказ в собственной особенной манере:

– Так что, Гера Викторович, первую шайбу мы с тобой просрали, а нам такой хоккей не нужен, сам понимаешь. Нужно действовать так, чтобы не пришлось опять жечь Москву вместе с тараканами, как при Наполеоне Батьковиче, мы сейчас в другую эпоху живем, да и не гуманно это – тараканов палить. У них везде защитники найдутся. Сразу вой поднимут.

Гера подавил зевоту, помассировал ладонью затылок и устало спросил:

– Я уже ничего не понимаю. Какие тараканы? Какой Наполеон?

Генерал Петя снисходительно похлопал его по спине и пружинисто встал из-за стола. Прошелся по кабинету, подошел к пульту управления климатической установкой и включил вытяжку. Сизый табачный дым, висевший в кабинете, стал лениво рассеиваться.

– У тараканов появился вожак, вот я о чем тебе говорю. Ты что, эзопов язык не понимаешь, политработник фигов?

– Ах, вот ты о чем… Тогда понятно. Я, если честно, сплю на ходу и скоро не то что эзопов, а родной язык перестану понимать. Кстати, а где сейчас этот Игорь?

Генерал Петя нахмурился:

– Кто его знает… Где-то, наверное, есть. Во всяком случае, я ничего о нем не слышал с девяносто второго года. Пропал человек с концами, а большие надежды подавал. Как-нибудь расскажу, когда время будет. – Он взглянул на часы. – А ты собирайся. Переоденешься в мирское платье, джинсы и пальтишко позадрипанней. Ни к чему букашкинскими костюмами внимание привлекать. Потом тебя Пашка, мой шофер, отвезет к станции метро «Боровицкая». Спустишься в метро, проедешь до «Савеловской» и поднимешься наверх. Там возле вокзала стоит «уазик» с тверскими номерами, ключи вот, – он через стол передал ключи Гере. – В бардачке карта, там весь твой маршрут очень подробно нарисован, не ошибешься, да и позвонить сможешь, если что. На тебе телефон, со своего звонить не вздумай. Я слух распущу, что ты заболел и разговаривать не можешь, вроде как режим у тебя такой. Когда прибудешь на место, ты…

– Погоди-ка! Так на кой черт мне куда-то ехать?! Ты можешь внятно объяснить, что от меня требуется?

– У тебя внешность безобидная. Приедешь ты один, без кодлы. Так что он тебя испугаться не должен. Попросишь его поехать с тобой. Только сделай это так… повежливее. В общем, придется тебе проявить свои дипломатические способности в очередной раз. И учти, если ты его разозлишь, то он тебя землю жрать заставит. Помнишь, о чем я тебе недавно рассказывал? Пойми, что сейчас привлекать к этому делу посторонних – значит все испортить. Со мной он точно никуда не поедет, а с тобой наверняка. Мне почему-то так кажется, во всяком случае. Если ты его не привезешь, то много крови прольется, Гера. А так он нам сможет помочь найти этого гада, который народ мутит. Без него мы с тобой никого не найдем.

Петр Сеченов. Рим, виа Клиттуньо, 46. Особняк торгпредства России. Июнь 1992 года

Петр Сеченов прибыл в Рим регулярным рейсом «Аэрофлота» утром следующего после встречи с Игорем дня. Пассажиров с фамилией Сеченов на рейсе зарегистрировано не было, а в кармане пиджака Петр Валерьевич имел служебный паспорт сотрудника торгпредства по фамилии Панин. Спустя час после посадки начальнику – резиденту российской разведки Андрею Лемешеву – сообщили, что с ним хочет срочно переговорить только что прибывший из Москвы сотрудник центрального аппарата. Андрей Михайлович попросил проводить гостя в свой кабинет, и спустя минуту они пожали руки, как и подобает старым знакомым, – крепко и с искренней радостью. Однако Лемешев-старший прекрасно понимал, что визит Сеченова – это событие экстраординарное, и после того как его нежданный гость начал говорить, понял, что в своих предположениях не ошибся.

– Я к тебе, Андрюша, по большому и срочному делу. Как видишь, пришлось даже использовать официальный канал, не было времени подготовить надежную «липу».

– Я и удивляюсь, Петя. Канал теперь засветят. В ЦРУ будут знать, что ты заявился сюда по документам сотрудника торгпредства, уже через сутки. – Он взглянул на часы. – Даже меньше чем через сутки. У итальяшек отлично налажена связь с «большим братом».

– Еще раньше. Ничего не оставалось делать. Завтра здесь будет твой сын, а он не должен знать, что мы с тобой встречались.

Лемешев помрачнел. Побарабанил пальцами по крышке стола, отчего раздался звук, похожий на пущенную в ускоренном темпе фонограмму лошадиного бега.

– Ты опять за свое? Петр, мы ведь говорили с тобой как-то раз и на весьма повышенных тонах. Я и тогда тебе сказал, и сейчас повторю: не впутывай моего парня в это дело. Он у меня единственный сын, и я не хочу, чтобы с ним случилось то, что может случиться.

Сеченов, очевидно, не планировал воздействовать на своего приятеля уговорами. Он просто посмотрел тому в глаза и спокойно произнес:

– Не пытайся остановить то, что ты остановить не в силах. Когда человек нужен нам, то он будет среди нас, и это без всяких «или». Я еще вчера получил возможность в очередной раз убедиться, на что способен твой Игорь. Он сделал так, что трое сотрудников, которые должны были сыграть перед ним роль уличных бандитов, оказались в сумасшедшем доме с диагнозом «полная потеря памяти». Вот ты мне и скажи: у тебя есть на примете кто-нибудь, кто в состоянии проворачивать подобные… Не знаю даже, как это назвать. Пойми, что для Игорька такой вариант подойдет лучше всего. В стране разруха, ему там нечего делать. Представь, что он свяжется черт знает с кем и станет преступником, а это сейчас, я имею в виду стать преступником, приняло массовый характер. Да и вообще… – Сеченов махнул рукой. – Сам знаешь, что с такими задатками, как у твоего парня, его рано или поздно приберут к рукам те, кто вплотную приблизился сейчас к своей главной цели: развалу страны. Хочешь, чтобы он с Мишкой Меченым из одной тарелки жрал? У него других вариантов нет: или с нами, или против нас. Не забывай, что сбалансировать силы можно, только имея равнозначное оружие. У наших врагов оно есть, ты понимаешь, о ком я говорю. А мы пока что в полнейшем пролете.

Сеченов встал из кресла, подошел к книжному шкафу. За стеклом виднелись плотно утрамбованные корешки книг. Одна из них привлекла его внимание:

– Ты позволишь?

Лемешев кивнул.

– Интересная книжечка какая, – Сеченов вытащил переплетенный в добротный коленкор том с выбитым на обложке английским названием. – «Преждевременное партнерство». Хм… Не встречал такой. Кто автор?

– Бжезинский. Книга официально выходит только в следующем году. Это служебный тираж, – ответил Лемешев.

– Не стану спрашивать, откуда у тебя книга для служебного пользования, – Сеченов читал с титульного листа, – в политических ведомствах США. Открою наугад и ткну пальцем. Ну?! Что и следовало доказать. Слушай: «…следует логический тактический вывод об оказании всемерной поддержки Борису Ельцину как подлинно демократическому российскому лидеру, невзирая на случающиеся в его деятельности как демократического лидера изъяны».

– «Изъяны», – со злостью в голосе повторил Лемешев. – Изъяны в деятельности. Каково сказано, а? Эти «изъяны» потом выравнивать придется, я чувствую, долго. Старик в своем постоянном хмелю настолько непредсказуем, что меня порой охватывает сомнение: а правильно ли мы сделали, что в свое время?…

– Тсс… Не надо об этом вслух, – Сеченов улыбнулся, – вот послушай лучше, что этот полячишка, который выслуживается перед своей новой родиной, пишет о нас дальше: «Выказывать эту поддержку надлежит в нарочито оптимистической манере, с тем чтобы стимулировать одобрение американской общественностью финансовой помощи России, а также внушить осаждаемым российским демократам столь остро необходимую им уверенность в себе». Читаешь между строк? Вот так они всех и купят. С потрохами. А чужая идеология особенно хорошо всасывается вместе с денежным допингом. – Сеченов с сожалением вернул книгу на место. – Занятно, занятно. Вот тебе еще одно доказательство моих слов в пользу привлечения твоего сына к достижению наших целей. Тут вопрос о сохранении державы идет, Андрей. А о тех, кто хочет поучаствовать в ее окончательном уничтожении с такой неожиданной стороны, мы почти совсем ничего не знаем.

– Ну почему? Есть, наверное, отдел в ЦРУ.

– А его название тебе известно?

– Нет. Ты же знаешь, что само его существование мы лишь предполагаем. – Андрей Лемешев отвечал неуверенно, и чувствовалось, что его собеседник вот-вот добьется своего. – Иными словами, ты полагаешь, что, задействовав Игоря, а я не хочу прибегать к твоей фирменной циничной формулировке «использовать», тем более когда речь идет о моем единственном сыне, мы сможем выйти на всю эту…

– Чертовщину, – закончил за него Сеченов и улыбнулся. – Знаешь, – он еще раз поглядел на книжный шкаф, – почему эмигранты так старательно пытаются показать свою нужность новой родине? Эмиграция – это как второй брак, который, как правило, оказывается долговечнее и крепче первого. У Бжезинского так и произошло.

– Поляк он. Так что ты хочешь? Поляки исповедуют в жизни одну мораль: держаться рядом с силой и каждый день доказывать ей целесообразность своего присутствия. У Збигнева Бжезинского тот же комплекс, да еще и усиленный во много раз синдромом эмигранта: «У меня нет времени, чтобы оглядываться назад». Петр, черт с ним, с этим эмигрировавшим теоретиком. Не надо уклоняться от темы. Скажи мне лучше, что с Игорем ничего не случится.

Сеченов слегка покачал головой:

– Если бы речь шла о подготовленном для нелегальной работы офицере, о профессионале, легенда которого абсолютна, то я не смог бы… Я, конечно, не смог бы дать тебе таких гарантий. Но тут совсем иное. Игорь не профессионал. Он будет воспринимать все, что с ним произойдет, как естественный ход событий, а во многом так и будет. Мы лишь запустим процесс и по возможности будем корректировать его течение. Профессионалу с подготовкой в лесной школе тут делать нечего. Тем более что я еще не встречал среди ее выпускников никого, кто обладал бы такими задатками, как твой парень. Однако, – Петр вновь взглянул на часы, – мой самолет через два с половиной часа. Я возвращаюсь в Москву через Хельсинки. – Он в упор посмотрел на Лемешева. – Так я услышу отцовское слово или мне для этого нужно еще и походить тут перед тобой на голове?

Андрей Михайлович медлил с ответом, но взгляда Сеченова долго выдержать не смог. Кивнул в ответ.

– Андрей, ты мне не кивай, а скажи.

– Да.

– Что «да»?

– Пусть будет так.

– И ты все устроишь?

– Ты имеешь в виду знакомство с девкой?

– Угу.

– Петя, ты не на допросе, а я не обвиняемый. Я сказал, что согласен? Сказал. Значит, будет вам и девка, и все прочее, что к ней полагается. Ты опоздаешь на самолет.

…Пока эти двое обмениваются последними репликами и прощаются, а наш старый знакомый Петр Сеченов собирается сесть в самолет Рим – Хельсинки, необходимо сделать пояснения некоторых малопонятных моментов в диалоге двух коллег по службе. Впрочем, особенно подробных пояснений не будет, так как всегда лучше разгадывать секреты понемногу. Скажем лишь, что в Центральном разведывательном управлении всегда очень серьезно относились ко всему, что могло бы в конечном итоге нанести урон России, и, немедленно прекращая этот банальный разговор, закончим вот чем: серьезно относились ко всему, включая вещи, с точки зрения материализма несуществующие. О способностях Игоря Лемешева, столь неожиданно для него самого проявившихся в критической ситуации, будет сказано еще много, а вот о таких мелочах, как «равновесие», «равнозначное оружие» и еще кое о чем, скажем несколько слов прямо сейчас.

Отрицать существование Бога и дьявола – удел недалеких умов. Сомневаться в их существовании, занимая себя сооружением доказательств наличия Бога или наличия дьявола, – занятие для неточной, легкой и бесформенной науки под названием «философия». Тех, кто сражается за мировой порядок, никак нельзя причислить к рангу «философов». Философ по определению беден и голоден, а нудность полуголодного рассудка чужда тем, кто в своей борьбе использует новейшие достижения математического анализа, логику социальных процессов и строит свои прогнозы в виде сложных моделей, рисуя их с помощью компьютерных оцифрованных команд. Пожалуй, единственное, с чем согласны идеологи межгосударственной борьбы, так это с самим фактом существования двух разнополярных энергий – ведь это и обусловливает постоянное противодействие одной крупнейшей части суши другой.

Впрочем, хватит рассуждений, цель не в них. А в том, чтобы рассказать об отношении к существованию Бога и дьявола этих прагматиков, вооруженных последними достижениями материальной мысли. Оно, отношение, в высшей степени серьезно. В ЦРУ в Бога и дьявола верят едва ли не сильнее, чем в самом Ватикане, и уж во всяком случае, никогда не станут подвергать факт существования этих двух сомнению. Вера – дело тонкое. А если с ее помощью можно делать большой бизнес, то вера становится одним из главных инструментов игры, имя которой борьба за власть. Игра не прекращается ни на минуту, и в ней принимает участие все, что может влиять, склонять, принуждать к исполнению воли одной из сторон, поэтому нет числа уровням игры, так же как нет числа списку действующих в ней лиц. А когда речь идет о жизни или смерти целой страны, то тут все средства хороши, и все, что может повлиять на исход игры, становится востребованным.

Этот рассказ о некоторых недавних событиях российской истории, которая еще и «историей»-то не успела стать. О событиях, удивительным и страшным образом переплетающихся с историей настоящей. О том, что уже было и прошло несколько столетий назад. О том, о чем никто еще никогда не говорил. Возможно, что время еще не пришло. Возможно, что рано говорить об этом, так как игра еще не закончена. Но очень хочется если и не дожить до ее конца, то хотя бы предсказать, каким он будет.

…Сеченов-«Панин» немедленно по прибытии в Хельсинки бесследно исчез. Во всяком случае, именно так было написано в отчете службы наружного наблюдения ЦРУ. «Наружники» вели его от самого торгпредства: ни для кого не является секретом, что любое дипломатическое представительство любой иностранной державы на территории другой державы находится под постоянным контролем со стороны ее спецслужб. А представительства России так и вообще зачастую под двойным контролем: местных «топтунов» и их коллег из ЦРУ. Богатое ведомство, большие бюджеты, неограниченные возможности: подобный контроль оно может себе позволить. Однако профессионализм не всегда основан только на деньгах, и Сеченов «сделал» американцев, почти без труда применив давно ставшую классикой схему «туалетной ширмы». То есть зашел в туалетную кабинку один человек, а вышел оттуда совершенно другой: лет на тридцать постарше английский джентльмен с баками, в клетчатой шляпе «на панаму» и клетчатом же дорожном рединготе. Американцы и носом не повели, а джентльмен, прихрамывая на правую ногу, спокойно вышел из здания аэропорта, нанял такси, приказал отвезти себя в центр города, где и пропал окончательно. Поэтому абсолютно неизвестно, что делал и чем занимался Сеченов в Хельсинки, лишь в утренних новостях промелькнуло сообщение о краже из закрытого фонда городской публичной библиотеки. А вечером того же дня с борта парома «Silja Line», пришвартовавшегося в пассажирском порту Санкт-Петербурга, сошел финский турист Марти Кайхунен. Пройдя все предусмотренные в таком случае формальности, он наговорил скромным питерским пограничницам грубоватых комплиментов, да вдобавок еще и с этим смешным финским акцентом (мышшки – кошшки, этто – вот этто, эттому дала-эттому не дала). Затем господин Кайхунен вместе с группой таких же, как и сам он, «алкогольных» туристов – финнов, приезжающих в Петербург на два-три дня с целью поглотить за это время невероятное количество дешевого по сравнению с ценами на их родине спиртного, вселился в гостиницу «Прибалтийская». Почти сразу же после наступления полуночи в номер господина Кайхунена постучали. Финский турист и не думал засыпать, он явно ждал гостей, поэтому дверь открылась быстро:

– Доброй ночи, господин э-э-э Кайхунен. Позвольте вам представить – это искусствовед из Эрмитажа. Он сам представится.

Человек лет семидесяти, национальность которого не требовала никаких дополнительных разъяснений, почтительно поклонился:

– Ловчиновский. Леонид Семенович.

Мнимый финн молча пригласил искусствоведа войти, двое сопровождавших остались в коридоре.

– Пухуттеко те суомеа? – Искусствовед гордился своим знанием финского языка и сейчас рассчитывал на небольшой практикум. Однако его собеседник лишь поморщился в ответ и без всякого акцента сказал по-русски:

– Леонид Семенович, у нас тут не лингвистический семинар. Вас позвали для другого. Вот, – финн аккуратно извлек из дорожного кофра небольшую тетрадь в черном матерчатом переплете. – Эта тетрадь восемнадцатого века и относится к ценностям, похищенным фашистами во время войны из библиотеки гатчинского дворца. Вам надлежит установить, является ли она подлинником.

Ловчиновский с не меньшей осторожностью принял из рук собеседника тетрадь, попросил разрешения сесть, положил тетрадь перед собой и извлек из кармана мощную лупу. Внимательно поглядел на обложку, затем осторожно открыл ее и перелистнул несколько страниц. Убрал лупу и встал из-за стола. Словно оправдываясь, вжал голову в плечи и смущенно поправил очки в толстой, старомодной оправе:

– Увы. Мне очень жаль, но это не более чем подделка. Бумага произведена в начале нашего века, так что никакого отношения к веку восемнадцатому эта тетрадь иметь не может. Но мне показалось, что я узнаю текст, – финн словно прострелил Леонида Семеновича взглядом, и тот сразу осекся, – впрочем, я не уверен.

Финского туриста, похоже, такой ответ не сильно разочаровал. Он молча достал все из того же саквояжа пачку денег и протянул ее Леониду Семеновичу:

– Спасибо. Вот вам в качестве компенсации за беспокойство. И лучше вам никому ничего не рассказывать о нашей встрече.

Искусствовед покачал головой:

– Я не уверен, что могу…

Кайхунен грубо прервал его:

– Я два раза предлагать не стану. Заработали, так держите, – усмехнувшись, закончил: – Крепче.

Ловчиновский с почтением принял награду. Кланяясь, попятился к двери. Финн не смотрел в его сторону. Его мысли были далеко, и он с задумчивым видом вертел в руках оказавшуюся бесполезной тетрадь.

В коридоре те самые двое сопровождавших искусствоведа угрюмого вида сорокалетних мужчин вежливо попросили его проследовать с ними в машину.

– Но я и сам доберусь, – сделал Ловчиновский попытку отказаться. – Я живу через квартал отсюда.

– Мы вас довезем, – отрезал один из них, повыше ростом. – У нас инструкция.

– Понимаю, – старенький искусствовед покорно склонил голову и пошел за своими конвоирами.

Кайхунен услышал назойливый писк биппера, снял его с пояса, поглядел на дисплей. Тотчас же подошел к стенному шкафу, распахнул створки. На одной из полок хитрого шкафа стоял казенного вида железный ящик, на поверку оказавшийся чудом советской техники – беспроводным телефоном «Алтай». Финский турист набрал номер, ему тотчас ответил голос, которому спустя несколько лет предстояло стать одним из самых известных голосов не только в России, но и в мире. И вовсе не по причине того, что его обладатель выбился в теноры уровня Паваротти.

– Ну? Чего там?

– Ни хрена. Я поэтому не слишком тороплюсь с докладом, – Кайхунен провел рукой по лбу.

– Вот как… Значит, опять мимо?

– Да. Приглашал эксперта из Эрмитажа. Тот сказал, что бумага сделана в начале двадцатого века.

– А… – собеседник Кайхунена замялся, – доверять этому эксперту можно? Он вообще кто?

– Еврей.

– Это плохо. Не доверяю я как-то евреям. Эмигрирует, напишет книжонку «Россия – смутное время». А из своего визита к тебе выдует целую главу, а то и часть. Видал, как стеклодув из такой маленькой стекляшки может надуть целый шар?

– Понятно.

– Он человек семейный?

Кайхунен пожал плечами, словно телефонный собеседник мог сейчас его увидеть:

– Одинокий. Блокадный ребенок. Вся семья на Пискаревском кладбище.

– Ну, тем лучше. У нас сирот за казенный счет хоронят.

– Да. Я уже все понял.

– Петь… Где же, черт ее дери, настоящая тетрадь?

– Хороший вопрос, Вла…

– Ты меня по имени не называй. Ни к чему это.

– Извини… Забылся. А вопрос, конечно, хороший. Я, честно говоря, думал, что в Хельсинки нам наконец-то повезет. Но, видать, легкие пути – это не про нашу честь.

– Чего делать-то? Ума не приложу.

– Есть один план. Вот только быстрой отдачи от него ждать не стоит.

– Тогда он меня не интересует. Во всяком случае, прямо сейчас. Все, мне пора. Собчак вызывает, завтра совещание по приватизации, готовимся уже вторые сутки. Придется отбиваться от московских гостей. Не забудь про еврея! До связи.

– Отбой.

«Кайхунен»-Сеченов закрыл стенной шкаф. Подошел к окну и поглядел в разреженный туман белой ночи над черной водой Финского залива. Этот номер в «Прибалтийской» с момента ее открытия был навечно закреплен за его ведомством, и Сеченов часто использовал его для встреч с агентурой, вербовок, да мало ли что еще может понадобиться разведке. И стоит ли переживать, если речь идет о жизни какого-то старого еврея, которому не посчастливилось однажды избрать для себя самую, как ему казалось, мирную на свете профессию – искусствовед.

Сеченов медлил, словно что-то обдумывая. Затем, видимо придя к какому-то решению, стремительно распахнул шкаф и рванул на себя трубку «Алтая».

– Максим, вы где там?

– В Озерках, Петр Валерьевич.

– А где этот… Ловчиновский?

– Здесь. В машине.

– И в каком он состоянии?

– Ему только что сделали укол. Сейчас довезем его до залива и…

– Максим, тут поменялось кое-что. Срочно введите ему антидот, отвезите на Московский вокзал. Доставьте в Москву, в Домодедово-3. На работу направьте справку о болезни. Отчетов не составлять и никому, кроме меня, не докладывать. Все.

Сеченов закрыл спецномер на ключ, по черной лестнице вышел на улицу, сел в неприметные «Жигули» и поехал в сторону Пулкова. В Москву рейсовый самолет домчал его за час.

Пэм. США. Деревня Берлин – Вашингтон. 1964–1990 годы

Возможно, что девяносто, а может, и больше процентов населения скромного в размерах по сравнению с каким-нибудь там Юпитером голубого земного шарика вовсе не предполагают, что значит родиться чернокожим в Штатах. Черные вообще-то недолюбливают белых, которые пускаются в рассуждения по этому вопросу, потому что никто не может себе представить, что, если ты черный и не хочешь закончить свою гребаную жизнь от передоза в подъезде дилера-соседа в Гарлеме или в балтиморских вонючих трущобах, проезжая мимо которых по шоссе девяносто пять большинство автомобилистов поднимают стекла, всю жизнь ты должен доказывать этому политически корректному на словах обществу, что ты такой же американец, как и все остальные, чья кожа отличается от твоей так же, как отличается черный кенийский кофе от белого молочно-дынного шейка в тошниловке «Уэнди». Наверняка примерно такое же количество этих самых людских процентов никогда не задумывалось, что значит родиться чернокожей девочкой, да еще когда твой отец не оставил тебе ничего, даже своей фотографии «на память моей малютке». Хотя нет. Папочка оставил нечто большее. Он размешал черный кенийский напиток из арабики двойной обжарки, крепче которого нет ничего в мире, с молоком, что ведрами выкачивают из раздувшихся австралийских коров. И вот вопреки мнению о том, что черное и белое – это единственный бесспорный контраст на свете, из кенийско-австралийской смеси получилось создание человеческое такой красоты, что это поставило под большое сомнение запись в большой книге судьбы. Той самой, где напротив имени Пэм при рождении появилось коротенькое предложение: «Смерть от огнестрельного ранения в возрасте пятнадцати лет, нанесенного сутенером во время крэковой ломки». Не судьба, а полное дерьмо собачье, не так ли? Впрочем, кто не ошибается? Взяли и перепутали строчки. И хорошо, что вовремя спохватились.

Нет. Мать Пэм не жила в Гарлеме. И в Балтиморе ни разу в своей жизни не бывала. И в Атланте. И, мать его, о Новом Орлеане – столице джаза – она ничего не знала. Мать Пэм работала официанткой в закусочной «Уэнди». Точные координаты закусочной, на тот случай, если кто-то захочет проверить: штат Мэриленд, деревня Берлин, перекресток сто тринадцатой и Бэй-стрит. Милости просим! К вашим услугам всегда дрянная еда, дрянной кофе и дрянное обслуживание. А что еще вы ожидали увидеть за три девяносто пять? Может, фарфоровые пепельницы на дубовых столах и дижонскую горчицу с каперсами а-ля Карамболь?!

У местечка Берлин, кроме его несколько шокирующего новичков названия, было то же преимущество, что и в самом Мэриленде. Деревенька находилась на территории штата, который граничил с Вирджинией. А Вирджиния – это прежде всего что? Правильно! Вирджиния – это прежде всего Вашингтон. Столица, и этим все сказано. От Берлина до Вашингтона, как это ни парадоксально звучит, было рукой подать. Всего каких-то двести километров. Здесь любители аутентичности могут поделить эту цифру на один запятая шесть десятых и получить расстояние в милях, так будет казаться еще короче. Мать Пэм, выставляя на прилавок очередной поднос и выкладывая на него ту самую еду, вполне справедливо охарактеризованную выше, считала в милях. И думала, что ее малютке совершенно незачем становиться официанткой и к тридцати годам иметь вместо вен на ногах толстые, перехваченные гроздьями узлов канаты. У матери Пэм были проблемы с венами, и она носила специальные чулки. Всегда. Даже в самую страшную жару. Иначе ее бы уволили. Даже в такой поносной дыре, как «Уэнди», посетители не очень-то любят портить себе аппетит видом ног официантки, с которыми «не все в порядке».

Мать Пэм носила чулки и не собиралась делать дорогостоящую операцию. У нее просто не было на это денег. Все, что она получала в «Уэнди», и те заработанные собственным телом деньги, которые давали ей водители-дальнобойщики после коротких свиданий в ближайших мотелях или прямо в кабинах их несущихся в Норфолк грузовиков, она откладывала дочери на колледж. Впрочем, от затеи совмещать карьеру официантки и проститутки ей пришлось отказаться по причине все той же проблемы. Варикоз… «С его приходом в твою жизнь из нее что-то уходит, а любой уход – это потеря будущего для моей малышки», – думала мать Пэм, уговаривая менеджера «Уэнди» дать ей помимо работы официантки еще и место посудомойки. Она могла быть кем угодно, лишь бы больше получалось откладывать для ее девочки.

Каждый месяц каждого года, с тех самых пор, когда в ее жизни появилась кофейно-молочная бабочка, так мать Пэм называла свою дочь, она относила деньги в банк и взамен получала выписку с депозита. На выписке значилась цифра, и каждый месяц каждого года, с тех самых пор, когда в ее жизни появилась Пэм, эта цифра пусть понемногу, но увеличивалась.

О! Не стоит думать, что мать Пэм лишь только и жила, что своей каторгой в «Уэнди» и воспитанием дочери. Отнюдь нет. Как бы низко ни стоял человек на социальной лестнице, но даже у официантки и посудомойки должна быть «отдушина». Отдушина для клерка – это много пива вечером пятницы и боулинг, отдушина гламурного бездельника – это синтетическая музыка в сверкающем синтетическим светом зале и горка белого синтетического порошка на двоих с синтетической подружкой, а отдушина темнокожей официантки – это Вуду.

В Америке есть все. В этом смысле Америка – самая уникальная страна на всем белом свете. На каждого из ее жителей, число которых постоянно растет и давно уже перевалило за триста миллионов душ, обязательно приходится по какой-нибудь занятной штуковине. Не важно, что это: ненужная в хозяйстве подставка для бананов, которая всем мешает, или жестяная банка, в которой – вот это да! – лежит высохшая, с длинными когтями и отчего-то очень смешная птичья лапа. Малышка Пэм, как и все дети, отличалась крайним любопытством и к своим девяти годам считала, что в ее родном домишке нет и не может быть места, куда она не сунула бы свой нос. Однако эту жестянку она просто невероятным образом пропустила, как, впрочем, и целый шкаф, оказавшийся спрятанным под старой одеждой в подвале и прямо-таки набитый самыми разными забавными вещицами. Жестянка с сушеной лапкой внутри вывалилась ей прямо в руки, как только Пэм, высунув от любопытства язык, потянула дверцу шкафа на себя. Она долго рассматривала содержимое жестянки и уже собиралась продолжить свои дальнейшие исследования содержимого таинственного шкафа, как вдруг, впервые в жизни, крепкая и мозолистая рука матери схватила ее за волосы и, невзирая на рев Пэм, происходящий больше от удивления и обиды, чем от боли, поволокла ее прочь из подвала.

– Ты, черномазая сучка! – Никогда до этого Пэм не видела мать в такой ярости. Та стояла над ней, широко расставив ноги, и, наклонившись к дочери, лежащей на полу, шипела: – Кто разрешил тебе лезть туда, куда лезть нельзя!

У Пэм началась истерика, она очень испугалась такой страшной «новой» мамочки и почувствовала, что ей не хватает воздуха, захрипела, схватив себя за горло правой рукой.

Мать пришла в себя. Ей стало страшно, а после того, как она взяла Пэм на руки, подошла с ней к стулу, села и, обняв девочку, принялась гладить ее по спине и успокаивать, ей стало еще и очень стыдно. Она корила себя за этот неожиданный для нее самой приступ ярости, и как-то незаметно, словно сами по себе, из глаз ее покатились слезы… Некоторое время старый дом был молчаливым свидетелем горестной исповеди двух особ женского пола: невинной девочки и ее матери, видевшей за свою тридцатилетнюю жизнь так много плохого, что этим количеством боли, разочарования и порока можно было бы снарядить какую-нибудь боеголовку и запустить ее в сторону Северной Кореи. Корейцам бы тогда не поздоровилось – это уж точно.

Слезы уходят в землю, земля высыхает и остается на месте. Так и то удивительное чувство привязанности между матерью и ее ребенком ничто не в состоянии размыть. Пэм прекратила хныкать и украдкой взглянула на мать. Та неподвижно смотрела перед собой и все еще всхлипывала. Увидев, что дочка пришла в себя, улыбнулась:

– Прости меня.

– Это ты прости меня, мамочка. Я не знала…

– Нет, это ты прости меня, я не должна была держать все это в доме.

Пэм, которую ее любопытство продолжало буквально разрывать на части, решила, что благоприятный момент наступил, и самым невинным голосом спросила:

– Мамочка, а что там?

– Где?

– Ну, там, в шкафу?

Мать спустила ее с колен, поднялась сама и, морщась от боли (ноги давали о себе знать именно в такие моменты), пошла на кухню. Пэм за ней. Мать принялась нарочито громко греметь кастрюлями, делая вид, что ищет что-то, наконец, видя, что от ответа ей теперь уже не уйти, она проворчала:

– Ниггерские штучки.

Для девятилетней девочки ответ был более чем туманным. Пэм лишь похлопала глазами, отчего стала и впрямь похожа на бабочку – такими огромными, похожими на крылья райского махаона, были ее ресницы. Мать повернулась к ней и сказала:

– Понимаешь, милая, когда ты всего лишь черномазая и дочь черномазой и черномазого – это я про себя – и господь Бог решил наделить тебя смазливой мордашкой, то каждый, у кого между ног болтается эта штуковина, считает, что он вправе делать с тобой все, что ему только заблагорассудится. Он думает, что ты слабая, и он думает, что раз у него есть эта штуковина, то он может вертеть тебя на ней в разные стороны и… – Тут мать Пэм прикусила язык, так как поняла, что перегнула палку. Однако Пэм нетерпеливо топнула:

– А дальше?!

– В общем, ты заводишь себе такой шкаф и с его помощью чувствуешь себя сильнее.

Девятилетняя американка, да и не только американка, а, наверное, любая девочка, в доме которой есть телевизор, в состоянии додумать все, о чем ей недоговаривают. Пэм серьезно взглянула на мать и спросила:

– Это для колдовства?

Мать промолчала.

– А меня ты научишь? Я не хочу быть слабой.

Мать молча кивнула в ответ.

…Пэм поступила в колледж. И не просто поступила, а стала одной из лучших, вернее, она стала самой лучшей ученицей. Все предметы давались ей на удивление легко, хотя о легкости мог судить тот, кто не знал изнанки. Пэм по-настоящему училась. Она очень хорошо помнила, как мать однажды сказала ей, что если ты родилась чернокожей, то должна все делать в два раза лучше, чем белые. «Только тогда, – сказала мать, – достигнешь чего хочешь».

В колледже о Пэм говорили как об «уникальном явлении, чей гений сочетает в себе в равной степени выдающийся ум и невероятную красоту». Пэм плевать было на то, что ее считали «явлением», она не задирала нос, а продолжала учиться, учиться изо всех сил. Ее целью был грант одного из университетов, так как оплатить высшее образование ее мать уже не смогла бы.

Зимой 1984 года Пэм осиротела. Какой-то дальнобойщик, от которого ушла жена, забрав с собой двоих детишек, решил, что во всех его «проблемах» повинна маленькая закусочная, и на полном ходу въехал своим тридцатитонным грузовиком прямо в павильончик «Уэнди». Внутри находилось сорок человек, в том числе и мать Пэм, которая как раз в тот момент ставила на поднос очередного клиента «Кул-эйд» и кусок клюквенного пирога. Вуду ей не помогло. Закусочную спустя полгода отстроили заново, а из сорока человек не выжил ни один. Шофер грузовика на суде говорил, что ему очень жаль, что все так случилось, и он просто был не в себе. Его отправили на психиатрическую экспертизу, и в больнице городка Оушен-Сити он устроил настоящий переполох, когда однажды посреди ночи пробрался в хирургическое отделение, завладел скальпелем, вырезал на собственном теле какие-то непонятные узоры, сильно смахивающие на африканскую племенную живопись, и, уже истекая кровью, вначале бегал по коридорам больницы, оглашая ее нечеловеческими воплями, а потом, когда его уже почти было схватили, шофер грузовика что есть силы воткнул себе скальпель прямо в левый глаз. Некоторые очевидцы из больничного персонала утверждали: со стороны казалось, что внутри шофера кто-то орудовал. «Его как будто дергали за ниточки», – сказал один из охранников, и ему, конечно же, никто не поверил. Мало ли, что приходит в голову этим психам…

Пэм продала дом матери, с тем чтобы никогда в жизни больше не возвращаться в маленькую деревню с громким названием Берлин. Она продала дом вместе со всем имуществом, но перед тем, как навсегда покинуть стены, в которых выросла, она вытащила из подвала тот самый шкаф и сожгла его перед домом вместе со всем содержимым. Ей давно не нужна была атрибутика. Высшее Вуду не нуждается в засушенных птичьих лапах, а предметами колдовства нельзя пользоваться никому, кроме их прямого владельца, – это Пэм знала с того самого дня, когда она открыла дверцу шкафа.

Только если ты пашешь, твоя пшеница взойдет, а остальное от лукавого. Пэм получила грант университета Вашингтона. К удивлению преподавателей, она предпочла надежной карьере адвоката, судьи или прокурора, которую обеспечивал ей юридический факультет, место на мало что общего имеющем со словами «деньги» и «бизнес» факультете антропологии. Но такова была Пэм, она всегда делала только то, что было нужно именно ей, и никогда не слушала ничьих советов, кроме советов матери. Мать погибла под колесами взбесившегося грузовика, и Пэм стала самостоятельной. Однако даже самые язвительные скептики вынуждены были прикусить язык, когда после окончания своего «факультета человековедения», получив степень магистра, Пэм ушла работать в ЦРУ и очень скоро сделала там головокружительную карьеру. Впрочем, насчет карьеры у тех, кто знал ее ранее, были лишь домыслы, так как Пэм вовсе перестала общаться с прежним окружением. Собственный дом, стоящий рядом с такими же большими и роскошными домами высших офицеров ЦРУ, говорил сам за себя. Эта публика консервативна и не потерпит рядом никого ниже себя по положению, значит, Пэм стала такой же, как они.

И действительно, положение Пэм в ее организации, известной всему миру под злобно-шутливым названием «департамент грязных делишек», было весьма и весьма высоким. Почему? Коротко можно ответить так: Пэм преуспела в своем стремлении постоянно выдумывать способы, «как эффективно покончить с конкурентом». Звучит банально? Чересчур официально? Не очень-то вызывает доверие, делая рассказ о ее биографии прямо-таки сказочным? Да, но это правда. Что значит «конкурент»? У Америки в конкурентах целый свет, но основным своим «заклятым другом» Штаты всегда считали и считают Россию. И это отвратительно и печально, но сущность человеческая такова, что своего всегда мало. И постоянная мысль о «несправедливости», благодаря которой сто двадцать миллионов человек живут на самой большой в мире территории, которую при этом освоили процентов на тридцать-сорок, да и то (чего уж греха таить) кое-как, мысль, которая непрестанно, днем и ночью терзает, словно это самая сильная на свете зубная боль, – вот серьезный повод для постоянной работы в направлении «устранения конкурента». Нет, в ЦРУ не разрабатывают планы по созданию очередного Аушвица или Майданека, Бухенвальда или Треблинки. Но тактика выжженной земли и тотальный геноцид – часть методов «департамента грязных делишек». Тех самых методов, благодаря которым так часто и в самом негативном образе поминают то тут, то там прямолинейного тевтонского политика Шикльгрубера-Гитлера. Его изобретения и еще старый, как китайская стена, принцип «разделяй и властвуй» – это истинные пути для реализации глобальных планов «фирмы», в которой так добросовестно трудилась Пэм.

Отдел, где она работала и о существовании которого упоминали во время своего разговора дипломат Лемешев, оказавшийся резидентом, и многоликий Сеченов, никак не назывался. Официально его не было, а в помещение, которое он занимал, вела дверь с табличкой «Дополнительная канцелярия». К какому именно подразделению ЦРУ относилась эта «канцелярия», почти никто не знал, а кто знал, тот молчал. «Канцелярия» подчинялась напрямую директору ЦРУ и в структуре внешней разведки занимала, если можно так выразиться, «отдельное купе». Даже свои расходы «канцелярия» никогда не вносила в общий список, утверждаемый Конгрессом, а финансировалась из каких-то секретных фондов. Пэм иногда шутила, правда, делала это молча, про себя, что деятельность ее родного предприятия оплачивает лично мистер Люцифер, настолько воистину мрачной чертовщиной занималась «канцелярия».

Ни к чему погружаться в деятельность этого отдела совсем уж «с головой», но в самом примитивном и поверхностном изложении его деятельность выглядела следующим образом:

– создание и финансирование тоталитарных сект,

– развитие и поддержка реакционных оккультных учений,

– пропаганда антихристианской морали,

– моральное разложение обществ,

– поиск и внедрение агентов влияния в сферах реальной власти и тому подобное.

Само собой разумеется, что все эти бесчеловечные задачи были, так сказать, товаром для «внешнего рынка» и к Америке никакого отношения не имели.

Америка меняется… Заблуждается тот, кто все еще считает Соединенные Штаты вертепом и гнездом разврата. Да, в Америке есть все, но «отцы нации», речь о которых еще впереди, давно поняли: то, что позволит Штатам и в дальнейшем оставаться единственной в мире империей, – это немедленный возврат к традиционным ценностям, к тому, на чем, словно колосья пшеницы, взросло человечество. Грязь разврата, цинизм, контркультура – от этого Америка, нахлебавшись вдоволь, избавляется, сливая собственные отбросы, возведенные в культ по всему миру, экспортируя собственные ставшие ненужными испражнения в ярком зеленом фантике с надписью «демократия» и «гражданские свободы». В «канцелярии», посмеиваясь, называли их «конфетами дяди Сэма». Однако для каждого товара положен дилер – тот, кто станет распространять эти самые конфеты и, что самое главное, сделает все, чтобы никому и в голову не пришло, развернув фантик, завопить, что его, дескать, обманули. Нужно создать такие условия, чтобы лопали вместе с фантиком, так надежнее.

Задачей Пэм было искать таких дилеров. И она искала. Лучшей своей подругой она называла мисс Коррупцию, ибо с помощью этой дамы можно было проникнуть в любые, даже самые надежные кабинеты самых важных и высокопоставленных начальников, чиновников, генералов, депутатов – словом, всех тех, кто считался и считается «сильными мира сего». «Наивные люди, – иногда думала Пэм, – у мира сего есть только один „сильный“, он же „князь“, „царь“, „властелин“, у которого имен больше, чем у самого ловкого шпиона всех времен».

Но наивно полагать, что Пэм крепко дружила только с Коррупцией. Если бы все обстояло так примитивно, то все было бы слишком скучно, да и особенной надежностью не отличалось. Можно построить крепость сребролюбия, но чем вы станете цементировать кирпичи, укреплять стены, которые без этого разрушит ветер? Только верой, и больше ничем. Потребность человека в вере была доказана задолго до появления мозгведов из ЦРУ, они лишь цинично обратили этот постулат себе на пользу: всегда лучше пользоваться проверенным, чем изобретать то же самое. Вера в «верхнего» Бога при всей своей наивности, кажущейся архаичности, набившем оскомину фарисействе и сложных для восприятия текстов Библии, которые неискушенный разум современного человечка уже не в силах трактовать, – все же это вера в кого-то, кто не навредит и поможет, вера для всех, пусть и со скромной обратной отдачей. И гордость там не приветствуется: тот, кто горд, не признает авторитетов, кроме своего собственного, и ждать от него лояльности к доброму Богу – бессмыслица, достойная Сизифа. Нельзя то, нельзя это, нельзя спать с чужой женой, нельзя любить деньги, нельзя взять то, что плохо лежит, нельзя любить вкусно и со смаком перекусить, нельзя дать в лоб обидчику – нет, это не вера для гордых людей. Гордые верят в себя, но все же в глубине души – такова уж сущность человеческая, – они жаждут если и не найти ведущего и стать ведомыми, то уж по крайней мере верить во что-то «равное» себе. В кого-то, кто может помочь достижению их целей.

Да, воистину «все придумано до нас». Ни к чему искать альтернативу, есть только белое и черное, и на смену верхнему Богу приходит Бог нижний, босс этого мира, который ничего не обещает «потом», а с улыбкой достает из бездонных карманов своих все, о чем мечтает человек, а человек мечтает всегда об одном и том же. Он мечтает о деньгах. А деньги – это все, и пусть неудачники, робко прячущие за спиной книжки с изречениями верхнего Бога, пытаются, теперь уже совсем тихо и неуверенно, возразить, что деньги – это «не очень-то все». Да они просто жалкие букашки, планктон, хворост для растопки печей, греющих тщеславие дилеров конфет в ярких фантиках, которых Пэм и ее Канцелярия обратила в веру нижнему Богу. Пэм искала. Она всюду искала тех, кто мог пополнить армию мистера Люцифера и принести с собой в качестве жертвы, вступительного взноса – можно называть это как угодно, – собственную страну во славу Мамоны и Золотого тельца.

Пэм впервые попала в поле зрения учреждения Петра Сеченова весной 1990 года, когда служба наружного наблюдения, которая «вела» Пэм все то время, что она находилась в России, зафиксировала ее встречу с директором корпорации «Алькор» неким Сушко. Через «Алькор» проходили некоторые экспортные контракты, по которым в Малайзию и на Ближний Восток осуществлялись поставки истребителей «Миг». Личность же самого Сушко, долгое время прожившего в Бостоне и по личному приглашению Салимы вернувшегося в Россию в начале 1990 года, была настолько колоритной, что Сеченов лично наблюдал за этим «клиентом» – так Петр называл всех, кто обращал на себя внимание его ведомства. Салима же, «кремлевская целительница», имела тогда колоссальное влияние на самом «верху», и по ее протекции благодаря личному указу Миши Меченого Сушко возглавил «Алькор» – компанию, экспортировавшую гражданские и военные самолеты. Сеченов заинтересовался этим типом еще и потому, что такой человек, по его разумению, никак не мог возглавлять подобную организацию. К госбезопасности он не имел ни малейшего отношения, был женат на дочери эмигрантов-евреев, благодаря этому обстоятельству смог получить американское гражданство и, покинув тогда еще сильный СССР, несколько лет на его территории не появлялся. Его пути с Салимой никогда не пересекались, и Сеченов сперва недоумевал, отчего вдруг в придворной бесконтактной массажистке и ясновидящей проснулось такое участие к судьбе незнакомого ей ранее человека. Сеченов нашел для себя ответ в обыкновенном номере журнала «Огонек», где о чудо-целительнице была напечатана большая статья, щедро иллюстрированная фотоматериалами. На одной из фотографий Салима была запечатлена в полном облачении «генерала-командора ордена мальтийских рыцарей», и Сеченов сразу почувствовал, что именно этот так кстати попавшийся ему снимок и станет тем лучом, который наконец прольет свет на причины возникшей нежной дружбы между мальтийской принцессой и этим, по выражению Сеченова, «засланным казачком». От своих источников в Соединенных Штатах Сеченов получил справку, содержание которой все молниеносно расставило по местам. В справке сообщалось, что в марте 1987 года в масонском мемориальном храме имени Джорджа Вашингтона, построенном в начале тридцатых годов теперь уже прошлого, двадцатого, века, состоялась церемония посвящения в «рыцари». Мальтийские рыцари, розенкрейцеры, братья, вольные каменщики – у них так много имен, но одно их объединяет – масоны. Среди кандидатов, прошедших обряд посвящения, был и Сушко. «Вот откуда, – понял Сеченов, – растут ноги у этой протекции». Салима – не кто иной, как гроссмейстер масонской ложи, ее российского филиала, она лишь помогла «своему», сделав его одной из ключевых фигур в российском оборонном экспорте того времени. Именно Салима в свое время «посвятила» Сосковца, Бурбулиса, Старика и многих других, чьи фамилии до сих пор находятся в передовицах СМИ, в тайное «рыцарское» общество, и ныне активно действующее. Рассказ о нем впереди…

Сеченов ничего не мог сделать: начало 1990-х – черное время в истории разведки. Он лишь мог наблюдать, и максимум, на что хватило его возможностей, – это установить наблюдение за теми иностранцами, с кем контактировал Сушко. Так Пэм, сама того не ведая, попала в поле зрения того, чье внимание привлекать к себе ей было нельзя ни в коем случае, и ее встреча с директором «Алькора» «мальтийским рыцарем» Сушко положила начало истории, которая не закончилась и по сей день.

Герман. «Иисус FM». Москва – Городок N. 2007 год

«Как можно относиться к страшилкам о черте современному человеку, сидящему на заднем сиденье двенадцатицилиндрового автомобиля представительского класса, человеку, возглавляющему компанию, в которой работает несколько тысяч человек, летающему на частном самолете из Москвы в Уэльс поиграть в гольф на выходные? Возможно, пример слишком уж радикален и в нем речь идет о „почти небожителе“? Возможно. В таком случае можно упростить вопрос, и тогда он будет звучать так: „Как относится ко всему, что связано с чертом, просто успешный человек?“ Да никак. Плевать хотел современный успешный человек на какого-то там архаичного дьявола с его набившими оскомину рожками. Он, успешный человек, и в Бога-то, если честно, не сильно верит. Нет, то есть, конечно, верит чуть-чуть, и все оттого, что верит в рекламу.

Рекламируют щетку для обуви или бутылку водки, нарисуют-напечатают плакатов и налепят их на фанерные щиты вдоль дорог – едет успешный человек, смотрит на щиты и думает: «Дорогая реклама, часто щиты попадаются, значит, бюджет большой, производитель крупный, надежный: надо брать». Так же и с Богом: чем больше вокруг тебя крестов, не важно, на чем они нарисованы или установлены, тем медленнее гаснет в душе последнее, что роднит нас с предками, которым повезло гораздо меньше. У них не было персональных компьютеров, гипермаркетов с товарным изобилием внутри, антибиотиков и вообще всей этой спокойной отупляющей сытности. А была у предков война, голод, нищета и огромное стремление жить лучше, и в этом своем стремлении они не забывали благодарить за успехи Бога, а за неудачи ругать черта. Они построили нам мир, в котором мы живем и продолжаем строить его дальше, вот только надеяться мы привыкли лишь на самих себя. Так и живем, теряя постепенно веру в Бога, а значит, и в возможность спасения. Топим друг друга, когда речь идет о прибавке к зарплате, добиваем слабого, с пренебрежением смотрим на «несущих всякий бред религиозных фанатиков», которые кажутся нам сплошь одними шизофрениками с явной жаждой меньшинства завербовать себе сторонников среди нас, нормальных людей, которым все это просто не нужно.

Однако и жизнь без Бога, и жизнь без черта – это все равно жизнь, в которой есть и тот, и другой, пусть мы этого и не осознаем. Мы создаем семью, растим детей, у нас хороший годовой доход и открыточного вида загородная недвижимость. Но вдруг происходит что-то вроде, как нам кажется, «маленькой любовной интрижки», с которой начинается крах всего псевдонезыблемого благополучия, накопленного с таким трудом. Одной монахине, имя которой исчезло в мутной воде истории, принадлежат строки: «…И расплата годами страданий за десяток счастливых минут». И действительно, тому, кто живет в своем обособленном мире, в котором, кроме него, живет вся его семья, приходится годами расплачиваться за то, что он открыл ворота этой крепости и впустил чужую волю, как ему казалось, «на время», а крепости «на время» не берут.

И чем больше мы забываем о божественном и дьявольском, тем больше страдает божественное, а дьявольское, как ни странно, в этом случае лишь выигрывает. Сатана аутсайдер, в честь него не строятся кафедральные соборы, его не интересует сознательное массовое поклонение (достаточно небольшой кучки «идейных» сторонников, ведь «счастья на всех не хватит»). Сатану интересует выполнение его замыслов, многие из которых полностью удались: на зеленую бумажку с изображением глаза в треугольнике давно уже молится весь мир, среди двух представителей главных церквей, поругавшихся много веков назад из-за сицилийской епархии, обязательно найдется один с характером упрямого барана, и все разговоры об объединении христианства (Дико звучит «объединение христианства», того, что по сути своей едино, не так ли?) вновь останутся лишь разговорами. Значит, будет существовать прежний раскол между цивилизациями: европейско-американской и российской». Это были отрывки из открытого письма епископа Ежи Дуда к гражданам России, мы вернемся после рекламной паузы с выпуском новостей, с вами радио «Иисус FM» и я, диджей мать Тереза, оставайтесь с нами!»

Гера нажал кнопку поиска станции на панели простенькой магнитолы «уазика». Диджей мать Тереза пропала в волнах эфира, и вместо нее что-то веско и убедительно стал говорить популярный шоумен Птичкин. Послушав речи Птичкина, Гера тоскливо поморщился и вовсе выключил приемник: все это он слышал уже много раз, более того, многое из того, о чем обычно говорил Птичкин, Гера сам придумал, и хотя все это было махровой пропагандой, все же пусть лучше кремлевское слово несет народу остроумный и талантливый еврейский импровизатор Птичкин, нежели этот тупой скот Бухиев, которого благодаря особенному чувству юмора генерала Пети удалось выпроводить на тот свет столь артистично.

Вспоминал ли Гера о тех, кого не было рядом? Разумеется, но обо всех по-разному, хотя с относительным сожалением он думал лишь о бросившей его Насте. Ее уход он давно перестал считать трагической утратой, решив, что это цена, которую пришлось заплатить за место в администрации. За все приходится платить – это правильно, это закон сохранения массы, физика, а против нее никуда.

Он ехал по Ярославскому шоссе уже около трех часов. Тихоня «уазик», безопасный и надежный трудяга, действительно не вызывал у соседей по шоссе ни малейших эмоций. Свою цель Герман понял окончательно лишь из последних слов Сеченова, сказанных перед самым расставанием:

– Это твой клиент. Тебе с ним работать, тебе ему задачи ставить. Придется тебе с ним подружиться.

Получается, он ехал за каким-то, как он про себя назвал его, «тюбиком тараканьей отравы» – человеком, который смог бы так же успешно работать с толпой на митингах оппозиции, как и его «коллега», предположительно находящийся на службе в ненавидимом вражьем гнезде и службу свою выполняющий пока что исключительно вредоносно для режима. За девять месяцев до выборов в Госдуму расклад сил был на правильной стороне, но уверенности в победе у Геры не было.

Гера не разделял мнения польского католического епископа и вопреки его утверждению, что «успешные люди забыли о Боге и черте», о себе мог сказать, что он-то, Герман, ни о том, ни о другом не забывал ни на минуту. Когда речь идет о победе, то все средства хороши, все дозволено. Надо подписать протокол о намерениях с дьяволом? Да не вопрос. Главное, не забыть оговорить возможность отсрочки исполнения требований с его стороны в случае удачи: живем земной жизнью один раз, а после нас гори тут все, и черт с ним.

…То апрельское утро отличилось неожиданными заморозками: на обочине появился иней, асфальт заблестел кристаллами льда, предупреждая доморощенных гонщиков о выпавшем на их долю шансе сберечь свою жизнь. Однако доморощенные еще и сами отморожены настолько, что игнорируют какие-то там дурацкие предупреждения и тот факт, что наши дороги построены не для удобства человека, а скорее для глумления над его желанием погонять с ветерком. Национальная любовь к быстрой езде находится в вечном противоборстве с качеством дорожного полотна, и этот конфликт порой принимает самые трагичные формы.

Дорога пошла сперва под уклон, а затем полезла в гору. «Уазик», за которым терпеливо тащилась постепенно собравшаяся колонна из грузовиков и легковушек, еще немного замедлил ход: Гера от греха сбросил с шестидесяти до сорока и медленно вползал на гору, напряженно вглядываясь в пустоту шоссе перед собой. На холмистой трассе живописный косогор может стать точкой отсчета для обратного летосчисления – и это помнил не только Гера, но и девяносто девять процентов тех, кто терпеливо ехал сейчас за ним.

Двенадцатой по счету шла внедорожная «Тойота» девяносто третьего года выпуска, но все еще на хорошем ходу. К сожалению, добротность машины полностью компенсировалась безалаберностью и дурачествами ее хозяина, двадцативосьмилетнего жителя ближайшего городка, с самым обыкновенным именем Карен. Был он горяч, уверен в себе и горд, словно орел. Примириться со скоростью в сорок километров в час для Карена было делом неслыханным. Поэтому, произнеся несколько вполне литературных, но тем не менее оскорбительных слов в адрес запершего колонну «уазика», Карен, убедившись, что на встречке однополосной дороги пусто, лихо вырулил влево и под возбуждающие его звуки из динамиков акустической системы «Тойоты» помчался вперед, быстро набирая километры в час.

Гера почти поравнялся с вершиной холма, когда в левое зеркало он увидел мелькнувшие фары. «Какой-то кретин решил обогнать вслепую! Какого черта!» В тот же самый момент перед ним мелькнул борт «Тойоты», и одновременно с этим раздался душераздирающий гудок одновременно двух автомобильных клаксонов. «Тойота» впереди, не успев перестроиться, на скорости за сто километров влетела под рейсовый автобус, который от удара опрокинулся на бок, и его развернуло поперек узкого шоссе, полностью перегородив движение. Геру выручила реакция, он успел с силой нажать на педаль тормоза, а руль выкрутить до отказа влево. «Уазик» занесло, развернуло на сто восемьдесят градусов и потащило прямо на автобус, но скорость, по счастью, была низкой, и получился скорее не удар, а лишь сильный толчок, от которого у Гериной машины разбилась задняя правая фара и немного погнуло бампер. Колонна машин шла, соблюдая дистанцию, и в ней никто никого «не достал». Все смогли благополучно затормозить, и теперь водители принялись выскакивать на дорогу, спеша к месту аварии.

Герман смог сконцентрироваться в самый нужный момент и сейчас сидел, отдуваясь и широко раскрыв рот: воздуха не хватало, и сердце готово было проломить грудную клетку. Какой-то мужик лет пятидесяти, водитель грузовика-мусорщика, рванул водительскую дверь его «уазика» на себя:

– Жив?!

– Черт его знает, вроде жив.

– Ну, слава те Господи! Не, ну ты видал, что этот козлина на иномарке наворотил тут, а?! Он бы и нас всех угробил. Пойду гляну, что там с ним. Тебе помочь или сам вылезешь?

– Сам. Спасибо тебе.

Гера вылез из машины, посмотрел на повреждения и понял, что дальше он вполне может ехать без всякого ремонта: битая фара на ходовые качества не влияет. Путь был закрыт автобусом, из которого доносились вопли раненых, несколько человек звонили в ГАИ и в «Скорую помощь», а «Тойота» валялась в кювете вверх колесами.

«Скорая» приехала быстро, сразу несколько автомобилей с крестами. К Гере, который с кислым видом сидел на какой-то непонятного назначения штуке, по форме напоминавшей ящик, подошла женщина-врач:

– Вы пострадавший?

– Я вон из того «уазика».

– То есть с вами все в порядке? Машина-то вроде целая?

Гере минут за десять до этого пришлось сесть на подвернувшийся псевдоящик, он почувствовал, как сердце, что прежде стучало, как бешеное, не снижая темпа, сбилось с ритма и теперь беспорядочно колотилось так, словно какой-нибудь неистовый музыкант-ударник разминался на своей установке. Он не знал, что это, но игнорировать бешеную пляску в собственной груди не решился. Поэтому, по-щенячьи заискивающе взглянув на докторшу, показал ей на левую половину своей груди и пробормотал:

– Да вот, кажется, с сердцем у меня не в порядке.

Она проверила пульс, приложив свою теплую руку к его шее, – это было приятно. Вообще приятно, когда кто-то профессионально проверяет твои агрегаты и узлы, сразу становится спокойно от того, что собственное неведение и страх уходят, а вместо них появляется надежда на такую вот теплую руку доктора. Значит, теперь будем жить, если доктор разрешит.

– Что со мной?

– Аритмия у вас, – она с участием поглядела на Геру и повторила еще раз, словно он не мог вникнуть в смысл этого слова сразу, – аритмия.

– Это плохо?

– Это никуда не годится. Вам сколько лет?

– Тридцать.

– Тем более. От этого умереть можно. Вам в больницу надо. Поедете?

– Поеду, – сразу решил он. – Мне умирать надоело.

Игорь Лемешев. Рим – Чивитавеккья. Июнь 1992 года

В римском аэропорту Фимичино Игорь потерялся. Таков уж наш человек, и авиапутешествие «за бугор» для подавляющего большинства граждан российских – это настолько радостное, нечастое и волнительное событие, что наш человек тут же после пересечения заветной линии-«границы» в Шереметьево-2 стремглав бросается в сияющий, будто рождественская елка, магазин, набитый колониальными товарами, и покупает там лучшие средства от стресса: виски, коньяк и ликер «Бэйлиз». Ликер «Бэйлиз» пользуется особенным уважением у слабой половины человечества, и она, эта самая половина, вовсе неслабо пьет его, опустошая полулитровые бутылки со скоростью, пропорциональной скорости самолета. Нынче, когда время вот уже как восемь лет назад распечатало конверт двадцать первого столетия, наш человек летает за границу несколько иначе. Для многих магия нескольких часов в воздухе, сладостное ожидание встречи с новым миром давно превратились в обычную и даже досадную рутину. Столько часов неподвижно сидеть в кресле! Изнывать от тесноты, вопящих младенцев и падающего сверху багажа непременно в виде юрких и остроугольных атташе-кейсов, которые в соответствии своему негласному предназначению так и норовят вылететь сквозь узкую щель крышки багажной полки, стоит лишь кому-нибудь вспомнить, что он забыл там, «наверху», свои пилюли от кашля, и приоткрыть ее. Невесть кому принадлежащий атташе-кейс именно в этот момент выскакивает, словно черт из табакерки, и с мстительным хрустом врезается в череп невезучего соседа, который в этот момент или мирно дремлет, или читает выданную стюардессой газету «Коммерсант».

Но в начале девяностых воздушное пьянство носило, как уже и было сказано, массовый характер. Это был какой-то «угар НЭПа» на высоте десяти километров. Весь салон балагурил, жужжал, перекрывая забортный шум турбин, и редкие белые вороны – непьющие пассажиры – тоскливо притворялись мертвыми. Игорь выпил бутылку виски, решив, что папа его если и осудит, то уж не строго, и проявит понимание в связи со столь важным этапом в жизни единственного сына, каким является окончание университета. По прибытии он довольно уверенно прошел пограничный контроль, но после того, как окончательно ощутил себя на итальянской земле, вдруг поддался приступу бесконтрольной эйфории и ухитрился вместо выхода, возле которого ждал его отец, свернуть куда-то и попал в гараж, заполоненный автомобилями, но начисто лишенный человеческого присутствия. В гараже Игорь принялся блуждать в поисках выхода, но окончательно потерял все навыки ориентации в пространстве и вместо нужной двери угодил внутрь лифта, который вознес его на верхний уровень Фимичино. Там Игорь долго и безуспешно искал свой чемодан, но вместо чемодана попал в поле зрения полицейского, который направился было в его сторону с явным намерением задержать неадекватного молодого человека, упорно желающего пройти в зону вылета и спецконтроля без билета. И вот когда из обыкновенных каникул путешествие для Игоря грозило превратиться в несколько суток камеры с последующей высылкой на историческую родину и полицейский потянулся было к футляру, висевшему у него на поясе, чтобы достать наручники, вовремя подоспел отец Игоря, который, почувствовав неладное в долгом отсутствии сына, сам отправился искать его. Лемешев-старший обратился к полицейскому, и того словно ветром сдуло. Причина столь неожиданной реакции представителя правосудия крылась в диалекте, на котором прозвучали в его адрес слова Лемешева. Отец Игоря, великолепно говорящий по-итальянски, использовал сицилийское наречие, что вкупе с более чем респектабельной внешностью превратило его в глазах полицейского в «эль падрини ди мафия». А итальянские полицейские в одиночку, без отряда коллег-карабинеров за спиной, предпочитают не связываться с отцами мафии, видимо памятуя о прискорбном конце знаменитого комиссара Каттани, превращенного этой самой мафией в дуршлаг для спагетти номер девять.

После столь успешного общения с представителем итальянского правопорядка суровый отец и семенящий за ним, словно провинившийся французский пудель, сын без приключений добрались до автомобиля с дипломатическими номерами и зачехленным российским триколором, укрепленным на правом крыле. Лемешев-старший сел за руль, Игорь нерешительно переминался с ноги на ногу и не решался открыть дверцу. Отец раздраженно ткнул кнопку стеклоподъемника:

– Перед тобой, может, дверцу открыть? Так сделать это некому, я как чувствовал и не стал брать шофера. Мне только его сплетен потом недоставало: «А у Андрея Михайловича сынок прибыли-с в совершеннейшую зюзю-с».

Игорь выдавил из себя жалкую улыбочку:

– Пап, я это… Просто я не знаю, куда сесть, спереди или сзади.

– Садись спереди. Еще не хватало, чтобы все думали, что я шофер, везущий молодого и в стельку пьяного сосунка!

Игорь шмыгнул носом, робко сел на переднее сиденье, отец сразу резко взял с места. Через несколько минут машина выскочила на кольцевую дорогу R.D.A. и понеслась по внутренней стороне в направлении нужного выезда.

Игоря мутило, и он с трудом сдерживал желание познакомить окрестности с содержимым желудка, наконец понял, что терпеть нет сил, и с мукой в голосе процедил сквозь зубы:

– Папа, останови…

Отец чертыхнулся, свернул в сторону Чивитавеккьи и, пролетев около полукилометра, остановился:

– Вылезай, скот. Еще не хватало, чтобы ты весь салон уделал.

…После вынужденной остановки заметно полегчало. Утирая рукавом невольно выступившие слезы, Игорь вернулся и, стараясь придать своему голосу искренности, попросил:

– Пап… Прости меня, а?

– «Прости меня, папа», – с издевкой ответил отец. – Ты там в Москве что, совсем уже до чертиков допился? Жаль, что ты себя со стороны не видишь! Жалкое зрелище, к твоему сведению! Молодой прохвост, от которого за версту разит перегаром, словно где-то поблизости опрокинулась бочка со спиртом!

– Ну, па-ап. Не сердись. Я же на радостях, что диплом получил, что тебя наконец-то увижу.

– Да я все понимаю, но зачем было пить столько? На тебя посмотреть, так никак не меньше литра в тебе сидит. Сидело… – с усмешкой поправил себя отец, непрозрачно намекая на причину их остановки, – или ты настоящий алкоголик, которому стоит только понюхать, и дальше понеслась душа? Не можешь заставить себя остановиться после одного стакана?

Игорь сокрушенно вздохнул и открыто, без утайки, почти совсем уже трезвым взглядом посмотрел отцу в глаза:

– Не хотел тебе говорить потому, что звучит как-то… Я вообще не хотел пить, только мать вспомнил и… Подумал, как бы вы с ней вдвоем меня встретили, как она радовалась бы сейчас здесь, вместе с нами. Ну и… Прости, пап, звучит по-детски, но я так больше не буду.

Лемешев-старший вытащил пачку сигарет, закурил и протянул пачку Игорю. Тот покачал головой:

– Не надо. А то меня опять развезет.

Помолчали…

Мать умерла внезапно, прямо на улице. Врач, проводивший вскрытие, лишь развел руками, мол, беспричинная остановка сердца. Просто перестало биться, и все. Андрей Михайлович «подключал» тогда лучших специалистов-медиков, но никто из них так и не дал какого-то определенного объяснения столь внезапной смерти. Медицина – наука неточная. Сеченов присутствовал на похоронах, выпил много водки и немало хороших слов сказал о покойной. За столом некоторые плакали: оратором Петр был превосходным, владел словом мастерски, искренне, без фальши донося свои мысли до слушателя. Отец и сын Лемешевы осиротели, и Лемешев-старший по совету того же Сеченова от новой женитьбы решил отказаться, так и жил один, разменяв пятый десяток в статусе резидента русской разведки, работающего «под крышей» нашего торгпредства в Риме.

Лемешев-старший докурил, с нежностью поглядел на сына, протянул руку и потрепал его по макушке. Делано ровным голосом произнес:

– Ладно. Нам с тобой киснуть ни к чему. Мама бы нас не поддержала, она всегда была очень жизнерадостным человеком. У меня идейка есть. Как ты отнесешься к моему предложению пообедать на морской террасе? Ни к чему сейчас ехать в Рим, успеется, да и жарко в городе сверх всякой меры. А раз уж благодаря твоим позывам мы свернули на Чивитавеккью, то зачем отказывать себе в удовольствии подышать свежим морским воздухом?

…Они сидели в конце набережной, где недалеко от полицейского участка и вдали от туристического муравейника находился небольшой ресторанчик «для своих». На открытой веранде стояли несколько столиков, плетенные из соломы стулья и тенты-зонтики, бескорыстно дарящие спасительную тень. Было около двух часов дня, с моря действительно дул свежий ветер, вытесняющий нестерпимый зной в глубь полуострова. Меню, как и положено ресторану местного приморского городка, состояло преимущественно из макарон и рыбы, но блюда были вкусными. Сразу чувствовалось, что к приготовлению пищи в этом заведении относились совестливо, не гнали фальшивку для туристов и дорожили постоянными посетителями. Невозмутимый маленький официант с лицом средневекового пирата быстро принес корзинку с горячими лепешками «фокаччо», ледяную бутыль «Панны», салат из рукколы с тонко наструганной вяленной по-милански говядиной, жареного тунца под каким-то особенным сырным соусом и молча исчез. Игорь накинулся на еду, урча, как голодный кот. Отец с улыбкой смотрел на него и смаковал холодную воду, осторожно отпивая из своего стакана маленькими глотками. Сам он не был голоден и лишь наблюдал за тем, как его отпрыск со свойственным молодости аппетитом поглощает еду. Наконец, после того как Игорь разделался с тунцом и блаженно откинулся на спинку стула, Андрей Михайлович нарушил молчание:

– Сыт?

Игорь с благодарностью кивнул:

– Все-таки хорошо, что в обязанность родителя входит забота о пропитании чада. Чадо, я то есть, этому весьма радо. Спасибо тебе огромное. Я как будто заново родился. Ты знаешь, пап, у меня ведь твои гены и обмен веществ дай Бог каждому. Так что можешь с полной уверенностью считать, что сидишь за одним столом с совершенно трезвым сыном. – Он умоляюще взглянул на отца. – Давай забудем, ладно?

Отец кивнул:

– Уже забыли. Давай-ка кофейку, он здесь какой-то совершенно необычный, они готовят кофе из почти зеленых зерен. После чашки двойного эспрессо ощущение, что тебя подключили к танковому аккумулятору. А после кофе предлагаю пройтись. Променад тут отменный, вдоль моря километров пять; окончательно придешь в себя и внимательно выслушаешь все, о чем мне придется тебе рассказать.

…Небо позволило себе слегка покрыться небольшими аккуратными облачками, по форме напоминающими местные равиоли, но все же какими бы маленькими они ни были – облачка эти давали короткие тенистые передышки, запрещая солнцу совсем уж безобразничать, нагревая все, что только доступно. После вступительных вопросов о московской жизни и поведении в стиле «простота хуже воровства» каких-то дальних родственников, ни с того ни с сего заявившихся в Москву из Житомира с намерением поселиться не в гостинице, а, как и подобает бедным «житомирским кузенам», в квартире Лемешевых, Андрей Михайлович перешел к самому главному:

– Ну и что ты намерен делать? К чему душа лежит? Только не говори, что надумал жениться. Ты еще, прости за прямоту, щенок, который самостоятельно ни копейки не заработал, и я…

– Да ты чего, пап? – Игорь даже остановился. – Ты чего разошелся-то? С Марго я расстался месяц назад, хотя ты и не знаешь, кто такая Марго. Не важно. Так что ни о какой женитьбе речи быть не может.

Отец с облегчением вздохнул:

– Ну а все-таки, что насчет работы?

– Да вот тут дядю Петю встретил. Он вроде предлагал к ним в… А я даже и не знаю, как в точности называется его контора.

Отец коротко назвал ему «контору».

– Ну да. Я так и думал. Вот и хотел с тобой посоветоваться, соглашаться мне или нет. Если соглашаться, то это получается что-то вроде армии, уж прости мне мой дилетантизм. Я-то, может, и не против, если в широком смысле брать, но уж очень мне противны все эти уставы, форма, сапоги, приказы.

– А ты как хотел? Чтобы всю жизнь без приказов?

– Нет, почему же. Просто считаю, что нужно стремиться отдавать приказы самому. Нет, я понимаю, что при моем инфантилизме делать такие заявления смешно, но, как говорится, плох тот солдат…

Лемешев-старший внутренне обрадовался тому, что без длительных прелюдий подвел разговор к основному его содержанию. Но, вспомнив, чем это «содержание» может обернуться для его единственного сына, нахмурился. Это не осталось незамеченным.

– Па, ты чего это помрачнел? Что с тобой?

– Да так… Пустое… Значит, хочешь отдавать приказы?

– Да ладно тебе, я пошутил.

– В каждой шутке есть доля шутки, сынок. Нет, я совершенно не собираюсь брюзжать в тональности «молодой да ранний». Я, – Лемешев-старший сделал паузу, понимая, что еще мгновение – и пути назад не будет, – я как раз хочу предложить тебе сделать на этом поприще первый шаг. Хотя виноват, первый шаг ты сделал без моей помощи, позавчера, когда приказал троим здоровенным гориллам есть землю, рыдать и грызть собственные руки.

Игорь теперь не просто остановился, он замер как вкопанный и от удивления открыл рот:

– Ты… Откуда ты?…

– От дяди Пети, – отец усмехнулся. – Или ты думал, что, сделав тебе такое предложение, он не захочет проверить твои чертовы способности еще раз, чтобы окончательно убедиться в их существовании?

– Так вот кто поставил этот спектакль! То-то я, как только увидел эту бройлерную троицу, подумал, что слишком все ненатурально. Наигранно как-то. Теперь понятно.

– Все было натурально, – перебил его отец. – Сеченов – режиссер что надо. Это ты сейчас уже выдумал? Ну? Выдумал? Насчет ненатуральности?!

Игорь улыбнулся:

– О’кей. Я выдумал. Но зачем ему все это? Ты знаешь, я ведь так и не понял, что именно со мной тогда произошло, откуда что взялось. Видимо, я по-настоящему испугался.

– А ты не помнишь, когда тебе было восемь лет, на тебя пыталась напасть собака во дворе, а мы с Петром стояли неподалеку: он подвозил меня к дому. Не помнишь?

– Что-то такое. Смутно, если честно.

– А я прекрасно помню, как все было. Ты и еще несколько пацанят валяли дурака и бегали друг за дружкой по детской площадке. И вдруг эта собаченция! Огромный кобель немецкой овчарки, просто переросток какой-то! Откуда он взялся, непонятно. Одного укусил несильно, успел лишь прихватить зубами, тот от него залез на крышу детского домика. Тогда он к тебе бросился, мы быстрей тебя спасать, а ты замер, как вкопанный, и поглядел этому псу в глаза. Неужели не помнишь?

Игорь мотнул головой:

– А что дальше?

– А дальше пес заскулил, лег на брюхо, хвост поджал и весь прямо затрясся. Я никогда такого не видел. Никогда… После этого самого случая Сеченов и помнит о твоих способностях. Именно поэтому он устроил этот театр позавчера. Он был здесь вчера и все мне рассказал. Ты сделал так, что трое сотрудников его ведомства очутились в дурдоме. Молчи, не перебивай! Я никогда не говорил тебе, где я работаю, не было необходимости. Теперь самое время сказать, что я работаю в той же организации, что и Сеченов. Мой бизнес с итальяшками не более чем прикрытие. Ты унаследовал какую-то особенность, подтвердил предание, в которое давно все уже перестали верить. Если так, а я понимаю, что это именно так, хотя мне и страшно просить тебя об этом, я все же попрошу тебя, Игорь, мой сын, не для меня или, упаси Бог, для Сеченова, но для своей страны, которой сейчас так тяжело, – ты должен работать на нас. Само собой разумеется, что никаких сапог тебе носить не придется. В случае твоего согласия первое задание ты получишь от меня здесь и сейчас. Пойми, я иду на это, понимая, что нет другого выхода!

Игорь, все это время внимательно слушавший отца и не проронивший ни слова, робко спросил:

– А что это за предание? Я ведь ничего не понял из того, что ты только что сказал. Ты мой отец, и я сделаю все, о чем ты попросишь, но ведь я могу просить тебя внести хоть какую-то ясность?!

– Ясность я внесу, но прежде ты должен пообещать мне, что если эта «ясность» покажется тебе чересчур пугающей, то ты не станешь просить меня вывести тебя из игры, в которой только что дал согласие участвовать. Могу я взять с тебя такое обещание? Подумай последний раз – Лемешевы всегда были верны своему слову.

– Я согласен, отец. – Игорь впервые в жизни произнес это «отец» вместо детского и доверчивого «папа». Произнес, словно и впрямь вошел в ту самую комнату, о которой он совсем недавно рассказывал Сеченову. Вошел и услышал, как хлопнула позади него дверь.

Авель. Валаамский монастырь – Санкт-Петербург. 1787–1796 годы

В монастыре Авель как-то не прижился. Все время, что шел к постригу, начиная с десяти лет, он совершенно иначе видел свой удел. Думал, что с Богом говорить станет, а вместо этого навалилась сытная монастырская трапеза с медовухой и хлебным вином, скоромное в пост, не таясь, к молитвам отлынивание – и суета! – вот что было для него самое страшное. Словно из мирской жизни и не уплыл, а лишь променял постылый отцовский пятистенок на келью да заботы монастырские, коим с утра и до поздней ночи несть числа. Хозяйство монастыря Валаамова было огромным, монахов-трудников на все и не хватало, а коли намаешься за весь день, спину выгнешь так, что к вечеру ровно и стоять не можешь, то какое уж тут спасение души? Тут бы о живота спасении подумать, вот о чем. И привязался Авель к отцу настоятелю, мол, «пусти меня со двора, отче. Благослови на подвиг пустынный, на пост крепкий, на тяжелое против бесов стояние». А тот ни в какую:

– Эдак, ежели все взалкают во пустоши поселиться, то некому будет радеть о нашей обители! Тебя пущу, авось еще кто за тобой по скудоумию аль по лени увяжется, тогда как? Нет уж. Здесь будь, коли пришел и постриг принял!

Авель умел убеждать. Сперва кротостью, а уж потом и крепким словом, только в этот раз от крепкого слова приключилось худо. Настоятель на расправу был скор. Обозлился и велел «бесноватого», как сам он назвал Авеля, бросить в подвальную темницу. Здесь, на глубине нескольких метров, в каменном мешке, где и разогнуться-то было нельзя, только сидеть на земляном стылом полу, покрытом редкой осклизлой соломой, без света, Авель провел неделю, но не сломался! Наоборот, в вере стал еще крепче, а хлеб и воду, раз в день приносимые, отвергал и ни разу ни к чему не притронулся. Среди братии поползли нехорошие слухи. Отцом настоятелем многие были втайне недовольны, нашлись и те, кто открыто роптал и подговаривал остальных составить всеобщее челобитье и с Божьей помощью «отправить сие в столицу Санкт-Петербург на рассмотрение святейшего Синода». Когда же слухи о челобитной дошли до настоятеля, тот не на шутку испугался. «А ведь и правда из-за окаянного Авеля лишусь всего!»

С той мыслью уснул, а проснулся от того, что во сне к нему явился Угодник Николай и по-мужицки крепко отца настоятеля отчитал. Да столь изрядно, что у того, с воплем проснувшегося, такие поносные слова самого почитаемого на Руси святого продолжали звенеть в ушах так, словно и не сон это был вовсе, а вот только что состоявшийся разговор. Это уж было слишком, и перепуганный насмерть отец настоятель, как был в одном исподнем, стремглав устремился в подвал и, растолкав спящего служку-ключника, велел тому: «Авеля темницу отомкнуть, его самого привесть и в ключном покое передо мной поставить!»

Озадаченный служка, почесывая затылок пятерней, зевая и ежась от ночной стылости, побежал исполнять приказание. Отомкнул дверь ключом и сипло крикнул в непроглядную казематную темноту:

– Эва! Человече, ты живой ли?

– Живой, – донесся до него еле слышный голос. Авель за неделю без света и тепла, без еды совершенно иссох и последние сутки лишь молился о том, чтобы его поскорей забрал к себе тот, кому он всю свою тяжелую жизнь так искренне служил.

– Так коли живой, то вылазь! Сами отец настоятель к себе зовут! Радуйся, небось милость решили явить!

– Не ему мне милости являть, а токмо Богу единому. Не выйду!

Служка растерялся. Виданное ли это дело, чтобы узник из каземата поскорее на божий свет не мечтал выпорхнуть, словно птица?!

– Эй, да ты не дури! Слышь-ка! Сказываю тебе, подымайся, коли можешь, а нет, так я упрошу помощников тебя вытащить!

Голос Авеля окреп, казалось, что он исходит не от человека, а от мрака, который заполнял его темницу:

– Сказано тебе, что не выйду. Пусть сам сюда явится, ежели у него ко мне дело есть!

Служка только рукой махнул. Понял, что убеждать Авеля нет проку, и вернулся. Передал его слова настоятелю. Тот и вовсе лицом посерел, молча взял у служки масляный фонарь и, наказав за собою не следовать, сам пошел к Авелю. Войдя в его камору и затворив за собой дверь, он поставил фонарь на пол, а сам упал Авелю в ноги.

– Прости меня, божий человек. Не углядел я в тебе искры святости, думал, что гордыня тебя обуяла и от своей гордыни хочешь в пустынники уйти!

– У того гордыня заместо молитвы и послушания, службы честной, кто судьей себя возомнил и душу на погибель в темницу упрятал. Нету тебе моего прощения, не за что мне тебя прощать. Каждый разумеет мир по-своему. Ты о мошне монастырской печешься, я же о словах сожаление имею, что должен миру явить, ежели только раньше не отсохнет язык мой и пальцы мои не ослабнут, дабы стило держать. Отпускаешь ли меня?

Настоятель заплакал. Запричитал, как дурная баба. Одно только слово и голосил: прости да прости. Авель равнодушно смотрел на него и думал, казалось, совершенно о другом…

…В тридцати верстах от Валаамского монастыря начиналась непроходимая топь с редкими островами. Здесь-то, на болотном острове, в вырытой невесть кем землянке и поселился Авель. Питался клюквой, варил в оловянной, в землянке отыскавшейся плошке грибы и пил настоянный взвар из мха-ягеля. Временами есть и вовсе забывал, лишь постоянно молился. Его состояние сейчас, выражаясь современным языком, с полной уверенностью можно назвать медитацией. Медитация известна в каждой из религиозных духовных практик как особенное состояние, в которое впадает человек. При этом он может некоторое время вообще не подавать признаков жизни, но в конце его обязательно «возвращают». Обязательно. Если захотят.

В медитациях, длившихся иногда часами, Авель постоянно ощущал, как поднимается над землей и медленно идет по воздуху, обозревая стремительно меняющиеся внизу картины бытия. Его словно вели, показывая то, что должен был обязательно запомнить, и он запоминал. Погружаться в грезы Авель мог теперь в любой момент, а иногда его видения являлись к нему сами по себе, вне его воли, в ясных, как день, снах.

Тот старик, кто уже являлся ему в том самом первом вещем сне, однажды появился снова и некоторое время шел рядом с Авелем по воздуху. Отшельник почтительно молчал, понимая, что затем и нужны были все предшествующие истязания, ради того и мерзнуть в землянке пришлось, чтобы сейчас наконец ему сказали, что надлежит делать. Старик начал говорить, не открывая рта. Слова его зазвучали в голове Авеля, и каждое слово оставалось запечатленным там, в мозгу, словно его вырезали, как вырезают острым резцом узоры на деревянной доске.

– Выйдешь из пустыни, а выйдя и проскитавшись девять лет по разным обителям, в конце обретешь временный покой, а обретши, возьмешься за книгу, где напишешь все, что будет надобно и как случится с блудницей Вавилонскою. За ту книгу приимешь немалые гонения, но позже уверуют в твои слова сильные мира сего и тем только спасутся сами и страну свою спасут, что тебя послушают и как тобою записано сделают. О том узнаешь от меня, Иоанна Богослова, через данные тебе откровения.

Был ли у Авеля выбор после ТАКОГО? Ответ очевиден.

…Он покинул землянку и ушел из Валаама навсегда. Перебрался на материк и, переходя от монастыря к монастырю, жил, не находясь нигде подолгу. «Божий человек», «странник» – в русском языке, богатом, как ни один другой, есть множество определений жизни, которую выбрал для себя звавшийся когда-то Василием Васильевым, бывшим крепостным Льва Нарышкина. О девятилетнем периоде жизни Авеля с уверенностью можно рассказать не так много, как того хотелось бы, но – увы! – история не сочла нужным запечатлеть подробности его путешествий. О том времени известно лишь, что Авель некоторое время провел на юге России и, пройдя всю Малороссию от самого Харькова, очутился в Херсоне, где, познакомившись с одним очень набожным греческим купцом по имени Никодемос, на его корабле доплыл до Константинополя. Мечтою Авеля было посетить храм Софии – наивысшую для всякого православного святыню. Однако стоило ему войти внутрь, как случился с Авелем припадок. Инок упал, распластавшись на полу, в центре огромного храма и принялся столь громко и безутешно рыдать, что его даже хотели вывести, но Авель успокоился, встал и с безмерной скорбью произнес:

– Храм сей поруган и осквернен и потерян для мира христианского. Уже нельзя будет в нем молиться, и страдать будет сердце каждого, кто в вере Христовой пребывает, стоит войти ему в храм сей, сделавшийся домом для ересей магометанских.

Из Константинополя Авель направился в греческий Афон, где, получив келью, целый год прожил там, часто и подолгу беседуя с игуменом Афонского монастыря. Тот, пораженный глубиной знаний Авеля и признав в нем получившего откровения от самого Иоанна Богослова, просил русского монаха навсегда остаться в Афоне, но Авель лишь покачал головой:

– Не здесь мое служение. Вернуться надобно на Русь. Без нее и жизни нету, и Бога. Вам же прорицаю, что немало еще претерпите от янычар поганых, и множество святынь христианских будет ими истреблено. И будет война греков за Кипр – остров райский, и окропят его кровью, а позже разделят на две части, учинив между ними полосу с городами мертвыми и брошенными домами. И на одной половине магометане скалу оборотят в свой знак, чтобы было православным всегда напоминание и к ярости искушение.

…Война 1974 года между Турцией и Грецией за остров Кипр, предсказанная Авелем, унесла множество жизней с обеих сторон и разделила остров на две части. Турки, по великой злобе своей и непомерному чванству, на одном из горных склонов, видимых с греческой территории, вырубили и выжгли лес таким образом, что получился огромный турецкий флаг, и сейчас, подъезжая к Никосии – столице греческой части острова, в ясную погоду можно отчетливо видеть, на что способны турки. Тот, у кого поднялась рука беспричинно срубить дерево, не остановится и перед тем, чтобы ради забавы отрубить человеку голову…

В середине одна тысяча семьсот девяносто пятого года Авель вернулся в Россию и, дойдя до Астрахани, пустился в плавание по Волге, поднявшись вверх по реке на много сотен верст. Достигнув пределов северной Костромской губернии, он сошел на берег возле монастыря, воздвигнутого в честь Николая Чудотворца и прозванного в народе Бабайским. Здесь, в монастыре, Авель получил свое первое откровение. Как и наказал ему Иоанн Богослов, Авель немедленно сел за рукопись, и в середине января года одна тысяча семьсот девяносто шестого, после двадцати пяти бессонных ночей и тяжелейшего поста, он отнес свое сочинение настоятелю. Тот прочел и понял, что сходит с ума. В книге, написанной библейским слогом, да так искусно, что казалось, сам Богослов диктовал ее, Авель рассуждал о текущем царствовании государыни императрицы, кою бесстыдно именовал новой блудницею Вавилонской, и предсказывал ей скорую смерть от «удара лобного вследствие загустения крови».

Настоятель монастыря, попеременно хватаясь то за голову, то за сердце, закашлялся и долго не решался открыть воспаленные веки. Думал, что же ему теперь делать. Заставить эту тетрадь сжечь? А ну как тот напишет новую рукопись! По всему видать, что напишет: вон как глазищами-то сверкает, будто рад тому, что учинил. Не знает, чем все это для него обернется. Настоятель взглянул на Авеля и улыбнулся:

– Ты вот что. Ты давай-ка эту свою книгу от меня возьми. Мне сие и понять-то немыслимо, не то что уверовать в твои слова. Нет, постичь я не в силах. А ты поезжай к епископу нашему Павлу. Он сан имеет высокий, лоб чистый, взгляд пытливый. Ты, чай, писал-то не для того, чтоб с собою в гроб забрать?

– Как можно! Писал для того, чтобы предупредить мужей государственных и чтобы оные думали, что надлежит делать, поелику помрет от удара императрица и сделается смута возле престола царского. Да ведь ты читал, сам все помнишь!

Авель разволновался, стал размахивать руками, вскочил с табурета, но настоятель – вот добрая душа! – снова мирно улыбнулся и тихо, так, что Авель его еле услышал, произнес:

– Ты вот только пред тем, как епископу книгу-то показывать, в ней про блудницу Вавилонскую все-все вымарай. Сам знаю, что слаба наша немка по этой части и похотями своими известна, ан за такое тебе точно на дыбе оказаться должно станет. Того достаточно, что пророчествуешь ты о смерти ее, но это должен сделать ты с почтением, как бы в виде подношения скорбного, не от тебя, но от Бога исходящее. Христом Богом тебя прошу, вымарай!

Авель подумал и придвинул к себе чернильницу…

…Епископ Костромской Павел к «добрякам» явно не относился и в книге Авелевой, пусть даже и с вымаранной чернилами «резкостью», углядел ересь и крамолу, опасную для государства.

– А посиди-ка ты пока в остроге, доколе за тобою из столицы не приедут. Я им отпишу.

Авель попробовал возразить:

– Да почто меня в острог-то?!

Епископ взъярился:

– Ты что же это, а! Илией-пророком себя возомнил?! Али в святцы решил попасть?! Таков же и Лжедмитрий был, которым пушку набили да в сторону поляков стрельнули, чтоб всем им, собакам, в память было! – замахнулся посохом и что есть мочи огрел Авеля по голове. Тот без сознания упал.

Епископ позвал людей, повелел заточить Авеля в железо, покуда не заберут его отсюда те, кто подобными «пророками» обязан заниматься по долгу службы. Сам же, не откладывая дела в долгий ящик, велел заложить сани и поехал к губернатору. Поскольку губернатор был епископу Павлу равной по значению фигурой и отвечал за власть светскую, то епископа принял с почтением и очень внимательно и вдумчиво выслушал его рассказ о странном монахе, возомнившем себя пророком. Усадил епископа за стол, а сам быстро прочитал отмеченные Павлом в Авелевой книге места.

Губернатор был человеком искушенным, долго раздумывать не стал и на листе хорошей выбеленной бумаги (привезена из самой Германии, вот же умеют немцы бумагу делать!) вывел: «Его Высокопревосходительству генерал-прокурору Самойлову самолично прочесть». Затем немного поразмыслил и написал следующее:

«Ваше Высокопревосходительство, дорогой Александр Николаевич, прими с этим письмом меры к пресекновению опасных ересей монаха, коего и высылаю в Санкт-Петербурге Тайную Экспедицию немедля в распоряжение Его Превосходительства генерала Лемешева Платона Никитича. Монах сей, именем Авель, возомнив себя не то юродивым, не то Моисеем, решился писать в своей пасквили о дне кончины Государыни нашей Екатерины Алексеевны, чей прискорбный конец он и обозначил в день шестого ноября сего года. А коли так, то, по моему разумению, следует незамедлительно и со всем искусством его допросить, что сам я делать боюсь, не поставив тебя, Александр Николаевич, и генерала Лемешева в известность. Ибо крамола сия может не только вызвать народные роптания, но и сами устои государства подточить. С тем шлю тебе поклон, Губернатор Костромской и Галицкий, генерал Иван Александрович Заборовский».

В тот же день в крепком тюремном возке с зарешеченными оконцами, под надежной охраной был Авель отправлен в Санкт-Петербург. При начальнике караула была государева подорожная, и поэтому лошадей на каждой ямской станции, крича «Слово и Дело», брали вперед прочих путников самых свежих, так что домчали быстро.

…Поутру двадцать девятого января возле большого дома Лемешевых на Васильевском острове спешился человек в офицерском мундире. Он небрежно бросил поводья слуге и проследовал в покои хозяина. Платон Лемешев, предок Игоря, давно уже проснулся и в тот самый момент опасливо поглядывал на голландского цирюльника, что каждое утро приходил брить его и подравнивать бравые генеральские усы. В руках у цирюльника была острейшая дамасской стали бритва, и он, размахивая ею, с восторгом рассказывал Платону Никитичу о своем вчерашнем визите в дом Куракина, куда его пригласили завивать и пудрить трех княжеских дочерей. Дочери готовились блистать на очередном балу в Зимнем, страшно переживали, ревнуя друг к дружке, и каждая секретничала с голландцем, суля ему блага земные, ежели тот завьет ее «эдак вот помудренее», чем сестру. Этот затейливый анекдот и передавал сейчас Лемешеву болтливый цирюльник, бывший (само собой) в Тайной экспедиции платным осведомителем, ибо по роду деятельности своей посещал многие знатные дома и слышал кое-что для ведомства Лемешева интересное. При этом он так сильно размахивал рукой с зажатой в ней бритвой, что у осторожного генерала были все основания переживать за свою жизнь. Платон Никитич уже подумывал поставить голландцу на вид и открыл было рот, но откуда-то из глубины дома вдруг послышался шум, крик, звук, похожий на оплеуху, затем кто-то (по голосу вроде Ивашка-лакей) взвыл, и Лемешев услышал четкие приближающиеся шаги, сопровождаемые звоном шпор. Уразумев, что прибыл какой-то чрезвычайный визитер, Лемешев сделал цирюльнику знак удалиться и, приосанившись, как был с намыленными щеками, принялся ждать. Спустя секунду дверь распахнулась, и драгунский капитан с усталым от долгой бессонной дороги лицом щелкнул каблуками, отдал генералу честь, отсалютовав шпагой, словно приветствовал монаршую особу. Из столь подобострастного, не по уставу, приветствия наблюдательный Лемешев сделал вывод, что офицер не столичный, а приехал гонцом издалека, где штабным политесам не обучали.

– Господин генерал! Имею к вам депешу от генерал-прокурора Самойлова, которую он написал вам после ознакомления с письмом к нему генерал-губернатора Заборовского! – Несмотря на усталость и провинциальное подобострастие, голос у капитана был до того зычным, что у Лемешева даже зазвенело в ушах. Он с досадой поморщился:

– К чему столь звонкие доклады, да еще поутру? Изволь, голубчик, где депеша?

Взял из рук офицера конверт, убедился, что печать прокурорская, сломал ее и извлек втрое сложенный гербовый лист, развернул, тут же изменился в лице и еще громче, чем капитан за мгновение до этого, крикнул:

– Эй, там! Мундир мне!!!

Капитан тем временем извлек из-под своего с меховой оторочкой плаща плотно перетянутый бечевой, залитый в восьми местах сургучом пакет и с поклоном передал его Лемешеву. Тот вопросительно взглянул на офицера:

– Что сие значит?

– Монаха, которого я доставил, крамольные речи, им же самим записанные. Вам лично генерал-губернатор Костромской велел передать. В обход его сиятельства генерал-прокурора Самойлова.

Лемешев поглядел на капитана одобрительно. Покрутил ус, подумал и сказал:

– Поезжай-ка, капитан, со мной. Чаю, в Кострому тебе возвращаться не больно охота?

…Авеля поместили в камеру Алексеевского равелина и приковали цепью к стене. Лемешев примчался в Петропавловскую крепость быстрее ветра и, взяв с собою одного только писаря, закрылся со злосчастным монахом в камере, велев под страхом заключения под стражу и трибунала никому к ее двери не подходить ближе чем на мушкетный выстрел. Писарь был немым и неотлучно жил там же, в крепости. Лемешев использовал его в самых особенных случаях, когда самолично допрашивал важнейших государственных преступников вроде Бирона или покойного мужа императрицы Петра Третьего. Листая тетрадь и с трудом разбирая мелкие, как бисер, буквицы монашеского почерка, Лемешев вначале недоумевал, отчего вокруг показавшихся ему вначале бессодержательными иносказательных слов поднялся такой переполох. Однако дойдя до места о кончине императрицы, он принялся читать дальше с удвоенным вниманием. Рукопись оканчивалась так: «И как еще не будет погребена государыня, права на престол перейдут к ее отпрыску, что во властной жажде томится долго, и станет тот отпрыск императором на короткий срок, и за то, что в беса уверовал, убиен будет по бездействии и с согласия сына своего Александра».

Лемешев, в отличие от тех немногих, кто успел до него ознакомиться с творением Авеля, своим тонким чутьем сразу понял, что имеет дело вовсе не с еретиком или одержимым, но или с ловким шпионом и смутьяном, или и впрямь… с ясновидящим и угодным Богу человеком. За свою долгую службу в Тайной экспедиции генерал видел многое, еще больше знал и собирал все слухи и сплетни, знал расстановку сил при дворе и, разумеется, анализировал, что может произойти после смерти императрицы. Но при всем этом генерал прекрасно понимал: слухи и сплетни еще не есть знания, потому что Тайная экспедиция собирает сплетни у других, но каждый живет своими умом и рассуждениями, а человеческие рассуждения такие разные, и так много вздорного в их основе…

Никому ни одним словом не обмолвился он о том, до чего дошел самостоятельно, с помощью только лишь сравнений и выводов, сделанных им на основании всех собранных воедино дворцовых секретов, но все же это были лишь его личные догадки, которыми он не мог ни с кем поделиться. И вот в книге, написанной невесть откуда взявшимся монашком – ничтожеством, тлей! – он прочел свои же мысли, в наличии которых боялся признаться и самому себе. Все это заставило Платона Никитича крепко задуматься. Он встал с кресла, столь сильно контрастировавшего с убогим убранством тюремной камеры, и, заложив руки за спину, принялся расхаживать от стены к стене, не глядя по сторонам. Затем, видимо придя к каким-то выводам, он услал писаря вон и остался с арестованным с глазу на глаз.

Отворив дверь камеры и убедившись, что желающих попасть под трибунал не нашлось, генерал Лемешев придвинул свое кресло вплотную к стоящему в кандалах Авелю, набил трубку, закурил и спросил:

– А как смел ты написать, что государь Петр Третий пал от руки жены своей?

Авель, измученный, голодный и ослабевший, очень тихо ответил:

– О том наставником моим, Иоанном Златоустом, мне сказано, а мною записано, и я лишь глас Златоуста сего на бумагу переложил, а сам я говорить толком не умею, ибо косноязычен зело и скромен. Златоуст же говорил, что государь тот был неправеден и веру православную на Руси хотел искоренить, а насадить веру поганую, латинянскую. Жены своей не любил, ее чурался и содомским обрядом грешил, и через это был повинен смерти и ей насильно предан.

Лемешев взмок. Он самолично допрашивал Петра Третьего, единственного российского монарха, коронованного посмертно, и знать подробности о его нездоровом пристрастии не только к фавориткам, а еще и к фаворитам могло от силы несколько человек, исключая из их числа тех самых фаворитов, убитых по приказу Екатерины Второй вслед за ненавистным супругом. То, что эта абсолютная тайна могла стать известна обыкновенному монаху, находилось за гранью понимания генерала, и ощущение, что он столкнулся с каким-то доселе не встречавшимся ему чудом, стало еще отчетливее. Лемешеву вдруг стало трудно дышать, он прокашлялся и продолжил:

– Кто тебя подучил на Его Высочество Павла Петровича возводить напраслину, что, мол, жаждет он кончины августейшей матери своей? Откуда ты это взял?

– От гласа Иоаннова, что во мне звучит всякий час и по ночам не утихает.

– Собакин лай, – пренебрежительно бросил Лемешев и с удивлением увидел, как на лице Авеля вспыхнул гнев:

– А коли ты мне не веришь, слов моих не разумеешь, то ответь мне, веруешь ли во Бога и диавола? А доколе не ответишь, я и слова не вымолвлю.

– Да ты никак меня в условие ставишь?… Однако ж изволь, я тебе отвечу, что в господа Бога верую и диавола происхождение признаю. Чего тебе еще?

Авель, который говорил уже несколько громче и гораздо отчетливее, кивнул, показав, что ответ его удовлетворил:

– Мыслит цесаревич подняться на мать свою по трем путям. Мысленному, словесному и в деле. И лишь только свершится и мать сойдет во гроб, то…

– Довольно! – Лемешев вытянул перед собой руку и раскрыл ладонь, словно хотел накрыть ею крамольный рот. – Нет никакой мочи тебя слышать. По моему разумению, повинен ты смерти на плахе али от веревки.

Авель гордо выпятил бороду:

– Твоя воля! Достоин, так казни меня, а от слов своих не отступлюсь.

Лемешев встал, подошел к двери камеры, открыл ее и громко позвал караул. Затем быстро подошел к кандальнику, приблизил рот свой к его уху и одними губами прошептал:

– Держись, отче. Я тебе верю. Стерпишь прокурорский надзор – спасу.

…Генерал-прокурор Самойлов особенной оригинальностью не отличился, а, надавав несчастному пощечин, топал ногами и называл Авеля различными унизительными словами. Авель же, памятуя про обещание, данное Лемешевым, в котором он увидел тонкую душу и глубокий ум, стерпел все и со смирением Самойлову признался, оговорив себя:

– В том признаюсь, твое Высокоблагородие, Ваша Светлость, – зачастил Авель испуганно, прижимая к груди иссохшие кулаки, – что сии ереси писал сам, своим токмо разумением, произошедшим от того, что услышал от заезжих людей, коих после ни разу не видывал, а тот пустой разговор записал на бумаге, выдав за свой!

Самойлов смягчился. Велел Авеля увести и поехал с докладом к императрице по другим делам. Он предполагал извести Авеля, казнить монаха без суда и следствия на следующее же утро. Докладывать об Авеле генерал-прокурор не думал, однако не учел таланта Лемешева.

Посетив своего тезку и фаворита государыни Платона Зубова, имевшего в продолжении жизни своей благодетельницы чрезвычайно корыстный интерес, генерал Лемешев показал тому тетрадь монаха и дал свои пояснения. Зубов, как и все до него прочие, кто читал Авелевы откровения, посерел лицом:

– Так ежели теперь февраль, то выходит посему, – он ткнул холеной рукой, все пальцы которой были унизаны перстнями, и даже на большом пальце имелся бриллиант о трех каратах, в раскрытую тетрадь, – что жития благодетельнице нашей осталось менее года?! Что же тогда будет… – Зубов беспомощно посмотрел на Лемешева, и генерал понял, что самое время лить воду на свою мельницу.

– Надобно императрицу упредить, Платоша, – вкрадчиво сказал он, – и кому же лучше ей рассказать про это, чем не тебе? А уж как она решит, я все исполню.

– Да, да, – Зубов закивал с облегчением. Был он человеком никчемным, бесхребетным; жил одним днем и теперь, узнав возможное будущее своей благодетельницы, был парализован волей Лемешева, словно кролик пред удавом. Хотел было взять тетрадь себе, да Лемешев с улыбкою тетрадь – хлоп! – и к себе под мышку:

– Дозволь, Платоша, чрез тебя просить аудиенции тет-а-тет у государыни. Мне помимо записок этих еще кое-что ведомо, о чем могу лишь ей на словах передать.

Зубов послушно закивал: мол, как же, все сделаю!

…Императрица Екатерина Алексеевна ни в какой характеристике не нуждается. Одно лишь слово – Великая. Вторая после Петра, коего назвала так сама русская история. А посему и суждения у нее были не чета самойловским. Она внимательно прочитала предсказания Авеля и отнеслась к ним настолько серьезно, что намеревалась приказать доставить этого человека в Зимний дворец, но Лемешев мягко, галантно отговорил ее от этой затеи:

– К чему же будешь, Государыня, слушать шарлатана и проходимца? Ведь нету никакого доказательства словам его! Дозволь его от Самойлова взять да поместить в мой, Тайной эшпедиции, крепостной замок Шлиссельбург. И будет он там пребывать на полном пансионе до предсказанного им дня. Того самого, что…

– Господи помилуй, – Екатерина перекрестилась, – не договаривай, Платон Никитич. И то твоя правда, не желаю видеть его. Пусть после… Искушения боюсь, поддаться болезни и в означенный день и час помереть. Изволь сделать как знаешь, указ я подпишу немедля…

…Выслушав доклад генерал-прокурора Самойлова, Екатерина как бы между делом переспросила:

– Все ли сказал, Александр Николаевич? Не запамятовал ли о чем, что лично меня касаемо?

Самойлов предпочел не отмалчиваться и, будучи человеком опытным, понял, что императрице все известно. Рассказал про монаха и своими словами изложил содержимое его книги.

– Где же книга сия? – спросила императрица.

– Про то мне неведомо, а мужик говорит, что прочие монахи, прочитав ее, сожгли.

– Указ мой выполнить спешно и монаха вернуть в распоряжение генерала Лемешева. Пусть Платон Никитич сам решает, что с ним делать.

Самойлов вынужден был подчиниться…

Вот так Авель попал в полное и единоличное распоряжение Платона Лемешева, начальника Тайной экспедиции, одного из главнейших в государстве Российском вельмож, если и не по размеру состояния, то уж точно по возможностям влияния своего на высшую власть в государстве Российском. Переведя Авеля в Шлиссельбургскую крепость, он приставил к его камере единоличную охрану и наказал коменданту тюрьмы, полковнику Кулебякину, ни под каким предлогом никого к арестованному монаху не впускать. За те несколько месяцев заключения, что окончилось шестого ноября того же, 1796 года, генерал Лемешев почти каждый день навещал Авеля в тюрьме, и всякий раз такие встречи с глазу на глаз длились по нескольку часов. К своему первому визиту Платон Никитич, большой хитрец и проныра, захватил с собою для Авеля разных вкусностей: пирогов с мясом, жареных цыплят, здоровенный кусок холодной телятины… Время было постное, но к узникам Бог милостив и в посте допускает послабления. Авель хоть и обладал даром предвидения, но все же был живым человеком, и плоть его требовала насыщения. Накормив монаха как следует, Лемешев хотел было поднести ему бражки, но Авель молча отодвинул предложенное вино:

– Ни к чему, генерал. Сказывай, чего тебе от меня надобно. Ведь не за так меня потчевал?

Лемешев усмехнулся:

– Известно, что это только в кущах райских все за так-то, отче. А на грешной земле за «так» получишь один «как».

– Не богохульствуй! Не то замолчу, и более не выбьешь ты из меня ни единого слова.

– Да ладно, ладно… Не буду дальше тебя возмущать, коли ты человек истинной веры. Это и похвально, и мною уважаемо. А просить я тебя хотел вот насчет чего: коли известно тебе, когда покинет нас государыня, а также известно, что Павел Петрович взойдет на престол, то не мог бы ты и далее продолжать свои пророчества записывать, но только для одного меня. Уж я не пожгу, сохраню все в целости, для потомков, для всех царей русских будет оно в наставление и на подмогу в делах их. На благо Отечества нашего. Ну, сделаешь, что ли?

Авель подумал немного, тряхнул головой:

– Сделаю, куда ж мне деться. Сделаю, раз обещаешь сохранить мои труды в целостях и с серьезностью к ним заставить владык земных относиться.

– А вот мы и проверим шестого ноября, можно относиться к ним с серьезностью или нет. Пиши, монах. При мне записывать станешь, и всякий раз то, что напишешь, буду я у тебя изымать, для твоего же блага. Да и от лихих людишек, мало ли чего не случается, защита.

Все девять месяцев, что продолжалось Авелево заточение, Лемешев времени не терял. Повадился ездить в Гатчину, к его высочеству Павлу Петровичу. Тот поначалу был с ним робок, но после проникся к начальнику Тайной экспедиции искреннею дружбой, относился к нему, словно к собственному отцу, не зная, что за змею греет он на груди своей. Однажды, уже в начале осени, Павел встретил Лемешева, облаченный в странный наряд: он позировал для портрета, и была надета поверх его вызолоченного мундира шейная перевязь с золотым подвесом треугольной формы, крайне похожим на циркуль. Камзол был расстегнут, и видно было, что поверх панталон и сорочки торс Павла опоясывал передник с бахромой по нижнему краю и с вышитой золотом одиннадцатиконечной звездой, в середине которой был помещен глаз в треугольнике, а сзади звезду через центр ее под прямым углом пересекали два ключа бородками вверх, больше похожие на флаги. В руке император держал круглый молоток и опирался им на невысокую, в пояс, малахитовую колонну. Увидев вошедшего генерала, Павел заулыбался:

– А вот и вы, дорогой Платон Никитич! Вообразите! Нынче прибыл издалека, из самой Америки, гонец и привез радостное известие от братьев иллюминатов тамошних. По ходатайству пред высшим советом я избран Кадошем российским! С посланием и регалии Кадоша были мне пересланы.

Лемешев поклонился, стремясь подавить ужас, который вмиг охватил его. Он-то знал о масонском вольнодумстве как никто другой в Российской империи, а тут будущий император – и на тебе! Точно обезьяна ученая разоделся и не ведает, что творит, точно малое дитя. Вот уж воистину, сын своего отца! Тот имел ум расслабленный: то находился в радостном буйстве, то целыми днями ходил мрачнее тучи. И сынок такой же… Как там сказано было: «Не ждите от смоковницы худой плода доброго»? Воистину так… Лемешев выпрямился, сделал портретисту знак глазами, мол, пошел вон, и с подобострастием улыбнулся:

– Полагаю, что это есть признание Вас, Ваше Высочество, будущим Императором Российским.

Павел просиял, бросился к Лемешеву, обнял его, расцеловал:

– Ах, Платон Никитич, душа! Один вы меня и понимаете, один вы друг верный, опора моя во всем. Да был бы я самодержцем, то приблизил бы вас, сколь только можно! – Павел резко помрачнел: темперамент истерика, настроение меняется на сто восемьдесят градусов за минуту. – Вот и матушка моя, – произнес с особенной издевкой Павел, – не торопится со мною поделиться престолом. А слухи доходят до меня из Петербурга, что хочет заставить она меня от престола отречься в пользу сына моего!

Лемешев крепко сжал царственную руку:

– На тот счет не имейте, государь, волнения. В этом же годе, к середине декабря, станете вы самодержавно править Россией.

Павел порывисто обнял его за плечи, взглядом впился в лицо:

– Откуда! Откуда сии сведения?! Впрочем, нет! Не говорите! Вы тайнами наполнены, вам верить должно! Господи! Какое нынче число?!

– Восьмое сентября, государь, – Лемешев сознательно нарушил дворцовый политес, ведь всегда приятно тому, кого это касается, когда к тебе обращаются, повышая в звании, а Павел льстецов жаловал, ибо количеством их искушен доселе не был.

– И что же?! Еще?! Сколько же еще осталось?!

– Менее трех месяцев, Ваше Императорское Величество, – и Лемешев второй раз за этот вечер отвесил Павлу глубокий поклон.

– Ах! Ах! – Павел метался по комнате, опрокинул мольберт, размахивал своим круглым молотком, и золоченый циркуль на его шее подрагивал, словно острые козлиные рога.

Игорь Лемешев. Белая ворона. Чивитавеккья. Июнь 1992 года

– А дальше?!

Игорь с нетерпением стукнул кулаком по узким лавочным рейкам. Они дошли до конца городской набережной и расположились на одной из скамеек. С этого места открывался прекрасный вид на порт, и большие белые корабли, каждый высотой с гору, являлись подходящим, пусть и немного легкомысленным, багетом к этой мрачной картине из русской истории периода галантного века.

– Дальше? – Отец, казалось, был чуточку рассеян или, наоборот, чересчур погружен в свои мысли. – А дальше все было еще интереснее и, наверно, будет.

– Пап, да ты чего, а?! Ты чего меня подвесил-то, как Пьеро на гвоздик?! На самом интересном месте – р-раз! – и во те нате! Ничего себе у нас предок был! Нет, я, конечно, раньше слышал, что он из этих, как их правильно назвать-то?… Из чекистов?

Отец насмешливо взглянул на Игоря:

– Эк ты каламбуришь! Чекистов при Екатерине Второй как-то не водилось еще – это сравнительно молодой вид двуногого хищника. А пра-пра-пра наш, тот скорее по сыскной части. Политический сыск – самая востребованная в мире профессия. Никогда не умрет… Значит, тебе стало интересно?

– Да еще бы! Столько событий, монах этот со своими предсказаниями… А что, действительно был такой? Я что-то о нем никогда не слышал.

– И не услышишь. Во всяком случае, ничего серьезного ты точно не узнаешь. Для истории эта личность потеряна навсегда. Кое-кто постарался, чтобы два процента правды развели в цистерне с кислотой, так чтобы синтезировать их обратно не смог даже Менделеев.

– А ты? Ты смог?

Отец ничего не ответил. Вместо этого жестом попросил у Игоря сигарету, молча выкурил ее, встал со скамьи и аккуратно бросил окурок в урну. Вернулся, закинул ногу на ногу и только тогда сказал:

– А мне и пробовать не надо. Остальные-то девяносто восемь процентов правды у меня. – Он весело хлопнул Игоря по коленке. – Сынище, да не морщи ты лоб! Все узнаешь в свое время! Это сейчас не главное.

– А что тогда?

– Рассказал я тебе все это для того, чтобы ты знал, с чего все началось. А чтобы дальше не морочить тебе голову, я предлагаю, если ты, конечно, еще не устал, обсудить твое завтрашнее появление на приеме в американском посольстве здесь, в Риме.

– А… – Игорь изумленно вытаращился на отца. – Я что? Я должен завтра появиться на приеме в посольстве?

– А почему нет? Ты что, рожей не вышел? Или у тебя нет белого смокинга?

– Насчет рожи не мне судить, а вот смокинга, тем более такого, у меня точно нет. Да и зачем он мне? Я что, должен сыграть партнера Марики Рокк?

– Ха-ха-ха, нет, воистину с чувством юмора у тебя все в порядке, тут дело должно пойти. Ну, во-первых, я не понимаю твоего скепсиса по поводу белого смокинга. Смею напомнить, что мы в Италии, а с этим здесь все в порядке. Смокинги всех цветов, хоть с неоновым отливом, болтаются на вешалках везде, где только можно. Так что с ними проблем не возникнет, поедем в Рим и заскочим в магазинчик один, у меня там хозяин в больших друзьях числится. А что касается гитлеровской примадонны Марики Рокк, то здесь ты в «молоко» не попал, скорее в «восьмерку». Придется тебе вырядиться для того, чтобы привлечь к себе внимание одной барышни. Ее, правда, зовут по-другому, и она бы Гитлеру точно не понравилась: цвет кожи не тот.

– Вот это да! Господин отец, вы на что это меня подбиваете? Она… Кто там в Америке-то? Хотя там кого только нет. Она черная?

– Нет, сынок… – Лемешев-старший прикрыл глаза и с шумом втянул в себя свежий морской воздух. – …она просто красивая. Очень. Африканской крови там прилично, но отец, видимо, был чистым беляком с крепкими генами. Не удивлюсь, если он австралиец или новозеландец. Только на другом конце света остались еще те, чья кровь может столь очевидно победить негритянскую. А вообще – это лишь наши догадки, не более того. Мы очень мало о ней знаем, вот в чем дело, а вот она знает о нас, я имею в виду Россию, в целом гораздо больше. И заметь, пользуется этим. В некотором роде, как говорил Гоголь, это ее капитал.

– А что о ней хотя бы известно?

– Ну… Разведчица, офицер ЦРУ, сирота. Бывает в России очень часто, но при этом въезжает только по туристическим визам. Мотивировка такая, что она художница и приезжает делать зарисовки старой Москвы. Однажды, когда ее «вели» люди Петра, они наблюдали такую картину: эта наша красотка-художница расположилась со своим мольбертом на площади трех вокзалов аккурат возле Ленинградского. Местечко то еще, как ты понимаешь: криминальное – нет слов. Ну, к ней и подвалили двое каких-то спортсменов, мол, плати за место, вернисажница. Она им по-английски – не понимаю. Те ее сразу за шиворот и потащили было в машину, только вдруг отпустили и друг дружке в морды вцепились, да так, что со смертельным исходом. Сперва один другого ножом прямо в шею, а тот пистолет достал и, как говорится, «из последних сил».

– А она чего?

– А ничего. Отряхнулась, художества свои сложила и тихой сапой в метро. Только ее и видели. Но тут дело в другом. Она каждый свой приезд встречается с таким, как бы тебе сказать… странноватым народцем. Причем народец-то весь по большей части – это политики, чинуши большие, телеведущие… Словом, все влиятельные люди. Но при том помимо их официальной, так сказать, деятельности есть у них второе дно. Такие, понимаешь, люди-чемоданы. Снаружи вроде все благопристойно, а откроешь да глянешь повнимательней, там такое… Словом, занимаются они все чертовщиной.

– Ерунда какая-то. Что за детский сад? – произнес Игорь скептически и поморщился. – Сейчас самое время припомнить какой-нибудь заговор сионских мудрецов и признаться, что ты член общества «Память». Пап? Ну, ты чего, в самом деле? Какая может быть чертовщина в конце двадцатого века?

– Странно…

– Что? Что странно?!

– Странно, что ты совсем недавно так внимательно слушал о Павле Первом, который позировал в облачении масонского гроссмейстера, а теперь с таким жаром отвергаешь следствие этого.

– Следствие чего? Пап, я начинаю путаться. Говори толком!

– Как ты думаешь, с чего это вдруг в конце восемнадцатого века, на заре американской государственности, правящие в США иллюминаты, потомки которых бежали от преследования из Европы, обратили свое внимание на Россию? Нет, ты только представь себе! Новорожденное государство, как будто своих проблем не хватает, а поди ж ты! С прицелом на будущее – заметь, на отдаленное будущее! – они присылают будущему монарху российскому, известному своими нетрадиционными взглядами на устройство тогдашней страны, высшие масонские регалии. Причем это не фетиш. Это тебе не тот случай, когда наш всем известный проходимец Якубовский ни с того ни с сего напяливает на себя генеральский мундир, мол, вот он я какой! Генерал! Тогда все было серьезно. Павел и впрямь стал гроссмейстером российской масонской ложи. И если бы не вмешательство нашего с тобой прародителя, то история России уже тогда пошла бы кувырком и мы сейчас жили бы на каком-нибудь кусочке суши размером не более вот, – отец Игоря ткнул пальцем в землю, – итальянского сапога!

– Я смогу когда-нибудь узнать продолжение истории?

– Сможешь. Всему свое время и место. Эта самая Пэм, – Лемешев-старший резко сменил тему разговора и перешел к делу, – она ищет таких, как… Пусть это очень грубо и примитивно звучит, но она ищет таких, как Павел, то есть лидеров, а лидерам нужны те, кто вознес бы их на вершину. Им нужны такие, как ты. Я не знаю, как называется твой дар, но, видимо, это способность к внушению. На большее моей фантазии не хватает, понимаешь?! Я не знаю, что это, но я знаю, что у этой девки, которая заставила двух здоровых отморозков расправиться друг с другом, есть что-то похожее на то, чем владеешь ты. Поэтому таких, как сама, она ищет в первую очередь.

– Ну, хорошо. С ней более или менее понятно. Но я-то? Что я должен сделать? К чему весь этот маскарад с дурацким белым смокингом? Зачем мне идти на этот прием?

Андрей Михайлович вытянул из пачки еще одну сигарету и вставил ее в рот фильтром наружу. Прикурил, закашлялся, выругался незлобно и повторил с изуродованной сигаретой то же действие, что и с первой.

– Вставай, пойдем к машине.

Игорь удивленно вскинул брови:

– Но ты не ответил на мой вопрос?!

– Зачем мне отвечать на вопрос, ответ на который очевиден?

– Кому как…

– Тебе положительно необходимо отдохнуть. То, как сейчас работает твой мыслительный аппарат, является прекрасным примером угнетающего действия алкоголя на гипофиз. Тебе на этом приеме надо будет с ней познакомиться!!! Неужели это не понятно, садовая ты голова – два уха?! Ну?

Игорь рассмеялся: действительно, все так просто… Всего лишь познакомиться с кадровой разведчицей! И что дальше? Но больше он решил вопросов отцу не задавать, видя, что тот слишком на взводе.

…Человек, сидевший внутри автомобиля, припаркованного в двадцати метрах от скамейки, на которой сидели Лемешевы, видя, что объекты его «работы» собираются покинуть свое место, выключил направленного действия микрофон и проверил, все ли в порядке с кассетой диктофона. В начале девяностых цифровой записи еще не было, пользовались этими маленькими кассетами. С записью все было в порядке, человек удовлетворенно хмыкнул, завел мотор, плавно тронув автомобиль, проехал метров триста по набережной и повернул в сторону Рима…

Они без происшествий въехали в Рим, по дороге заехали в магазинчик недалеко от фонтана «Треви». Хозяин магазинчика, одетый довольно странно даже для итальянца-модника (золотые туфли, зеленая жилетка со стразами, рубашка с пышным жабо, брюки «в дудочку» и огромные дымчатые очки), вежливо выслушал пожелания синьора, который попросил для сына белый смокинг. Оценивающим взглядом окинул фигуру Игоря и, бормоча себе под нос, скрылся за какой-то дверью. Не успели отец с сыном обменяться и парой фраз, как он уже вновь возник перед ними, держа в руках нечто неописуемо-прекрасное и состоящее, как и положено доброму смокингу, из таких немаловажных частей, как атласный кушак, брюки с тонким атласным же лампасом, и, наконец, пиджака, прошитого по сплошному воротнику все того же белого цвета атласной нитью…

После того как Игорь примерил на себя это произведение дизайнерского искусства, он впервые почувствовал, что ему начинает по-настоящему нравиться его еще не начавшееся новое ремесло. Черт с ними, с недоговоренностями. Разведчик – это прежде всего логика, а в данном случае она предельно проста. В интересах кого-то, кого представляет его собственный отец, ему, Игорю Лемешеву, нужно уложить в постель некую американскую шпионку с паранормальными способностями. Раз так, то он вовсе не против. К тому же отец сказал, что та недурна собой? Так тем более! Кем бы она ни была, в любом случае – это женщина, и только.

Со своей последней пассией Маргаритой (она предпочитала обращение «Марго») Игорь встречался несколько месяцев. Она бросила его, заявив во время нервного телефонного разговора:

– Лемешев, как же с тобой скучно! Кругом все суетятся, делают деньги, раскатывают на таких машинах, что у меня дух захватывает от одной только мысли оказаться внутри! Я жить хочу, Игорь, понимаешь?! И не перспективой, а сегодняшним днем! А у тебя только учеба, дурацкие попойки на кухне и дешевый ресторан раз в две недели. Это все, на что ты способен! Нет в тебе вот этого, – она щелкнула пальцами, словно кастаньетами. Игорь отчетливо услышал этот щелчок в динамике телефона, – вот этого в тебе нету. Пошел ты к черту…

И швырнула трубку.

Игорь переживал это расставание, болезненно признаваясь самому себе, что Марго «уела» его мужское самолюбие до такой степени, что мяса на костях осталось самую малость. Он перестал чувствовать себя уверенно, так, как должен чувствовать себя нормальный полноценный мужик, пользующийся успехом у женщин. Спустя месяц он случайно увидел Марго, садившуюся в большой черный «Мерседес». Размалевана она была, как последняя шлюха, и нетвердо держалась на ногах, но вид у нее был такой… удовлетворенный, вот! Игорь тогда долго слонялся по ночной Москве, останавливался возле каждой кооперативной «палатки», где покупал очередную порцию алкогольного допинга, и наконец забрел на «Репку».

«Репкой» москвичи называют памятник художнику Репину, стоящий на Кадашевской набережной. Был конец апреля, ночи уже стали теплыми, и возле памятника толпилось множество разнообразных людей, преимущественно студентов. Все выпивали, весело галдели, а те, кто «перебрал» и был настроен по-пьяному серьезно, сидели поодаль на многочисленных лавочках, стоящих неподалеку в парке. Игорю было одиноко, и он слонялся мимо всех этих сидящих и неподвижно смотрящих прямо перед собой людей. И взгляд у него был таким же: отчаянно-бессмысленным. Наконец он увидел свободную скамейку и поспешил занять ее. Одиночество, алкоголь и время суток располагали к самоедству, чем Игорь и не преминул заняться:

«Марго просто-напросто обнулила меня, и это ее пьяное, разлитое на лице выражение счастья не было наигрышем – она искренне увлечена этим кем-то в „Мерседесе“, как, интересно, его зовут, черт возьми? Хотя при чем здесь его имя?! После того как ты ощутил свою мужскую малость, собственное ничтожество, как ты сможешь знакомиться с очередной женщиной, приглашать ее на ужин, звать к себе домой и тащить в постель? Как, если тебе дали понять, что ты никакой не мужик?! Ты никто, если у тебя нет чертова „Мерседеса“!

Честное слово – позвонить, что ли, отцу, пусть даст денег столько, сколько нужно для того, чтобы соответствовать всем этим современным девичьим представлениям о мужской силе и состоятельности?! Все они животные, – подумал он вдруг с отчаянной яростью, – похотливые животные, которым нужны деньги, и ничего, кроме денег! Этот «Мерседес» небось здоровенный квадратный весельчак с румяной мордой и крепкими, литыми кулаками. Уверен, что пробьет с их помощью дыру в небе, если понадобится, сам весь такой отчаянно брутальный и обязательно говорит вместо «что» – «чо». Это уж непременно… А ты, – продолжал горестно думать совсем захмелевший Игорь, – уныло живешь по законам того клуба приличных дипломатических сынков, в котором тебя воспитали. Где джентльмена определяют манеры и сдержанность. Во всем и всегда сдержанность – основное качество шпиона. Если кто-либо смог заметить на твоем лице признаки гнева, радости или печали, ты недостаточно силен, следовательно, дурно воспитан, следовательно, не профессионален. «Мерседес» никогда не носит свое в себе, он постоянно открыт. И с ней он открыт и уверен в себе, и ей нравится эта его уверенность. И потому она счастлива».

Ту ночь, проведенную вблизи «Репки», Игорь вспомнил сейчас не случайно. Он вдруг подумал, что никогда не знакомился с женщиной «просто так». Не умел. Всегда начинал строить какие-то далеко идущие планы и этим отпугивал от себя девушек, которым эти его планы казались чересчур обязывающими. Отлюбили и разбежались – чего уж проще, недоуменно словно вопрошали они и оставляли Игоря с его серьезными намерениями наедине.

Игорь смотрел на дорогу сквозь ветровое стекло отцовского автомобиля и думал о том, что все эти Авели, масоны и Сеченовы – ничто в сравнении с тем, что произошло у него с Марго. «Когда у тебя умирает мама, ты как можно быстрее хочешь найти ей замену. Причем такую же немудреную и надежную». Мать Игоря была обыкновенной женщиной, и Марго в роли жены он видел такой же, обыкновенной, которая мечтает родить двоих, а то и троих детей и раз в год выезжать к морю, чтобы потом говорить об этом до следующего отпуска.

«Но ведь она оказалась совершенно не такая, я сам виноват в том, что придумал себе этот образ. Я просто не смог ее как следует увидеть, заставить ее быть именно такой. Настоящий мужчина, а ко мне это определение никак не относится, обязан заставить женщину согласиться с тем образом, который он создал в своем воображении. Марго смогла бы реализовать этот образ, точно смогла. Все беды происходят из-за недоговоренностей, мы боимся выглядеть смешными, всегда надо быть самим собою, а не восковым абсолютом, как учила семья и школа. Да что там семья? Что там школа? Привык все валить на других, слабак! Да я сам всю жизнь стремился соответствовать какому-то нелепому идеалу порядочности, и вот результат! Я приносил Марго цветы и выводил ее из себя разговорами о философии Шопенгауэра и Ницше. А ей нужен был мужик, властный и сильный… И самое главное теперь – подняться. Подняться и не сломаться с этой Пэм. Тут нужно будет не просто сыграть, иначе если она почувствует мою неуверенность, то никакого пухлого амура не заставишь выстрелить ей в сердце стрелой. Словом, нужно быть мужиком, а не рохлей».

Он вдруг снова вспомнил ту сцену, когда Марго садилась в «Мерседес», и явственно увидел, что вытворяет этот брутальный обладатель литых кулаков с ней, как он делает ее покорной и податливой тварью. Игорь зажмурился, решив, что это гнев заклокотал в нем, однако нашел в себе силы признаться, что это вовсе и не гнев, а обычная похотливая ревность, которая всегда рождается на ущербном комплексе собственной неполноценности, сокрытом в той самой непостижимой глубине человеческого естества, именуемого Игорем Андреевичем Лемешевым. И поскорее бы, черт побери, наступило завтра!

Герман. Капельница. Городок N. Март 2007 года

Геру увезли на одной из карет «Скорой», а потрепанный «уазик» с тверскими номерами при помощи инспектора ГАИ своим ходом доехал до районной больницы и замер в ожидании хозяина. Ключи инспектор передал сестре-хозяйке:

– Вот, мать, прими на ответственное хранение. Это того пряника, которому с сердцем поплохело, – инспектор был горд собой, своим бескорыстием и человеколюбием. От роду ему было двадцать три года, служил он совсем недавно и любил напустить на себя многозначительный вид. Впрочем, человеком он был неплохим, не успел еще заматереть на гаишной службе и научиться брать на лапу. За это в управлении на него смотрели косо и пытались спихнуть с пути истинного, потихоньку подучивая «молодого» тонкостям работы с «контингентом», то есть с колесящими по дорогам гражданами.

В приемный покой Геру прикатили на кресле-каталке и начали, как и положено, с оформления документов. Гера попытался слабо возразить:

– Да мне бы таблетку какую-нибудь, что ли…

– Сначала оформлю тебя, а потом и таблетку получишь, – бесцеремонно отрезала толстая медсестра, одетая поверх форменной робы в толстую фланелевую клетчатую рубаху. На пальцах медсестры были насажены тонкие золотые кольца, а в мочках ушей виднелись сережки-«гвоздики». Это было все ее богатство, как понял Гера с первого же взгляда, а куда же его и надевать, если не на работу. Пусть хоть больные видят…

– Фамилия?

– Кленовский.

– Имя, отчество?

– Герман Викторович.

Медсестра тяжело уставилась на него. Видно было, что она смертельно устала, шутки понимать отказывается, если вообще-то в состоянии их понимать. Выражение ее лица из равнодушного стало злобным:

– Ага. Ты бы еще Лениным назвался, Владимиром Ильичом.

– Да я не вру, – Гера достал из кармана паспорт, протянул ей, – вот, убедитесь сами.

Медсестра, не отрывая своего тяжелого взгляда от лица Германа, молча взяла его паспорт и раскрыла на нужной странице. Ошалело взглянула на фотографию цивильного Геры, упакованного в строгий деловой костюм, и сравнила ее с оригиналом. Потрясла головой и картинно протерла кулаком поочередно оба глаза:

– Однофамилец, что ли?

– Ну конечно, – Гера был бы рад признаться, что он – это он, но в таком случае все их с генералом Петей предприятие, и так весьма сомнительное, пошло бы коту под хвост. Приехали бы, прилетели журналисты из Москвы, местная власть в полном составе заявилась бы на поклон, словно проник в город N ревизор из столицы, в выпусках новостей и на лентах в Интернете заверещали бы на разные лады: «Высокопоставленный чиновник администрации попал в больницу уездного города N при загадочных обстоятельствах». Всего этого было бы достаточно для очередного укола тщеславия, но Гере это чувство давно перестало заменять реальности жизни. Добившись к тридцати годам высочайшего положения в обществе, он вдруг успокоился и стал смотреть на многие вещи иначе.

Лесть, окружавшая его со всех сторон, никогда не воспринималась им как что-то иное, чем лесть. Он и сам льстил, когда полз наверх. Был готов к молниеносному отражению любой атаки профессиональных интриганов и для этой цели собственноручно начал собирать компромат на всех, кто мог, хотя бы и теоретически, повредить его карьере в будущем. Гера был человеком Сеченова – это было всем известно, и группировка генерала Пети была самой сильной группировкой в кремлевском поднебесье, однако ветер никогда не дует в одну сторону, и под луной ничто не вечно. Протекторат генерала тяготил Геру, и он мечтал о выходе из-под крыла своего благодетеля, опрометчиво списывая генерала Петю в скорый политический утиль.

«Вот пройдут выборы, и его непременно вытурят. Кому нужен этот старый черт? – рассуждал Герман про себя, смотря в удаляющуюся спину Сеченова, выходившего из Гериного кабинета. – Сыграть собственную партию и стать как минимум главой администрации. В карьере еще не поставлена точка. Точка – это президентство, а до него гипотетически можно вырасти. Да, не повезло родиться на десяток лет пораньше, и не в Москве, а в Питере. Не повезло поработать в Смольном и там познакомиться с нынешним „царем горы“. Ну и что! Если и впрямь существует это предсказание полоумного монаха, если оно правдиво, если я, Герман, смогу его прочесть, то еще неизвестно, как фантастически может выкружить его судьба. Главное, что жизнь дала понять, что нет ничего невозможного».

– А похож. Прямо вылитый, только этот помоложе и посимпатичнее, – толстуха медсестра продолжала рассматривать его паспорт, сравнивая фотографию с отложившимся в ее памяти обликом публичного Геры, чье изображение было щедро растиражировано СМИ. – Надо ж тебе, как свезло-то! И фамилия у тебя с ним одинаковая, и морда, то есть, простите, лицо как будто срисовано.

– Мне бы от сердца чего-нибудь, – взмолился Гера, ощутив новую серию беспорядочных ударов в груди.

– Да сейчас, сказала же. Вон и доктор уже идет, все равно без него тебя лечить не начнут, а он тут один на три корпуса. Это тебе не Москва, – сестра еще раз заглянула в паспорт и хмыкнула, – Герман Викторович.

Доктор оказался ровесником Геры, и это было здорово, так как лечить ему еще не надоело и профессиональный цинизм не вытеснил из сложной докторской души последнего сострадания. Он прикрикнул на бегемотоподобную медработницу, и та, нехотя встав со стула и совершенно неожиданно для Геры вытащив его из кресла-каталки, запросто подняла и уложила на кушетку. Засучила брючины, подняла к подбородку свитер и майку, налепила куда следует электроды и сделала кардиограмму.

– Мерцалка, – изрек ровесник Геры и с важным видом поправил на лбу свой докторский колпак, – пароксизм. Будем купировать.

Так Гера попал в отделение кардиореанимации районной больницы города N, расположенного аккурат посредине между Москвой и Костромою. Гере в какой-то степени повезло: в облезлой палате, где лежали сорок человек, готовых в каждую секунду упокоиться с миром, нашлось местечко возле окна, да еще и отделенное ширмой из белой вискозы, натянутой на каркас. Толстая медсестра с видом галерного раба, мечтающего о восстании и лаврах Спартака, с грохотом приволокла капельницу на колесиках и принялась прилаживать ее к Гере. С первого раза не получилось, она выругалась, опять куда-то ушла, и не было ее минут пятнадцать, а сердце все не успокаивалось, и Гера возненавидел эту толстуху до зубовного скрежета и зуда в костяшках кулаков. Однако, понимая, что от обиженной жизнью медсестры сейчас буквально зависит его жизнь, решил виду не подавать, вести себя смирно, как и подобает пациенту реанимации, чьи претензии на жизнь зачастую являются сильно завышенными.

Медсестра перетянула ему руку выше локтя жгутом и процедила:

– Кулаком работай.

– Чего? – не понял Гера.

– Кулаком, говорю, работай! Вот так вот сжимай его и разжимай. Тупой, что ли?!

Гера послушно сделал все, как она просила. Локтевая вена набухла, и медсестра вставила в нее здоровенный катетер. Прилепила его для прочности пластырем к руке, поглядела, как капает в накопитель наверху прописанное доктором средство, и собралась уходить.

– А что мне делать, когда капать перестанет? – Гера внутренне замер, ожидая очередного проявления медсестрой ее «салонного воспитания». Он не ошибся:

– Кричи громче.

– Кричать? А вам разве сложно иногда проверять, как тут у меня дела?

– Ты чего, обкурился?! У меня тут сорок вас, полужмуров, да еще и в женском отделении приглядывать приходится. Я чего тебе тут, за пять тысяч в месяц, может, стриптиз должна отплясать? Сказала кричи, значит, кричи. Нужно будет, так и голос прорежется.

Медсестра-монстр ушла по своим делам, и сквозь свою ширму Герман слышал ее вопли в разных местах палаты. С другими больными она вообще не стеснялась в выражениях, и Гера подумал, что, видимо, его фамильное и портретное сходство с самим же собой все-таки сыграло с сестрой злую шутку, заставив ее слегка изменить свой лексикончик.

Содержимого в капельнице хватило на целых два часа, и в течение всего этого времени никто не заглянул к Гере. Он и рад был этому, тем более что средство, назначенное врачом-ровесником, оказалось действенным, и Герман с восторгом ощущал, как неистовый музыкант-ударник начинает выдыхаться и сердце все менее охотно участвует в его сложном соло на барабанах, становясь прежним, точным и бесхлопотным.

Наконец, когда последняя капля лекарства приготовилась перейти из своей перевернутой книзу горлышком бутылки в кровь Германа, а сам он приготовился нарушить скорбный покой реанимации громогласными призывами медсестры, к нему все-таки заглянули…

…Это была удивительно милая, худенькая и очень изящная девушка, которой решительно никак не могло исполниться более двадцати пяти лет. Одета она была с подчеркнутой аккуратностью и была абсолютной противоположностью толстухе, на появление которой Герману только и приходилось рассчитывать. Лицо неожиданной пришелицы было мало того что милым до умопомрачения, оно было столь же умным: лоб чист и высок, носик точеный, но не остренький, словом, такой, какой надо, волосы, прядь которых выбилась из-под белого накрахмаленного колпака, рыжие, а большие, продолговатой формы глаза – зеленые. Губы полные, сочные, подбородок волевой: в профиль ни дать ни взять – римская патрицианка. Герман, потерявший на мгновение способность членораздельно говорить, залюбовался этим лицом. По своему обыкновению поспешил найти в нем признаки вульгарности, обыденности, словом, соответствия месту, где она работает, но ничего не нашел и признался самому себе в том, что девушка красива и, что самое прекрасное, она красива абсолютно неожиданной красотой и оттого интересна и вызывает вполне понятное желание ее изучить, познакомившись поближе. Герман никогда не относился к робкому десятку, тем более что проживание на его жилплощади эгоистичного персидского кота давно породило в нем навязчивую мечту встретить ту, которая могла бы заменить Настю, а Настя все еще была для него больной темой. С ее уходом он примирился, но с пустотой, возникшей рядом, примириться не смог, и часто по ночам Гера рассказывал коту о своих вожделениях, а кот, которого Гера из чувства мужской солидарности не стал лишать радостей жизни, делал вид, что внимательно слушает, а сам украдкой стрелял глазами, намереваясь слинять на улицу в поисках этих самых радостей.

– У вас глаза персидской княжны, – вдруг неожиданно выпалил Гера и поймал себя на том, что он высматривает на пальце девушки обручальное кольцо. Кольца он не обнаружил и от этого улыбнулся еще шире.

– А у вас, – девушка перекрыла капельницу и ловко удалила катетер из его вены, – у вас не типичные для реанимации позывы говорить дежурным медсестрам комплименты.

По тому, как она это сказала, сразу стало ясно, что она и впрямь умна, голос ее звучит так, как и должен звучать голос красивой женщины, то есть красиво и глубоко, а дежурство ее только началось.

– Вовсе нет. Зачем вы говорите о себе во множественном числе? Ваша ммм… коллега достойна совершенно других комплиментов, а мои позывы развились бы и у вдребезги инфарктного больного. При виде вас болезни сердца перестают быть конкурентоспособными и сердце, готовое остановиться, начинает биться с новой силой, словно ему батарейки заменили.

Рыжая медсестра поглядела на него чуть внимательнее и дважды моргнула.

– Ваши глаза словно бабочки, – продолжал Гера вешать красные флажки, как при облаве на волка. – У вас ресницы – это крылья махаона. Никогда не видел ничего подобного.

Подействовало, улыбку он заслужил. Не пошлую, а признательную. Сейчас мало можно встретить мужчин, которые действительно умеют делать то же, что умеют делать все, то есть ухаживать, но делают это красиво. За это и признательность.

Она ничего не ответила, просто улыбнулась. И повезла, милая, эту скрипящую колесиками капельницу куда-то, впрочем, не важно куда.

А через десять минут Геру посетил врач-ровесник. Он присел прямо на прикроватную тумбочку, пощупал Герин пульс, остался доволен и спросил:

– Вы как?

– Плохо, доктор, – солгал Гера, – все еще плохо. Давит, колет…

– Ну, ничего. Вы же у нас, вот и будете лежать, покуда не поправитесь.

– С удовольствием, – сказал Гера и вспомнил выбившуюся из-под накрахмаленного колпака прядь рыжих волос, – с огромным удовольствием.

Игорь Лемешев. Рим, виа Венето. Раунд-рум посольства США. 29 июня 1992 года

– Сэр, ваша фамилия есть в списке гостей?

– Разумеется. Моя фамилия Лемешев.

– Один момент…

Игорь стоял у входа в здание посольства США: полукруглый современный фасад резко контрастировал с классической застройкой центра Рима. Отчасти вызывающий контраст приглушал буро-красный тон облицовочного кирпича, но даже это не спасало здание от эпитетов «уродливое» и «идиотское», которыми давно, с самого момента постройки, наградили его римские аборигены-острословы. У итальянцев под языком всегда было довольно колючек, которыми они щедро награждают все, что вызывает их неприязнь. Но Империя всегда Империя, для нее, помимо всего остального, превыше всего демонстрация статуса «самой-самой» и совершенно наплевать, что это будет статус самого уродливого здания посольства в Вечном городе. В конце концов, это не важно, ведь «статус-кво соблюден, и плевали мы на каких-то там макаронников с их жалкими потугами на мировое культурно-эстетическое господство» – типичный образчик американской державной морали.

Игорь вспоминал последние наставления отца, данные во время завтрака и последующей, донельзя нудной прогулки в саду. Нудной оттого, что сомнения вчерашнего дня, взращенные на похмельном поле депрессии, с приходом нового дня без остатка улетучились. Прелести чаровницы Марго, доставшиеся какому-то бандюге, новый день превратил в разбитые суставы старой, предназначенной в татарское азу лошади, и ничего не осталось от вчерашнего сожаления к самому себе. Наоборот, будущее кружило Игорю голову и будоражило воображение. Само собой, нудный папин инструктаж был проигнорирован, и, усевшись на заднее сиденье посольского черного и лакового, как рояль, лимузина, Игорь тотчас забыл о предупреждениях, наставлениях и прочей, как он считал, ерунде. Единственным, что запало ему в душу, были слова отца, сказанные в самом конце их прогулки: «История знает немало примеров того, как одна женщина смогла повлиять на судьбу миллионов людей. Вспомнить хотя бы адмирала Канариса, однажды обратившего внимание на прелести Маты Хари, и то, что из всего этого вышло. Дерзай, тебе все карты в руки. Мы с Сеченовым продумали все до мелочей». Поэтому главное теперь – это Пэм и белый смокинг и…

– Простите, сэр, но в списке заявлен сотрудник российского посольства Эндрю Лемешев. Так это вы?

Голос морского пехотинца из охраны посольства прервал поток его мыслей, и Игорь механически ответил:

– Да. Это я.

– Но, сэр, ваш возраст не может быть пятьдесят четыре года, как здесь указано, – пехотинец немного настороженно посмотрел на Игоря, и тот, опомнившись, картинно хлопнул себя по лбу:

– Ну да, разумеется! Это мой отец, ему нездоровится, вот и прислали меня вместо него.

– Ваш «ай-ди», пожалуйста.

Игорь показал свой паспорт:

– А что, какая-то проблема?

– Я должен выяснить насчет вас, сэр. Подождите немного.

Игорь, для вида недоумевая, пожал плечами, но все шло так, как и предполагал отец. Несовпадение формальностей, сейчас они проверят, что это за сын такой, позвонят в российское посольство, где этого звонка с нетерпением ждут, и его пропустят. В начале девяностых, когда о Бен Ладене не было известно никому, кроме разве спецслужб, когда «Талибан эрлайнз» не разрушила еще Близнецов – символ американской веры в собственное благополучие и неуязвимость, охрана посольств, тем более в старой Европе, была не очень-то придирчива. Не было еще в американцах того страха, который навсегда поселится в подсознании целой нации спустя девять лет. И поэтому пехотинец, который появился спустя несколько минут, всего лишь вручил Игорю его паспорт, улыбнулся и заявил, что все о’кей…

…Собственно фасад был полукруглым из-за того, что зал приемов, так называемая Круглая комната, или Раунд-рум, был и впрямь круглым помещением, половина которого выдавалась наружу, делая посольство бочкообразным, словно живот завсегдатая закусочной «Уэнди». По всему пространству этой паркетной окружности рассредоточились группы людей «официального» типа:

Сухопарые дипломаты, каждый из которых имел на носу очки в золотой оправе, и складывалось впечатление, что это их особый дипломатический кич.

Военные атташе, от фраков и смокингов которых за милю разило Вест-Пойнтом и тезисами доктрины НАТО.

Женщины в вечерних туалетах облегченного типа: много открытого тела и самая малость черного шелка.

И среди всей этой публики НИКТО не был одет в белый смокинг, враз превративший Игоря в хрестоматийную белую ворону, ну, или во€рона, если соблюдать половые различия. Игорь вмиг почувствовал себя изгоем, истинным отщепенцем, клоуном! Сухопарые дипломаты, подтянутые военные атташе, официальные статс-дамы – словом, все присутствующие мгновенно обратили на него свое внимание, и несчастный Лемешев сделался объектом шуток и насмешек. Все тут же принялись спрашивать друг у друга, кто этот «парень в медицинском халате», откуда он, а уж после того, как узнали, что он из России, то здесь предела сарказму и вовсе не стало.

– Что же вы хотите от этих русских? – снисходительно обращаясь к окружающим, говорил какой-то англичанин, кажется, советник по культуре. – Они лишь недавно вылезли из своих земляных нор, где одновременно проживали сразу по нескольку семей. Требовать от них и малейшего намека на вкус было бы слишком жестоко…

Произнесено это было даже не вполголоса, а громко и без всякого стеснения. Игорь отчетливо расслышал каждое слово и, стараясь сдерживать мгновенно вспыхнувшую в нем ярость, сделал вид, что ничего не понял. Он бесцельно расхаживал среди всех этих государственных чинуш, держа в руке бокал с шампанским, напустив на себя вид скучающего денди, которому в общем-то безразлично, что там сказал какой-то английский «юморист».

Колкости продолжались. Многие из гостей уже в открытую при виде его принимались хихикать, но Игорь крепился как мог, дав самому себе обещание продержаться на проклятом приеме еще минут пятнадцать, а затем спокойно удалиться. Что он будет говорить отцу, как объяснит свое бегство, он еще не придумал, но решил, что в любом случае завтра и ноги его не будет в этом городе и вообще в стране. Купит билет, если не будет на московский рейс, то куда угодно: в Питер или в Киев, и к чертовой матери отсюда! Он в эти игры не играет! И вот когда отведенные им самому себе «минуты вежливости», по его собственному ощущению, подошли к концу и он стал потихоньку продвигаться к выходу, до его ушей вдруг донеслись слова какого-то, по-видимому, восточного дипломата, турка или араба. Этот оливковый джентльмен надменно процедил сквозь зубы, обращаясь к двум своим слушателям, японцу и пожилой даме в легкомысленных брючках:

– Этот гяур напялил на себя белые одежды неспроста. Русня вот-вот выбросит белый флаг, он для них почти уже превратился в государственный.

Этого Игорь вытерпеть не смог. Он быстро подошел к смуглявому обидчику и ткнул его кулаком в подбородок. Тот упал прямо на даму в легкомысленных брючках, которая тотчас завизжала, словно свинья под ножом мясника. А тем временем Игорь вышел на середину залы и, уже совершенно не контролируя себя, чувствуя, что вновь появилось внутри его то же самое ощущение, что и три дня назад там, в московском дворе, очень громко и отчетливо произнес по-английски:

– Вы все, каждый, посмотри на меня. Что ты видишь? Скажи мне, что ты видишь?!

…Вновь та же бесконечная пустыня – песок и камни, но сейчас вдалеке, почти на линии горизонта, появилась крошечная фигурка. Она не росла, не приближалась, но с ее возникновением в лицо стал дышать такой жар, словно открыли дверцу угольной печки. Руки обрели силу, голова прояснилась, и он вдруг понял, что одной только силой мысли может двигать камни, лежащие на песке…

…Сухопарые дипломаты молотили друг друга ногами и кулаками. От них не отставали военные атташе, проявляя чудеса владения приемами рукопашного боя. Слышались вопли: «Это тебе за наши Мальдивы, английская свинья!» и «Сдохни, американский агрессор!». Статс-дамы царапались, кусались, били друг друга крохотными сумочками-ридикюлями. И посреди всеобщей свалки стоял довольный Игорь и громко хохотал, наблюдая за этой враз растратившей свою чопорность и забывшей приличия толпой.

Внезапно он ощутил за спиной чье-то присутствие. Именно ощутил, так, словно стоявший сейчас сзади пытался взглядом просверлить ему затылок. Игорь резко повернулся и увидел ту, ради которой он пришел сегодня на этот прием, где события приняли столь неожиданный оборот. Перед ним стояла девушка, на вид лет двадцати пяти, не больше. Черный брючный костюм, белая блузка и никакой косметики. Она девушке была ни к чему, настолько свежими природными красками дышало ее лицо. Тонкие черты, словно скульптор не один месяц корпел над чуть тронутым коричневым цветом куском превосходного мрамора, вырубленного в Каррарских копях. И в то же время ничего безжизненно-холодного в этом лице не было. Оно дышало свежестью и греховной, манящей к себе страстью. Огромные черные глаза с интересом разглядывали Игоря, а полноватые, неестественно яркие губы были растянуты в напряженной и неискренней улыбке. Выражение глаз настолько не соответствовало этому подобию радости, что лицо казалось фотоколлажем, составленным из его собственных снимков, выражающих в разное время разные же эмоции. Игорь, на этот раз не чувствующий ни малейшей усталости после содеянного, а, наоборот, ощущающий небывалый прилив сил и вдохновения, в свою очередь улыбнулся и протянул девушке руку:

– Меня зовут Игорь.

– А меня зовут Пэм, – девушка не подала ему руки, и рука Игоря на некоторое время повисла в воздухе.

– Пэм? Это как Памелу Андерсон? А почему вы не принимаете участие в веселье, Пэм? Не любите выяснять межгосударственные отношения подобным образом? Ха-ха-ха!

– Ну почему же? Просто боюсь, что мое участие было бы излишним. Ведь я, в конце концов, и есть приглашающая сторона, а это как-то неприлично – сначала позвать в гости, а потом начать крушить физиономии. И я просто Пэм. Так меня назвала мать, поэтому Пэм и никак иначе. У Памелы Андерсон кривые отвратительные ножки и накачанная силиконовая грудь, так что я не желаю иметь с ней ничего общего. Если вы не возражаете, то у меня к вам несколько вопросов, но не здесь. Здесь сейчас есть работа только для охраны.

– И видимо, для «Скорой помощи», – усмехнувшись, поддержал ее Игорь.

Они молча, один за другим выбрались из Круглой комнаты, аккуратно переступая через поверженных дипломатов и увертываясь от пролетавших мимо предметов женского и мужского туалетов, а также бокалов, башмаков, бутылок – словом, всего, чем дерущиеся люди норовили попасть друг в друга. Навстречу им по коридору бежали несколько морских пехотинцев, вооруженных резиновыми палками, на Игоря и Пэм они не обратили никакого внимания, словно они и вовсе не существовали.

– Напротив есть прекрасный ресторан, там уютно, хорошо кормят… Как вам мое предложение, Эгер?

– Игорь. И-г-о-рь.

– Э-ги-е-р. Нет, – она рассмеялась, и смех ее был обворожительным и милым, словно перезванивали льдинки в оттепель. – Я никогда не смогу правильно выговаривать эти греческие имена.

– Нет проблем. Я не обижусь. А предложение хорошее. Почему бы и нет. Только не просите раздельный счет, я дорожу своим мужским достоинством.

Петр и Авель. Правила допроса. Москва. 1796–1992 годы

Генерал Петр Сеченов, за глаза прозванный теми, кто знал его по службе, Торпедой, сидел за столом и ел яблоко. Он аккуратно снимал с него тонкую кожицу с помощью ножа, да так ловко, что непрерывная полоска яблочной кожуры сворачивалась в спираль. Затем он разрезал яблоко на тонкие ломтики, придирчиво осматривал каждый – нет ли зернышек – и уж потом с аппетитом клал яблочный ломтик в рот и принимался с хрустом его разжевывать. На столе стояло целое блюдо отборных плодов, и перед тем как взять очередной, Сеченов долго, словно недоумевая, какое же ему выбрать, рассматривал эту гору яблок, поворачивая блюдо по часовой стрелке. Помимо блюда на столе стояла лампа на гибкой «ноге». «Нога» крепилась одним концом к тяжелому железному основанию с кнопкой выключателя, а к другому был прилажен плафон с ввернутой в него мощной электролампой свечей в триста, не меньше. Свет лампы был направлен в лицо старика, сидевшего напротив. Руки его были заведены за спинку стула и скованы наручниками, ноги привязаны к ножкам, прикрученным к полу. Глаза у старика были закрыты, и могло сложиться впечатление, что он спит. Сеченов, казалось, был настолько поглощен процессом поедания яблок, что не обращал на своего визави ни малейшего внимания. Наконец он расправился с очередным хрустящим сочным плодом, отчего-то вздохнул и очень спокойным, будничным голосом произнес, обращаясь к старику:

– Яблока хотите?

Старик вздрогнул. Свет нестерпимо жег ему глаза, и он лишь слегка приоткрыл их, отчего стал немного похож на китайского мудреца Лао Цзы.

– Уберите свет, умоляю… – в голосе старика стояли слезы, – за что вы меня схватили? Где я? Кто вы такой?

Сеченов левой рукой наклонил лампу в другую сторону, и теперь она освещала блюдо с яблоками.

– Ах да… Простите насчет света. Я давно не допрашивал, так сказать, «соло», и вот видите, совершенно растерял все навыки. Осталось в голове лишь это, из хрестоматии для лейтенантишек: «Первое правило интенсивного допроса – всегда светите подозреваемому в лицо так, чтобы он слышал только ваш голос…» Видите, помню теорию, а все практические навыки что-то растерял. Знаете, последним, кого я допрашивал, был, кажется, один офицер из «Моссада», и происходил этот допрос лет пятнадцать назад. А потом, это было, кажется, даже и не в России, а не то в Восточной Германии, не то в Будапеште… О! Точно! Как же это я мог забыть! Точно, в Будапеште! – Сеченов откинулся на спинку стула и, закинув руки за голову, сцепил пальцы на затылке. – А вы не были в Будапеште, дорогой Леонид Семенович?

– Нет… Послушайте…

– Разве не были? Так-таки и ни разу? А зря. Как там у Ремарка: «Не могу забыть золотые сады Будапешта»? Ну, ладно… Это все была прелюдия соль минор. Сейчас я вас стану спрашивать о чем-то, что вызывает мой живейший интерес, а вы станете мне отвечать. Очень подробно и обстоятельно. Поверьте мне, это в ваших же интересах – отвечать подробно. А перед тем как мы начнем наш диалог, посмотрите на меня. Да откройте вы глаза, я убрал лампу. Ну? Узнаете вы меня?

Старик несмело поднял дрожащие веки и взглянул на генерала. Прищурился на мгновение и слабо усмехнулся:

– А мне сразу показалось, что вы не очень-то финн.

– Да уж. Тут вы правы. Это хорошо, что вы меня сразу узнали, теперь дело пойдет быстрее. Мне не надо будет задавать вам наводящих вопросов. Помните, по какому поводу к вам обратились?

– Да-да.

– Подробнее, пожалуйста.

– Я должен был попытаться установить подлинность какого-то исторического документа.

– Какого именно?

– Зачем вы спрашиваете? Ведь вы сами прекрасно знаете, что это за тетрадь.

Сеченов облокотился на стол и на сей раз сцепил руки перед собой:

– Я-то знаю. А вот откуда об этом знаете вы?

– Я ничего о тетради не знаю…

Сеченов досадливо поморщился:

– Леонид Семенович, вы, видимо, не понимаете, по какой причине вы оказались здесь. Более того, если бы вас здесь не было, вас бы вот уже как, – он поглядел на часы, – двое суток не было бы вообще нигде. Вы дали мне понять, что вам знаком автор текста, и тем самым спасли себе жизнь. Пока мы здесь с вами беседуем, вам ничто не угрожает. Стоит вам оказаться за пределами этой камеры, и ваша мирная старость прервется самым трагичным образом.

Старик закашлялся, Сеченов терпеливо ждал, когда тот закончит, затем подошел к нему, вынул из кармана накрахмаленный белый носовой платок и вытер старику его слезящиеся глаза.

– Снимите с меня наручники. Я не собираюсь вырывать себе язык, – попросил Ловчиновский.

– Увы… – генерал развел руками, – я сторонник классических поз. Это допрос, а не «Камасутра». Во время допроса положено держать руки в наручниках, мой дорогой. Так вы станете говорить, или мне вспомнить еще какой-нибудь немудреный прием из хрестоматии для лейтенантов ГБ?

– Не надо, прошу вас. Я расскажу. Ответьте только вы мне вначале на один вопрос. Зачем новой власти понадобился монах Авель?

Сеченов наклонил свою голову к голове старика и в упор взглянул на него:

– Затем же, зачем и всякой власти до этого. Итак?

…Государыня Императрица Екатерина Великая скончалась от удара утром шестого ноября одна тысяча семьсот девяносто шестого года, и событие это потрясло основы Российской империи так, что в самой империи всех перетряхнуло, а со дна подняло всякую муть. Кто-то со смертью этой, безусловно, проиграл, например Платоша Зубов. Умом сделался прискорбный и ходил, вываливши язык, чисто собака. Придя в себя, разменял царское ложе на жесткое седло командира Изюмского конного полка.

Другой же Платон, Лемешев, когда еще и смерть не взяла земной владычицы, а лишь услышав о ее агонии, велел заложить крепкую, с зарешеченными оконцами карету и, взяв самых надежных людей, вооруженных так, словно готовились к штурму Измаила, погнал в Шлиссельбург. Явившись в тюремный замок в третьем часу ночи, он растолкал мирно спящего полковника Кулебякина и уединился с ним для секретного разговора в одной из комнат, перед входом в которую выставил охрану. О чем шла речь между начальником Тайной экспедиции и комендантом тюрьмы для опасных государственных преступников, в точности неизвестно, ибо подслушивающие устройства в обиходе таких учреждений появились много позже. Зато известно доподлинно, что заключенный по имени Авель немедленно после этого разговора был из камеры под конвоем препровожден в ту самую карету и увезен Лемешевым в неизвестном направлении…

… – Я что-то в толк не возьму, Леонид Семенович, дорогой. Ведь Лемешев-то начальником в Экспедиции никогда не был! – Сеченов выглядел очень серьезным и слушал внимательно, не проронив ни слова. И только теперь, когда допрашиваемый им искусствовед, перевезенный по распоряжению генерала в Москву и сидящий сейчас в камере секретной подмосковной тюрьмы «Домодедово-3», сделал паузу, генерал задал свой первый вопрос. У искусствоведа пересохло в горле.

– Дайте глоток воды. Пожалуйста, – старик провел языком по пересохшим губам.

– Воды нет. Хотите кусок яблока? В нем витамины, фруктоза – питает мозговые клетки. – Сеченов отрезал от яблока аккуратную дольку, вышел из-за стола, подошел к старику и положил тому дольку в рот. – Вам сейчас нельзя заговариваться, а вы начали, как вижу. Так при чем тут Лемешев?

Старик прожевал яблоко, с трудом сглотнул, перевел дух и ответил:

– Платон Лемешев был тайным советником и действительным руководителем предтечи вашего же родного учреждения. На бумаге Тайной экспедицией управлял кто-то другой, я сейчас не вспомню его фамилии, кажется, Макаров или… Нет, не помню. Но он в любом случае был номинальной фигурой. Всеми важнейшими вопросами Лемешев занимался лично.

– Вы уверены?

– Я хорошо помню архивные документы.

– Хорошо, допустим. Продолжайте, пожалуйста.

…На престол российский взошел Павел. Вернее сказать, не взошел, а дорвался до власти. Мечтал перевернуть все с ног на голову, был ненавидим собственными дворянами и платил им тем же. Лишь Платона Лемешева, ставшего монарху лучшим другом, он по-настоящему боготворил, слушался его во всем, и мог Платон Никитич бывать у императора запросто и во всякое время.

И вот однажды, а было это на рождественской неделе следующего года, за картами, во время особенно удачного виста, Павел вдруг, совершенно, как ему казалось, неожиданно, задал Лемешеву вопрос, которого тот давно ждал:

– А все же, господин генерал, откуда тебе наперед было точно известно о кончине моей матушки?

Слово «матушка» Павел произнес со злой издевкой и злорадно улыбнулся: мать ненавидел всю свою жизнь, и теперь, после ее смерти, это чувство в нем не угасло, словно питаемое от тлеющей ветоши собственной его, Самодержца Всероссийского, души.

– Ваше Величество, предугадывать дела такого рода есть моя служебная обязанность перед Вашим Величеством, – Лемешев преданно поглядел на императора и скинул даму пик.

– Это весьма похвально, – Павел задумчиво посмотрел на карточный столик, искусно набранный из драгоценных палисандровых плашек, и накрыл даму тузом. – Ваша дама убита, – сказал он, на минуту задумался и, вдруг просияв, воскликнул: – Вот фраза, изрядная для сочинителя находка! Ах, как бы и я хотел что-нибудь сочинить на манер Плутарха или Гомера. Да… Так вы говорите, что предугадали сие? А знаете ли вы древнюю мудрость восточную о том, что ложь в малом дает неверие в большем, любезный мой Платон Никитич?

Лемешев густо покраснел (еще и не то умел на лице выделывать) и извинительным тоном ответил:

– Простите меня, Государь. Я не хотел трогать ваш напряженный государственными хлопотами рассудок этою малостью, но вы и сами будто прорицатель. От вас невозможно утаить ничего даже мне, тайному советнику. Есть один монах. Невежда из мужиков, но говорит он так, словно бы и сам видел те чудеса, о которых рассуждает. Он и касательно покойной Императрицы сделал предсказание. От него ведаю о некоторых будущих днях.

Павла словно подбросила вверх невидимая сила. Он вскочил и принялся по своему обыкновению бегать по карточной комнате, натыкаясь на низкие голландские кушетки:

– Как?! Как же вы могли столь долго ни о чем этаком мне не сообщать?!

Лемешев со спокойной рассудительностью парировал:

– Ожидал, пока улягутся страсти, Ваше Величество. Да и людишек Куракина, прокурора нынешнего, опасаясь, перевез моего монаха в надежный приют, дабы человек Божий ни в чем не нуждался и мог записывать свои видения.

Павел прекратил свои метания по комнате, замер, топнул ногой и властно распорядился:

– Ко мне того монаха доставить, не медля ни минуты! Желаю самолично его допросить! Знать желаю, что ждет меня и род мой!

…Авеля император принял тайно, аудиенция проходила в одном из покоев Гатчинского дворца. Павел не любил Зимнего, чурался его всю жизнь, помнил об унижениях, там полученных от многочисленных маменькиных насмешников, которых та отмечала своим благоволением. Особенно Потемкина, «мерзавца Светлейшего-наипервейшего», ненавидел Павел люто и мстил ему даже и после смерти, повелев навечно укрыть останки великого государственного деятеля от народного поклонения.

Лемешев со стороны наблюдал за встречей монаха и императора, видел, как Павел смотрел на Авеля, словно пытался прожечь его взглядом насквозь. Однако монах взирал на царственную особу простодушно и честно, не проронив ни слова, ждал вопросов. Павел, маленький, тщедушный, облаченный в тесный немецкий кафтан и обтягивающие панталоны, лишь подчеркивающие кривизну его ног, пружинисто встал из кресла и принялся ходить вокруг Авеля, разглядывая его со всех сторон так, как осматривает обычно какой-нибудь мужик лошадь, выставленную на продажу в базарный день. Он несколько раз даже дотронулся до Авеля, зачем-то взялся обеими руками за мочки его ушей и с силой потянул их книзу, после чего, видя, как Авель скривился от боли, радостно и злобно рассмеялся.

– Ну вот, теперь вижу, что живой этот пришелец. А то стоял, словно истукан, идол бессловесный.

Павел вновь забрался в кресло и устроился, подобрав под себя правую ногу:

– Ну! Божий странник, речей престранных заводчик, скажи нам о нашем царствии. Сколь оно будет славным, на кого пойдем войною, сколь долго мне, Самодержцу русскому, царствовать отпустил Всевышний? Все говори, монах, без утайки. Раз уж я сам тебя звал, так можешь мне открыться, не бойся ничего.

Авель вопросительно взглянул на Лемешева, но тот лишь кивнул, мол, начинай.

– Слова мои, царь, для тебя печальные. Славы себе в деле стяжания земель российских сыскать ты не сможешь, ибо на то не останется у тебя времени. Удел твой скорбный и достоин сострадания и молитвы сокрушенной. Бедный, бедный Павел…

На императора было больно смотреть, так быстро его лицо из самоуверенного и горделивого превратилось в жалкое лицо ребенка, готового вот-вот забиться в рыданиях. Он прикрыл глаза ладонью и полушепотом сказал:

– То же и предок мой венценосный, Петр Алексеевич, сказал, когда однажды мне во сне явился весь истлевший и с угольями вместо глаз.

Внезапно Павел, видимо, осознал, что его генерал видит своего императора совершенно в неприглядном свете, и, совершив над собой небывалое усилие, выпрямился в кресле и даже попробовал улыбнуться, но вышла у него лишь жалкая ухмылка:

– Ты, инок, говори по делу, а страху и жуткостей поповских не нагоняй и геенной огненной меня не стращай. Мне это без надобности.

– Царствия твоего будет считай что и вовсе ничего. Четырех годов не продлится оно и прервано будет теми, кого греешь ты на царственной груди своей, почитая за верных слуг. Сойдешь ты в могилу в возрасте, что равен числу буквенному над входом в чертог, тобою возведенный.

– Надпись на воротах Михайловского замка? Позволь-ка… Как там… Что там написано, Платон Никитич?

– «Дому сему подобает твердыня господня в долготу дней», Государь.

– А сколько… Сколько же это букв?! Впрочем, не надо. Позже… Я сам сочту. Впрочем, нет. Сорок семь! Выходит, дожить мне до сорока семи лет? И что же дальше? Что будет со мною, а после меня и с Россией?

– Твой сын станет править, Александр, нареченный Первым. При нем француз сожжет Москву, но разбит будет и сдаст русским Париж, и за то Александру слава великая будет во веки вечные. А сам он всю жизнь свою терзаться будет, что не уберег тебя от погибели, не предупредил. С тем уйдет от дел мирских и примет постриг в дальнем монастыре. После Александра править станет Николай, а Константин отречется, убоявшись удела твоего. При Николае и явится предтеча Антихриста на Русской земле. Поднимет он бунт среди дворянства просвещенного, основы царской власти. Бунт этот зерном упадет в землю и прорастет сквозь камень, а Николай, крови дворянской убоявшись пролить и тем дать пример царской силы, дрогнет и казнит лишь некоторых, а прочих же сошлет в сибирские земли. От них и зачнется на Руси третье иго.

Павел побледнел так сильно, что стал похож на мертвеца. Губы его посинели, весь он был объят мистическим ужасом, дыхание сделалось слабым, и коли бы не Лемешев, вливший императору несколько капель эликсира, составленного для него специально и в тайности немецким лекарем, то случился бы с Павлом припадок «падучей» болезни, известной ныне как эпилепсия. Дурная кровь Петра Третьего, слывшего горьким и беспробудным пьяницей, была Павлом получена в наследство, и порой генералу Лемешеву казалось, что он вновь видит перед собой дегенеративную физиономию отравленного им мужа великой Императрицы – немки, сделавшей для России так много, что перед лицом ее заслуг навсегда померкли все ее неблаговидные дела. Да и можно ли обычный блуд назвать пороком, когда речь идет о монаршей особе, так много сделавшей для славянских земель? Ведь мы лишь люди, и не пороками мерят нас, но всяким добром, нами при жизни совершенным…

Павел меж тем пришел в себя. На щеках появился румянец, глаза из выпученных вернулись в обычные пределы, испарина на лбу исчезла. Лемешев держал его за руку и с тревогой на лице отсчитывал монарший пульс. Увидев, что император очнулся, с заботой в голосе почтительно осведомился:

– Прикажите прекратить, Государь?

– Нет… Не надо. Пусть говорит. Пусть все расскажет. Чему надлежит быть, то и свершится. Продолжай, божий человек. О коем иге упомянул ты?

– До него было на Руси два ига: татарское и польское. И оба скинула Русь с превеликим трудом. А то, что грядет, иго самое черное, самое кровавое. Начнется оно с отречения русского царя. Падет он от руки убийцы вместе со всем семейством своим, и доколе не возродится на земле Русской царская власть, будет Россия покрыта мглою. Предвижу я имя нового самодержца Российского – объединителя земель. Его вначале не увидят и примут за него другого. Тихо придет он, но громом Славы имя его прокатится по Русской земле.

– А кто из рода моего от престола отречется?

– Николай, рожденный в один день с Иовом Многострадальным, также и судьбу его повторит. Пожалеет смутьянов, да они его жалеть не станут.

Император закрыл лицо руками и заплакал. Видеть это Лемешеву было немного диковато, но сейчас он испытывал к Павлу что-то похожее на сочувствие. Во всяком случае, понимал, каково это человеку – узнать ТАКОЕ.

Однако, каким бы слабым, неуверенным в себе, мелочным ни был Император Павел Первый, он все же был Императором и нашел в себе силы успокоиться, по крайней мере внешне. Лемешев отчетливо видел, каких усилий стоило этому взбалмошному и неуравновешенному человеку взять себя в руки, вспомнив о своем положении. Павел приосанился, насколько это вообще было возможно при его невысоком росте и довольно незначительной комплекции, и изрек:

– Вот что я скажу тебе, черноризец. Уж коли ты явился мне, то это все неспроста, и через тебя смогу я предупредить своего несчастного праправнука о его скорбной судьбе, а будущему самодержцу указать его место, чтобы не усомнился, что власть его от Бога, не от лукавого. Вот тебе мой указ: повелеваю все тобой сказанное прилежно записать, а записавши – убрать в крепкий ларец под моей печатью. Пусть тот ларец стоит здесь, в Гатчине, и вскрыт будет потомком моим спустя сто лет после моей кончины. Попрошу тебя, Платон Никитич, за тем проследить с усердием. А теперь, монах, иди с глаз моих долой, покуда я не передумал. Вид твой повергает меня в уныние пред неизбежностью. Ступай…

…Спустя месяц приказ Павла Первого был исполнен Авелем в строгой точности. Однако перед тем как отвезти исписанные мелким «птичьим» почерком тетради в Гатчинский дворец, Лемешев заставил Авеля снять с них несколько копий. Это заняло еще несколько дней, меж тем Павел постоянно напоминал генералу о записях монаха. Лемешев кланялся, просил еще немного потерпеть. Наконец, когда три копии были готовы, одну из них Лемешев отвез во дворец, где ее действительно поместили в прочный, обитый железом сундук. Сам же сундук Павел собственноручно запечатал, приложив к остывающему свинцу вырезанную из меди именную царскую печать.

По настоянию Платона Лемешева Павел отослал регалии гроссмейстера обратно. Лемешев, умело играя на пристрастии императора к мистицизму, сумел убедить его в существовании прямой связи между предсказанным Авелем бунтом декабристов и масонскими интересами в России. После отказа от сана гроссмейстера Павел, сам того не ведая, подписал себе смертный приговор: из братства не выходят добровольно. Гроссмейстером стал его сын, цесаревич Константин, принявший участие в убийстве собственного отца. Павел опознал его среди заговорщиков, и последними словами его были: «Как, Ваше Высочество, и Вы здесь?»

К тому времени Лемешев основал новое тайное общество «Хранителей Державы», куда вошли несколько наиболее влиятельных вельмож империи. С помощью шантажа и интриг «Хранителям Державы» удалось вынудить Константина отречься от престола в пользу своего брата Александра. Предсказанное Авелем продолжало в точности сбываться. Масоны-иллюминаты, возглавившие неумелое восстание на Сенатской площади, чей провал был обеспечен деятельностью «Хранителей Державы», были сосланы в Сибирь, а наиболее рьяные заговорщики повешены. К тому времени постаревший Лемешев передал бразды правления тайным обществом Александру Татищеву, закончившему следствие по делу декабристов. В июле одна тысяча восемьсот двадцать восьмого года Платон Никитич Лемешев скончался.

Сундук, или ларец, был поставлен в секретной дворцовой комнате без окон, с одной только небольшой дверцей, и было ему суждено простоять там целое столетие. В марте одна тысяча девятьсот первого года комнату открыли, сундук вынесли и поставили перед последним русским царем и его супругой. Печать сбили, сундук был открыт, и Николай Романов прочитал свой смертный приговор, приведенный в исполнение спустя семнадцать лет…

… – Ваше величество… – Юровский осекся, лицо его исказила гримаса ненависти. Не было в этом лице ничего человеческого, да и не могло быть. Убийца – не человек. – Гражданин Романов, мы должны вас расстрелять, – с этими словами Юровский выбросил вперед руку с зажатым в ней револьвером. Сопровождавшие его затянутые в черное убийцы последовали примеру своего главаря. Юровский взвел курок, так легче произвести из «нагана» первый выстрел, да и точнее: ствол не вильнет в сторону. Он поднял готовое к бою оружие на уровень глаз и скомандовал:

– Огонь!

…Последний самодержец Всероссийский, оставивший престол ради наследника-мальчишки, которого он держал сейчас на руках, спокойно смотрел перед собой. То, чему предсказано было случиться, произойдет через секунду. Медлит этот комиссар. Отчего он медлит? Николай Второй видел, как проворачивается барабан револьвера, как тускло отливают медью шесть тупоконечных пуль. Седьмая, та, от которой он должен был умереть, уже приготовилась с грохотом вылететь из ствола. Царь, придерживая сына левой рукой, правой успел найти ладонь жены:

– Все как было предсказано. Прощай…

Старик прекратил свой рассказ, а Сеченов, все это время самым внимательнейшим образом слушавший питерского искусствоведа, не сразу «вышел» из его рассказа. Он некоторое время молчал и выглядел подавленным, но спустя несколько минут смог «вернуться» и уставился на своего собеседника поневоле. Медленно, взвешивая каждое слово, спросил:

– Откуда у вас такие сведения?

– Мой дед работал в ЧК с Глебом Бокием вплоть до тридцать второго года. В тридцать третьем его комиссовали по состоянию здоровья, а Бокия через четыре года расстреляли.

– Я не улавливаю связи. Нет, я слышал, что Бокий занимался разного рода чертовщиной, но при чем тут монашеские пророчества? Они что, попали к нему в руки?

– Дед говорил, что у Бокия был экземпляр. Не копия, а именно подлинник, где все то, что напророчил Авель Павлу Первому, было в точности записано. Авель сделал три копии с разными окончаниями. Понимаете, все то же самое, но в двух из них ничего не говорится о судьбе России после смерти Николая Второго, а это уже никому, кроме специалистов, не интересная история. Одна из таких копий была передана императору Павлу. Я никогда не видел документа, но, когда вы там, в гостинице, показали мне эту фальшивку, я, на свою беду, предположил, что это очередной список с одной из неполных копий. Лучше бы я промолчал тогда…

Петр Сеченов кивнул, взял с блюда очередное яблоко, а со стола нож и вместо того, чтобы яблоко очистить, вдруг с размаху насадил его на лезвие ножа, пробив плод насквозь. Прищурившись, поглядел на старика и улыбнулся по-детски искренней широкой улыбкой:

– Вот, оказывается, как много вы знаете. Что ж мне с вами делать-то, а?

Герман. Рыжая медсестра. Городок N. Март 2007 года

Напротив Геры лежал худой, как смерть, мужик, чье сходство с нежитью усиливала его чрезвычайная бледность. Периодически Гера видел, как тот шевелил своими несуразно большими ступнями, для которых не хватало короткого больничного одеяла. Время от времени мужик принимался стонать и звать маму. Германа, который чувствовал себя вполне здоровым и хотел спать, вопли мужика раздражали все больше и больше. Наконец после очередного жалобного стона, исторгнутого соседом напротив, Герман не выдержал:

– Слушай, ты, болезный. Ты бы постеснялся, а! Тебе уже шестой десяток, а ты все маму зовешь!

Мужик затих, а потом как-то очень виновато произнес:

– Да вот хоть и шестой десяток, а помирать страшно. У меня отек легких, кончусь скоро.

Гере стало стыдно. Он, может быть, впервые понял, что находится в месте, где рядом с жизнью человеческой всегда стоит большой знак вопроса. Поэтому он испытал что-то похожее на сострадание.

– Эй, послушай, – Гера помедлил, собираясь с мыслями, – кто тебе сказал, что у тебя отек-то?

Мужик всхлипнул:

– Врачи.

– Да они не знают ни хрена, врачи эти, – Гера говорил уверенно и жестко. Так, чтобы звучали его слова, не вызывая ни в чем сомнения. Он и сам верил в то, что говорил. – Если бы у тебя был отек, ты бы давным-давно окочурился.

– Правда? – с сомнением спросил мужик, но в потухших глазах его загорелся крошечный, с пшеничное зерно, огонек надежды.

– Да я тебе точно говорю! Я в детстве фильм смотрел, там всех травили ядом, от которого как раз отек легкого случался. А ты лежишь тут, звуки разные издаешь, не похоже, что помирать собрался. Знаешь, почему это?

– Почему, брат?

– Потому что если сразу не помер, то и не помрешь уже, – Гера помедлил и добавил. – Брат.

– Ложитесь, пожалуйста, прошу вас, – рыжая медсестра стояла в проходе между кроватями, держа руки в карманах халатика, и Гера впервые смог рассмотреть всю ее, с ног до головы, такую стройную и худенькую.

– Слушаюсь, – Гера шутливо поднял руки, – я просто хотел вот… – он кивнул в сторону мужика с отеком легких, – человека поддержать морально.

– Я слышала, – она улыбнулась, – вы очень добрый.

– Вы так думаете? А вдруг я злодей, которому захотелось прикинуться овечкой? Вдруг я преследую какие-нибудь ужасные цели?

– Нет. Вы не такой. Я хорошо в людях разбираюсь, – она, продолжая улыбаться, протянула ему руку: – Валя.

– Как?

– Валентина.

– Странно…

– Почему? Вернее, что? Что странно?

– Ваше имя.

– Что же в нем странного?

– В нем самом ровным счетом ничего странного нету. А странно то, что я за всю жизнь никогда не встречал ни одной Валентины, как, впрочем, и Валентина, хотя это уже не столь важно. И надо же так случиться, что именно посреди этого кошмара разбитых сердец я нашел такую прекрасную девушку с самым редким для меня именем на свете. Это знак. А вы как думаете?

Она мило передернула плечиками, она вообще все делала мило:

– Может быть. Ложитесь же наконец, что мы тут болтаем посреди палаты! Мне от доктора влетит!

– А вы не сразу убежите?

– Нет. Не сразу. Сперва проверю ваше сердце.

– Думаю, что сейчас не лучший момент для этого, Валя. Мое сердце занято делом. Оно собирается влюбиться в одну очень красивую рыжую медсестру и оттого частит, как у зайца.

– Прекратите. Я покраснею, а рыжим красное лицо как-то не очень…

– К лицу?

– Да, – оба рассмеялись, получился каламбур.

…Аритмия давно закончилась, Валя несколько раз заглядывала к нему за ширму, и они перебрасывались ничего не значащими словечками. Как раз тот случай, когда хочется о многом сказать, но время еще не пришло, да и обстановка не располагает к романтике. Кто знает, где водится любовь? Ей не только все возрасты покорны, она живет везде, и нет на земле такого места, где нельзя было бы ее встретить, надо лишь внимательно смотреть по сторонам.

Валино дежурство заканчивалось утром. Из больницы они вышли вместе, Гера оглянулся:

– Не хочется сюда возвращаться.

Валя грустно улыбнулась:

– А у меня выбора нет. Через двое суток новое дежурство.

Они некоторое время шли вместе и у ворот больницы остановились. Гера, заметив свой потрепанный «уазик», понял, что ему придется расстаться с рыжей медсестрой, и скорее всего, что навсегда.

– О чем ты сейчас подумал?

– О том, что вон там стоит моя машина и мне надо ехать. Очень жаль…

– А тебе обязательно?… Ехать прямо сейчас.

– Да вообще-то я и так уже задержался прилично. Меня станут искать.

– Твоя семья?

– Нет. С работы.

– А как же семья?

– У меня вместо семьи кот. Ему наплевать, где я.

– А у меня бабка. Она полоумная и не встает уже. Так вот и живу: сутки в больнице, двое с бабкой. Весело, правда?

Гера растерянно кивнул:

– Веселее не бывает. Ты далеко отсюда живешь?

– Двенадцать остановок на рейсовом автобусе. Ходит раз в час.

– Я тебя подвезу.

– Спасибо, что предложил. Я бы сама не стала напрашиваться.

– Почему?

– А ты не слышал, что рыжие девушки сплошь недотроги и гордячки?

– Поехали, недотрога. За каждый грамм бензина я потребую от тебя множество мелких услуг.

– А именно?

Она вот-вот была готова обидеться, и это так удивило Геру, что он рассмеялся:

– Душ, кружка чаю, бутерброд. Хочется человеческого отношения после казенных харчей. Я заплачу, сколько скажешь.

Она закусила губу и насмешливо поглядела на него:

– Чего, такой богатый? Поехали, будут тебе и душ, и бутерброды. У нас городок хоть и маленький, а люди гостеприимные. За чай денег не берут.

…Городок N и впрямь был маленьким, тысяч в сто жителей или около того. Состоял преимущественно из каменных, двухэтажных, вросших в землю домиков еще царской постройки или же из деревянных, тоже двухэтажных, чей возраст был не меньше. Посредине городка стоял памятник Карлу Марксу. У памятника был отбит нос, отчего Маркс был похож на растрепанного бомжа-сифилитика. Возле памятника лежали бездомные дворняги и лениво тявкали на редких прохожих и еще более редкие автомобили. «Уазик» они тоже облаяли без всякого энтузиазма.

Валя поглядела на дворняг через боковое стекло и внезапно спросила:

– Ты читал в детстве «Приключения Буратино»?

Гера на мгновение отвлекся от дороги и посмотрел на нее:

– А при чем тут?… Читал, конечно.

– Помнишь там описание столицы Страны Дураков?

– Смутно.

– Жаль. Просто наш городишко очень подходит под это описание. Словно с него писали. М-да…

Она тяжело вздохнула и замолчала. Гера не стал ее разубеждать. Зачем, если то, что она сказала, стопроцентная правда? Убожество русской провинции – это особенное, ни с чем не сравнимое убожество, не имеющее начала и, что самое грустное, не имеющее конца. В русской провинции ничего не меняется, лишь ветхость и тлен правят здесь, делая свое дело и превращая живую природу русской провинции в неживую.

– А где твои родители, Валя?

«И черт меня дернул задать этот вопрос. Вон как она изменилась в лице, наверняка у человека с этим вопросом связана целая трагедия, а я тут лезу со своим любопытством».

– Не спрашивай меня. Я не люблю об этом говорить. Мне тогда сразу хочется напиться до беспамятства, а здесь и так спиться – самое обычное дело. Так что не усугубляй мой латентный алкоголизм.

Гера в очередной раз поразился ее манере говорить. Скорее – это манера столичной образованной девушки из хорошей семьи, чем обычной медсестры из глубинки. Таких раньше называли простолюдинками. Где простолюдинка научилась ТАК говорить? Что-то здесь не так. Неувязка, несоответствие места и характера. Загадка! Есть в России самородки, всегда водились, и можно до сих пор встретить в глухой тайге лесника, от нечего делать выучившего французский по самоучителю. Зачем это ему? С медведями, что ли, разговаривать? А поди ж ты, выучил человек…

– Ты любишь читать? Много читаешь?

– Да, записана во все городские библиотеки, которых здесь аж целых две.

– А что в основном читаешь?

– Историческое. Этот город можно или возненавидеть до исступления, или заставить себя его полюбить. Я пробую, книги помогают. Приедем, я тебе покажу свой медвежий угол. Могу поспорить, что столько книг в одном медвежьем углу сразу ты никогда не видел.

– Почему медвежий угол? Больше подходит другое слово. Будуар, например…

Она фыркнула:

– Будуар – это для сытых кошек, а мы так, по-медвежьи. Медведи из круглосуточной, всесезонной берлоги, жаль только, что в спячку на полгода не получается…

Они подъехали к двухэтажному каменному домику на четыре малюсенькие квартиры. Стены из кирпича, поседевшего от времени, синие, недавно выкрашенные рамы. Во дворе столбы с бельевыми веревками и лавочка без спинки. Возле лавочки стояла пустая пивная бутылка из пластика, а земля вокруг была щедро усеяна сигаретными фильтрами. Под самыми окнами квартиры на первом этаже стояла «Волга», водитель которой, казалось, затормозил в последний момент, иначе въехал бы прямо стену.

– Становись так же, как он, вот мои окна.

– А зачем так близко?

– Делай, что тебе говорят, а то колеса скрутят. Здесь наркоманы этим промышляют, – пояснила она, – а у тебя драндулет популярный, значит, и колеса от него на раз уйдут. Так что не думай, прижимайся прямо боком к стене, я с твоей стороны вылезу.

…Квартирка, оказавшаяся еще меньше внутри, чем казалась снаружи, была чистенькой, точно корабельная палуба. Видно было, что Валя драила ее регулярно и часто. Для Геры нашлись резиновые тапочки, и это было единственным истинно мужским предметом во всем доме. Запах старости, смешавшись с запахом цветения юности, дал занятный оттенок чего-то очень уютного, словом, квартирка была милой и располагала к чаепитиям, употреблению умеренного количества коньяка и разговорам. Бабка сидела на кухне и смотрела в окно, на звук шагов вошедших она никак не отреагировала. Валя подошла к ней вплотную, склонилась над ее седой головой и довольно громко сказала прямо в ухо:

– Я дома!

– Я слышу, не оглохла еще, – проскрипела в ответ старуха.

– Пойдем, я тебя отведу.

– Нет, – бабка упрямо покачала головой, – не хочу. Здесь посижу.

Валя всплеснула руками:

– Да за что же мне это, а?! С ней тут возишься, а она кобенится: хочу, не хочу. Вставай, говорят тебе!

Бабка, что-то причитая себе под нос, встала, опираясь на Валину руку. Валя отвела старуху в ее комнату и вернулась назад. Гера нерешительно стоял возле кухонного стола и, увидев Валю, пробормотал:

– Может, я пойду?

– А чего так? Никогда не видел бабку с придурью?

– Да нет, дело не в этом… Просто, может, я мешаю?

– Не городи ерунду. Сейчас колонку посильней сделаю, – Валя до упора отодвинула рычаг газовой колонки, – и полезай-ка ты в душ. Белье с собой есть свежее?

Гера мотнул головой: «Откуда?»

– Тогда вот тебе, держи, – она достала откуда-то совершенно новую мужскую пижаму, – как знала, что пригодится. Девки в больнице говорили «бери», а я отнекивалась, мол, мне ни к чему. Вроде даже и размер твой.

Гера взял пижаму, задумчиво поглядел на нее, повертел в руках:

– Так это вроде как казенное имущество, что ли?

– Ну да, – с вызовом ответила она, – а ты как думал? Что я на свою зарплату стану пижамы покупать? Ты уж извини, у нас тут все по-простому. Чего можно в больнице приватизировать, с того и живем, так что государство нас не забывает, как видишь. Так ты идешь в душ или нет?!

– Иду, иду, – Гера схватил пижаму и прижал ее к груди. – Ты не обижайся, просто…

– Что «просто»?

– Не приходилось мне в таких пижамах щеголять.

Она усмехнулась:

– Когда-нибудь все бывает в первый раз. Иди давай. Раздевайся. Пока будешь мыться, я твои шмотки в порядок приведу.

– Валь, да что ты? Даже как-то неловко…

– Давай-давай. Скромняшечка нашелся.

…Они сидели на кухне и пили чай. Гера расправился с шестым бутербродом. Видимо, и сыр, и масло имели то же происхождение, что и пижама, но Гера не стал уточнять, так ли это. Валя рассказывала о своей жизни, о том, как она пытается, по ее собственному выражению, «не съехать с катушек вслед за бабкой в этой дыре». Затем вдруг спохватилась:

– Да чего я тебе тут в своей ерунде исповедуюсь. Я вся, как говорится, вот она я, на поверхности и прозрачная, как водопроводная струя. Ты о себе-то, может, расскажешь пару слов?

Гера стал выдумывать что-то прямо на ходу, а так как он не репетировал заранее, то сбился один раз, затем еще, и в конце концов Валя насмешливо спросила:

– Не пойму, с какой целью ты мне врешь? Может, ты на самом деле злодей, который разбивает сердца провинциальным медичкам?

Гера покраснел и поперхнулся куском бутерброда. Прокашлявшись, ответил:

– Просто боюсь, что если я скажу тебе правду, то ты решишь, что я превзошел твою бабушку по уровню, хи-хи.

– Нет уж, ты давай рассказывай. Нельзя быть столь жестоким по отношению к скромной девушке: вначале нагнать тайны, а потом ломаться.

Гера очень хотел сейчас достать из кармана свое красивое удостоверение с золотым двуглавым орлом на обложке и, внушительно откашлявшись, предъявить его этой медсестре. Чтобы знала, кого она имеет честь принимать в своей квартирке. Но удостоверение лежало в ящике стола, а стол стоял в кабинете, а кабинет находился очень далеко отсюда. Поэтому Гера вдруг стал рассказывать о себе почти-всю-правду. Всю, за исключением того кабинета в Кремле и причины, по которым этот кабинет принадлежит сейчас ему. Валя не перебивала, она словно вообще никак не реагировала, только глаза ее из ярко-зеленых постепенно превратились в черные, и несколько раз к ним, совсем близко, подступали слезы.

Гера рассказал о своей первой жене, которая ушла от него к военному летчику и забрала с собой двоих Гериных детей. О Насте, которая спасла его от смерти, а потом тоже ушла:

– Все от меня ушли, кто по своей воле, а кто так… Потому что я, Валя, плохой человек. И ты, со своим талантом физиономиста или как там это называется, ошиблась. Я, видишь ли, не типичный клиент твоего учреждения. Ну, не спал ночь, много курил, чуть было не попал в аварию, вернее, попал, но последствия могли бы быть совсем другими. Вот сердце и не выдержало, затарахтело. Я не знаю, на кой черт я тебе все это рассказываю, но мне хочется, чтобы ты знала, какие люди иногда ходят вокруг нас. Вот я сейчас сижу здесь, напротив тебя, а ты и не догадываешься, какое я на самом деле дерьмо. А ты – «хороший человек», пижаму достала… Ладно, Валя, спасибо тебе за гостеприимство, мне дальше ехать надо. Где там мои вещи?

И тут Валя принялась хохотать. Она смеялась так заливисто и искренне, что Гера опешил. Он смотрел на нее и машинально вдруг подумал, что у нее истерика. Однако никакой истерикой и не пахло. Просто Вале стало смешно, и когда он это понял, то почувствовал себя размазанной по тарелке манной кашей, которую уже не собираются есть, а вот-вот смоют под струей горячей воды. Весь его образ, который он так лелеял в самом себе, был осмеян этой рыжей чертовкой, и сделала она это мастерски. Отсмеявшись, она промокнула свои вновь позеленевшие глаза салфеткой, встала из-за стола и взяла Геру за руку.

– Пойдем.

Тот ошалело уставился на нее:

– Куд… Куда?!

– Куд-куда, – она вновь закатилась, – я тебе обещала свою комнату показать?

– Валя, ты чего? Какую комнату? Мне ехать пора, я ж говорю! Я человек без чести и совести, как ты вообще можешь со мной разговаривать после всего, о чем я тебе рассказал?!

Валя, словно маленького, тащила его по коридору, наконец, поравнявшись с какой-то дверью, она толкнула ее от себя, и Гера увидел обыкновенную девичью комнату. С книгами, с какими-то фотографиями на стенах, с телевизором и стереосистемой. А в углу комнаты стояла большая двуспальная кровать. Валя чуть ли не силком подтащила его к этой кровати и сказала:

– Бессовестный, а мне твоя совесть ни к чему.

С этими словами она скинула с себя домашний халат и осталась в чем мать родила. Гера покраснел, засопел и стал лихорадочно сдергивать с себя казенную пижаму. Единственной мыслью в его мозгу стало промелькнувшее: «Зачем я ей все это рассказал-то?»

А когда ее огромные зеленые глаза оказались вдруг совсем рядом, то он понял, что меньше всего на свете ему хочется сейчас куда-то ехать. Не надо уезжать от счастья, пусть даже такого короткого.

Игорь Лемешев. С бала на корабль. Рим. Июнь 1992 года

Игорь смотрел на Пэм, и его все больше поражало несоответствие ее внешности и описания, данного ему отцом. Да, она красива, и красота ее лица не плоская, не бесхитростная, бросающаяся в глаза сразу целиком, а многослойная, глубокая, и глубина эта как раз и есть то самое, что принято называть «изюминкой». Игорь отчетливо видел ее, эту изюминку, чувствовал всем своим естеством и, склонный к самоанализу, подумал, что, верно, все идет как надо, если его так тронула эта чужеземная прелесть. Обычно иностранки, особенно американки, отчего-то не вполне естественно ведут себя при знакомстве с русскими мужчинами. Так, будто надевают прозрачный пластиковый кокон, который плохо пропускает любовные флюиды с активной мужской стороны. Игорь имел несколько подобных увлечений, как-никак студент МГУ, а значит, всегда относился к наиболее «продвинутой» части молодежи. К той среде, в которой можно было встретить девиц самого разного происхождения, чем Игорь и пользовался вполне успешно, если считать мерилом успешности доведение отношений до постели. Если же нет, то дальше постели дело не доходило, и чудом залетевшие в Москву иностранки, погостив немного в этом городе эпохи переходной экономики, в некотором ужасе возвращались домой, к столь милой и привычной их сердцу стабильности. Поддерживать отношения с русским бойфрендом в их планы явно не входило. У Игоря даже появился стереотип в отношении иностранок: «туповатые и бездушные». С этим стереотипом он и жил до того дня, когда встретил Пэм, а потом все, что было раньше, исчезло. Весь тот немудреный, выложенный из кирпичей домишко под названием «жизненный опыт» в одночасье ушел под землю, провалился в тартарары. Пэм была рядом с ним, сидела напротив него, пила холодное белое вино и совершенно не была похожа ни на одну из бывших подружек Игоря. Он не относился к тому сорту людей, кого называют созерцателями – теми, кто просто идет по жизни и принимает ее такой, какова она есть. «Зачем вдаваться в суть вещей и напрягать мозг», – думают созерцатели, и в этом они по-своему правы, ведь не может решительно весь мир быть населен сплошь циничными логиками. Игорь любил созерцателей, они казались ему простаками, которыми было легко манипулировать.

Он глядел на Пэм и наконец понял, откуда в ней эта бездонная глубина, которая столь красива на поверхности и столь восхитительно неожиданна, если начать тонуть в ней и, возможно, так никогда и не нащупать твердого дна. У нее были совсем не женские глаза, вот в чем дело. Глаза Пэм вообще навряд ли можно было назвать глазами человека, скорее это были глаза какого-то бесконечно мудрого пришельца, живущего среди людей и утомленного своим вынужденным общением с низким для него интеллектом. Нет, они не сверлили насквозь, не выражали снисходительной насмешки и не казались тем, что называется «устало знающие наперед», они просто были нездешне прекрасными, и все тут.

В эти глаза невозможно было не влюбиться, а заодно и в их хозяйку. Пэм в свои тридцать была очаровательной женщиной с внешностью и грацией двадцатилетней девушки. Ее совершенство начиналось от кончиков длинных пальцев рук, поднималось к изумительной красоты волосам, таким черным, словно сама ночь отдала им свой цвет, опускалось ниже и обрисовывало подчеркнутые ее деловым костюмом формы идеального сложения, преодолевало границу юбки и открывало ноги, которым могла бы позавидовать любая топ-девочка, зарабатывающая на жизнь ходьбой по подиуму.

Они вместе смотрели, как к посольству, завывая сиренами, подкатывали кареты «Скорой помощи», как выносили на носилках высокопоставленных гостей, пострадавших от тумаков своих собратьев по шпионско-дипломатическому цеху, и Пэм вдруг спросила:

– Нравится?

Игорь не стал разыгрывать непонимание и честно ответил:

– Скорее да. Я ведь, по большому, счету вступился за престиж своей страны.

– Это так много для тебя значит?

– Видимо, да, если я закатал тому турку, или кто он там, в подбородок.

– Он арабский шейх, зять султана Брунея и миллиардер.

Игорь поперхнулся куском баранины и закашлялся. Кусок попал в дыхательное горло и закрыл путь воздуху, тогда Пэм вышла из-за стола и хорошенько приложила кулаком по спине Игоря. Кусок вылетел обратно на тарелку, а Игорь сквозь кашель кивком поблагодарил свою находчивую собеседницу:

– Черт, я даже подавился от такой новости. Зять брунейского султана?! Впрочем, я рад. Лишний раз убеждаюсь, что состояние и хорошие манеры вовсе не обязаны уживаться в одном человеке.

Пэм рассеянно кивнула, думая о чем-то своем. Она допила вино и только тогда наконец задала Игорю первый «нужный» вопрос:

– А что ты сделал там, в зале? На людей было больно смотреть; они словно превратились в голодных животных, дерущихся из-за подачки. У тебя гипнотические способности?

– Не знаю… Просто иногда я чувствую себя так, словно мой мозг начинает работать в тысячу раз быстрее, и тогда мне хочется приказать людям делать самые неожиданные вещи, например, колошматить друг дружку, или есть землю, или плакать – что угодно. Мне в такие минуты кажется, что я все могу.

Пэм очень серьезно посмотрела на него:

– Все никто не может, а ты в действительности можешь лишь кое-что.

Игоря ее ответ задел за живое. Он прищурился и спросил:

– Тебе доказать?

– Попробуй…

Игорь попытался вызвать в себе то самое состояние «ускорения», которое он применил совсем недавно, но у него ничего не получалось. Он ничего не чувствовал! Все вокруг оставалось прежним: и веранда ресторанчика, и стол, и Пэм, без улыбки смотрящая на него, и пара темпераментных итальянцев за соседним столиком, осыпающих друг друга целыми каскадами слов своего быстрого и легкого языка. Он зажмурился, но это не помогло. Тогда он открыл глаза и пробормотал:

– Ничего не получается.

– И не получится. Ты не умеешь управлять тем, что живет внутри тебя. Оно само проявляется тогда, когда тебе грозит опасность. Ведь если что-то случится с тобой, то пострадает и оно, не так ли?

– Но что это? – Игорь задал этот вопрос искренне и с тайной надеждой наконец-то узнать природу своего дара. Ему так же искренне ответили:

– Это твое зло, Эгер.

– Но зло есть в каждом из людей! Есть даже такие, кого называют «ворлоками» или «злыднями», а я тут при чем? Я всегда относился к категории незлобных тварей, Пэм.

– Возможно. Просто твое зло имеет другую природу. Не пытайся просить меня объяснить что-то. Из этой затеи ничего не получится, ты ничего не поймешь, как будто мы будем говорить на разных языках.

– Жаль. Я почему-то думал, что ты мне поможешь.

«Вот так и прокалываются, – подумал Игорь, в следующее мгновение увидев, как во взгляде Пэм мелькнуло что-то, весьма похожее одновременно на недоверие и настороженность. – С ее-то опытом в разведке она меня наверняка раскусила. Идиот! Баран!»

– С чего это вдруг? – Она смотрела с улыбкой, но чувствовалось, как вся она вдруг стала напряжена.

«Неужели все коту под хвост?»

– Ты так точно определила некоторые особенности моего – гм… характера, что я подумал, что сижу за одним столом с ясновидящей, – пошутил Игорь. «Сейчас надо всеми силами постараться обратить мой прокол именно в шутку. Иначе можно будет расплатиться и, откланявшись, возвратиться к отцу ни с чем». – Да, а потом, ведь на тебя-то мои «злобности» не подействовали, ха-ха-ха!

– Может быть… – неопределенно ответила Пэм. – Может быть, я тебе и помогу… А знаешь, – она внезапно вся как-то преобразилась, словно приняла решение, – что это мы все говорим о какой-то ерунде? Ведь я совсем не знаю, кто ты, кроме того, что ты сын русского дипломата. Да?

– Да. Отец не смог прийти, он неважно себя чувствует, кажется, гипертония, вот и послал меня набираться опыта, как он сказал, «протокольного общения». И я вот… набрался. А вообще, ты знаешь, чтобы уж совсем прекратить говорить о ерунде, то эта самая ерунда со мной случилась сегодня третий раз в жизни. Впервые в детстве, когда я прогнал собаку, второй раз два дня назад, когда я прогнал трех двуногих псов, а третий раз сегодня. И я теперь не знаю, что мне сказать отцу. Думаю, он отправит меня домой завтрашним рейсом, ведь я стал пятном на его карьере. Так что пробездельничать последнее лето в жизни мне, видимо, не суждено.

Пэм сначала ничего не ответила. Она кивком поблагодарила официанта, наполнившего ее бокал, и обхватила тонкий стеклянный сосуд ладонями:

– Восхитительное холодное пино-гриджо из Фриули. Нет ничего лучше. А как твой «Нухар»?

Игорь понял, что этот внезапный переход к новой теме на самом деле прелюдия для чего-то важного, но виду не подал и поддержал игру:

– Я люблю сицилийские вина. Особенно за их конкретность и разврат. В них есть все и сразу. Сицилийское даже самое молодое «Неро д’авола» даст вперед сто очков любому помпезному французскому вину. Каковы люди, таковы у них и вина. По-другому не бывает. Вино живой продукт, оно как собака, по характеру которой можно судить о характере ее хозяина.

Пэм сделала удивленное лицо:

– Вот уж не думала, что в России есть люди, столь тонко разбирающиеся в винах. Все-таки пропаганда, и наша, и ваша, – это полное искажение представлений друг о друге.

– Это ее основная задача. Хотя у нас сейчас модно любить Америку. Ведь это вы консультируете наш чертов истеблишмент, как лучше управлять нами, стадом, оставшимся без идеи. Я не имею ничего против, так как сам принадлежу к истеблишменту всецело. И вскоре займу в нем подобающее сыну дипломата место. Ведь я совсем недавно получил диплом об окончании университета и теперь готовлюсь к въезду в теплый кабинет с большими окнами и хорошим видом из окна.

«Все. Зацепило. Не могло не зацепить. Стоп, а почему мне так кажется? Ведь в ее лице ни один мускул не дрогнул. Может, я сам внушаю себе то, чего нет на самом деле? Черт бы побрал все эти шпионские игры… Она постучала пальцами правой руки по столу, значит, нервничает. Вот что машинально отметило сознание. Восемьдесят шесть процентов информации поступает в мозг через зрение – очень много. Так много, что мозг иногда обрабатывает информацию с задержками…»

– Собираешься пойти по отцовской линии? Станешь дипломатом?

– Может быть. Во всяком случае, стану государственным служащим и буду пользоваться всеми благами, которые доступны этой касте в моей стране, а это немало, поверь мне. У нас таких людей называют номенклатурой, вот и я вскоре стану ее частью.

Тут Пэм повела себя непредсказуемо, вернее, она ответила не так, как предполагал Игорь. Всегда остается что-то, что невозможно предвидеть или просчитать, особенно если ты ограничен во времени и действовать надо очень быстро. Это только шахматные партии могут длиться бесконечно долго, да и комбинаций в шахматах меньше, чем в реальной жизни.

– Жаль, что ты собрался повесить свой дар на гвоздь в чулане. Когда живешь с ЭТИМ внутри, ты должен научиться ИМ управлять, а не то ОНО просто убьет тебя. Знаешь, когда нам что-то дается и мы плюем на это и стараемся изо всех сил не замечать того, что с нами происходит, то кто-то решает прекратить нашу жизнь. Ведь мы не выполняем того, к чему предназначены. Не о каждом можно сказать, что он хоть для чего-то нужен. Большинство просто перерабатывают пищу в отходы всю свою никчемную жизнь. И поверь, нет никакой разницы между тобой, насыщающим свое брюхо белужьей икрой, и тобой же, уплетающим подгорелую булку с начинкой из соевого мяса: дерьмо будет пахнуть одинаково. Неужели в тебе никогда не появлялось желание возвыситься над стадом жрущих, сношающихся и гадящих скотов, каким является человечество?

– Твои слова похожи на молодые побеги фашизма, Пэм. У тебя имперское мышление? Дядя Сэм закусил удила?

Ее глаза загорелись, руки сжались в кулаки, черты лица заострились:

– Дядя Сэм, дорогой Эгер, – это величайшее достижение человечества. Под дядей Сэмом я имею в виду американское общество, разумеется, и Америку вообще: и как государственную систему, и как единственную и несокрушимую Империю на планете. Это слабаки предрекают Империи гибель, но ей плевать на слабаков. Зато сильным, способным, умным, талантливым дядя Сэм говорит «да» и протягивает руку! Ты правильно повел себя там, на приеме, наказав этого зарвавшегося оливкового хама. Но что тобой двигало? Патриотизм? Или нежелание признаться самому себе в том, что твоя страна почти погибла?

– Пэм, я не позволяю себе резких слов и действий, когда меня пытаются проверить на вшивость дамочки, но ты уже в группе риска. Не зли меня, и знаешь что… Я, пожалуй, пойду.

Игорь хотел было встать, но Пэм неожиданно мужским сильным движением схватила его за борт пиджака и дернула вниз:

– Сядь и не будь истеричкой. В твоей стране тебя не ждет ничего. У вас совсем другое отношение к человеческой жизни. Да что я говорю! У вас вообще все другое! Грязное и нелепое! Вместо Конституции – коррупция, вместо законов – понятия, по которым живут в тюрьмах! Нет свободы слова, личности! Эти отвратительные дороги, эти ужасные кривые домишки, в которых, словно в норах, существуют спившиеся крестьяне! Все! Ты должен понять, что это конец и тебе в России точно больше нечего делать!

Чего ему стоило сдержаться, так, наверное, никто и не узнает. Игорь слушал Пэм спокойно, не шелохнувшись и опустив голову, чтобы она не могла сейчас видеть его глаза. Ему очень хотелось заставить ее схватить со стола острый сервировочный нож, который лежал у нее под правой рукой и предназначался для мясных блюд. Он вдруг ясно увидел себя со стороны: вот он поднимает глаза, заставляет ее взять нож, и она что есть силы всаживает его в собственную шею, или в сердце, или… Но ничего подобного он не сделал потому, что план, идеальный, выверенный план его внедрения был как никогда близок к успеху. Осталось лишь пересилить себя и дослушать мерзость до конца, и вот это-то и было самым трудным; оскорбление Родины и оскорбление Матери – вот два самых тяжких оскорбления на свете, два смертельных, кровавых, отдающих холодом клинка или горячей пороховой волной выстрела. Невозможно терпеть. Невыносимо…

Красноречие Пэм тем временем иссякло. Она залпом допила вино и с силой поставила хрупкий бокал на стол так, что его тонкая ножка переломилась. Во время вынужденной паузы, пока ей меняли бокал на новый и убирали скребком со скатерти стеклянные крошки, они смотрели друг на друга и улыбались! Пэм – улыбкой человека, который только что безнаказанно произнес мерзость, а Игорь – старательно сооруженной им жалкой, не улыбкой даже, улыбочкой, мол, «все правильно говоришь. Все так и есть». Как только лишняя пара ушей в виде официанта оказалась на безопасном расстоянии, беседа продолжилась теперь уже в виде диалога. Игорь, не убирая с лица своей униженной ухмылочки, робко спросил:

– Что же мне теперь делать?

– Скажи, тебе все еще хочется заставить меня воткнуть себе в горло нож для мяса? – Она произнесла это очень ровно, без ударений и пауз, как будто рассказывала ему о покупке кофточки или походе в кино.

– Откуда ты?… – Игорь забыл о притворстве и с неподдельным изумлением смотрел на Пэм, чувствуя, что еще немного, и он не удивится, если у его дурацкого смокинга удлинятся рукава, превратив его в смирительную рубашку.

– Вот видишь? Ты еще ничего не знаешь, вернее, ты вообще ни черта не знаешь, а спрашиваешь, что тебе делать. Ответ, по-моему, очевиден. Учиться! А научиться ты сможешь, только если примешь приглашение дяди Сэма.

– А он меня приглашает?

– Я тебя приглашаю – это одно и то же, – она улыбнулась широко, по-американски, и Игорь увидел, какие у нее идеально ровные белые зубы.

«И здесь ни одного изъяна, – машинально подумал он и тут же возразил себе: – Да что я, лошадь, что ли, выбираю? А ведь признайся себе, что ты ее хочешь и тебе наплевать, что она там плела только что о твоей стране и тому подобное. Понятно, что это был не более чем блеф, успешная попытка влезть в мои мысли. Черт возьми, как она это делает?! Может быть, я на мгновение отключился и произнес что-то про нож и она догадалась? Наплевать. Больше всего на свете мне сейчас хочется залезть на эту смазливую стерву, а после хоть потоп».

…На кой черт нужны все эти прелюдии, заигрывания, нашептывания на ухо и долгие, банальные речи? Те, кто понял это, обрели зрелость, счастье и побороли в себе беса условности. Есть здоровые физиологические инстинкты, которыми нужно дорожить, которые нужно удовлетворять по взаимному согласию, а не тратить время и деньги на ухаживание. Есть ли смысл в инвестициях в том случае, когда процесс взаимной экспансии дошел уже до постели и понимаешь, что вы не «притираетесь» друг к другу в самом главном, что только и объединяет два начала: мужское и женское. Когда твой собственный химический код не совпадает с кодом партнера, то рушится вся песочная башня, выстроенная до этого из полунамеков, полутонов, недосказанностей, флирта, и любовь, существование которой нельзя отрицать так же, как существование ненависти, любовь, которая было приготовилась родиться из этой химической реакции, превращается в ничто. И тогда люди расстаются, сожалея лишь о напрасно потраченном времени.

Вот в нескольких словах содержание той довольно пространной речи, которую произнесла Пэм на следующее утро за завтраком. Их ночь кончилась около восьми утра, когда, обессиленные, они ненадолго заснули.

Для Игоря так и осталось тогда загадкой: она была ТАКОЙ потому, что у нее долго не было мужика, или это африкано-австралийский коктейль бушевал в ее теле, придавая ему неутомимость, а мозгу страсть. С Пэм он испытал то, что ранее не испытывал никогда ни с одной женщиной. Здесь не было места трем-четырем стандартным периодам по нескольку минут с долгими получасовыми перерывами. Это был затяжной поединок двух начал, энергий, тел, полюсов – можно придумать бесконечно длинный список эпитетов, но ни один из них, даже что-нибудь совершенно изощренное типа «бинарно-полового конфликта», не отразит и четверти той неистовой бесконечности их соития. Тело ее было совершенным и бесконечно желанным, от кончиков волос до пальцев ног, которые Игорь, чувствующий, что находится на грани провала в зыбкое безумие, то и дело принимался покусывать, что рождало внутри Пэм мощный взрыв, проходящий по телу долгой оргастической судорогой. Ее вопли… Так кричит рысь, так не может кричать женщина. И если есть на свете воплощение самой похоти, то у Игоря ни на минуту не возникло сомнений, что это воплощение он держал в руках последние несколько часов. Несколько часов, за которые он успел если и не забыть всех своих прошлых подружек, то все они превратились в его памяти в аморфные невесомые образы, слившиеся в результате в одно бесформенное и почти бесцветное облако, загнанное смерчем по имени «Пэм» в самые дальние уголки памяти. Внутри его словно загорелось что-то, и он ощущал частицу этого огня физически, потому что в груди жгло по-настоящему, так, будто проглотил тлеющий черный уголек.

После сумасшедшей ночи и трех часов сна Пэм выглядела так, словно только что покинула SPA-салон, где ее прихорашивали с десяток всяких специалистов. Воистину, если не принимать во внимание ее не вполне богоугодное занятие, то Пэм принадлежала к тому достойнейшему типу женщин, которых избыток секса не иссушает, а, наоборот, созидает и гармонизирует. И совершенно не хочется говорить что-то до тошноты банальное вроде «подзаряжает»! Да не подзаряжает: ее аккумуляторы питала совсем другая сила, имеющая вовсе не человеческое происхождение, и частью этой силы она совершенно сознательно поделилась с Игорем, отдав ему ровно ту малость, которой оказалось достаточно, чтобы запустить в нем это дремлющее и слабое пока чудо – его дар. О! Она знала, что делает, наша американская подруга. Она почувствовала Игоря еще до того, как в Раунд-рум он устроил разминку в стиле «поглядите друг на друга, что это вы оба такие бледные». Пэм целую неделю, предшествующую их встрече, не находила себе места, жила с мыслью, что должно произойти ВАЖНОЕ, то, ради чего она все эти годы работала в своем учреждении, занимая один из кабинетов, вход в который преграждала дверь со скромной табличкой «Канцелярия».

Вплотную, лично Россией она стала заниматься сразу после того, как к власти пришел, теперь уже окончательно, Старик. Если при самом удачливом агенте ЦРУ всех времен и народов по кличке Майкл Меченый все же было опасение, что возможна рецессия, то после провалившегося летом девяносто первого года переворота, устроенного жалкой кучкой старых импотентов-маразматиков, которыми двигала не идея сохранения страны, а лишь личная корысть и чиновничьи амбиции, в ЦРУ стало понятно, что данное еще Рейганом обещание «выбросить коммунизм, а вместе с тем и государство СССР на свалку истории» успешно выполнено. Процесс, начатый в последние месяцы Второй мировой войны, который был призван не допустить распространения «красной чумы» на послевоенную Европу и Штаты, завершился оглушительным успехом Америки в конце августа 1991 года, когда на костях покойного Союза республик принялись отплясывать бесы всех мастей. И бесы эти требовали систематизации, учета, вербовки. Среди большого количества, как она его называла, «гуманитарно-перспективного материла», отсмотренного ею, попадались отпетые мерзавцы, поистине обладающие паранормальными способностями и озлобленные на весь мир. Были и просто шарлатаны, вроде юродивого очкарика, призывающего «заряжать воду» через экран телевизора. Но даже и эти шарлатаны были ею помещены в особый раздел ее картотеки как «публичные агенты влияния». Для задуривания мозга почтеннейшей публике, для формирования антинациональной идеи глобального эскапизма – ухода от реальности – нужны были все эти Лонго, Чумаки, Кашпировские, нужны были секты. Некоторые были в чистом виде импортированы из-за океана, например «Церковь Христа» или «Свидетели Иеговы». Другие приходилось создавать, например «Белое Братство» или «секту Грабового». И конечно, самую действенную помощь в поиске и шарлатанов, и куда более серьезных и значимых тех самых людей-бесов оказывала ей Салима.

Салима была и поныне остается эмиссаром Мальтийского ордена в России. У него так много имен: тамплиеры, масоны, розенкрейцеры, но есть одно, что объединяет все эти названия в единое целое, а секту безошибочно выдает, что называется, с головой. «Люциферииты» – вот как иначе переводится слово «иллюминаты» – основатели Соединенных Штатов, вручившие императору Павлу Первому регалии первого гроссмейстера Всероссийского. Люциф, Люцифер – старый добрый сатана, бог, которому поклонялась Пэм, веря, что бог этот ее особым образом отметил, а так как доподлинно известно, что ничего в мире не существует в единичном экземпляре из того, что не создано руками человека, то Пэм везде искала свою половину, в том числе и в России. И наконец нашла. В том, что это произошло так быстро, она увидела волю Люцифа. Суеверия и разведка не очень-то совместимы, но ничего не поделаешь, и там, где несуеверный профессионал увидел бы слишком много подозрительных совпадений, Пэм увидела проявление черной благодати и приняла ее без сомнений.

До обеда они провели время в огромной квартире Пэм, окна которой выходили на парк «Вилла Глория», а когда огромная пицца, которую испекли за две минуты до этого в маленькой пекарне на первом этаже дома, была доставлена прямо к столу и съедена без остатка, Игорь спохватился. Нужно было выйти на связь с отцом, который, наверное, ничего не знал о нем со вчерашнего вечера, и он позвонил по телефону сначала в торгпредство, но там сказали, что Андрей Михайлович на работе не появлялся, что ему звонили несколько раз, но и дома, видимо, его также нет: телефон не отвечает. Тогда Игорь в легком недоумении сам позвонил отцу домой, затем в машину, но никаких результатов это не принесло.

– Отчего ты так взволнован, Эгер? – Пэм лежала на диване и наслаждалась холодным кондиционированным воздухом, шедшим из отдушины в потолке. – Кому ты звонишь?

– Отцу. Помнишь, я говорил тебе, что он гм… болен? Не переносит эту жару и мается давлением. Помнишь?

– Конечно. Думаю, что могу помочь твоему папе. От матери мне остались кое-какие рецепты. Так, ничего особенного, просто травы, но если замочить их в граппе и пить перед сном по десертной ложке, то он забудет о гипертонии надолго.

– Что значит «остались»? Твоя мать?…

– Не нужно об этом, Эгер. Это грустно, очень грустно для меня, а мне сейчас совсем не хочется грустить.

– Прости… Для меня это не менее грустно. Моя мать умерла несколько лет назад, и с тех пор мы вдвоем с отцом. Он не стал жениться второй раз, все время говорит, что такой женщины он никогда не встретит, потому что не бывает в природе абсолютных повторений.

Игорь вдруг подумал, что лучшим подарком отцу будет возможность воочию убедиться в достижении его сына. «Вот, папа, ты сказал мне как, и я сделал все как надо». Отец с полным правом может им гордиться. А для этого нужно взять Пэм с собой, заодно пусть познакомятся – это делу не помешает. Теперь все будет хорошо, потому что все так хорошо начинается. Пэм – чудо. Наплевать на ее «профессию», лучше нет никого на свете. Вот только странно, что до отца невозможно дозвониться, но, с другой стороны, кто его знает? На то он и резидент, чтобы иногда не отвечать на звонки. Раз не отвечает, значит, занят.

– Пэм, поедем со мной?

Она рассмеялась и потянулась на диване. Сладко так потянулась: большая дикая кошка, отдыхающая в зной на дереве метрах в десяти от земли.

– Я ждала, когда ты мне предложишь. Знаешь, я, конечно, много чего видела в жизни, но вот с родителями парня, которого я знаю всего сутки, я ни разу не знакомилась. Скажи мне, я хорошая?

– Ты… Ты самая лучшая.

– Ты говоришь так потому, что твой член сильно удивлен тому, на что он неожиданно оказался способен?

Игорь хотел было возразить ей с вершины национальной духовности, но не смог и сквозь подступивший смех с трудом вымолвил:

– Ты права, черт тебя возьми.

– Когда-нибудь возьмет. На все его воля.

…Пэм лихо, по-мужски, вела машину, открытый спортивный «Корвет». «Если ты американка, то должна ездить на „Корвете“ – это визитная карточка твоей страны. В задницу итальяшек с их микролитражками, всеми этими „Лянчами“ и „Фиатами“. Конь должен быть быстрым и много есть, тем более что за бензин платит правительство Соединенных Штатов».

Коттедж отца был в пригороде: оливковые рощи, озеро, очень тихо. Лемешев-старший поселился здесь потому, что это место чем-то напоминало ему родную подмосковную деревеньку на Истре с чудесным названием Пятница. Домик был скромным: два этажа, подвальчик, чердачок и маленький палисадник. Сам он называл свое жилище «дачей», снисходительно говоря, что на полноценный дом этот кукольный коттедж никак не тянет.

Они доехали минут за сорок или около того. Перед выездом на кольцевую в Париоли образовалась пробка: итальянцы постоянно что-то ремонтируют на своих дорогах, оградив при этом небольшой ремонтный участок и заняв ограждением такую площадь, что места, для того чтобы проехать, остается самую малость, почти что ничего. Итальянцы народ любопытный и по-южному бесцеремонный. Поэтому они таращились на Пэм и вслух обсуждали ее достоинства – это мужчины, а некоторые женщины вслух произнесли несколько раз слово «путана». Пэм лишь улыбалась, не глядя на них, и казалось, что обидное прозвище «шлюха» ее не покоробило, однако стоило «Корвету» оказаться у выезда из пробки, как Игорь услышал за спиной подряд несколько громких хлопков и истошные вопли. Нельзя было разобрать, кто кричит: мужчина или женщина. Он обернулся и увидел, что несколько автомобильчиков – два «Гольфа», «Ситроен» и «Пежо» – встали посреди дороги, а из их радиаторов валит пар. Темпераментные хозяева обоих полов бегали вокруг своих закипевших автомобилей, кричали, размахивали руками и в ярости били ногами по скатам. Спрашивать о том, не знает ли она, отчего вдруг ни с того ни с сего закипели подряд сразу несколько надежных автомобилей, окончательно закупорив мост Париоли, Игорь не стал, Пэм даже не посмотрела в зеркало заднего вида; включила музыку и рванула вперед…

Машина отца стояла перед домом, и у Игоря отлегло от сердца: раз «Вольво» здесь, то и отец тоже. Он всегда передвигался только на машине и не ходил пешком больше сотни метров. «Корвет» сделал эффектный разворот, выбив задними колесами волну гравия, и замер. Игорь и Пэм вылезли из машины и подошли к низкой изгороди, бывшей им чуть выше пояса. За изгородью была небольшая лужайка, и видно было, что отец совсем недавно подстригал траву, так как половина лужайки была превращена в аккуратный английский газон, а другая половина требовала стрижки, и на этом пятачке поднявшейся травы стояла электрокосилка, провод от которой тянулся к входной двери. Дверь была приоткрыта.

– Папа! Встречай гостей! – крикнул Игорь и взглянул на Пэм.

От ее прежней милой расслабленной улыбки не осталось и следа. Внезапно губы ее, такие сочные и полные, которые он целовал с упоением еще совсем недавно, вытянулись в нитку, глаза сузились.

– Пэм, с тобой все в порядке? – Игорю вдруг стало невероятно тоскливо. Так, что захотелось взвыть, словно собаке, которой отдавили лапу подошвой тяжелого ботинка.

– Не надо туда ходить, – глухо, не своим голосом вымолвила Пэм, почти не открывая рта, – там опасно. Я не пойду внутрь.

Игорь уже не слушал ее, он перемахнул через изгородь и стремглав бросился к приоткрытой двери, добежал, рванул на себя. На первом этаже отца не было. Он звал его, кричал, все бесполезно: в ответ молчание. За спиной чуть скрипнула половица, он резко обернулся – это была Пэм, она все-таки вошла и замерла около входа, закрыв глаза руками. Игорь почувствовал, что холодеет. Так, словно его окатили подряд тремя ведрами ледяной воды. Состояние – предвестник нервного озноба, который колотит тело так, словно это удары током на электрическом стуле. Он, враз ослабевший, опираясь о стену, подошел к лестнице на второй этаж и принялся взбираться по ступенькам.

В спальне отца не было. В душевой рядом со спальней тоже. В гостиной был полный разгром, словно там взорвали гранату – настолько трудно было идентифицировать с первого взгляда предметы, от которых куски, лоскуты и отдельные фрагменты валялись на полу. Из книжных шкафов были выброшены, изодраны в клочья все книги, журналы и подшивки газет, которые отец бережно собирал. А в кабинете…

Резидент российской разведки Андрей Михайлович Лемешев сидел за письменным столом в своем любимом массивном кресле. Его руки были притянуты к подлокотникам, а ноги к ножкам кресла скрутками стальной проволоки. Верхняя часть лица отсутствовала, от головы остались лишь нос и подбородок. Все стены, все пространство небольшого кабинета было забрызгано кровью, а на столе перед трупом лежал большой черный автоматический пистолет.

Игорь молча смотрел на то, что совсем недавно еще было его отцом, и ничего не чувствовал. Он, казалось, грезил наяву: такое спокойное выражение застыло на его лице. Словно он спал, вот только глаза были неестественно широко раскрыты. Даже озноб прекратился.

Из оцепенения его вывел плач Пэм. Она вошла в кабинет следом и сейчас стояла в своей прежней позе, закрыв ладонями глаза. Она плакала навзрыд, и плечи ее ходили вверх-вниз с одинаковой частотой, словно это был механизм, а не живой человек. Игорь бросился к отцу, принялся раскручивать проволоку, затем до него полностью дошло произошедшее. Он упал перед трупом на колени и застонал.

Издалека, все нарастая, появился звук, который Игорь в редких вспышках своего мерцающего, предобморочного сознания принял за сирену «Скорой помощи». Он сосредоточился на этом звуке, и вдруг ему пришла первая с момента входа в кабинет отца четкая мысль: «Вот едет „Скорая помощь“, ее вызвали, и она едет. Вызвали… Ее вызвали. Кто ее вызвал? Наверное, Пэм, больше никто не мог этого сделать».

Однако никакой «Скорой помощи» Пэм не вызывала. Через несколько секунд возле дома остановились два легковых автомобиля и микроавтобус. Объединяла кортеж надпись, сделанная вдоль борта каждой из машин: «Карабинеры». Немедленно из легковушек и автобуса высыпали эти самые карабинеры, вооруженные так, словно их готовили для заброски в тыл врага во время войны: стальные шлемы, бронежилеты, автоматы и целая куча всяких вспомогательных средств, которыми карабинеры были обвешаны с ног до головы. Часть вооруженных людей молниеносно рассредоточилась по периметру «дачи», а двое карабинеров, вооруженных снайперскими винтовками, залегли за низкой изгородью и взяли на прицел крышу.

…Пэм тронула Игоря за плечо. Он не реагировал. Она принялась трясти его плечо и, видя, что это не помогает, вкатила остолбеневшему Лемешеву две хлесткие пощечины. Только тогда он окончательно пришел в себя.

– Эгер, вставай! Тебя подставили! Нас подставили! Внизу полиция!

Словно в подтверждение ее слов в окно спальни на втором этаже влетела и принялась шипеть газовая граната. Итальянские карабинеры, которым частенько приходилось задерживать своих мафиозных соотечественников, предпочитали не тратить время на переговоры, а сразу идти на штурм. Пэм не растерялась. Она схватила Игоря за шиворот, заставила его подняться с колен, и они вместе выбежали в коридор второго этажа, который уже порядочно заволокло дымом. Оба, перепрыгивая через три ступеньки, в два счета одолели короткую лестницу и оказались в прихожей. Здесь Пэм отколола номер, достойный вхождения в мировую историю: она сняла свою белую маечку, под которой не было ничего, кроме самой Пэм, и просунула ее в щель входной двери, так, чтобы те, кто собирался сейчас брать дом штурмом, увидели этот символ капитуляции. Затем она поманила Игоря за собой, и они вышли на лужайку, держась за руки. Взоры карабинеров немедленно обратились на голую грудь Пэм, а грудь у нее была что надо. Итальянцы всегда были особенно пылкими ценителями женских прелестей, и Пэм выиграла минуту, и этого оказалось достаточно для того, что она задумала.

– Ты сможешь?

– Что?

– Сделать как тогда, в посольстве? Сможешь или нет?!

– Смогу.

– Тогда давай вместе. У нас должно получиться.

…Произошедшее описал единственный выживший полицейский после того, как вышел из комы на восьмые сутки после операции, сделанной в римском госпитале Св. Креста.

– «Подозреваемый, чьи отпечатки пальцев накануне попали в центральный комиссариат полиции, вышел из дома в компании с полуодетой синьориной. Вначале я решил, что это его заложница, а так как у нас был приказ стрелять на поражение, отданный самим верховным комиссаром, то я прицелился подозреваемому в голову, чтобы не задеть девушку. Но вдруг все заволокло черным туманом, и это произошло так быстро, что я даже не успел опомниться. Меня охватили ужас и помешательство. Я сдернул с головы шлем, так как он мешал мне. Я очень испугался этой черноты и принялся стрелять. Вы спрашиваете, видел ли я, куда стреляю? Мне казалось, что туман населен ужасными тварями, которые собираются меня сожрать. Я не видел ничего подобного, но я отчего-то понимал, что они вокруг меня. Я расстрелял целый магазин, а потом меня сильно ударило по голове, и я потерял сознание. Тогда я ничего не успел понять, сейчас я понимаю, что меня ранило пулей в голову и я выжил, слава Пресвятой Деве…»

…Пэм старалась ехать спокойно и не позволяла себе слишком сильно выжимать педаль газа. Они взяли «Вольво»: не такой приметный, как ее спортивный «Корвет» с откидным верхом – слишком запоминается на дороге. Да и толку от него теперь было мало: карабинеры, перестреляв друг друга, задели кабриолет и прострелили два колеса – далеко не уедешь. Пэм свернула под указатель и, соблюдая скоростной режим, погнала машину в сторону Неаполя. Игорю, с безучастным видом смотрящему впереди себя, она объяснила, что единственный шанс для него не попасться в руки полиции – это скрыться раз и навсегда. Исчезнуть. Игорь попытался было возразить, но его воля была парализована. Пэм постоянно твердила, что кто-то подставил его, не зря полиция приехала, словно по заказу, и сразу принялась штурмовать дом.

– Если тебя поймают, то посадят лет на двести. В этой стране плохо относятся к отцеубийцам.

– Но откуда они возьмут доказательства, что это именно я убил собственного отца? – Игорь пытался слабо возражать, но у Пэм мгновенно нашелся довод:

– Ты помнишь, как аккуратно лежал на столе пистолет, из которого его убили? Я даю сто очков против нуля, что на рукоятке твои отпечатки пальцев.

– Но откуда им там взяться?

– Поверь мне, они там есть.

– Куда мы едем?

– В Неаполь. Там у меня есть человек. Он сделает все, что нужно, укроет тебя. А я вернусь в Рим и разыграю спектакль перед полицией и журналистами. Пойми, что для тебя сейчас главное – остаться на свободе.

«Вольво» ехал по шоссе. Впереди было триста километров. Три часа езды на автомобиле.

…В Неаполе их ждал итальянец американского происхождения, чьи предки покинули Италию в начале двадцатого века. Теперь он, их внук, вернулся на историческую родину и работал на ЦРУ, держа для конспирации кафе в нижнем городе.

Портовый Неаполь разрезан на два города улицей, название которой переводится с итальянского как «середина». В верхнем, светлом мире много прекрасных домов, памятников, фонтанов, скверов – словом, всего, что должно быть в настоящем большом городе «с традициями». Но в нижнем городе все обстоит иначе. Здесь другой воздух, отравленный миазмами человеческих отходов. Здесь огромные черные дома с закрытыми ставнями. Между домами натянуты бельевые веревки, а улицы настолько узкие, что на них сложно разъехаться двум мотоциклистам. Нижний город похож на преисподнюю, где по мостовым текут нечистоты, где в темных подворотнях прячутся торговцы героином и крэком, где горы мусора гниют, распространяя нестерпимое зловоние и привлекая крыс – полноправных жителей нижнего города. Недаром здесь есть памятник Данте, который словно попал в свой последний круг ада: он стоит на высокой колонне и силится увидеть хоть малейший просвет в окружающей его черноте, но все тщетно.

Они бросили «Вольво» в каком-то переулке, втиснув машину в чудом отыскавшийся пустой асфальтовый прямоугольник на обочине. Прошли пешком около десяти кварталов, попав в самый центр этой клоаки. Здесь Пэм нашла нужный дом, они поднялись по отвратительно грязной лестнице и очутились на площадке четвертого этажа. Она позвонила, дверь открыл высокий худой человек с яйцевидной головой и неестественно широким лбом. Ни о чем не спрашивая, он пропустил их внутрь. Игорь оказался в квартире, три комнаты которой были уставлены всевозможной аппаратурой, а в четвертой стояла деревянная раскладушка, тумбочка и стул. Яйцеголовый хозяин квартиры о чем-то быстро переговорил с Пэм, несколько раз кивнул в знак согласия. Скорее это был жест подчиненного, выслушавшего приказ. Затем Пэм поцеловала Игоря в щеку и ушла. Хозяин квартиры молча указал ему на комнату с раскладушкой, достал фотоаппарат, сделал несколько снимков, попросил никуда не выходить, никому не открывать и вышел следом за Пэм.

Он вернулся только на рассвете следующего дня. Принес сумку с одеждой, и Игорь наконец переоделся в обыкновенные джинсы, футболку и спортивные туфли. Вещи были новыми, на них болтались магазинные ярлычки. Помимо одежды Игорь получил из его рук конверт с деньгами, кредиткой и американским паспортом. Открыв его, Игорь увидел, что паспорт выдан на имя Игоря Кутепова. Помимо имени совпадал и год рождения, а паспорт был выдан паспортным агентством Вашингтона. Пока он разглядывал документ, немногословный до того хозяин квартиры, рубя фразы, дал несколько пояснений:

– Вы объявлены в розыск как подозреваемый в убийстве собственного отца. Журналисты, как всегда, пронюхали все раньше всех, но у них нет вашего фото. Ждут ответ на запрос из России, и если не сегодня к обеду, то точно к вечеру ваш портрет опубликуют во всех газетах, вы станете более знаменитым, чем тренер «Ювентуса» Анчелотти. Вам необходимо срочно покинуть Италию и вообще Европу.

– Я хочу вернуться в Москву! Все это ослиная бредятина! Как я мог убить своего отца?! Они что там, все помешались?!

– На рукоятке пистолета ваши отпечатки пальцев. Их кто-то переслал в полицейское управление. Железная улика, не отвертитесь. Во всяком случае, арест вам гарантирован, итальянцы не любят отцеубийц. Дальше следствие, допросы, выдача русскому правосудию, а у вас тоже не любят отцеубийц. Даже если все выяснится и вас каким-то чудом оправдают, на дальнейшей, нормальной жизни можно будет поставить крест. С мечтой о карьере также придется распрощаться. Вас всегда будут помнить только как человека, который смог выстрелить в затылок собственному родителю.

Игорь сидел на кровати, обхватив голову руками. Мозг не в состоянии был удержать мысли: от них оставались лишь самые тяжелые обрывки. «Откуда Пэм догадалась про отпечатки на пистолете? Впрочем, это логично. Слишком красиво он лежал. Подставили меня абсолютно, ничего не скажешь. И доводов против слов этого яйцеголового никаких: прав во всем. Надо бежать».

– Миссис Клеменс сделает заявление перед прессой о том, что вы захватили ее в заложницы и выпустили только в Милане. Автомобиль, на котором вы приехали в Неаполь, я перегнал этой ночью в миланский пригород Тренто. Полиция будет сбита с толку на несколько дней, тем более что итальянцы не очень-то рьяно расследуют убийства иностранцев, пусть даже в статусе дипломата. А вы через несколько дней будете уже в Персидском заливе.

– Каким образом?

– В ваших новых документах изменена только фамилия. Так будет легче вжиться в легенду. Вы гражданин Америки, из семьи эмигрантов. Родились в Штатах. В Италии как турист. Путешествуете. Сейчас направляетесь в Индию. Для этого сядете на корабль, который отходит, – он взглянул на часы, – через два часа. Вот ваш билет до Бомбея. Там вас встретят. Выйдете отсюда и пойдете вниз, к порту, прямо, никуда не сворачивая. Я пойду за вами, прослежу, чтобы не случилось ничего экстраординарного. Не оборачивайтесь. Подниметесь на корабль, сразу пройдете в свою каюту, закроетесь и будете ждать отплытия. Затем ведите себя естественно, но избегайте завязывать знакомства. Вы готовы? Времени почти не осталось, корабль ждать не станет.

…Как же все это ужасно, неправильно, несправедливо! Папа, его папа – самый близкий на свете, самый родной человек убит неизвестно кем. Убит зверски, выстрелом в затылок! За что и, главное, кем?! Ничего, когда-нибудь он найдет ответы на все вопросы. Когда-нибудь…

А сейчас за бортом была соленая вода до горизонта, и цвет ее менялся так часто, что уже от одного этого можно было сойти с ума. Тяжело, когда тебя постоянно гложет одна и та же мысль: примириться с непостоянством окружающего мира – непереносимый диссонанс. Он отвернулся к стене и долго лежал, бессмысленно глядя в одну точку. Нельзя быстро свыкнуться с ощущением, что оказался в тупике. С тем, что вот так, в один момент, потерял все и вернуться назад невозможно. С тем, что ты изгой из собственной страны на веки вечные, уж во всяком случае, как Игорь Лемешев появиться на Родине теперь точно невозможно. Отца мог убить кто угодно: жизнь разведчика многих интересует. Сейчас, спустя несколько дней плавания, когда его корабль, проплыв через территорию Египта, оказался в Персидском заливе и почти половина пути была пройдена, а к Игорю стала постепенно возвращаться способность мыслить логически, он понимал, что на убийство могла пойти и Пэм, заинтересованная в его, Игоря, «приручении». Тогда, если допустить такую возможность (а она вполне допустима, слишком много совпадений), то нужно срочно связаться с Сеченовым. Сообщить о своем местонахождении, и тот поможет, даст совет, связь. Чего он стоит без связи? Кому нужны тайны, которые будет пытаться сохранить память? Тайна, известная одному, таковой не является, ибо во владении тайной должен быть практический смысл.

Игорь вышел из каюты и направился в один из корабельных ресторанчиков. Перед входом там стояла стойка со свежими газетами, а в вестибюле на стене висел телефон. Можно позвонить куда угодно, и уж конечно, в Москву. Номер Сеченова Игорь помнил наизусть, и, конечно, он позвонил бы ему, если бы по пути не скользнул взглядом по стойке с газетами. Ее только что закончил заполнять свежими газетами дежурный матрос. Крупными буквами набранная передовица английской «Гардиан» выглядела словно приговор: «Сын русского дипломата найден мертвым в автомобиле убитого им отца». Игорь выдернул газету из стойки, пробежал текст глазами: «…под воздействием наркотиков…», «…чудом спасшаяся гражданка США Пэм Клеменс рассказала, что…», «…на пистолете обнаружены отпечатки пальцев, идентичные отпечаткам на трупе…», «…официальный представитель МИД России заявил о полной непричастности…». Его фото есть, правда, очень нечеткое, но опознать можно. Рядом на фото остов обгоревшего автомобиля. Он посмотрел на дату выхода газеты: сегодняшний номер, получен во время захода в порт Джабаль-аз-Зейт. Пэм знает, что он жив. Она спасла его и укрыла. Сеченов считает его мертвым, и неизвестно, как он отреагирует, если Игорь позвонит с того света. Отца мог убить кто угодно. Стоп!

«Папа говорил, что девяносто восемь процентов правды о том монахе находится у него. Что он имел в виду? Информацию, которую он хранил в голове, или нечто иное? То, что может быть в виде конкретного доказательства, факта, который можно подержать в руках, рассмотреть, пролистать? Стоп!»

Игоря прошиб холодный пот, он прислонился к стойке с газетами и чуть не опрокинул ее. Мимо проходила группа культурных японцев: взрослые люди, а ходят так, словно они в детском саду – парами, держась за руки. Национальные традиции всегда выглядят забавно. Японцы организованно смотрели на Игоря, и каждый, пройдя мимо него, улыбнулся, продемонстрировав отличные белые зубы. Здоровый, несмешанный генофонд, да и природа в свое время помогла: монголы несколько раз пытались доплыть до острова Дракона, и тогда, если бы доплыли, возможно, все в мире сложилось бы иначе, но всякий раз, когда их лодки подходили к берегу, дул камикадзе – ветер последней надежды. Монголы тонули, а с ними утонула сама идея порабощения острова.

Японцы прошли, вестибюль опустел, а Игорь понял, что имел в виду отец, когда говорил ему о записках того монаха. Конечно же, он намекал на тетради. Те самые, составленные Авелем и переданные им Лемешеву-предку на вечное хранение. Монах написал завещание для будущей России, и кто-то относится к его содержанию предельно серьезно. Настолько, что не остановится ради того, чтобы заполучить его, ни перед чем. Будет шагать по трупам. Зная будущее, можно достичь многого, прежде всего изменить собственное будущее. А раз так, то ему, Игорю, действительно лучше исчезнуть по собственной воле до того, как ему в затылок упрется ствол. Сгорел в машине? Прекрасно! Он нужен Пэм, она сделала все, чтобы отрезать ему путь назад, но сделала это скорее во благо. Поэтому к черту мысли о возвращении в страну, где его не ждет ничего, кроме в лучшем случае тюремного замка, да и то лишь до тех пор, пока кто-то не решит перерезать тонкий волосок, на котором в случае заключения в тюрьму будет висеть его жизнь.

Игорь внимательно просмотрел все газеты в стойке, но лишь в одной был упомянут он, сгоревший в Тренто отцеубийца с русской фамилией. Недолго думая, Игорь вытащил всю пачку «Гардиан» из стойки и вышел на палубу. Огляделся по сторонам и выбросил десять номеров за борт. Газетные листы, словно белые воздушные змеи, некоторое время кружили над волнами, но очень быстро опустились на воду и пропали, а с ними исчезло и прошлое Игоря Лемешева.

Дагон. Индийский факир. Бомбей. Июль 1992 года

После трехнедельного плавания корабль вошел в порт Бомбея. За время круиза Игорь изменился, если и не до полной неузнаваемости, то, уж во всяком случае, кардинально. Кожа приобрела оттенок какао: морской загар ложится быстро и прилипает, словно приклеенный эпоксидной смолой, не отодрать. Он отпустил бороду, и сошедший на причал американец русского происхождения Кутепов был похож не на московского студента, весельчака и повесу, а на интеллигентного американского клерка или преуспевающего врача-стоматолога. Во всяком случае, при проходе пограничного контроля никаких вопросов к нему со стороны носящих дурацкие тюрбаны пограничников не возникло. В Индии со времен английской колонизации белый всегда прав, тем более если этот белый – американец.

Оказалось, что Игоря никто не встречал. Толпа сошедших с корабля на твердь земную быстро рассосалась, а он все продолжал стоять, ожидая, что кто-то подойдет, удостоверится в том, что он именно «мистер Кутепофф», отвезет в гостиницу или куда-нибудь, где есть кровать, душ и бутылка виски. Сперва глоток виски и спать, а потом он будет готов к чему угодно…

Прошло полчаса, Игоря несколько раз донимали таксисты, готовые за скромную сумму в местных рупиях отвезти его куда угодно, но в конце концов и они отстали. Никто не обращал на него внимания, и вокруг постепенно образовалось сильно разреженное людское пространство. Лишь старик отталкивающего вида, чрезвычайно худой и одетый в почти что настоящие лохмотья, сидел неподалеку возле колонны, поддерживающей крышу здания порта, прямо на полу и в упор глядел на Игоря. Во всяком случае, назвать одеждой те грязные лоскуты, каким-то причудливым образом державшиеся на его обтянутом кожей скелете, язык не поворачивался. В его одежде было больше дыр, нежели материи, и сквозь эти дыры просвечивало грязное, почти черное тело. Старик был до изумления непропорционален и чем-то похож на старого ленивца: маленькая головка, почти полностью закрытая клокастой шевелюрой, чрезмерно длинные руки, пальцы делали их еще длиннее благодаря отросшим ногтям. Эти ногти, больше напоминающие когти зверя, достигали нескольких сантиметров в длину. Сходство старика с ленивцем завершали его ноги, имевшие почти полное сходство со звериными лапами. Чудной старикан весь был каким-то причудливым сочетанием уродливого и таинственного: его глаза блестели, словно две огромные черные маслины, а рот был как у Гуимплена, доходя почти до ушей и разрезая лицо пополам. Казалось, что стоит старику зевнуть, как верхняя половина его головы полностью откинется назад, точно яйцо Фаберже, и тогда ему придется возвращать ее назад, придерживая полусферу черепа руками. Игорь от нечего делать принялся рассматривать это похожее на человека существо и вдруг заметил, что старик также смотрит на него, и не просто смотрит, а подает Игорю знаки, жестом подзывая его к себе.

Игорь повертел головой по сторонам и убедился, что этот жест старика мог быть адресован только ему; на всякий случай соорудил на лице вопросительную гримасу и ткнул себя в грудь, мол: «Это ты мне? Ты просишь меня подойти?» Старик закивал и улыбнулся во весь свой гигантский рот. Вопреки ожиданиям иллюзия раздвоенной головы пропала, уступив место удивлению Игоря: зубы этого грязного существа отличались исключительной белизной и были ровными, словно над ними долгое время работал искусный дантист. Игорь подошел к старику и остановился в полуметре от него. Эта была та черта брезгливости, за которую он не мог позволить себе переступить. Старик принялся что-то говорить, но различить его слова даже с такого небольшого расстояния было пустой затеей, пришлось подойти вплотную. Старик приложил левую руку к груди в области сердца, а правую опустил, сжав все пальцы, кроме указательного, в кулак. Игорь сообразил, что это может быть каким-то особым приветственным жестом, и поспешил ответить тем же, мудро решив, что туземные обычаи нужно уважать. Меж тем старик, увидев жест Игоря, быстро-быстро закивал и с неожиданной ловкостью даже не вскочил, а подлетел вертикально кверху и приземлился на ноги. Игоря настолько поразило это очевидное проявление чудесных способностей, что он от удивления открыл рот. Старик на ужасном английском языке спросил:

– Ты от нее?

– От кого? – не понял Игорь.

– Италия? Американка? Клеменс?

– Да. От нее.

– Пойдем.

Старик очень быстро посеменил вперед. Он шел так быстро, что Игорь с трудом поспевал за ним, еле-еле удерживаясь от перехода с быстрого шага на бег. Они прошли так около километра, пока наконец не оказались возле старого пыльного грузовичка-пикапа времен, наверное, еще английской колонизации. Старик прыгнул в кузов, заполз под какую-то мешковину, свернулся в канатную бухту, а Игорь сел в кабину. Шофер был самым обыкновенным индусом, очень типичным и к тому же чрезвычайно молчаливым. Игорь пытался задавать ему вопросы и на английском, и на урду, но то ли шофер не говорил ни на одном из этих языков, то ли вообще был немым, но ни одного звука от него Игорь так и не услышал. Они проехали окраиной через бесконечные трущобы, где люди, чей облик очень напоминал внешность летающего старика, слонялись между своими домишками, сооруженными из подручных материалов – высшая степень убожества. Затем город закончился, очень резко, и шоссе пошло сквозь джунгли. Игорь старался запоминать дорогу, но вскоре бросил это занятие, после того как пикап свернул с шоссе на проселок, затем с этого проселка на другой, и так далее, до бесконечности. Их путь продлился больше трех часов, пока наконец дорога не превратилась в едва различимую тропу, проложенную прямо в джунглях, впрочем, довольно ровную. Эта тропа привела на открытое место площадью примерно в четверть гектара. Земля здесь была абсолютно голой, без малейших признаков растительности, и какой-то бурой. Посредине стояла одна-единственная ветхая хижина, крытая не то соломой, не то еще чем-то, сильно ее напоминавшим.

Пикап остановился у края бурой земли, и тут шофер впервые оказал своему пассажиру хоть какой-то знак внимания: он жестом указал Игорю на дверь. Тот послушно кивнул – как скажешь, хозяин, – и вышел из грузовичка. Шофер немедленно развернулся, довольно лихо, надо сказать, и уехал восвояси, а наш путешественник поневоле остался один. Старика, которого он прозвал про себя «факиром», нигде видно не было. Некоторое время Игорь постоял, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, затем, решив, что раз уж его завезли в такую тмутаракань, то это должно быть как-то связано с хижиной, направился в ее сторону.

Старик сидел на пороге в той же позе, что и давеча в порту. Когда он во второй раз продемонстрировал свое умение подниматься без помощи ног, Игорь твердо решил ничему не удивляться и понял, что тогда, в порту, ему не померещилась эта сверхъестественная способность факира отрываться от земли на добрых полметра. Он загляделся на старика и не сразу заметил присутствие двух других существ: прямо на пороге, свернувшись клубком, лежала гремучая змея, она также заметила Игоря и подняла свой хвост с погремушкой на конце. По всему было видно, что намерения у твари серьезные и лучше к ней не приближаться. На перекладине дверного проема вниз головой висела гигантских размеров летучая мышь и спала, обернув себя крыльями. Старик поприветствовал его самым обычным «Хеллоу» и, видимо обращаясь к тварям, произнес что-то на непонятном языке: несколько слов, в которых Игорь с его талантом лингвиста смог уловить едва различимые нотки иврита. Пока Игорь раздумывал, откуда старик может знать халдейское наречие, тот открыл дверь и пригласил Игоря войти.

Хижина оказалась лишь навесом для прикрытия колодца с доходящими до пояса взрослого человека краями и диаметром с колесо карьерного самосвала «БелАЗ». Старик явно намеревался спуститься вниз, но Игорь жестом остановил его.

– Куда это ты собираешься?

– Вниз, вниз, там, – старик вновь сделал знак: прижав левую руку к сердцу, а правой указав в жерло колодца.

– Ни черта! Я не полезу! С какой стати? – Игорю совершенно не хотелось лезть в огромный колодец, откуда доносился еле уловимый запах дыма.

– Там, там, – старик заговорил резко, его глаза разгорелись, словно уголья костра при порыве ветра, – Люциф. Он там, твой и мой дух. Надо идти.

Не желая более слушать никаких возражений, старик стал спускаться в колодец по винтовой лестнице, устроенной по его окружности. Игорь, содрогаясь и с трудом преодолевая отвращение, полез следом. Чтобы хоть немного отвлечься от тяготивших его мыслей, он принялся считать ступеньки и насчитал их сто тридцать семь. Спустившись, они оказались в настоящей пещере, очень большой, так как свет от нескольких масляных ламп, горевших в этом мраке, казалось, особенно тускло, не позволял увидеть ее пределов целиком, а выхватывал из темноты лишь кучу веток, сложенных в форме усеченной пирамиды. Верхняя площадка на вершине кучи была засыпана на вид недавно сорванными пальмовыми листьями: очень широкими и прочными, словно они были сделаны из выкрашенной в зеленый цвет свиной кожи очень грубой выделки. Факир подошел к одному из масляных светильников, снял его с грубо сделанной треноги и, подняв вверх, заговорил:

– Чагра умрет скоро, очень старая. Иди, смотри здесь.

На кожистых пальмовых листьях лежало существо еще более иссохшее, чем сам факир. Признаков жизни это подобие человека на первый взгляд не подавало, но Игорь стал всматриваться и увидел, что тело существа чуть заметно шевелится: грудь поднималась, свидетельствуя о работе легких, – эта живая мумия еще не простилась с душой.

– Кто это? – Игорю было невыносимо душно, пот заливал глаза, хотелось помочиться, но место для этого явно не подходило.

– Чагра служит здесь. Сто лет не выходит наверх. Чагра факир, я факир, – заявил старик, из чего стало ясно, что Игорь не ошибся с выбранным им для своего спутника прозвищем.

– Кому она служит?

– Люцифу.

Игорь понял, что попал в самое настоящее сатанинское капище. Люциф – то же, что и Люцифер, то есть сатана, и эта пещера не что иное, как храм, молельня, пантеон в его честь.

Отношение к легенде о падшем ангеле есть у всякого человека. Кто-то скажет, что плевать хотел на всякого рода библейские басни, перетянет жгутом руку поверх локтя, вонзит в вену шприц с дозой ангельской пыли и поедет в ночной клуб, где продолжит убивать себя во имя бога наркоманов. Кто-то будет валяться на полу в церкви и стучать головой об пол, жертвовать «на храм» и зажигать свечки перед образами, благочестиво подставляя лицо под поповское кропило, но после службы, штурмуя переполненный троллейбус, оттолкнет старуху, чтобы пролезть самому, а старуха упадет и ударится головой о дорожный бордюр. Подумаешь! Зато на службе побывал, исповедался, причастился… И нет ему никакого дела, что в сердце вместо Бога живет сатана, а Бога в сердце отродясь и не было. Ведь оно как же?! Ведь все как положено делаем! В Пасху на кладбище, на Крещение не забыть под душем постоять, если неохота лезть в прорубь, – одним словом, веруем, опять же свечечки поставить, да побольше! Вон их, святых-то угодничков, сколько, так надо перед каждым зажечь, а не то беда. А черта мы не любим. Мы его плевком трижды через левое плечо. И номеров автомобильных, которые из трех шестерок, боимся, а еще когда тринадцатого числа неприятность приключится, то это уж непременно лукавый виноват. И давно уже Божеское во всем мире стало предтечей рождественских распродаж, а спросить кого-нибудь из этой толпы, штурмующей бутики, кто написал Евангелия, так вполне можно получить ответ, что «кажется, Версаче, Армани, Гуччи и Прада». Люди не любят признавать чье-то единоначалие. Начальника на работе можно терпеть, в конце концов, это всего восемь часов в день, из тоталитарного государства можно постараться уехать, иногда получается, но признать, что на тебя имеет виды черт всемогущий, – это чересчур. Лучше мы о нем забудем. И забыли, а он о нас нет.

Игорь всегда был человеком в высшей степени светским. В церковь не ходил, в черта не верил, но сейчас понял, что здесь он со своим атеизмом находится в явном меньшинстве. Глаза его привыкли к полумраку, он смог внимательнее оглядеться. Сейчас видно было, что пещера если и не вполне дело рук человеческих, то, во всяком случае, в столь похабное место ее превратил именно человек. Куча веток была сложена посредине прямоугольного нефа, если уж быть точным до конца и выдерживать церковную терминологию, в которой неф, как известно, – это придел, или крыло храма. По периметру нефа было расставлено несколько треног с многочисленными масляными светильниками, Игорь насчитал таких зажженных светильников одиннадцать штук. В стенах нефа были сделаны широкие проходы в соседние, неосвещенные помещения, поэтому представить себе точные размеры пещеры и количество устроенных в ней помещений не представлялось возможным. В адском освещении Игорь приметил несколько ниш, сильно напоминающих алтари, но понять, что внутри этих ниш, также не было никакой возможности по той же причине – слишком мало света.

В то время, пока Игорь изучал обстановку, старик факир склонился над Чагрой и что-то пробормотал вполголоса. Затем, еще раз внимательно осмотрев ее, выпрямился и изрек:

– Умрет. Скоро. Агония.

Игорю не хотелось даже смотреть в ту сторону, где лежала чертова старуха, поэтому он, не поворачивая головы, спросил:

– Что же теперь делать?

– Звать всех. Ты позовешь.

– Я? Ты сумасшедший? Здесь кричи не кричи, никто наверху тебя не услышит.

– Я позову через тебя. Дай руки.

Игорь послушно протянул ему руки. Старик выставил вперед свои, и Игорь увидел, что пальцы на обеих его руках сложены «козой»: указательный и мизинец торчали словно рога, а средний и безымянный, наоборот, были загнуты.

– Сделай так же пальцы. Теперь прикоснись к моим. Вот так.

Первые несколько секунд ничего не происходило, а потом Игорь перестал ощущать вес собственного тела, его мозг полностью отключился, и он перестал ощущать себя сущим. Душа, тело, мозг, радость, печаль – ничего не осталось, но, несмотря на полное отсутствие физической жизни, он продолжал осознавать происходящее. Словно в нем проснулось что-то вместо человеческих обыкновенностей, и если это состояние и было похоже на прежние его экстремумы в московском дворике и возле дома отца, то на сей раз оно было во сто крат сильнее. А затем старик убрал свои пальцы, и все закончилось, а Игорь лишь стоял и хлопал глазами. Он принялся даже ощупывать себя и проверять пульс:

– Что это было?

Факир поглядел на него с нескрываемым уважением, в котором Игорю почудился страх:

– Ты сильный. Очень, очень сильный. У тебя будет все. Будешь большой хозяин в большой стране. Люциф живет в тебе. Он помогает.

Что оставалось делать после такого известия? В неисчислимом множестве книг и в их киноверсиях герой обычно убегает в какое-то пустынное место, с грустью избитого бассет-хаунда смотрит на небо, которое от души поливает его холодным дождем, и вопит что есть мочи: «Почему я?!» Игорь же вовсе не собирался никуда бежать, радости от сообщения старика факира не испытал ни малейшей, а лишь равнодушно ответил:

– Я сам себе хозяин.

Старик кивнул и чему-то улыбнулся.

Меж тем пещера заполнялась людьми, они попадали в нее через колодец, но Игорь видел, как несколько теней проскользнуло из соседних помещений. Факир встал на колени, его примеру последовали все собравшиеся. Действие происходило в полной тишине, словно и впрямь тени это были, а не люди. В полнейшей звуковой невесомости слышалось теперь лишь потрескивание светильников и редкое хриплое дыхание старухи, которое иногда и вовсе прекращалось. Тогда Игорю казалось, что Чагра отдала черту душу, но она вновь подавала признаки жизни, принимаясь дышать так сипло, словно воздух выходил из почти уже спущенной велосипедной шины. Но вот, когда очередной перерыв в дыхании показался Игорю слишком долгим и он совсем было решил, что дело кончено, старуха, к его изумлению, приподнялась и села. Туловище ее раскачивалось, и слышался стук костей, будто и не полуживой это был человек, а оживший скелет, призрак, развоплотившаяся сущность.

Чагра подняла руки, и это стало знаком для всех присутствующих. Они встали с колен и принялись зажигать еще светильники, факелы, которые принесли с собой. И все это проделывалось в полной тишине. Наконец все масляные лампады были зажжены, Игорь принялся считать, но, дойдя до седьмого десятка, сбился, не сосчитав и до половины, так много их было. И тогда он увидел главную святыню этого богомерзкого капища.

В самом дальнем, прежде неосвещенном углу, в большом алтаре, стояла огромная статуя козла с бычьими, широко поставленными рогами. Игорь, чье любопытство взяло верх над всеми остальными инстинктами, подошел к статуе поближе и осмотрел ее. То, в честь чего была сделана статуя, – исполинское существо с козлиной головой и бычьими рогами – имело человеческое тело с женской грудью, переходящее в туловище животного, все четыре копыта которого опирались на сферу, в которой Игорь без труда опознал земной шар. Сферу обвивала змея, голова ее с разверстой пастью приподнималась спереди земного шара и была обращена к статуе. Стены алтаря были расписаны каббалистическими символами – в этом он мог быть уверен абсолютно, знаний, полученных на факультете, вполне хватало, чтобы с точностью идентифицировать принадлежность подобных знаков. Также Игорь прекрасно знал, что, несмотря на всяческое отрицание каббалистами дьявольской сущности своего учения, оно тем не менее всегда таковым являлось и теплилось до срока в глубоком подполье. И лишь теперь, в век, когда основные христианские ценности были закатаны в асфальт, когда само понятие Божьего промысла зачастую оказывалось распятым вниз головой, когда появилась брешь в обороне христианства и традиционные конфессии – католицизм и православие – ловко подменялись суррогатами сект, стал происходить массовый отток паствы от пастырей, вооруженных лишь требником или молитвословом, именно тогда и появилась на свет каббала, или «Зоар», чистая первозданная магия, данная людям дьяволом, статую которого сейчас рассматривал Игорь. Каббалу тут же замаскировали под «учение света», а правительство Соединенных Штатов, отцы-основатели которых составляли с каббалой единое целое, выделило фантастический бюджет в шесть миллиардов долларов на поддержку и распространение «учения света», как в чистом виде, так и в замесе с сектантскими учениями различного толка. Излишним будет напоминание о том отделе ЦРУ, который отвечал за продуктивное использование денежных средств, также излишне будет напоминать, что «Люцифер», даровавший каббалу миру, означает «ангел света». В честь него и названа каббала.

В то время как Лемешев осматривал статую, в пещере закончились приготовления к некоему обряду, и все присутствующие вновь опустились на колени, образовав вокруг ложа Чагры круг правильной формы. Игорь с расстояния нескольких шагов наблюдал, как в круге откуда ни возьмись появилась угольно-черная кошка. Гремучая змея, видимо, та самая, что столь недружелюбно встретила его наверху, теперь спокойно проползла мимо и обвилась вокруг козлиных копыт статуи, факир подошел к алтарю и сел слева от него, а колоссальных размеров летучая мышь, чей размах крыльев достигал не менее метра, облюбовала себе место на потолке пещеры. Затем один из присутствующих с поклоном поднес факиру, видимо, самому старшему в этом омерзительном обществе и по возрасту, и по званию, нечто, напоминающее шейную перевязь с золотым подвесом треугольной формы в виде раскрытого циркуля. Игорь, конечно, не знал и не мог знать, что именно такая перевязь, точная копия той, что держал сейчас в руках старый факир, была одета на шее императора Павла Первого в тот день и час, когда осенним вечером одна тысяча семьсот девяносто шестого года Платон Лемешев приехал в Гатчинский дворец с пророчеством от Авеля.

Факир некоторое время подержал перевязь на вытянутых руках, затем повернулся к статуе и принялся читать какую-то молитву на языке, в котором Игорь теперь совершенно точно распознал несомненное подобие иврита. Спустя месяц после знакомства с факиром он выяснит, что язык был древнехалдейским и всегда, везде, в любой части света, там, где возносят именно эту молитву сатане, делают это, пользуясь только им, сохраненным от Моисеевых скрижалей языком. Остальное – лишь несерьезная бутафория.

После окончания молитвы старик преподнес перевязь Игорю, тот понял, что от него требуется, принял перевязь из рук факира, надел ее на себя и вдруг услышал, как старик прошептал:

– Изида.

«Что-то похожее на пароль или условный знак. Изида? Богиня Древнего Египта? За кого он меня принимает, этот уголек? Пэм не сообщила ему, что я, так сказать, незнаком с теорией? Как там звали мужа этой Изиды? Вопрос из истории четвертого класса средней школы. Ладно, попытаюсь ему ответить».

– Озирис.

Старик, видимо, хотел сказать что-то еще, но Игорь перебил его:

– А что вообще происходит? Зачем они здесь собрались?

Старик на своем примитивном английском объяснил, что Чагра жрица, что она вот-вот помрет, и тогда все здесь присутствующие приступят к обряду ее погребения, что Игорю необычайно повезло, ему помогает Люциф, потому что лучшего момента для его посвящения в «друзей духа» и желать не приходится. «Дух» старухи перейдет в Игоря в момент церемонии сожжения.

Меж тем старуху вознамерились сжечь заживо, и ни в ком это намерение не вызвало ни малейшего сопротивления. Игорь с невольным содроганием смотрел, как ее ложе из ветвей, оказавшееся заранее сложенным костром, облили маслом и одновременно с нескольких сторон поднесли факелы. Огонь вспыхнул, взметнулся до потолка, а прямо в центре этого адского пламени стояла ужасная старуха и, казалось, медленно пританцовывала в такт песнопениям, которые хором исполняли собравшиеся. Вот она раскинула руки и принялась кружиться, не охваченная еще пламенем, которое бушевало пока только по краям, не затрагивая центра с безумной плясуньей. Время от времени все присутствовавшие прерывали свое пение и принимались сгребать раскаленные уголья ближе к центру костра, но старуха все еще держалась, хотя было видно, что она совершенно почернела от жара. Одежда и волосы ее сгорели, она в последнем усилии повернулась лицом к статуе, издав пронзительный смертельный вопль, и через мгновение рухнула в костер.

Далее уже ничего интересного не было, и все прошло как самый обычный ритуал, то есть с песнопениями чертовского гимна, исполняя который толпа индусов двигалась в такт своему пению. Костер догорел, старик взял в руку последнюю горсть тлеющих углей и, не обращая никакого внимания на запах своей жарящейся плоти, спокойно сказал:

– Игне Натура Реноватур Интегра.

Богохульный смысл этой фразы в ее схожести с надписью на кресте Иисуса по аббревиатуре: ИНРИ – ИНРИ, только надпись на кресте, сделанная по указанию Понтия Пилата, гласила: «Исус Назаренус Рекс Иудаеорум», а факир произнес сочетание, которым открывается множество сатанинских молитв: «Огнем Вся Природа Обновляется» – латинский оригинал, насчитывающий возраст, равный количеству лет с момента воскресения Христа.

Затем факир растер уголь в ладонях, подошел к Игорю и попросил его наклонить голову. Произнеся «ИНРИ» еще одиннадцать раз, старик посыпал его голову этим жертвенным пеплом, смешавшимся с пеплом старухи жрицы. С последней щепоткой пепла он назвал Игорю его новое имя. Вот так, без особенных происшествий в виде явления самого хозяина ада или еще кого-то из его свиты, наш герой, вчерашний московский студент Игорь Андреевич Лемешев, превратился в Великого Медиума самого сильного общества масонов-иллюминатов, которые отныне называли его Дагон.

Обретя новое имя, Игорь стал полноправным членом наиболее древнего вероисповедания культа зла. В силу своей молодости он ни разу не задал себе вопрос: «А не зашло ли все это слишком далеко?» Хотя это ничего бы не изменило. В любом случае теперь для его дара внушения нашлась единственная подходящая оправа. Единственная, как и для всех этих «потомственных ясновидящих», «ведунов» и «ведуний», «экстрасенсов», «оккультистов», «предсказателей» и прочей вполне легальной и безобидной на первый взгляд людской нечисти, – оправа Люцифера, падшего ангела, сатаны, во имя которого все они живут на белом свете, черт бы их побрал.

Игорь Лемешев. Кодекс Дагона. Индия – Вашингтон. 1992–1994 годы

Игорь провел в Индии около двух лет. И все это время он учился самым разным вещам, постигая все тонкости оккультной науки. Он проехал всю Индию из конца в конец от Бомбея, который к тому времени не был еще переименован в Мумбай, до Калькутты, и везде он посещал разнообразные секты демонопоклонников, похожие на ту, где его посвятили в масонский орден иллюминатов. Схожесть этих собраний всегда заключалась в наличии статуи козла, попирающего земной шар, Бафомета – воплощения сатаны, которому начали когда-то поклоняться первые иллюминаты-тамплиеры, основатели всего мирового масонства. Мало-помалу Игорь из наблюдателя превратился в прилежного ученика, а затем, как казалось, и в истинного служителя этой древней, как сам мир, религии под названием сатанизм.

Что такое сатанизм и так ли страшен черт, как его малюют? Во всяком случае, у Игоря появилась на этот счет своя, совершенно неколебимая позиция. Для него сатанизм стал прежде всего олицетворением человеческого раскрепощения, и Лемешев признал, что куда правильнее жить по законам, данным чертом, нежели пытаться соблюсти христианские заповеди, ведь всем известно, что невозможно не нарушить хотя бы одну из них, живя в миру, а удаляться в пустыню и жить там, грызя корешки, не соблюдая правил личной гигиены, – это удел отшельников, которые лишь думают, что они избраны Богом, тогда как на самом деле их выбрало собственное безумие.

В своих долгих беседах с индийскими проповедниками учения Люцифа, среди которых попадались и европейцы – англичане, французы, немцы, избравшие Индию местом своего, если можно так выразиться, «духовного начала», Игорь смог сформулировать для себя следующие правила, по которым масон живет в этом мире. Масонство всегда было закрытым клубом, и правилом первым можно назвать молчание и невысказывание собственной точки зрения или совета до тех пор, пока об этом не попросят те, кто на самом деле в этом нуждается. «Позовите, и я приду, а навязываться – это не мой стиль». Совсем неплохо, особенно если вспомнить, как много людей назойливо лезут со своими, как им кажется, «умными» советами и рекомендациями по собственной инициативе, а на самом деле только вредят и раздражают окружающих. «Чем плохо это правило, тем более что его соблюдение лишь снижает агрессию в обществе?» – так думал Игорь, не понимая, что оборотной стороной является увеличение безразличия между людьми. Хотя кто знает? Может, все он понимал? За эти два года Игорь прожил жизнь лет в сорок или больше, ведь когда живешь в концентрированной среде, то порой день становится месяцем, а неделя годом. Докладывать о своих наблюдениях ему было некому, связи с Москвой он не искал, понимая, что ни к чему ускорять события: всему свое время. Продолжал учиться и формулировал для себя основные правила жизни, пропитывал свою душу новой моралью. «Не рассказывай о своих неприятностях другим, если не уверен в том, что тебя хотят выслушать» – вот яркий пример сатанинской жизненной концепции, где все подчинено лишь одному утверждению: «Надейся только на самого себя». Как же это страшно – жить среди людей и понимать, что ты абсолютно одинок с такими принципами, когда некому выговориться, когда все приходится держать в себе. Но все же было в этой новой для него философии что-то хорошее. Ведь нельзя, чтобы хорошего совсем не было. Так, например, масонский кодекс запрещал обижать детей – все эти некрещеные младенцы, убиенные дурой Монтеспан, любовницей короля Людовика, и ее черным аббатом Гибуром, как оказывается, не имели ничего общего непосредственно с сатанизмом, а были лишь ужасным порождением извращенного сознания увядающей маркизы, больше всего на свете опасающейся потери королевского внимания. Чертова шлюха не знала кодекса, плевать ей было на все кодексы на свете.

Особенно Игорю понравился принцип, гласящий, что не стоит выражать своего недовольства тем, что не имеет к собирающемуся покритиковать кого-то или что-то человеку никакого отношения. Здесь философия уходила совсем глубоко и подразумевала отказ от пустого и обидного для художника, писателя, словом, всякого творца мысли обряда публичного растерзания его творения теми, кто зачастую и не пытался вникнуть в суть созданной картины или романа. Такая позиция, хорошо известная под именем «не читали, но осуждаем», в свое время опустила в могилу немало талантливых людей. Тех, кто свел счеты с жизнью именно благодаря таким вот «не читавшим», но поддавшимся стадному инстинкту оплевывания. Ведь всегда легче плюнуть в идею, чем попытаться вникнуть в ее суть. Тебе не интересно? Пройди мимо и промолчи, раз это не предназначено для тебя. Тем самым ты сохранишь художнику его нервную систему и дашь возможность работать дальше без оглядки на пустозвонство. Вообще стадное чувство считается в масонском учении величайшим грехом. Кто же, как не глупцы, следует за стадом, давая обезличенному существу, порожденному им, диктовать свою волю. Раз так сложно прожить лишь собственным умом, то не лучше ли осознанно выбрать себе хозяина, чем быть порабощенным идиотизмом толпы.

Величайшим же и основополагающим грехом считалась у масонов глупость. Ничего, кроме презрения, эта основа, на которой процветает нынешнее общество, вызывать не может. Напрасно некоторые называют телевизор «глазом дьявола», ведь это все равно что обвинить Люцифа в глупости, а уж в чем в чем, обвинить в глупости того, кто отрицает глупость по самой ее сути, – это ли не заблуждение. Но глупость – это грех для избранных. Для стада, которым избранные должны управлять, глупость величайшее благо, которое позволяет безболезненно для сознания подчиняться и выполнять волю разумного меньшинства. Средства массовой информации без всякого сатанизма культивируют глупость, а задача избравшего путь демонопоклонника – научиться распознавать их трюки и не позволять себе быть глупым. Тот, кто считает это «гордыней» – христианским смертным грехом, тот глуп окончательно и, по-видимому, безнадежно. Гордость как таковая совсем неплохая штука, но лишь до тех пор, пока человек не загнан в угол. Если же гордеца приперли к стене очевидным, то лучшим выходом будет признать свою неправоту и идти дальше, нежели стать заложником собственной гордости и погибнуть ради нее. Жизнь прекрасна, волшебна и удивительна, и никакие идеалы не стоят того, чтобы сознательно прервать ее, свою человеческую жизнь.

Грехом также считалось и пустое позерство, именуемое в просторечии «понтами». Игорь с легкостью признал, что это, пожалуй, один из самых раздражающих грехов. Ведь в современности, которая в России наступила с началом девяностых годов, многие стали лезть из кожи вон, лишь бы казаться не теми, кто они есть на самом деле.

Масоны избрали себе божество, олицетворяющее собой потворство всему здравому, что производил человеческий рассудок, отрицая очевидные вещи, те, что являлись бы прямым вредом для общества. Являются ли они не только сатанистами, но и ярыми антихристианами? Да, безусловно. Две величайшие морали не могут ужиться в одном сосуде, который представляет собой душа человека, а душа есть и у масона, и душа эта так же жаждет спасения, как и всякая христианская душа. Пусть и представления об этом спасении у христиан и демонопоклонников различаются. Одни предпочитают, чтобы их «водили к водам тихим и покоили на злачных пажитях», другие верят в очищение огнем, из которого все вышло и в который все уйдет.

Может ли существовать Бог без дьявола? Нет. В таком случае не будет контраста, нечем станет пугать прихожан. Может ли существовать дьявол без Бога?…

Этот вопрос Игорь задавал себе не раз и долго не мог ответить на него однозначно. В конце концов он решил, что нет на свете ничего точнее и логичнее физики, а в физике всегда есть два полюса, есть плюс и минус, да и нет, и нельзя себе представить что-либо без обратной стороны. А значит, нет дьявола без Бога, и мораль обоих давно перемешалась в сосудах наших душ, сбалансировав в них условно доброе и условно злое. И все же Игорь в конце концов пришел к единственному для себя выводу: философия Люцифа более жизненна, она ближе человеческому естеству, ей несложно следовать, имея определенное количество извилин в голове, а раз так, то он, Игорь Лемешев, нашел себе бога, или, если угодно, бог нашел его.

…Его обучение подходило к концу. Мы сознательно опускаем подробности, связанные с практическими занятиями магией, – для этого есть куча литературных страшилок вроде «Трона Люцифера» или «Молота Ведьм», чьи авторы, собрав воедино домыслы, не имеющие отношения к подлинной сатанинской магической премудрости, являющейся частью учения масонов и основой их обрядов, пытаются выдать их за истину. Это как раз и есть глупость – самый тяжкий грех для одних и благо для стада.

Игорь сполна познакомился с обрядами, во время которых учился тому, как приручить, сделать подконтрольным его дар внушения. В этом он преуспел…

В середине августа девяносто четвертого года, в один из дней, предшествующих празднику явления Кришны, на базаре в Калькутте десятитысячная толпа, внезапно поддавшись агрессивной панике, с воплями бросилась громить все подряд без разбора. Пролилась кровь, несколько человек были раздавлены, лавки торговцев сметены с лица земли, об этом случае рассказали все мировые новостные ленты, подав его как пример немотивированной агрессии религиозных фанатиков, и, конечно, никто, кроме нескольких единоверцев Игоря, не знал, что все то время, пока шел погром, за ним с безопасного расстояния пристально наблюдал тот, кого они знали под именем брат Дагон. Это был его первый настоящий опыт такого рода, и он оказался успешным. Выбрав среди огромной толпы группу «проводников», людей, чья воля была способна подчинять себе более податливых окружающих, он воздействовал на них с расстояния в несколько десятков метров, стоя на крыше соседнего с рынком здания. Дальше все пошло словно цепная реакция, «проводники» возмутили среду вокруг себя, и гнев от этих эпицентров кругами начал расходиться по толпе. В месте пересечения кругов стали возникать приступы ярости и насилия, еще более мощные, усиленные вдвое, от них в свою очередь расходились круги, которые вновь пересекались, вызывая еще более дикие агрессивные реакции, и так могло продолжаться до катастрофического предела, когда уже ничто не могло бы остановить людей. Они вполне могли начать громить город, страну… Игорь-Дагон понял это и почувствовал, что управление настроением толпы находится на кончиках его пальцев, полностью зависит от его воли и желания продолжать свои опыты дальше. Остановить разбушевавшуюся толпу он смог тем же методом, каким ранее завел ее. «Проводники», которых он не выпускал из поля зрения, перестали быть источниками агрессии, он нейтрализовал их, обратив в податливые безмозглые туши, и в течение десяти минут то, что дышало ненавистью и представляло угрозу для всего городского населения, успокоилось. Слышны были завывания сирен и стоны раненых. Под эту музыку брат Дагон оставил свое наблюдательное место, он приручил стихию и был готов к переходу на следующую ступень. Через день он покинул Калькутту и вылетел в Нью-Йорк, где его встретила Пэм.

…Отвлечемся на время от чертовщины настолько, насколько это вообще возможно в нашем повествовании. Вместо чертовщины поговорим о любви между русским изгоем и американской шпионкой. За два года, прошедшие с момента их последней встречи, в личной жизни каждого все было словно в бурлящем котле: случайные быстротечные романы – у Игоря с экзотичными, искусными в любви индианками, у Пэм с одним англичанином, которого она весьма ловко свела в могилу после того, как тот написал в ее пользу завещание. Англичанин был спортивен, здоров, словно верблюд, и романтичен, как Джон Леннон. Пэм окрутила его настолько, что тот буквально сошел с ума: пригласил нотариуса, перевел все фамильное имущество, состоящее, в том числе, из дома в Лондоне и замка под Ивернессом, что в Шотландии, на Пэм, после чего вызвал шофера. Приказал отвезти себя к Тауэрскому мосту, некоторое время прогуливался там, в толпе праздношатающихся туристов, а затем вдруг вскочил на парапет и сиганул вниз головой прямо в Темзу. Так как самоубийство было очевидным, то у полиции почти не нашлось к Пэм вопросов. Ей даже не пришлось прибегать к помощи своего учреждения. Ее лишь спросили:

– Как вы думаете, почему ваш друг сделал то, что сделал?

И она, как всегда мило улыбнувшись, ответила:

– Понятия не имею, вообще-то он всегда казался мне немного странным.

Разумеется, ничем подобным ни Игорь, ни Пэм не собирались делиться друг с другом. Им было просто хорошо вдвоем, как хорошо животным в период брачных игр. Секс был прекрасен, они перелетали из города в город, снимали номера в лучших отелях и поражались собственной изобретательности. Оба были на одной волне и подходили друг к другу, как подходят половинки стодолларовой купюры, соединенные заново. Иногда, в моменты наивысшего любовного исступления, когда очередной оргазм переставал сотрясать ее тело, Пэм, раскинувшись на кровати в позе морской звезды, широко раскинув ноги и руки, шептала слова молитвы:

– Мое лоно в огне! И пусть нектар, текущий из моей расселины, опылит спящий мозг, и разум, что не чувствует вожделения, да закружится в безумном пробуждении. И когда мой могучий прилив схлынет, пусть начнутся новые скитания, и плоть, что я возжелала, да придет ко мне. Во имя великой шлюхи вавилонской, и Лилит, и Гекаты да будет мое вожделение удовлетворено!

Оба, в унисон, они заканчивали, превращая очередное соитие в часть мессы, где роль алтаря играла кровать:

– Шемхамфораш. Слава сатане.

…Идиллия продолжалась месяц, до тех пор, пока Пэм не привела Игоря в свой дом под Вашингтоном. Там они провели два дня, и однажды Пэм просто проснулась и сказала, не глядя на Игоря:

– Дагон? – Она никогда не называла его «этим» именем, всегда только Эгер и никак иначе. Игорь понял, что настал момент для чего-то особенного. Для того, к чему он шел все эти два года:

– Ты хочешь сказать, что настало время для серьезной работы?

Она выскользнула из кровати и подошла к чистой белой стене спальни, прислонилась к ней, распластав по сторонам руки, и склонила голову на левое плечо:

– Тебе никогда не было жаль?

– Чего?

– Не знаю… Все эти россказни о том, кто спасется, кто нет… Я имею в виду царствие небесное, Дагон.

– Не называй меня этим именем, Пэм. Оно не мое, я никак не могу с ним свыкнуться. Пусть оно останется для всех остальных, а вот ты… не могла бы ты все же называть меня по-прежнему. У тебя так мило получается коверкать мое настоящее имя. Ну?

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Я боюсь тебе отвечать, Пэм. Ведь ты ждешь от меня честности?

– Только честности.

– Тогда я думаю, что разочарую тебя.

– Попробуй.

– Я не верю в царство небесное. Вернее, я перестал в него верить. Знаешь почему? Потому что оно разрешает таким, как мы с тобой, жить в свое удовольствие и портить жизнь остальным. А оно ведь небесное, Пэм, оно Божье, и если Бог может допустить само наше существование, то мне не хочется в его царствие, и перестань паясничать, изображая распятие. Его-то казнили на самом деле. Он верил в царствие Божие, вот и поплатился за свою веру. Подставил щеку вместо того, чтобы позволить Петру изрубить стражников в Гефсиманском саду; простил Иуду вместо того, чтобы его уничтожить. Сдался, и ради спасения кого? Стада скотов, которые никогда не оценят его жертвы? Ответил я на твой вопрос?

– Ты ответил так, как никогда бы не ответил Эгер. Ты стал совсем другим, Дагон, и у нас с тобой осталось очень мало времени.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе пора возвращаться в свою страну. Мне осталось показать тебе кое-что особенное и посадить на самолет.

Игорь сел в кровати и уставился на Пэм:

– Как?! Зачем мне возвращаться?! Что мне там делать?!

Она перестала наконец изображать распятие, накинула на себя что-то, кажется, его майку, и села на краешек стола:

– Я никогда не курила, а сейчас бы с удовольствием. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, легко не видеть тебя два года, украсть месяц счастья, а потом расстаться вновь, причем непонятно насколько? Но пойми, тебе надо вернуться в Россию. Там тебе предстоит многое сделать, там столько работы, что я вообще не представляю, как у тебя… у вас все получится. А получиться должно быстро, мы теряем время, и оно начинает работать против нас.

– У кого это «у вас»?

– Эгер, хочешь, я стану называть тебя по-прежнему, если тебе так привычней? Эгер, тебе предстоит основать в России полноценную организацию. Все, что было до этого, – лишь учебные опыты. Нам нужно автономное, сильное отделение. Организация, которая могла бы объединить все, что появилось в новой России за последнее время: сайентологов, кришнаитов, иеговистов… Их очень много, и будет еще больше – это моя работа, Эгер. Но без единого подчинения все усилия могут оказаться напрасными. Знал бы ты, что за ублюдки все эти верховные сектанты! Они все сплошь и рядом агрессивные сумасшедшие, которых сдерживает лишь их алчность. Для них вообще ничего не существует, понимаешь? Даже на Люцифа они смотрят лишь как на источник собственного обогащения и за одно только это поклоняются ему. Знаешь, иногда я думаю, что наши разногласия с христианами ничто – лишь теологическая полемика и не более того. А настоящая опасность для нас – эти безыдейные сектантские маргиналы. Они скрывают, кому на самом деле служат, и чем искусней они делают это, тем больше уходят в собственную ложь, начинают лгать не только своим последователям, но и нам, своим хозяевам. Ты знаешь, кто такая Салима?

– В моей стране ее знают все.

– Ты знаешь, что в России она представляет нашу мальтийскую ложу?

– Нет, я никогда не слышал об этом. Мне было как-то ни к чему.

– Не важно. Важно то, что она никогда не училась тому, чему учился ты. Она не умеет того, что умеешь ты. Поэтому Салима останется как вывеска, она влиятельна, ее никто не тронет, ты станешь действовать под ее опекой. А самым главным твоим помощником станет, – она сделала эффектную паузу, – министр правительства России Геннадий Сушко. Он полностью посвящен во все наши таинства, долго прожил в Америке, очень сильный медиум. Совместно ваши возможности станут просто чудовищными! В хорошем смысле этого слова, – с легким смешком закончила она.

– А как часто мы с тобой сможем видеться?

Она помрачнела:

– Я отвечу тебе позже. Не все сразу. Нам надо закончить с твоим посвящением.

Игорь искренне удивился:

– А разве оно еще не закончено?

– А разве ты видел его? – она сделала ударение на последнем слове.

– Кого Его?

Она не ответила. Вместо этого слезла со стола, стянула с себя футболку и кинула ее Игорю:

– Одевайся, у нас самолет через три часа, а я еще хотела показать тебе одно интересное место.

– Вот как?! Разве мы куда-то летим?

– Да. В Чарльстон. И не спрашивай меня больше ни о чем. Все вопросы после.

– Как скажешь.

…Совсем рядом с Вашингтоном есть милый, тихий городок. Из тех, что называют обычно классической, или «одноэтажной», Америкой. Называется городок Александрия. И он никогда бы не стал чем-то значительным, если бы в тысяча девятьсот тридцать втором году на окраине городка не появился мемориал в честь первого президента США. В Америке вообще огромное количество разных памятных символов в честь Джорджа Вашингтона, но лишь один из них в полной мере дает осознание того, кем именно являлся этот рожденный, чтобы стать верховным масонским гроссмейстером, человек, однажды распорядившийся о посылке для «брата Павла» – русского императора. Той самой, которую видел Платон Лемешев.

Итак, мемориал представляет собой масонский храм. Это девятиэтажная башня из светлого камня, облицованная изнутри драгоценными сортами мрамора, палисандром, золотом и бронзой. В некоторые из помещений допускаются туристы. Ничего не сведущие в каббалистической символике и масонском символизме экскурсанты воспринимают увиденное лишь как очередную религиозную экзотику. Для тех же, кто «в теме», сомнения исчезают еще при подходе к храму. При всей своей мемориальности – это крупнейшее в мире действующее капище масонов-сатанистов. Пэм с благоговением застыла перед входом:

– Эгер, оглянись назад. Прекрасный вид, не так ли? А теперь представь, что многие великие мира сего вот так же, как мы с тобой сейчас, любовались с этого холма красотой Александрии. Я люблю смотреть отсюда, представляя, что когда-нибудь и моя фотография появится на стене в музее, там, внутри, рядом с фотографиями Трумэна и Форда, Тафта и Гувера. Это ли не прекрасно? Ради одного этого стоит жить, Эгер.

Куда именно он попал, Игорь понял при первом взгляде на огромную черную статую Джорджа Вашингтона, установленную в главном зале. Вашингтон был отлит в исполинском масштабе и представал перед входящими в полном масонском облачении: передник, молоток верховного гроссмейстера и, наконец, тот самый циркуль, который однажды старик факир повесил на шею Игорю, посвятив его в члены братства демонопоклонников. Выражение лица статуи было злым. Не таким, каким привыкли видеть его миллиарды людей во всем мире на долларовой банкноте. Там старина Джордж нарисован добрым и слегка придурковатым дедушкой. Здесь же, в храме имени самого себя, он представал в своем истинном обличье.

Семь этажей содержали различного рода масонские регалии и символы, стены и потолок доступных для обзора простым смертным комнат были покрыты росписями, изображающими преимущественно ветхозаветные библейские сцены. Все те же каббалистические символы, магические алтари, изображения Изиды и Озириса. Знакомые и ставшие такими понятными следы Люцифа начинались на восьмом этаже в виде помещенных на знаменах и деревянной кафедре диагональных крестов с распустившейся в центре розой – главного символа тамплиеров. Еще одно неопровержимое доказательство происхождения масонства от сатанинского ордена. На девятом этаже, венчавшем эту величественную башню, находилась статуя Бафомета, выполненная на сей раз несколько иначе, чем привык видеть Игорь, так, словно пресловутая политическая корректность проникла даже сюда. Хотя, разумеется, это была лишь маскировка, театр для несведущих.

Небольшой трон был укреплен на земной сфере, и знакомая Лемешеву козлиная голова с бычьими рогами помещалась на спинке этого трона, давая таким образом понять, что никому, кроме Люцифа, сидеть на этом троне не полагается. Здесь, на высоте как минимум ста метров над землей, открывалась неопровержимая истина происхождения американского государства, первый президент которого, в чью честь был сооружен этот храм, являлся одним из величайших масонов всех времен и первым верховным гроссмейстером американской ложи демонопоклонников. Храм в его честь – открытая демонстрация власти, которая получила свое начало в масонских диспутах о государственном устройстве. После небольшой экскурсии, которую перед отлетом в Чарльстон устроила ему Пэм, у Игоря окончательно сложилось представление о том, на чьих заповедях была построена великая мировая империя Соединенных Штатов. Здесь масонам не от кого прятаться, незачем скрывать свою сущность. Они создали эту страну как личную территорию Люцифа. Люциф покровительствует ей и управляет ею через тех самых «великих мира сего» – президентов США, чьи портреты, в полном масонском облачении, висят на стенах музея масонского мемориального храма имени Джорджа Вашингтона.

После того как они уже сели в машину, черный «Крайслер-300» с наглухо тонированными стеклами и номерами специальной правительственной серии, а Пэм приказала шоферу – здоровенному парню с выправкой кадрового военного – отвезти их в аэропорт Рейгана, Игорь, задумчиво бросив взгляд на удаляющийся силуэт башни, казавшейся черной на фоне заката, подумал: «Вот единственное место на всем белом свете, куда я не хочу возвращаться ни под каким предлогом».

– О чем ты думаешь, милый?

Он обнял ее и поцеловал в шею:

– Знаешь, оттуда и впрямь прекрасный вид. Так бы и смотрел всю жизнь.

Алтарь. Дар сатаны. США. Чарльстон. 1994 год

И впрямь, есть только черное и белое, плюс и минус – такова мировая физика, и есть граница, проходящая сквозь серые однородные шарики массы, которой заполнена пустота между этими контрастами. Шарикам кажется, что они живут своей жизнью и все, что может их побеспокоить, – это соседние шарики, с которыми они иногда в силу малости жизненного пространства сталкиваются. Однако все они принадлежат той или иной стороне. Шарик белый, шарик черный…

Наверное, все человечество можно условно разделить на две группы: поклоняющихся светлому Богу и служителей бога черного. Есть, правда, большое количество людей, для которых, как уже говорилось ранее, не существует вовсе никаких богов, но в том-то и загвоздка, что такой «электорат» угоден скорее сатане, нежели воплощению света. Вовсе не хочется оскорблять ничьих религиозных чувств, поэтому лучше назвать единого Бога – Адонаи, так будет справедливо, тем более что слово это принадлежит одному из старейших земных языков, языку, на котором была написана первая Библия. Так вот, «атеисты» – они относятся к Адонаи как-то не очень, они все больше тяготеют к тому, другому…

Верований на свете великое множество, и признать все, что не является культом Адонаи, за дьявольщину было бы несправедливо, однако среди массы различных вероисповеданий часто встречаются многочисленные оазисы чистого сатанизма, и самым главным и значимым из них является, разумеется, масонство.

Можно остановить прохожего на улице и задать ему вопрос: «Товарищ, что вы знаете о масонстве?» – и если повезет не наткнуться на интеллигента с тремя высшими образованиями, который вместо того, чтобы зашибать деньгу, размышляет по ночам над «Розой Мира», то можно будет услышать что-то вроде: «Это какие-то козлы и вообще евреи». Ну что ж, антисемитизм – это комплексная болезнь, она похожа на опухоль мозга, которая довольно быстро превращает человека в овощ. Не прав наш среднестатистический прохожий. Ни при чем тут евреи. Они вообще мало в чем при чем. Вообще, родиться и всю жизнь прожить евреем – не больно-то сладко. Почему? Долго объяснять. Лучше вернемся к масонству.

Что скажет нам интеллигент с тремя высшими образованиями или, скажем, известная исследовательница масонства, к слову сказать, ничего о нем не знающая, по фамилии Берберова? Масоны – это такое в высшей степени тайное общество, наполовину религиозное, наполовину филантропическое. В обществе есть целая иерархическая лестница чинов, образующих так называемые ложи. Масонские собрания подразумевают совершение неких тайных обрядов, а каких – никто не знает, так как масоны не собираются предавать свои дела огласке. Если же такого рода информация становится общедоступной, то предателю уготована незавидная участь. Его непременно уничтожат, да так, что и следов никто и никогда не отыщет. Многие слышали о каком-то тайном языке жестов, по которым масоны опознают друг друга, или же о существовании пароля – тайного слова или набора слов, служащих масонам для той же самой цели. Однако никто и никогда не видел и не слышал ничего подобного. Тайное общество умеет хранить свои секреты.

Все это не лишено смысла и вполне соответствует действительности, но не отражает сути. На самом деле всех масонов можно разделить на две категории, и пусть это будет весьма примитивная классификация, но именно в таком примитивизме и кроется истина масонской доктрины. Первая категория – это рядовые члены низшей иерархии, различного рода сектанты, которые не допускаются еще к самым сокровенным обрядам, а находятся, если так можно сказать, на испытательном сроке. К ним внимательно присматриваются, и для некоторых этот срок может так никогда и не закончиться. К первой категории относятся хорошо всем известные хаббардисты, мунисты, свидетели Иеговы, кришнаиты и вся прочая сектантская братия, в чрезвычайном количестве расплодившаяся по всему миру и – увы! – процветающая также и в России благодаря всякого рода продажной чиновничьей сволочи.

Вторая категория – это высшие масоны, чистые демонопоклонники, которых именуют иллюминатами, или служителями утреннего света. Эти самые иллюминаты и есть легион Люцифера, самые преданные, идейные адепты сатанизма. Именно иллюминатами была заложена американская политическая и государственная система, определившая место Америки в мире – первое и единственное. Иллюминаты стоят во главе масонства первой категории всего мира и направляют деятельность сект в одно-единственное, нужное им русло. Проще говоря, льют воду на мельницу интересов США. К слову сказать, масон Кеннеди, рассорившийся со своими «братьями», получил от них пулю в Далласе – для высших масонов загадки смерти Кеннеди никогда не существовало.

Все «высшие» знают друг друга в лицо и по именам, полученным ими в момент посвящения. Не случайно Игорь стал Дагоном. Но прошедшие, подобно Лемешеву, обряд посвящения в каком-либо другом месте, кроме центральной ложи иллюминатов, все еще не пользуются полным доверием у ее полноправных членов. При входе в центральную ложу им выдается особый нагрудный знак, больше похожий на орден, – это осыпанная бриллиантами звезда. Ее вручение сопровождается словами уверения в том, что это «знак полного доверия», а на самом деле – это сигнал для остальных: «Внимание – новичок! Будьте предельно осторожны!» Обряд посвящения, совершенный вне пределов центральной ложи, считается предварительным и подлежит обязательному повторению теперь уже в стенах главного действующего храма иллюминатов, куда закрыт доступ всем, кто не имеет к обществу отношения. Расположен этот храм примерно в пятистах милях от столицы Вашингтона, в городе Чарльстон. Именно туда Пэм привела Игоря, поручившись за него перед верховным гроссмейстером. Результатом ее поручительства явилось то, что Игорю не стали надевать бриллиантовую звезду, а отнеслись к нему как к своему, но с единственной оговоркой. Игорь должен был пройти испытание в лабиринте. Вот что это такое.

В центральном храме хранится подлинная статуя Бафомета, перешедшая к масонам в наследство от тамплиеров, их духовных прародителей, и это одна из главнейших святынь масонства всего мира. В середине храма, в нижнем ярусе, сооружен огромный лабиринт, попасть в который можно через любую из девяти дверей, снабженных разнообразными надписями, и лишь одна из этих дверей нужная, та, войдя в которую можно достигнуть святилища и тем самым доказать свою преданность ложе иллюминатов. Смысл испытания заключается в том, что жаждущий посвящения должен выбрать правильный вход. Считается, что если такое посвящение угодно сатане, то он сам укажет кандидату нужную дверь.

Перед тем как Лемешеву следовало войти в лабиринт, Пэм решила не искушать судьбу и шепнула Игорю:

– Тебе нужна дверь с надписью «Игнис».

– Игнис? Огонь, – пробормотал Игорь. – Спасибо за подсказку. – Сказал, а про себя подумал, что вряд ли у него получится выбрать нужную дверь. Ведь если верить, что сам черт решает, кто ему нужен, а кто нет, то вряд ли он поверит в его, Игоря, окончательную искренность. Поэтому он смело открыл указанную дверь и вошел внутрь лабиринта. Прошел по круговому коридору и оказался перед позолоченной дверью с выложенной черными бериллами надписью: «Войди и поклонись». Дверь была совершенно гладкой, на ней нигде не было видно ни ручки, ни замочной скважины с торчащим из нее ключом, но стоило Игорю подойти к двери на расстояние меньше полуметра, как она открылась перед ним. Он мысленно собрался с духом и вошел.

Помещение, вход в которое преграждала позолоченная дверь, представляло собой пятиугольную комнату, прямо посредине которой на алтаре фантастической красоты была установлена статуя самого Люцифера. Выполнена она была в виде ангела с широко распростертыми крыльями. Вся статуя и лицо ангела были прекрасны. Игорь залюбовался тонкими чертами его, совершенно не думая сейчас, кто перед ним. Скульптором – автором статуи, владеющим в столь высокой мере своим ремеслом, мог быть только великий мастер, и Игорь, конечно, не знал, что художником этим был один из гениев эпохи Возрождения. Не станем называть его имени, открывать одну из величайших тайн мирового искусства, предоставим его прославленному имени уйти в вечность незапятнанным и остаться в памяти потомков создателем прекрасных Божественных образов, тем, чьи творения хранят у себя лучшие музеи мира.

В раскрытой ладони правой руки сатана держал огонь, выполненный из багрового мрамора, подвергая, таким образом, правдивость мифа о Прометее серьезному сомнению, левая рука Люцифера сжимала рог изобилия. Наклоненный вперед, он извергал на землю гроздья винограда, цветы и плоды, также выполненные из разноцветного мрамора. Одной ногой изваяние опиралось на спину трехголового дракона, две головы которого были коронованы символами светской (железная корона с девятью лилиями) и церковной власти (папская тиара), а третья сжимала в своей пасти меч, символизирующий разрушение. И веяло от этой статуи такой тоской, что Игорю стало так же тошно, как было в тот злополучный день, когда он переступил порог отцовского дома, не зная еще, что отец убит. Прислушиваясь к себе, он почувствовал, что не может более находиться в этом месте, иначе тоска перерастет в физическую муку и эта боль разорвет его сердце. Игорь уже хотел повернуться, чтобы выйти прочь из алтарной комнаты, но вдруг у подножия статуи он увидел невесть как появившуюся там не то тонкую книжку, не то тетрадь в самодельном коленкоровом потрескавшемся переплете. Он мог поклясться, что еще несколько минут назад этой тетради здесь не было! Игорь сделал два шага вперед, наклонился и поднял ее с пола. На обложке латинскими буквами было написано «DAGON». Решив про себя, что это часть обряда, он смело раскрыл тетрадь, а это была именно тетрадь: несколько десятков сложенных пополам листов очень старой бумаги, исписанных чернилами и прошитых посредине вощеной ниткой. Вначале Игорь не понял ничего, но, вглядевшись в мелкие, с трудом различимые буквы, увидел, что алфавит русский, очень старинный: древняя кириллица, которая теперь почти не используется, кроме как в церковных записях старообрядцев. Охваченный страшным предчувствием, он раскрыл свою находку на первой, титульной странице и, с трудом разбирая древний, мертвый уже язык, прочел: «Раба Божия, инока Авеля о судьбе государства Российского откровение. Записано по велению его превосходительства, генерала Платона Никитича Лемешева, в лето одна тысяча семьсот девяносто шестого года в царствование Его Императорского Величества Государя Павла Петровича». Та самая тетрадь, на существование которой столь недвусмысленно намекал отец за сутки до смерти! Охваченный тремором, Игорь не мог более сдерживаться. Он рухнул на колени перед статуей и впервые за все это выпавшее на его долю нелегкое время дал волю эмоциям. Слезы не появились, он выл, зажимая рот ладонью. В глазах по-темнело: он с трудом различал силуэт статуи. Окружающая обстановка перестала заботить его, сердце молотило как бешеное, будто готовясь пробить грудную клетку и упасть к подножию окаянного алтаря.

…Он вышел из лабиринта спустя несколько часов. Все это время его никто не беспокоил. Когда он вновь оказался в храме, то вокруг царили ночь и пустота. Ни единой живой души не было внутри, лишь Пэм ожидала его все это время, сидя в самом темном углу на низкой скамеечке. Она не сомкнула глаз все это время, на ней лежала огромная ответственность. План, разработанный лучшими умами ее отдела, вступал в свою активную фазу, Игорь возвращался в Россию. Когда они наконец встретились и обнялись, Пэм с трудом сдерживала переполнявшее ее волнение: «Расскажет он о своей находке или нет?» Игорь молчал, и она в конце концов решилась:

– Милый, скажи… Там… Что с тобой случилось? Что ты видел?

Он нашел в себе силы улыбнуться:

– У меня нет слов, чтобы выразить это. Так что лучше не спрашивай.

– А ты видел что-то особенное?

– Там все особенное. Стоило прожить всю жизнь, только чтобы увидеть это.

Пэм очень хотелось спросить, а не нашел ли он что-нибудь там, у подножия статуи, но по понятным причинам она не стала этого делать. Игорь ни слова не сказал о «чудесной» находке. Тетрадь Авеля он спрятал, банально запихнув ее под ремень брюк. План «Канцелярии» заработал. Иногда слепая вера может сыграть злую шутку, особенно если это вера в чудеса сатаны.

Часть 2. Отражения

Прощайте. Я уйду.

Я не могу показывать на мавра.

Я – подчиненный мавра. Мне влетит.

Ему простят ночное приключенье:

Слегка на вид поставят – вот и все.

Сенат не может дать ему отставки,

Особенно сейчас, когда гроза…

…и никого не видно,

Кто мог бы заменить его в беде.

Хоть я его смертельно ненавижу, -

Вы сами понимаете теперь, -

Я вынужден выкидывать для вида

Пред генералом дружественный флаг.

Но это, разумеется, личина…

Уильям Шекспир. «Отелло»

Ужасный демон

Приснился мне: весь черный,

белоглазый…

Он звал меня в свою тележку. В ней

Лежали мертвые – и лепетали

Ужасную, неведомую речь…

Скажите мне: во сне ли это было?

Проехала ль телега?

А.С. Пушкин. «Пир во время чумы»

Дорога на Затиху. Март 2007 года

Герман проснулся очень рано. Его вытолкнула из сна мысль, безжалостно ворвавшаяся из мира настоящего, где не было ничего общего с его сном. Сном, в котором он летел над волнами неведомого моря, отчетливо видя каждую пенную каплю в белых шапках невысоких волн. И было это так естественно, и морской воздух солоновато кислил на губах – он чувствовал настолько отчетливо, что был уверен – это не сон, и вдруг – раз! – и все по-другому. Нет моря, нет волн с белыми гребнями, а вместо них прострельная конкретика чужой квартиры в забытом всеми святыми городе N. Апрельский рассвет, уже ранний, только-только заявил о себе первой, сильно разведенной в черном «ассаме» молочной каплей. Справа он почувствовал тепло нежного, упругого тела Вали. Она спала смешно, по-ребячьи свернувшись кошкой, и дыхание ее было редким, совсем неслышным. Рот ее был чуть приоткрыт, и Герман вспомнил, что губы у нее сладкие на вкус и пахнут вишней. Он осторожно выбрался из кровати, собрал разбросанную на полу одежду и, прижав локтем охапку вещей, состоящую из носков, футболки и штанов, ступая деликатно, словно балерина, подошел к двери и взялся за дверную ручку. Ничего не поделаешь, ему надо ехать. Да и что может связывать его с этой рыжей девочкой с вишневым вкусом губ? Она ему не ровня, а значит, и не пара. Гера отчего-то вспомнил Сеченова, его холодные свинцовые глаза. Они становились такими, когда Сеченов собирался кого-нибудь отчитать, и то в лучшем случае. Чаще, когда свинец в его зрачках проступал так явно, это могло означать конец чьей-то жизни. Генерал Петя принадлежал к племени палачей, они все такие, свинцовоглазые. Что бы сказал этот небожитель, увидев его вместе с рыжей медсестрой? «Вторячки завариваешь, Герман?» Голос Сеченова раздался где-то глубоко в черепе, словно между полушариями мозга пробежала неожиданная судорога, и стало гадко, неприятно и тревожно. Он задержался в городке больше чем на сутки! Он тридцать часов не знал, что происходит в этом сложном, непредсказуемом придворном мире, и мгновенный, отрезвляющий переход в явь заставил его почувствовать вполне осязаемую панику. С ее приходом в висках стало стучать, а ноги сделались тяжелыми, и он словно прирос к полу. Появилось почти непреодолимое желание немедленно позвонить генералу, узнать, что произошло или только собиралось произойти. Он, задержав дыхание, приоткрыл дверь и очутился в коридоре. Все так же осторожно ступая, перед всяким шагом пробуя прежде половицы – не скрипят ли, – он прошел на кухню и принялся быстро одеваться. Гера стоял спиной к столу и не видел, что бабка, невесть откуда появившаяся в этот ранний час, бабка, которая не могла ходить и передвигалась только при помощи внучки, внимательно наблюдала за ним, и в лице ее ничто не говорило о старческом, податливом слабоумии. Она прищурила глаза, уголки ее рта были опущены, пальцы на правой руке скрючились, превратив кисть в птичью лапу, а в левой руке она держала какую-то не поддающуюся опознанию вещь в виде плоского, круглого, с дыркой посредине и продетым в дырку шнурком предмета.

– Главное не то, как сильно ты упал, а как быстро поднялся, – скрипучие терции ее голоса вонзились в спину Германа до того неожиданно, что он выронил из рук джинсы, а так как стоял на одной ноге, готовясь сунуть другую в штанину, то потерял равновесие и сел прямо на пол. Уставился на бабку, испуганно вращая глазами.

– Ч-чего? Вы это о чем? – Гера освободился от джинсовых пут и встал.

– Сядь-ка вот напротив, – бабка указала ему на место за столом.

– Да мне некогда вообще-то. Тороплюсь я.

– А ты сядь. Успеешь еще по своим подлым делам. Это только за добром поспешать надо, а то улетит, не поймаешь. Зло, оно никуда не денется, – философски заметила бабка.

Гера настолько изумился, что, не прекословя, сел и уставился на нее. Бабка была словно сошедшая с картинки из книги условно добрых сказок, вся такая румяная, в белом платочке. Перед ней стояла огромных размеров чайная кружка, в прежние времена именуемая «бокал» – этакий мини-тазик на литр, не меньше. Возле бокала, к слову сказать, расписанного крупными красными цветами, стояла вазочка с вареньем, лежали на тарелочке пряники и сушки, а посреди стола, на широком блюде, были штабелем уложены пирожки. Вся эта прелесть хоть и не соответствовала времени суток и скорее походила на самый ранний в мире завтрак, от которого воротит с души, но Гера при виде ее вдруг страшно захотел есть и даже сглотнул враз появившуюся горькую слюну.

– Садись, садись, – теперь уже миролюбиво предложила бабка, – погрызи вон баранку перед дальней дорогой. Чайку дербалызни маленечко.

– Спасибо, – Гера не заставил себя долго упрашивать, схватил сразу два пирожка и, набив рот, принялся быстро жевать, поглядывая на бабку и кивая, мол, «вкусно, респект вам, мамаша».

Это странное чаепитие продолжалось, когда бабка, деловито обмакнув маковый сухарик в чайную цистерну и положив размокший кусок в беззубый рот свой, смешно задвигала челюстями; каждая часть ее лица шевелилась в отдельности, и от этого складывалось впечатление, что лицо склеено из разных частей, примерно подошедших друг другу по размеру. В конце концов она закончила жевать и сказала:

– Я старая.

Гера ожидал продолжения, но его не последовало, и он спросил:

– И… чего?

Бабка словно ожидала этого вопроса:

– Того, что вижу я тебя насквозь, всего, до кишок.

Гера усмехнулся:

– Любопытно. И что же вы видите?

– Ты как паданец. С яблони свалился, да так и лежишь в траве. Кожура у тебя гнилая, а середка пока что крепкая.

Он чуть было не поперхнулся, бабка словно угадала его мысли. Совсем недавно ему пришло на ум сравнение с упавшим яблоком, и сейчас Гера почувствовал, что бабке надо дать возможность выговориться. Дело в том, что, сравнив себя с гниющим паданцем, он сделал это с какой-то безысходностью и грустно сказал тогда сам себе: «Все равно конец когда-то будет, и сто к одному, что счастливым его назвать язык ни у кого не повернется. Все в землю ляжет, все прахом будет, и не Горький это придумал. Жизнь-сука».

– Для меня это не новость, бабушка. Проживу, сколько получится. Главное, сердцем не стареть.

– Тяжко жить с черной душой, – бабка сокрушенно вздохнула, – ох и тяжко. Душу, ее облегчить надо.

– Как? – Гера очень давно не говорил ни с кем откровенно и сейчас готов был выложить этой волею судеб встретившейся ему старушенции в белом платочке всего себя прямо на чайное блюдце. – В церковь пойти, к исповеди? Не родился еще поп, который мне грехи отпустит.

– А ты с Богом поговори. Бог милостив, – бабка подцепила из вазочки с вареньем ягоду, положила в рот и с видимым удовольствием прожевала. – Сладко-то как. Божья роса. Ты поговори с ним, поговори, вот увидишь, чего будет.

Гера досадливо поморщился:

– Не умею я. Да и к чему? Для меня давно черти в аду сковородку салом смазали, чтобы скворчал громче.

– Черта не бойся. Его обдурить особого труда не нужно. Расскажу я тебе одну притчу, а ты послушай внимательно. Тебе по сердцу придется. Чай, любишь дуракам-то головы поморочить?

– Есть такое дело.

– Ну так вот. Жил однажды праведник. И до того он был безгрешен, в таком посте строгом себя содержал, что все его почитали за святого. И что дорога ему была прямиком в рай, никто не сомневался, кроме черта. Тот постоянно вокруг вился, чтобы праведника в грех ввести. В одно лето пошел тот праведник на реку, выкупаться ему захотелось. Пришел, разделся и видит – выходит из реки голая девка. Красивая! А это черт в девку-то перекинулся, и уж такая она получилась сладкая, что у нашего святого удержаться не получилось. Согрешил, одним словом. А согрешивши, схватился за голову, мол, что ж я такое наделал-то! И вот идет он с речки в свой скит, а навстречу ему сам дьявол – козел. На задних копытах танцует, передние потирает – еще бы! – доволен, что праведника совратил, в смертный грех его ввел.

– Иди, – говорит сатана, – сюда. Мой ты отныне, и душа твоя ко мне отойдет по праву.

А праведник ему и говорит как ни в чем не бывало:

– Это с какой еще радости?

– Как же, – изумился черт, – да ведь ты только что наблудил!

А праведник ему:

– Брешешь ты, козлиная голова. Не было такого.

На черте аж шерсть дыбом встала!

– Да ты что, – орет, – за дурака меня держишь разве! Как это не было, когда было!

А тот ему – нет, и все тут!

И препирались они с утра до самого вечера, и до того святой задурил черту голову, что тот с досады вдарил оземь копытом и провалился к себе в ад. Один. А праведник пошел своей дорогой и, говорят, в рай все-таки попал.

Гере рассказ понравился. Он одобрительно покивал, отхлебнул чаю и изрек:

– Вселяет надежду. У меня, правда, совсем непохожая жизнь. Тот святоша единожды согрешил, а я не сделал в жизни ничего, что не являлось бы грехом. Такой сволочи, как я, поискать… Ладно, чего тут долго рассусоливать? Пора мне. Спасибо за чай и доброе слово. Вале, как проснется, объясните, что не хотел ее будить.

– А кто тут, по-твоему, спит? – Валя стояла, прислонившись виском к дверному косяку. Глаза ее были прищурены спросонья, а голос чуть хрипловат. – Вы чего это здесь чаи без меня гоняете?

Не дождавшись ответа, она вошла в кухню, подошла к столу, взвесила в руке чайник и, убедившись, что он пустой, налила воды и поставила его на плиту. Искоса поглядев на Геру, спросила:

– Позавтракал? Как тебе мои пироги?

– Они просто крышесносны. В смысле, они великолепны! Спасибо тебе, – он немного помедлил, – за все тебе спасибо.

– Ты так говоришь, будто собираешься в кругосветное плавание в ореховой скорлупе, из которого точно никогда не вернешься. Хотя, наверное, так и есть… – Она вдруг вся как-то сжалась и отошла в угол. – Ну чего… Мне бабке пора укол делать. Небось слышал, что она тут несла? – Видя, что он никак не реагирует, Валя без особенных церемоний продолжила: – Пока, что ли? Не болей. Да! Вот постой-ка, – она взяла у бабки тот самый кругляш на шнурке и протянула Герману, – на вот тебе на память. Может, вернуться захочешь – он обратно тянет, к хозяйке.

Гера очнулся, рассеянно сгреб со стола сдобные крошки в маленькую кучку, подровнял ее пальцем:

– Давай. Может, и захочу. Пока.

И быстро, не глядя на Валю и бабку, ожидавшую укола, вышел прочь из чистенькой квартиры с синими оконными рамами.

…Два тяжелых забрызганных грязью немецких внедорожника выехали прямо на взлетно-посадочную полосу иркутского аэропорта и остановились возле небольшого «Боинга». Человек в плаще выскочил из первой машины, подбежал к точно такой же, остановившейся сзади, и плавно распахнул заднюю дверцу:

– Приехали, Геннадий Артемович. Просыпайтесь.

– Да я не сплю, просто с закрытыми глазами лучше думается. Машины на мойку загони, старая грязь мешает. – Голос был очень низким, грубым и мощным. Такой голос может быть у оперного баса или навсегда осипшего на промозглом ветру такелажника. Принадлежал голос министру энергоресурсов России Геннадию Сушко. Он выгрузил из просторного салона внедорожника свое большое тело и двинулся к трапу самолета. Человек в плаще проводил его взглядом, отметив про себя, что шеф еще больше раздобрел: спина шириной с футбольное поле, ноги, точно колонны Исаакиевского собора, и весь он, Сушко, такой же монументальный, кажущийся недвижимым, так как ожидать от этой горы из плоти движения не стоило. Когда министр принялся подниматься по трапу, то лестница явственно заскрипела под тяжестью этого мастодонта. Сушко преодолел два десятка ступеней с трудом: с него градом валил пот, весь лоб покрыли крупные капли пота, но он все же нашел в себе силы, дойдя до самой верхней площадки, развернуться и помахать «плащу»:

– Спасибо за работу, до встречи.

Человек в плаще почтительно поклонился:

– Рады стараться, господин министр.

…Самолет вырулил на взлетную полосу и сразу, без задержки, разогнался и взлетел. «Плащ» проводил его взглядом и, дождавшись, когда проблесковые маячки «Боинга» исчезнут в низких байкальских облаках, подошел к первой машине. Перед тем как сесть в нее, он повернулся спиной так, что сидевшие внутри не могли видеть его рук, нащупал висевший под плащом компактный пистолет-пулемет и перевел затвор в боевое положение. Сел рядом с водителем и сказал:

– Поехали на дальнюю заимку. Мне с вами рассчитаться надо, а ваши деньги как раз там лежат.

…В самолете Сушко в изнеможении откинулся на спинку удобного кресла, обитого светлой кожей. Он плохо переносил и взлет, и посадку: закладывало уши и подташнивало. Как только самолет набрал высоту, а пилот перевел турбины на обычный режим работы, Сушко вызвал стюарда и попросил для себя стакан водки. В его руке хрустальный стакан казался игрушкой из кукольного набора, он опрокинул его содержимое в себя и даже бровью не повел. Затем распорядился, чтобы его никто не беспокоил, закрыл свой отсек изнутри, вернулся на прежнее место и достал из внутреннего кармана тетрадь. Открыв ее, принялся читать, водя пальцем по выцветшим чернильным строчкам. Губы его были вначале плотно сжаты, но вот рот ощерился в злобной улыбке:

– Когда же ты только подохнешь, товарищ генерал? Дай только топор найти, который тебе сзади по шее вдарит. Ты не думай, Торпеда, я все красиво сделаю. Не поймешь, когда земля под ногами загорится.

…Герман без остановки проехал Кострому и к десяти часам утра въехал в Судзиславль – древний русский город со славной историей. И хотя Кленовский никаких фактов из истории этого города не знал, он, тем не менее, остановился и вышел из машины, поглядел по сторонам, полюбовался усадьбой какого-то купца, церковью и сокрушенно вздохнул. Было от чего: уцелевшие памятники города, помнившего еще Иоанна Грозного, находились, как и подавляющее большинство наших милых «городков с историей», в полуразрушенном состоянии. Привыкший к ухоженным замкам Франции, великолепию старой Испании, роскоши итальянских палаццо, Герман смотрел на эту жалкую остаточность пропитой русской славы и вдруг впервые в жизни почувствовал стыд. Нет! Не сарказм, свойственный национальному духу в виде «да уж, такая страна, что же вы хотите?», а именно стыд. Стыд перед теми, кто создавал этот городок восемь столетий назад, перед теми, кто жил здесь когда-то, строил, любил… И вот теперь все старания огромного количества людей были преданы, разбиты, с творений осыпалась штукатурка, и стены, прежде белые, гордые, теперь были разве что не полностью скрыты под грудами мусора, изрисованы уродливыми образчиками современной наскальной живописи постмодерна – граффити – и унижены.

Поймав в себе кометный хвост этого незнакомого ему ранее чувства, Гера, склонный к самоанализу, заправил бензобак «уазика» и, меланхолично вращая рулевое колесо, поехал прочь из этого города разбитой славы. «С чего это вдруг я так распереживался? Это всего лишь еще один маленький городишко с руинами, которые никому не интересны». Затем некоторое время его внутренний голос бубнил что-то малоразборчивое, как будто радиостанции не хватало правильного диапазона и слова невозможно было различить из-за треска помех. Потом вдруг совершенно отчетливо внутренний голос произнес:

– Зато в таком же вот городке живет Валя, добрая и рыжая.

На это возразить было нечего. Гере неожиданно захотелось увидеть ее, причем настолько, что он был в шаге от того, чтобы развернуть машину и вернуться в квартирку медсестры. Но Гера заглушил в себе внутренний голос и погнал машину дальше…

…Преодолев еще сотню километров разбитой после зимы дороги, он свернул с этого все же приспособленного хоть для какой-то езды шоссе на узкий, при царе Горохе укатанный проселок, весь в ямах и торосах сбитого грузовиками асфальта. Возле указателя с надписью «Затиха» стоял какой-то мужик. Вернее, не стоял, а подпирал столб указателя и при этом ухитрялся выписывать ногами неописуемой сложности фигуры. Из его позы было понятно, что мужик пьян до предпоследней степени и вот-вот его настигнет последняя, когда мать-земля поднимется и хлопнет его по лбу. Из кармана мужика торчало горлышко «маленькой», а лицо его отражало сосредоточенную борьбу с самим собой. Больше ни одной живой души, пригодной в советчики, поблизости не обнаружилось, и Гера остановился возле самого указателя.

– Эй, брательник! Ты местный?

Мужик поглядел на Геру с вызовом. Видно было, что он изо всех сил пытается сосредоточиться. Наконец ему это удалось, и заплетающимся языком мужик ответил:

– А хоть бы и так? Ну местный, и что?

– А раз местный, то скажи, где тут у вас находится… – Гера немного замешкался, пока доставал из машины карту. – Где-то мне тут генерал примечаньице записал? Ага, вот, «красный кирпичный дом, один на всю деревню»?

Вопрос заставил пьяницу распрямиться и побледнеть. Гера даже подумал, что того сию секунду хватит удар, настолько сильно изменился его случайный собеседник. Мужик выпучил глаза, широко раскрыл рот и, прохрипев что-то невнятное, пустился наутек. Бежал он, смешно подпрыгивая, словно под ногами его был пол общественного туалета или минное поле и мужик то ли боялся наступить в чужое дерьмо, то ли подорваться к чертовой матери. Геру озадачила такая реакция, но так как вокруг по-прежнему никого не было, то он въехал в Затиху, не имея представления о расположении нужного ему дома и надеясь, что с его поисками не возникнет особенных проблем. Так и вышло: вся деревня состояла из двух улиц и примерно сорока избушек разной степени ветхости. На окраине, в трехстах метрах от последнего покосившегося строения, обнесенный воистину крепостным забором, стоял очень большой трехэтажный дом из красного кирпича. Крыша дома была медной, и вообще эта постройка представляла собой типичный образчик новорусской архитектуры периода начального накопления капитала: дорого, кондово и без особенных затей. Этот дом выглядел неестественным бельмом и словно нарочно был построен именно здесь, посреди запустения и нищеты, чтобы держать население в постоянном состоянии классовой ненависти. Впрочем, кроме того пьяницы, Гера не увидел во всей деревне ни одной живой души. Обе улицы были пустынны, и мужика нигде видно не было. Медленно проезжая через деревеньку и смотря по сторонам, Гера понял, в чем дело. Деревенские домики были давно брошенными, нежилыми. Их окна, местами выбитые, местами заколоченные, смотрели на дорогу сквозь гнилые доски заборов, а огороды заросли сорной травой и крапивой.

Он сделал круг по деревне, везде одно и то же, никаких признаков жизни. Пустой была Затиха, и лишь медная крыша стоящего на отшибе дома одушевленно блестела в лучах послеобеденного солнца. Гера подъехал к высоченному забору, остановился, подошел к калитке и хотел было позвонить, но ни звонка, ни чего-то похожего на охранную систему ему обнаружить не удалось. Тогда он просто постучал. Кованая калитка, такая тяжелая и прочная на вид, от легкого толчка руки открылась, и Гера вошел внутрь. Он оказался среди настоящего сада камней: весь двор был равномерно засыпан белым кварцевым песком, и каменные глыбы, срезы которых были отполированы до зеркального блеска, словно пятна на шкуре жирафа, разбавляли однообразие песчаного покрова. Нигде не было ни травинки, ни деревца, лишь песок и камни, словно это оголенное морское дно. Окна дома закрыты глухими железными ставнями, и лишь одно, на третьем этаже, было открыто. Гера поднял голову, и, словно только того и ожидая, в окне появилась голова… того самого придорожного алкаша. Только теперь это был не пьяница, а совершенно нормальный человек, в лице которого не было ничего от прежней кажущейся дегенеративности. Он открыл окно и громким твердым голосом сказал:

– Ты заходи, располагайся в гостиной, я сейчас спущусь. Пообедаем.

Гера, который, к слову сказать, устал и проголодался, так как не рискнул отведать ничего из того, чем торговали вдоль дорог доморощенные повара-шашлычники, не заставил себя просить дважды. Чудесному преображению пьяницы он отчего-то совсем не удивился.

Сяожэнь, цзюаньцзы и французский велосипедист. 1955–1994 годы

Гена Сушко родился в красивом украинском портовом городе Николаеве 11 июня 1955 года, и вначале его жизненный путь не был усыпан розами. Неприятности начались после того, как его отца, Артема Сушко, добропорядочного семьянина и передового работника николаевского порта, встретил на улице один неприятный человек. Неприятность его для Сушко-старшего заключалась в том, что человек этот не должен был остаться в живых после карательной операции украинского батальона СС, в составе которого воевал будущий отец Геннадия Сушко. Но человек выжил. Он был тогда одиннадцатилетним пареньком и спрятался, как только и умеют прятаться мальчишки его возраста. Он хорошо запомнил эсэсовца, расстрелявшего его мать и двух младших сестер прямо возле их дома. А дом сожгли, так же как и все остальные дома в том украинском селе, но мальчик выжил. Выжил для того, чтобы дожить до августа 1955 года, приехать в Николаев по каким-то там служебным делам и прямо на улице, нос к носу, столкнуться с тем самым эсэсовцем, которого он, конечно, узнал, несмотря на то что с момента их последней встречи прошло тринадцать лет. А дальше все было просто: человек проследил за бывшим карателем до квартиры, в которой ждала его семья – жена и четверо детей. Затем стремглав бросился в районное отделение милиции, оттуда позвонили в МГБ, там все тщательно проверили и сопоставили, и передовик производства инженер Сушко был арестован прямо на работе в управлении порта на глазах у бывших теперь уже сослуживцев. Дальше был суд и расстрел. Тень легла на семью маленького Гены. Его мать, двух братьев и старшую сестру открыто дразнили «власовцами», «бандеровцами», и в конце концов мать нашла выход: вся семья уехала в Сибирь. Здесь, в Омске, Гена и вырос, совершенно ничего не помня о теплом каштановом Николаеве. После все было стандартно и неинтересно: десятилетка, армия, после которой Сушко не стал возвращаться в Омск, а уехал в Ленинград. Здесь, в Ленинграде, он смог поступить на вечернее отделение какого-то политеха, затем соблазнил дочку ректора и с ее помощью перевелся в Бауманский институт в Москве. Дочка ректора хотела замуж, а Гена обзаводиться семьей не спешил. Поэтому, переехав в столицу, он послал дочку ректора куда подальше и стал покорять Москву. Столица поначалу не отвечала ему взаимностью, и будущий федеральный министр занимался самыми невероятными вещами, лишь бы расплатиться в конце месяца за съемный угол и сколотить хоть немного деньжат на красивую жизнь, которой он так жаждал предаться – Москва все-таки. Он торговал на Птичьем рынке снегирями, которых сам же и ловил в подмосковных лесах. На «птичьи» деньги купил швейную машинку и, научившись кроить, стал строчить джинсы «под фирму». Те, кто жил в последние десятилетия совдепии, хорошо помнят, что всякого рода импортная или казавшаяся таковой шмотка ценилась выше жизни – это был фетиш страны непуганых идиотов, падких на все, что было написано не по-русски, совсем как этикетки на джинсах Гены. Неизвестно, то ли портновские качества стимулировали литературные задатки Сушко, то ли было этому виной что-то или кто-то, но он внезапно бросил Бауманский институт и довольно успешно поступил в Литературный. Имени Горького. Здесь он совершенно переменился, перестал тачать свои местечковые джинсы, жил неизвестно на что и сутки напролет писал стихи. От того времени сохранилась лишь одна-единственная строчка: «нальет парного крынку босяку». Кто нальет, какому босяку и за что этому босяку такое счастье, теперь уже нипочем не узнать. Не горят лишь истинные рукописи. Бездарность и рифмоплетство всегда находят в огне забвение. Одним словом, поэт из Гены не получился. Он, впрочем, довольно быстро опомнился, извлек откуда-то заброшенную на время швейную машинку и принялся снабжать Литературный институт своими поделками за неумеренные деньги. Там, где в одном теле стремятся сожительствовать вместе поэт и барыга, последний всегда найдет способ выселить поэта куда-нибудь подальше без права переписки и с поражением в правах.

На пятом курсе института цеховика-одиночку сдали конкуренты, и Гене грозил большой тюремный срок, однако он откупился от столичных следователей и от греха покинул Москву, вновь вернувшись в Питер. О его занятиях вплоть до начала девяностых годов история говорит неохотно и сквозь зубы. Известно лишь, что старые чувства оказались на диво живучи, и новая встреча с дочкой ректора привела к свадьбе, а затем и к скорому отъезду молодой пары в Америку на постоянное местожительство.

Здесь, в Штатах, в «русской» колонии на Брайтоне молодожены познали падения, взлеты и четко уяснили для себя, что жить среди советских эмигрантов почти равнозначно тому, чтобы похоронить заживо свою частицу великой американской мечты. Они перебрались из этого отстойника для неудачников в аристократический, утопающий в зелени Бостон. Отрыв от Родины стал непосильным испытанием для священных уз брака, и они расстались, теперь уже навсегда. Дочка ректора гордо укатила на противоположное побережье к какому-то продюсеру, а Сушко принялся искать синюю птицу счастья в полнейшем одиночестве. Птица своим неисповедимым полетом привела его в дом одного из местных братьев иллюминатов высшего уровня: профессора Гарвардского университета, убежденного сатаниста и настоящего медиума. Тот сразу увидел, что за человек оказался в его поле зрения. Зло, дремавшее в Сушко и до поры ни разу себя не проявившее, откликнулось на пассы бостонского масона сразу и с неожиданной силой проявило себя. Сила дара Сушко оказалась впечатляющей, его способности настолько поразили иллюмината, что он поспешил рассказать о русском самородке на очередном собрании. Присутствовал на этом собрании и будущий руководитель Пэм Уотс, генерал ЦРУ Даллес, племянник самого Аллена Даллеса, отца-основателя разведуправления. Так Геннадий Сушко попал в поле зрения «Канцелярии», прошел соответствующую подготовку, а в 1989 году его познакомили с Салимой, которая приехала в США с частным визитом. Результатом этого знакомства стало возвращение Сушко в Ленинград, переименованный к тому времени обратно в Петербург.

Эпохе Майкла Меченого, по дешевке уступившего Советский Союз, наступал конец, предвещавший начало эпохи еще более ужасной, но вместе с тем интересной. Салима помогла, и бывший торговец снегирями и джинсой оказался идейным другом и соратником мэра Собчака, попав в аквариум к малькам, по прошествии времени выросшим в золотых рыбок.

Дальнейшая его биография известна с точностью до минуты: Сушко получил пост в мэрии Питера, одновременно с этим возглавив фирму по экспорту военных самолетов. После приобретения стартового капитала, полученного от своей государственной деятельности, Сушко купил себе портфель министра и принялся, засучив рукава, распределять государственную собственность в частные руки.

В Китае со времен Поднебесной Империи для всех чиновников вне зависимости от их уровня в бюрократической иерархии существовало всего два определения. Сяожэнь – коррумпированный, бесчестный гаденыш, подлежащий безусловному остракизму, и цзюаньцзы – достойный муж, пекущийся об интересах государства. Очевидно, что из Сушко никак не мог получиться второй китайский тип чиновника – это вообще зоологическая редкость среди популяции мелкого хищника семейства шакальих, коим является российский чинуша: быть честным, порядочным и печься хоть о чем-то, что относится к интересам государства. Да и миссию Сушко выполнял поистине чудовищную, олицетворяя собой, по меткому выражению одного политика, «абсолютное зло». Политик говорил так, безусловно не зная обо всей глубине этой темной личности, но за свои слова поплатился и был задвинут в дальний угол политической шахматной доски, да к тому же ему еще и навесили на шею табличку с надписью «Ксенофоб», чтобы уж совсем было так, «по-сушковски». Огромный отряд российского чиновничества сплошь состоит из сяожэней: продажных, изнеженных подлецов, участь которых в Древнем Китае была бы незавидной, а в современной России, наоборот, является примером, развращающим население и лишающим его хоть сколько-нибудь веры в порядочность. Время цзюаньцзы в России так, видимо, никогда и не наступит…

Сушко же наступал на всех фронтах и, помимо наполнения собственных закромов, отнюдь не манкировал политической деятельностью. Став виднейшим в стране демократом, создал партию «Путь России» – скопище климактерических истеричек и всяких мерзавцев. Секты при нем стали появляться, словно мухоморы после дождя; он лоббировал их интересы, лично помогая в обустройстве и оформлении необходимых документов. Сфера интересов Сушко была громадной, связи фантастическими, он решал любой, даже самый сложный вопрос, едва пошевелив указательным пальцем. Обладая большим количеством осведомителей, в том числе и среди полуголодных офицеров из ведомства генерала Пети, он отличным образом знал о том интересе, который проявляет Сеченов к его, Геннадия Сушко, разносторонней деятельности. Он имел все основания бояться генерала, поэтому совместно со своими руководителями из «Канцелярии» наладил за Сеченовым постоянное наблюдение. И вот однажды, после прослушивания записи телефонного разговора, того самого, произошедшего между генералом Петей, выступавшим в образе финна Кайхунена, и неким «Вла…», сотрудником питерской мэрии, он впервые услышал о какой-то тетради. А так как говорившие явно придавали этому предмету исключительное значение, то Сушко всерьез заинтересовался происхождением и историей, связанной с его появлением. Разговорить питерского искусствоведа по понятной причине не удалось: после допроса генерала Пети останки несчастного старика были кремированы и захоронены под чужим именем на Котляковском кладбище. Это еще больше озаботило министра Сушко, и он предпринял ряд мер по поиску следов таинственной тетради, а так как все, чего добиваются с дотошностью, в конечном итоге сбывается, то и правда о происхождении авелевского пророчества в конце концов стала для Сушко очевидной, заставив его крепко задуматься. Получалось, что монах, чьи предсказания всегда сбывались, осветил своим гением будущее страны, которую Сушко со товарищи более всего на свете жаждали видеть разбитой на территории, поделенные между несколькими иностранными государствами так, как будет угодно Штатам, которые и сами давно были не прочь поживиться от русского стола. Откровения давно истлевшего монаха могли существенным образом скорректировать планы сяожэней, указав имя предполагаемого спасителя России от предсказанного Авелем третьего ига. В случае получения прямого указания на конкретного претендента оставалось лишь вовремя избавиться от него, и в этом плане Сушко, найди он тетрадь первым, оказывался в положении гораздо более выгодном, чем, скажем, царь Ирод, которому пришлось истребить уйму ни в чем не повинных младенцев и при этом все впустую.

Здесь наша история могла бы стать описанием хитрости генерала Пети, который хоть и не был медиумом, да и вообще относился ко всякого рода чертовщине с долей сарказма по причине вживленного в мозг в суровых условиях военной академии материализма, тем не менее восполнял отсутствие дара предвидения своей блестящей интуицией и чрезвычайной любовью к коварству различного рода. Соперник, попавшийся Сушко, был не просто силен, он был по меньшей мере равнозначен и любил играть на опережение. Однако с определением того, что заменяло Сеченову душу, кажется, и так все ясно. Острослов и циник Сеченов к зрелому периоду своей жизни стал настоящим чудовищем. Однажды один смелый кандидат исторических наук, которого пригласили в телевизионную программу осветить какой-то там исторический аспект, не выдержал и смело провел параллель между группенфюрером СС Мюллером и нашим родным группенфюрером Сеченовым. Эфир был прямым, и телевизионщики не смогли вырезать смелое сравнение пылкого кандидата, так как резать прямые эфиры пока что не умеет никто и нигде. Генерал Петя на следующий день просмотрел эту передачу в записи и, говорят, долго смеялся. Даже назвал историка «чудаком» и «сказочником», что, впрочем, не помешало историку спустя пару месяцев погибнуть в автомобильной катастрофе. Генерал Петя, который любил засиживаться в кабинете допоздна, а иногда ночевал прямо на работе, прокомментировал его смерть в присущей ему манере: «Мюллер любил устраивать всем автокатастрофы, он даже собственному сыну организовал такой же шумный уход из жизни. Раз этот ботаник меня под Мюллера подровнял, так я даже ничего особенного придумывать не стану. Пусть потом не обижается, что у его „жигуленка“ шаровые отвалились прямо перед „КамАЗом“.

Достать Сушко было главной задачей генерала. Для этого он был готов пойти на любые, как он их называл, «побочные» жертвы. Поэтому когда перед Сеченовым встал вопрос «или его друг, отец Игоря, или еще один гвоздь в гроб Сушко», генерал Петя раздумывал недолго. Тогда, в девяносто втором, у него появился реальный шанс приблизить своего агента Игоря вплотную к врагу. Таков был план генерала.

Но в любом, даже самом продуманном плане всегда есть место для случайной нелепости, и нелепость такая произошла в самый ответственный момент. Тот, кто должен был устранить Андрея Лемешева, был перехвачен людьми Пэм, допрошен с применением развязывающей любой язык «сыворотки правды», после чего исчез, и никто никогда не видел даже останков неудачливого убийцы. Американцы выполнили то, что должен был выполнить человек Сеченова, и довели дело до конца, завладев подлинником тетради Авеля. Казалось бы – вот оно! – остается лишь расшифровать текст, а это не Нострадамус, наш монах писал, что видел, без малейших иносказаний и эвфемизмов. После расшифровки передать текст в распоряжение Сушко и запустить в действие план ликвидации указанного в пророчестве будущего спасителя России. Казалось бы, все очень просто. Однако верный пес не получил ничего.

У американцев был свой собственный план, и Сушко отнюдь не играл в нем главную роль. В ЦРУ умеют придумывать многоходовки, действие которых порой бывает растянуто на долгие годы. Почему? Потому что в этой организации прекрасно знают: История, как и всякая женщина, время от времени беременеет. Плод, ею вынашиваемый, – это Событие, с рождением которого начинается новая эпоха. Помочь ей разрешиться от бремени приходится порой самым непредсказуемым образом, и всегда есть акушер, человек – историческая личность, которая должна принять этот плод. По мнению американцев, сын украинского карателя на роль акушера не подходил. У них на примете был кто-то другой. Кто-то, о ком они еще не знали. Кто-то, кто должен сыграть свою роль, и он ее обязательно сыграет. Скоро.

…Игорь очнулся только на пятый день после операции. Он медленно открыл глаза, ощутив ресницами шероховатость бинтов, туго стянувших лицо. Пошевелил губами: все те же бинты. Лицо даже по ощущениям не свое: нос какой-то большой, подбородок стал крупнее…

– Пэм?

– Да, милый. – Ее рука, холодная, как талая вода, и слова, теплые и волнующие.

– Почему у тебя холодные руки?

– Я волновалась, Эгер. Я и сейчас очень волнуюсь.

– Да брось ты. Что со мной могло случиться? Или тебя волнует другое?

– Я хочу посмотреть на тебя… нового.

Пришел врач, зевнул, взял в руку хирургические ножницы, разрезал слой бинтов вначале справа, затем слева:

– Готовы? Предупреждаю, что зрелище тяжелое, можно заработать нервное расстройство. Сразу прошу не пугаться, на лице послеоперационный отек – он пройдет через неделю. Ну как? Вы готовы, мисс?…

– Миссис, – у Пэм задергалось левое веко, – впрочем, это не важно. Готова, меня сложно напугать, мистер эскулап.

– Раз, два, три, – хирург осторожно поднял марлевый квадрат над новым лицом Лемешева, тот открыл глаза и мгновенно зажмурился:

– Черт! Как режет глаза! Дайте зеркало, погляжу, во что я превратился.

– Эгер, я попросила не давать тебе зеркала. Все в порядке, но лучше тебе не видеть себя сейчас. Давай подождем неделю.

Пэм сказала это, закрыв глаза. В голосе ее стояли слезы, она совсем по-бабьи прикрыла рот ладонью. Впервые в жизни она готова была разреветься, как последняя дура. Вернее, как последняя влюбленная дура, а это совсем иной сорт дурости. Он желанен и естествен. Игорь попытался улыбнуться, но из этого мало что вышло: отек лица сильно ограничивал мимику:

– Я люблю тебя.

– И я. Я тоже люблю тебя! Я никогда никому не говорила этого!

Игорь обратился к хирургу:

– Дружище, забинтуй меня обратно. На неделю. Чтобы не было соблазна посмотреть.

…Пластическую операцию сделали в военном госпитале академии Вест-Пойнт. Потрудиться пришлось основательно: хирург семнадцать часов не отходил от стола и, что называется, «придумывал на ходу». От первоначального эскиза пришлось отказаться: строение славянского лица диктовало свои условия, но в конце концов все получилось. Спустя неделю Игорь увидел себя и рассмеялся так, что Пэм испугалась за его рассудок. Подумала, не началась ли у него истерика. От прежнего Лемешева не осталось ничего. Вернее, даже так: вообще ничего. Совсем другой человек, лет на пять старше, и лицо какое-то… Одним словом, из русака Лемешева сделали ни то ни се. Нос какой-то длинный, острый, словно у Николая Васильевича Гоголя. Скулы почти отсутствуют. Уголки глаз по-собачьи опущены книзу, как у Сильвестра Сталлоне. Губы узкие, а подбородок очень тяжелый, волевой, словно знаменитая челюсть Щелкунчика. Одним словом, прощай, Игорь Лемешев, прощай навсегда. Сто к одному, что мать родная, будь она жива, и та не узнала бы. Но мать умерла, а вот Сеченов жил и здравствовал. Из-за него и пришлось сделать пластическую операцию, ведь генерал Петя был хитер, как старый пегий лис, и поверил бы в смерть Игоря, лишь увидев тело и дождавшись экспертизы ДНК. Тот уголек, который он увидел на фотографии в итальянской газете, генерала не впечатлил: слишком бездоказательно и более чем подозрительно.

Пэм смогла убедить Игоря лечь под нож почти сразу:

– Неужели ты хочешь, чтобы изверг, убивший твоего отца, сделал то же самое с тобой? Подумай над тем, есть ли у него хоть одна причина, чтобы оставить тебя в живых?

Игорь попытался ей возразить:

– Нет никаких доказательств участия Сеченова в этом деле. Почему ты так в этом уверена? Знаешь, иногда мне кажется, что отец погиб не без твоего участия, – заметив, как исказилось лицо Пэм, он схватил ее за руку и притянул к себе, – я имею в виду косвенного участия. Ведь вы следили за ним?

– Заткнись! Как ты можешь говорить мне такое? – она вырвала свою руку и сделалась похожей на очень злую, оскалившую клыки волчицу. – Я лишь хотела помочь! Я спасла тебя от смерти, неужели ты не понимаешь, что не было иного выхода?!

Игорю очень хотелось сказать: «Не знаю… Откуда в таком случае тетрадь? Отец говорил, вернее, намекал, что эта тетрадь где-то спрятана. Это ведь наше семейное достояние. Слишком длинная история, я не стану ее рассказывать подробно, но по всему выходит, что тетрадь могла быть только у него! Ты думаешь, я поверил, что она появилась из воздуха?!» – но, конечно, Игорь промолчал.

Пэм лишь развела руками, мол, «что с тебя взять, Фома неверующий»:

– Тебе придется поверить. Неужели два года практики ни в чем не убедили тебя? Ты неискренен со мною, Эгер, и мне очень обидно. Когда наконец ты поймешь, что все это, все, что было сделано, – лишь потому, что я люблю тебя?! Да, я работаю в ЦРУ. Да, я сделала многое, о чем теперь сожалею. Да, я не люблю твою страну, мне ее любить не за что. Если хочешь – это моя работа! Но я всегда была искренна с тобой, и когда я говорю, что твоего отца убил Сеченов, то ты должен мне верить, – она перешла на крик, – тебя убьют! Неужели это непонятно, мать твою! Ты двигаешь людей как пешки, ты почти владеешь жизнями, и ты не веришь в то, что там, в алтаре, сам Люцифер явил тебе свою благодать! Направил по истинному пути! Указал тебе цель! О чем мне говорить с тобой?! Ты дерьмо! Ты большевик и нигилист!

Игорь дал ей пощечину и тут же обнял. Ее всю трясло, словно от удара током. Ну что тут оставалось делать? Там, где смешались вместе и женское коварство, и, что более важно, женская любовь, коктейль этот, пусть всего наполовину заправленный правдой, оказал свое действие. Игорь поверил ей, на этот раз уже окончательно. А поверив, он был готов на все: пусть меняют лицо, пусть придется ждать – он на все готов, лишь бы отомстить. Сатана – союзник? Почему бы и нет?! Желать лучшего союзника глупо и неблагодарно, ничего нельзя вернуть. Таким, как прежде, он уже не будет. Никогда.

…Спустя месяц в Париже француз по имени Ксавье Мулен, смиренно пройдя положенную в таких случаях процедуру в российском консульстве, получил туристическую визу. Ранним утром в аэропорту его провожала темнокожая девушка, очень красивая и очень грустная. Они почти не разговаривали, просто стояли вплотную, взявшись за руки, а девушка склонила голову на его плечо. Со стороны они отчего-то напоминали влюбленных лошадей. После того как мсье Мулен скрылся за разделительным барьером спецконтроля, грустная девушка преобразилась. Из грустной она за мгновение превратилась в самую обычную погруженную в свои проблемы парижанку. Быстрым, четким шагом вышла на улицу, села в машину и очень твердым голосом приказала таксисту:

– В американское посольство.

В посольстве по ее просьбе ей немедленно предоставили отдельную комнату и компьютер с шифрованным каналом связи. Девушка написала короткое письмо, состоящее всего из двух слов: «Он улетел», задумчиво погладила пальцем клавишу «ввод», улыбнулась и с силой ударила по ней. Письмо ушло по назначению, а девушка покинула посольский особняк и направилась по авеню Габриель в сторону Елисейских Полей.

Она медленно шла по безлюдной в это раннее утро аллее парка, опустив голову, и не обратила внимания на двигавшегося в ее сторону велосипедиста в защитном шлеме и синих поляризованных очках, за зеркальными стеклами которых его глаза невозможно было разглядеть. Велосипедист ехал неторопливо, и казалось, не было ничего необычного в его появлении. Мало ли таких велосипедистов совершают моцион вдоль Елисейских Полей? Однако лицо его было напряженным, губы плотно сжаты, а крупные желваки так быстро ходили под кожей, словно это были поршни в двигателе внутреннего сгорания. Расстояние между девушкой и велосипедистом сокращалось, и вот когда дистанция была не более пятидесяти метров, он снял правую руку с руля, отвел ее назад и вытащил из седельной сумочки пистолет. Рука пошла вперед, велосипедист приготовился выстрелить, и даже не успел понять, что произошло: за половину секунды до того, как его палец готов был спустить курок, раздался звук, похожий на звонкий щелчок пальцами. Такой щелчок делают обычно танцоры фламенко, он заменяет им деревянные кастаньеты. Пуля пробила перемычку поляризованных очков и угодила велосипедисту точно в переносицу. Девушка подошла к поверженному убийце и с некоторым недоумением поглядела на пистолет, который тот выронил, падая со своего велосипеда. Лицо велосипедиста было до неузнаваемости изуродовано пулей сорок пятого калибра: Пэм, будучи стопроцентной американкой, не признавала никакого другого оружия.

Белый царь – Красный царь. Екатеринбург – Москва. 1917–1994 годы

Когда пороховая гарь немного осела и в подвале при тусклом свете двух крохотных лампочек появилась возможность хоть что-то увидеть, Юровский осмотрелся. Никто из расстрелянных членов царской семьи не подавал признаков жизни. Один из убийц, не просыхавший четвертый день Ермаков, подал голос:

– Товарищ комендант, в голову стрелять будем или как?

Юровский, внимательно осматривающий в тот момент труп Николая Второго, вдруг заметил, что в оттопыренном боковом кармане царского френча явно что-то есть. Это настолько заинтересовало его, что Ермакову пришлось свой вопрос повторить.

– А зачем? У меня и так уже в ушах звенит. Ничего не слышу. Теперь, видимо, надо будет показаться врачу, как бы перепонки не повредились. Не желаю становиться классовой жертвой, – Юровский хрипло рассмеялся, – в головы стрелять не станем, все равно они все дохлые. Что там с дровами?

– Все давно готово, товарищ комендант, – подал голос еще кто-то из злодеев.

– Ну и славно, – Юровский продолжал смотреть на заинтересовавший его карман. – Кстати, товарищ Никулин, как там дела с описью романовских вещей? Продвигаются?

– Почти закончили уже, – Никулин выразительно посмотрел на тела несчастных, – осталось только сделать личный обыск, и все.

При словах «личный обыск» Юровский чуть заметно напрягся, впрочем, никто ничего не заметил, слишком темно:

– Ладно, давайте-ка все наверх. Пусть здесь проветрится. Все равно сейчас жечь нельзя, зарево привлечет внимание, возможны провокации со стороны контрреволюционного элемента, а товарищ Ленин лично просил меня, чтобы все прошло как по маслу, без сучка, так сказать… Все наверх, живо!

Члены расстрельной команды, гремя сапогами, стали подниматься по лестнице. Последним шел Юровский. Он приотстал и крикнул:

– Я сейчас, только раскрою отдушины!

Быстро, как черная уродливая цапля, подскочил к телу Николая Романова, дрожащими от нервного напряжения пальцами расстегнул пуговицу накладного кармана и сунул руку внутрь. Нащупал какую-то тетрадь, немедленно выдернул ее и поднес к глазам. Так и есть, тетрадь. Старая, замызганная, в переплете из ломкого коленкора. Убрал за пазуху, еще раз огляделся. На пальце императрицы заметил бриллиантовое кольцо, попытался снять, но кольцо сидело очень туго и не поддавалось. Юровский достал из-за голенища складную финку, но, подумав, с сожалением убрал нож обратно: «Донесут, сволочи, а Менжинский крут с мародерами. К черту! Надо только проследить, чтобы этот пьяница Ермаков не присвоил себе».

Убедившись, что тетрадь не выпадет, Юровский быстрым шагом покинул место казни. С уходящими утренними сумерками во дворе дома запылали костры, как того требовал погребальный жертвенный обряд иллюминатов. Перед каждым костром Юровский лично произносил молитву, и зазвучал над древней, веками намоленной уральской землей тот самый, услышанный однажды Игорем и принятый им за санскрит, язык. Язык Еноха, сатанинский язык: Махашдахаш ашрии ташхзехаш, ташхашрах эзехо ашдашхаш! Распахните врата Ада! Нижние небесные сферы да будут служить вам! Правьте теми, кто правит! Свергайте оступившихся. Возвеличивайте окрепших и уничтожайте слабых. Для них места нет, пусть останутся единицы. Добавляйте и убавляйте до тех пор, пока звезды не будут сочтены…

К десяти часам утра тела всех членов царской семьи, без остатка, были сожжены.

…Юровскому, как ранее и Николаю Романову от предка его, императора Павла, досталась собственноручно Авелем написанная копия с измененным концом. В двадцать первом году прошлого века Юровский закончил работать в ЧК и был переведен в Москву, как сам он мрачно шутил, «на покой». Покой Юровскому обеспечило место в Государственном хранилище СССР, где он отвечал за отправку ценностей за рубеж в обмен на необходимые для молодой разрушенной Страны Советов хлеб и станки – орудие победившего пролетариата. Царская тетрадь лежала в его рабочем сейфе до того дня, когда однажды в гости к Юровскому наведался его приятель, член масонской российской ложи мартинистов-демонопоклонников Глеб Бокий.

…История посланного Авелем миру откровения постепенно подходит если и не к концу, то по крайней мере приближается к современности. Однако скакать «по верхам» все же не стоит, и поэтому придется остановиться на личности масона Бокия, тем более что он связан с темой как нельзя тесно.

Жизнь этого беса началась в семье тбилисского инженера в последнюю четверть девятнадцатого века. Отец Бокия был человеком вольнодумным, но в вольнодумстве своем был рационален, как истинный интеллигент, который ругает тихо, критикует шепотом, а протестует, лишь шевеля губами. В формировании личности будущего красного палача и буревестника революции папины причитания над герценскими ересями сыграли роль руки, бросившей шар на дорожку кегельбана. Да так ловко, что бросок оказался сверхточным и привел к полному разрушению стенки из кеглей, каждая из которых олицетворяла собой мораль, совесть, веру в Бога и прочие, никчемные с точки зрения революционера, ценности прогнившей Российской империи.

Собственно, тогда, в конце девятнадцатого века, обвинять молодого человека в том, что он увлекся святыми идеями революции, было бы, наверное, несправедливо. Революция – это кровь, да, но это и обновление. Похвала самодержавию – штука противоречивая, не осталось никого, кто мог бы свидетельствовать в его пользу, что, впрочем, не должно давать повода для слепого преклонения перед прошлым, связанным с именем монарших особ. Всякое было, в том числе и такое, что могло показаться молодому Глебу тленом, старьем с налетом плесени, которому самое место на дне сточной канавы. Посвящение Бокия в ложу мартинистов, одну из российских лож высшего масонства, должно было состояться после проверки. И вот в возрасте девятнадцати лет, студентом Горного института в Питере, он вместе со старшим братом и сестрой принял участие в демонстрации. Глеб должен был убить полицейского, пролить кровь – принести жертву и заслужить покровительство одного из братьев, Павла Мокиевского, принадлежащего к высшему совету ложи, или «кругу посвященных»: оккультисты всех мастей обожают таинственную велеречивость. Мокиевский, впрочем, не торопился ходатайствовать перед высшим советом ложи о принятии Глеба в ее члены, но сделал юного революционера своим любовником. «Неторопливость» Мокиевского объяснялась также и тем, что окончательное решение должен был принимать сам Папюс, основатель ложи, известнейший демонопоклонник, переводчик практического руководства по черной магии – одной из частей «Черной Библии», написанной, по преданию, самим Люцифером и хранящейся в том самом алтаре Чарльстонского храма, где спустя сто лет довелось побывать Игорю Лемешеву. Собственно, Папюс с позволения Чарльстонской ложи перевел с енохианского на французский язык всю «Черную Библию», на основании которой затем написал все свои книги по магии и оккультизму. Папюс придерживался того принципа, что посвященным членом его ложи может стать только зрелый человек, достигший по крайней мере двадцатипятилетнего возраста и доказавший свою преданность на деле. С доказательствами у Глеба Бокия проблем не возникло: политические убийства, доставка оружия, грабежи-экспроприации – словом, уголовные преступления, за которые он неоднократно отбывал срок в разных тюрьмах, пройдя все ступени школы профессионального революционера. И вот в одна тысяча девятьсот шестом году Бокий стал полноправным членом ложи, окончательно оформив свою принадлежность к масонству российскому и его высшему ордену иллюминатов-сатанистов. После октября семнадцатого Бокий работал в ЧК и поучаствовал в основании Соловецкого концлагеря, вошедшего в историю под печально известным названием СЛОН. Был он сухощав, пил водку, губил человеков – словом, был образцовым большевиком первой волны. Когда именно он встретился с Юровским, достоверно никто не знает и, скорее всего, теперь уже не узнает, но точно известно, что оба были членами одной и той же ложи, называли друг друга братьями и грешили на содомский манер, при том что Бокий в равной мере с известной стороны интересовался одинаково как мужчинами, так и женщинами. Был женат и имел двух дочерей, но это уже после революции, а в начале двадцатого века Бокий, имеющий математический склад ума, заявил о себе как о выдающемся криптографе. Его способности к шифровальному делу не остались незамеченными, и после прихода к власти того самого, предсказанного Авелем, «третьего ига» Бокия назначили руководить особым отделом ВЧК. Отдел хоть и назывался криптографическим, помимо создания хитроумных шифров и радиоперехвата занимался всевозможной чертовщиной и даже собирался отправить экспедицию на поиски Шамбалы, предсказанной еще Блаватской и Рерихом, – удивительной подземной страны, населенной шеддимами – сверхсуществами, истинными правителями Земли. Сталин, давно следивший за каждым шагом Бокия, отменил приказ о проведении экспедиции, чем вызвал гнев главного чекиста-криптографа и опрометчиво брошенную им фразу: «Что он о себе возомнил, этот сухоручка! Он для меня никто, меня на это место Ленин назначил!» Сталин эти слова не забыл…

Конечно же, Бокий был развратником в том смысле, который принято вкладывать в это слово обыкновенными людьми, лишенными понимания бисексуальности и группового блуда как неотъемлемых частей сатанинского ритуала. На фундаменте своего разврата, или, если угодно, масонских сексуальных обрядов, в двадцать первом году Бокий создал «Дачную коммуну» – по сути, клубный публичный дом «для своих».

Каждую неделю в большой подмосковный дом Бокия, обнесенный высоким забором – надежной защитой от любопытных глаз, – съезжались «гости». Семейные пары чекистов и аппаратчиков, новая советская интеллигенция и самые обычные проститутки, всего человек тридцать – тридцать пять. В их числе постоянно находился и Юровский. В доме было оборудовано масонское капище, украшенное, как и положено, статуей Бафомета, но в отличие от строгих стандартов, принятых у демонопоклонников всего мира, туловище статуи представляло собой обнаженный торс мужчины с огромным вздыбленным пенисом. Перед началом оргии все участники с почтением целовали статую как раз в это самое место, распевали енохианские гимны и под них предавались свальному блуду, в котором принимали участие жена и обе дочери Бокия, не достигшие еще совершеннолетия. После «официальной» оргии начинались импровизации: людей мазали нечистотами и обваливали в перьях, «в шутку» хоронили заживо, подвешивали за ноги к потолку и… Нет, невозможно описывать эти мерзости. Кому интересно, пусть почитает старика де Сада, у него хорошо получалось рисовать разврат словами.

…Вот такое существо постучало в дверь кабинета Якова Юровского и получило приглашение войти.

Бокий застал своего приятеля за разбором бумаг: на столе высились кипы документов, газет, каких-то бланков, сейф был открыт, и Юровский, по одной доставая из него то отдельные бумаги, то ведомости, то еще что-то, им подобное, бегло просматривал документ и сразу принимал решение о его дальнейшей судьбе: или бросал на пол, или клал на стол в одну из стопок.

– Привет, Яша! Решил вычистить авгиевы конюшни?

Юровский хмыкнул:

– Навроде того, Глебка. Борюсь с бюрократией в одиночку.

– Это правильно. Бюрократия не пролетарское дело и вредит делу революции.

– Тут еще кое-что. Не хочу захламлять архивы, понимаешь…

Бокий взял с его стола пачку папирос, закурил:

– Ты себе место в истории выбил, как говорит Ильич, «архиважное», ха-ха-ха. Шлепнуть царя – и за тобой особая страница в революции.

Юровский добрался наконец до верхнего отделения сейфа, закрытого на отдельный замок, открыл прямоугольную дверцу и увидел тетрадь, похищенную им в подвале Ипатьевского дома:

– О! Кстати! У меня есть очень любопытный документец! Представь себе, сия тетрадка была мною лично позаимствована у дохлого самодержца Великия и Малыя и Белыя Руси из кармана! Вот уж натурально артефакт, тут ничего не скажешь. Я пробовал читать – видимо, какие-то гойские молитвы, может, даже Распутин, сволочь, лично накорябал. Хочешь глянуть?

Бокий несколько раз сильно затянулся, бросил недокуренную папиросу в фарфоровую пепельницу и протянул руку:

– Позволь-ка! Это интересно!

Приняв от Юровского тетрадку, он открыл ее, пробежал глазами несколько слов, едва заметно вздрогнул. На лбу его выступила чуть заметная испарина. Впрочем, все это укрылось от внимания Юровского, который продолжал заниматься своим делом. Бокий с деланым равнодушием положил тетрадь на край стола и вытянул из пачки еще одну папиросу. Поговорили о делах, обсудили последнюю сводку с фронта, выпили по две кружки чаю, и Бокий, сославшись на неотложное дело, засобирался к себе:

– А! Кстати! Если тебе не очень нужна эта тетрадка, уступи ее мне ненадолго. Вдруг там какой-то шифр, так пусть мои пинкертоны поломают голову. Людей надо загружать работой, Яша, иначе они все поголовно станут морфинистами.

Юровский в ответ махнул рукой:

– Да забирай насовсем! У меня такого хлама, сам видишь, я-то думал, что Ники прячет в кармане карту острова сокровищ или, на худой конец, политическое завещание, а тут, – он презрительно фыркнул, – какой-то молитвенник.

– Спасибо, Яша. Жду тебя непременно в субботу. Не опаздывай.

– Само собой, Глебочка. Привезу таких кралей, что все ахнут. И если бы ты знал, как хочется вместо курицы или зайца заколоть на алтаре какую-нибудь продажную девку!

– Подумаю над этим. До скорого.

– До скорого свидания, Шемхамфораш!

…Бокий сразу понял, что попало к нему в руки. Он не знал и не мог знать о существовании обманных тетрадей, поэтому отнесся к документу со всей серьезностью. Предание об Авеле, русском пророке, предсказавшем судьбу престола, было известно лишь нескольким масонам в России, в число которых входил и он, чекист Глеб Бокий. Считалось, что пророчество – это ключ к точному знанию судьбы страны, и теперь, когда тетрадь нашлась столь явным, беспрепятственным способом, Бокий увидел в этом волю божества, которому он верно служил всю свою сознательную жизнь.

«И будут многие убиты, а дети их прокляты, и сократится число душ живых столь значительно, что более половины русских будут истреблены горным бесом. А бес тот рукой сух, и по сухой руке узнавать его станут и отмечать. Воздвигнут ему храмы и дворцы, превознесут выше Спасителя, и кровью зальет он Русь так, что еще сотню лет после не народится столько, сколь убил он, черт сухорукий, аспид кровавый… Первый же Диавол, кто Божью власть на Руси сокрушит, будет после смерти своей лежать поверх земли в особом склепе до тех пор, пока не похоронят его. До тех пор власть бесовская бичевать Русь продолжит, доколе Диавола не сожгут и прах его не развеют над морем, от России далеким».

Бокий вчитывался в каждое слово; положив рядом лист бумаги, он принялся делать выписки и так увлекся, что не вставал из-за стола около суток. Его интерес к некоему документу не укрылся от соглядатаев-доносчиков. Сталин еще с девятнадцатого года следил за Бокием, сеть его личных информаторов работала во всех структурах молодой власти, и в первую очередь, конечно же, в ВЧК. Дядя Джо вообще никому не доверял, а уж чекистам в первую очередь. Сталин был человеком удивительным, обладал системным мышлением и, прекрасно зная историю, отличнейшим образом знал: ничто не ново под луной. Все повторяется, и гвардия, весь восемнадцатый век решавшая судьбу русского престола, преемницу которой он видел в Чрезвычайной комиссии, может стать как волной, которая выбросит его, Иосифа Джугашвили, на твердую землю, так и девятым валом, который утопит его, не дав осуществиться планам по захвату власти после смерти Ленина.

Понимая исключительную важность попавшего к нему документа, Бокий не хранил тетрадь в рабочем кабинете. Он прятал ее в тайнике, в своей квартире. Тайник, который он считал абсолютно надежным, был вскрыт в отсутствие дома членов семьи, а страницы тетради тщательно сфотографированы.

Сталин после ознакомления со снимками заинтересовался историей Авеля и, убедившись на многочисленных примерах в правоте слов монаха, через некоторое время сменил больного и выжившего из ума Ильича на посту генсека, став, по сути, новым российским самодержцем. В тридцать седьмом году он лично подписал указ о расстреле бывшего чекиста Бокия и полной конфискации всего имущества, включая архив, до последней бумажки. Так тетрадь Авеля досталась Сталину.

…За несколько суток до собственной смерти Сталин принял у себя гостя с далекого Байкала, священника отца Аркадия.

Священник прежде носил другое имя и стал иметь отношение к церкви лишь после окончания войны, в сорок пятом году. Тогда бывший майор Советской Армии Владимир Большаков, попавший в плен и сидевший в одном лагере с сыном Сталина Яковом, после освобождения поступил в семинарию. Сталин назначил следствие по поводу гибели в плену своего сына и именно тогда впервые услышал о Большакове. Семинариста доставили на дачу Сталина для беседы. Там он ответил на все вопросы и произвел на Сталина самое благоприятное впечатление. К удивлению Большакова, генсек попросил стать его личным духовником, а так как прекословить красному царю было немыслимо, бывший майор согласился. Сталин не был членом ни одной из сект демонопоклонников, он просто был Сталиным и считал, что этого с него хватит. Масонов он ненавидел, вполне доверяя своим ощущениям и словам Авеля: «…И размножатся повсеместно сатанинские слуги, и будут, словно кроты, рыть подкоп под троном государевым, покуда трон тот не рухнет, и будет это бедой великой и многие беды на землю Русскую приведет…» И к сатане, и к Богу Сталин относился скорее как к конкурентам, признавая существование и того, и другого. Более всего из земных царей чтил Иоанна Грозного и, подобно ему, был набожен, считая свою власть властью, данной Богом, но не дьяволом.

Встречи священника и генсека были редкими и тайными. За восемь лет, прошедших с окончания войны до смерти красного царя, случилось их не более десятка. После семинарии Владимир Большаков принял сан и, получив имя Аркадий, попал в далекое байкальское село Александровское. Перед встречей Сталин всякий раз вызывал его в Москву шифрованной телеграммой. Такую же телеграмму получил отец Аркадий и в феврале пятьдесят третьего, а получив, спешно засобирался в дорогу. Никакого сопровождения он не имел, добирался до Москвы поездом и потратил на дорогу около недели. На вокзале его встретил личный телохранитель генсека Хрусталев. Отца Аркадия доставили на дачу в Кунцево глубокой ночью и сразу же провели в кабинет.

Сталин неподвижно лежал на диване и смотрел в потолок. Сапоги не снял, и левая нога свешивалась с дивана, доставая почти до пола. В кабинете было сильно накурено.

– А, вы приехали, – Сталин приподнялся и приветствовал священника, – это очень хорошо. Рад вас видеть, – он сделал почти минутную паузу, во время которой отец Аркадий неловко переминался с ноги на ногу, но голоса не подавал. Знал, что ТАКИЕ монологи прерывать нельзя. – Рад вас видеть в последний раз.

– Зачем вы так говорите? Что с вами?

Сталин протянул руку:

– Помогите мне сесть, голова кружится, видимо, сильное давление.

Священник поспешил помочь, сел рядом на стул:

– Что вы чувствуете?

Сталин улыбнулся:

– Вы и сами почти ответили на свой вопрос. Чувствую, что скоро умру, немного осталось. Вы знаете, я ведь тоже когда-то хотел стать священником. Священника из меня не получилось, зато я всю жизнь прожил вот по этой тетрадке, – он выразительно опустил глаза, и отец Аркадий, ранее не обративший на пол никакого внимания, увидел, что возле дивана лежит что-то похожее на тонкую книжечку в самодельном потрескавшемся коленкоровом переплете. – Ее написал один русский монах, – продолжил Сталин, – здесь и про меня, и про тех, кто был до меня, и про тех, кто будет после меня. Я хочу вам исповедаться. Вы согласны?

– Конечно. Слушаю вас.

– Только прежде я вас попрошу взять эту тетрадь к себе. Пусть она лежит в вашей церкви, надежно спрятанная. Когда-нибудь за ней придут, она еще пригодится. Очень пригодится.

…Священник Аркадий Большаков дожил до глубокой старости и умер в середине восьмидесятых. Перед смертью он передал ту самую, полученную от Сталина, тетрадь своему преемнику, отцу Филиппу. Затем тетрадь попала к Сушко.

«И перед самым концом царствия сатанинского будет на Руси двадцать лет самых тяжких, когда из Малороссии придет Иуда. И будет тот Иуда лукавым и телом подобен слону, и захочет он отделить земли русские и прекратить Русь при нем, дабы ей не восстать более долгое время. Тот же, кто помешает ему, ходит возле слона и телом как гибкий барс и знает хотения человеков».

Вот что прочел Сушко, сидя в кресле самолета. В ту самую минуту за три тысячи километров генерал Петя впервые в жизни споткнулся на ровном месте, когда шел по коридору в кабинет президента.

Возвращение. Москва. Ноябрь 1994 года

Французик по фамилии Мулен, пройдя паспортный контроль и оказавшись на российской территории, свой французский «амбьянс» мгновенно растерял. До такой степени, что нагловатые шереметьевские таксисты, которые обычно неуклюже лебезят перед иностранцами и стараются содрать с них втридорога, к мсье Мулену особенного интереса не проявили. Пришлось носатому французу самому напрашиваться в седоки, делая это с легким грассирующим акцентом:

– Послушайте, шофе’г, сколько будет стоить, если в цент’г?

Толстяк с бабьим лицом и бегающими маленькими глазками – бригадир таксистов – смерил «носатика» пренебрежительным взглядом:

– Кха-кха, а куда там? Центр большой.

– О! – Француз картинно наморщил лоб и выпятил вперед свой неестественного размера подбородок. – Ну, п’гедположим, К’гасная площадь?

– Двести долларов, – сказал как отрезал толстяк, приготовившись скинуть пятьдесят, если носатый кандидат в пассажиры станет торговаться.

– О, мон дье! Двести долла’гов! Нет, нет! Это неслыханно!

Бригадир таксистов «скинул», но французик лишь отмахнулся и смешался с толпой. Выйдя на улицу, он в нерешительности остановился, поставил на землю свой чемодан и с мрачным видом уселся прямо на него.

– Ну чего, землячок, отдыхаешь? – рядом остановился человечек какого-то «пронырливого» вида, полная противоположность толстяку, кабы не такие же бегающие глазки. – Куда тебе ехать-то?

– В цент’г, – повторил француз.

– Так поехали. Сейчас вот еще одного, третьего пассажира для компании найдем, с каждого по тридцать долларов, и поедем. Идет?

– Пожалуй, да, – радостно согласился мсье Мулен. Не чувствуя подвоха, поднялся. Проныра схватил его чемодан, и они вместе двинулись к желанному экипажу, оказавшемуся седьмой моделью «Жигулей».

…Сейчас все по-другому, и мало кто вспомнит знаменитых «катал» из Шереметьева, Домодедова и Внукова – столичных аэропортов. Из всего разносортного уголовного элемента «каталы» были, пожалуй, самыми безобидными и с формальной точки зрения даже не нарушали закон. Найдя двух-трех пассажиров, не желающих платить «двести долларов», «каталы» усаживали их в автомобиль, и «подсадной» заводил разговор, мол, «все равно ехать долго, может, в картишки?» Тот, кто соглашался, бывал «каталами» ощипан, как курица, до последнего перышка, кто артачился, того просто высаживали на обочине, и приходилось-таки платить полную стоимость таксистам или ждать дедка-дачника-частника, который подвезет «подешевше». Вот в двух словах рассказ о канувшем в Лету «катальном» деле…

…Мсье Мулен оказался на заднем сиденье тесной «семерки» зажатым с двух сторон участниками «дешевой» поездки, а на переднее сиденье уселся какой-то молодой человек с портфелем, вполне себе приличный и даже в очках. Водитель медленно вырулил со стоянки перед аэропортом и неторопливо покатил к Ленинградскому шоссе. Молодой человек в очках повернулся и представился:

– Здравствуйте, меня зовут Дмитрий, я из Франкфурта прилетел. А вы откуда?

– Из Па’гижа, – ответил мсье Мулен, а двое его соседей почему-то вообще ничего не ответили и лишь еще больше сжали мсье Мулена.

– Стало быть, вы француз? А по-нашему здорово говорите, – Дмитрий улыбался, и стеклышки его очков отражали сосредоточенные лица задних пассажиров. – А вот у вас во Франции в карты играют?

– Иг’гают, – француз кивнул. – Мы вообще аза’гтная нация.

– А не хотите сыграть? – словно бы невзначай предложил «приличный» Дмитрий. – Представьте себе, мне тут один немец, из Франкфурта, как раз показал забавную игру! У меня и карты при себе. Так, вожу с собой от нечего делать, – пояснил он.

– Отчего же не сыг’гать? Сыг’гаем, – француз принялся оживленно двигать плечами. – Господа, вы, пожалуйста, не могли бы немного потесниться, а то я даже г’уки не в состоянии поднять.

– Я тоже сыграю, – подал голос сосед справа.

– И я, – заявил тот, что слева.

– Тогда на четверых? – весело подмигнул Дмитрий, и в руках его появилась колода карт. Он принялся раздавать и вдруг картинно хлопнул себя по лбу: – Ах ты! Ведь не договорились, на что играем! Я предлагаю для начала по рублю. Проиграешь, не так обидно и можно еще сыграть. Все согласны?

– А у меня г’ублей нету, – сказал француз. – Я тогда по ку’гсу доллара сыг’гаю, ладно?

– Хорошо, сочтемся, свои ведь люди!

И Дмитрий стал сдавать…

…Играть с шулером его колодой? Не проще ли сразу отдать все свои деньги? Однако мсье Мулен, похоже, так не думал и, к нарастающему изумлению ловкача Дмитрия и двух подсадных угрюмцев, стал бойко выигрывать. С рублевой ставки дошли до червонца, что по тогдашнему курсу было три доллара, потом до сотни, потом до тысячи, и через каких-то полчаса француз выиграл все деньги, которые имелись в наличии у трех «катал». Плюс к тому еще и обчистил до нитки шофера – члена той же шайки, у которого вошедшие в раж проигравшиеся «коллеги» попросили взаймы. Убрав в растолстевший бумажник последнюю купюру, мсье Ксавье Мулен посмотрел на улицу: вокруг были какие-то промышленные здания и пустыри, заваленные строительным мусором.

– А где мы едем? Это, кажется, еще не К’гасная площадь?

– До Красной площади сам как-нибудь доберешься, – процедил сосед, тот, что сидел слева, – давай бабки взад гони.

Француз удивился. Он повернулся влево и переспросил:

– Вы п’гедлагаете мне ве’гнуть деньги, кото’гые я честно выиг’гал? Но ведь это не сп’гаведливо!

Дмитрий снял свои очки, придававшие его лицу налет интеллигентности, и без них оказался обладателем довольно брутальной внешности:

– Марат, останови машину. Нам с господином потолковать надо, на воздухе. Выйдем, – предложил он мсье Мулену спустя несколько секунд, когда машина свернула с дороги и въехала на территорию какого-то заброшенного склада, судя по тому, что вокруг было несколько приземистых кирпичных корпусов с пристроенными вдоль стены дебаркадерами, – а то тачку твоими соплями уделывать неохота.

Француз был совершенно спокоен. Он лишь вздохнул с сожалением:

– З’гя вы так ведете себя с иност’ганным гостем. Г’оняете п’гестиж ст’ганы. Ну, как хотите, на воздух так на воздух.

Впятером, включая шофера, вышли из «семерки». Француза взяли в кольцо.

– Слушай, ты, иностранный гость, мы люди культурные, закон стараемся не нарушать без особой надобности. Но тут место тихое… Ты в карты, конечно, красавчик играть, только давай так: у тебя свой хлеб, а у нас свой. Не знаю я, какой ты там француз, а бабки верни и ступай куда хочешь. Мы тебя не видели, ты нас тоже. Пойдет?

– Не пойдет, – мсье Мулен поднял правую руку на уровень глаз, – мне легализоваться нужно, а для этого придется сгореть в машине в очередной раз. – Он вытянул руку перед собой и перевернул ее раскрытой ладонью вверх. – Скажи мне, что ты видишь?

…Кольцо вокруг француза распалось. Все четверо «катал», словно по команде, уселись в машину и даже дверцами хлопнули одновременно. Водитель с пробуксовкой взял с места и понесся к одному из складов в полукилометре от того места, где остался стоять Мулен. Набрав скорость километров в восемьдесят или того больше, машина влетела под дебаркадер и на полном ходу врезалась в стену. От первого удара о край дебаркадера у «семерки» срезало передние стойки крыши, и она вздыбилась, словно вспоротая консервным ножом крышка консервной банки, от второго удара, о стену, «жигуленок» загорелся.

Француз медленно подошел к догорающему остову автомобиля, подождал, пока пламя, в мгновение ока уничтожившее пластик и скаты, немного успокоилось, вытащил из кармана свой паспорт на имя Ксавье Мулена, наклонился и поджег его от куска горящей обшивки салона, отлетевшей в сторону после взрыва бензобака. Подождал, когда угол паспорта немного обуглился, кинул его на землю и затушил горящий документ, наступив на него подошвой ботинка.

– А раньше к иностранцам лучше относились. Ишь ты, как все изменилось… Ну, здравствуй, Родина.

– Э! Командир! Вы это чего тут, а? Зачем машину-то спалили?! Чего хоть случилось-то? – живший на заброшенном складе бомж дядя Витя, покачиваясь после выпитого «Рояля», полбутылки которого он раздобыл самым чудесным образом пару часов назад, появился на дебаркадере. – Я, главное дело, сплю, а тут как рвануло!

Мулен, улыбаясь, посмотрел на дядю Витю:

– Дядя, тебе, может, денег на опохмелку дать? Так ты иди сюда, я не съем. Мне тебя сам Бог послал.

…Двадцатый век бежал к финишу, девяносто пятый год стал для России годом тревожным и, по мнению многих, «последним» в ее истории. Жизнь страны висела на волоске, со всех сторон слетались стервятники, готовые поклевать живое еще тело, а в Чечне, под зелеными знаменами, собралась новая Орда, готовая вырезать все на своем пути, лишь бы отделиться от «проклятой Русни» и стать независимой.

В конце девяносто четвертого Сушко встретился в Москве, в одном из номеров несуществующего теперь «Интуриста», с руководителем самой крупной московской чеченской группировки. Его собеседник предпочитал, чтобы к нему обращались Мага – имя, уменьшительное от «Магомед».

Мага отвечал за сбор и отправку денег в свою мятежную страну и сам себя в шутку называл «Бага-Яга в тылу врага». Был он, в отличие от многих своих горячих соплеменников, спокойным, рассудительным и приятным в общении человеком, что позволяло видеть в нем тонкого дипломата. Впрочем, не дипломатом он был, а все же бандитом, и его группировка контролировала множество самых разных заведений в Москве, в том числе и тот самый «Интурист», и казино «Интуриста» под названием «Габриэла».

– Как дела у Джохара? – Сушко сидел в кресле, подлокотники которого трещали и грозили вот-вот отлететь под напором его массы. – Когда можно надеяться на открытое выступление?

– Джохар медлить не станет. – Мага курил ароматную сигариллу и пил кофе. Сушко не выносил табачного дыма, пусть даже такого, сдобренного запахом вишневой косточки. Кофе он также не пил, предпочитая всем напиткам водку или чай в пакетиках – на скорую руку. Мага, который успел хорошо изучить Сушко, специально злил министра перед тем, как выдвинуть окончательные требования, полученные им прошлой ночью от Дудаева. Наконец, видя, что наступил благоприятный для него момент, после того, как Сушко задал прямой вопрос, Мага ответил:

– Джохару для того, чтобы поднять народ, армию и продержаться против ваших федералов, нужны деньги.

Сушко вскипел:

– Как?! Опять?! Сколько можно?! Мы перевели ему три миллиарда долларов! Неужели этого не хватит на войну?!

– Война для чеченца должна закончиться только его победой, Гена. А для победы этих денег не хватит, ты и сам прекрасно понимаешь. Нужно еще…

– Сколько?

– Как минимум столько же.

Сушко скрипнул зубами. Он бы с удовольствием сейчас внушил этому Маге, что прыжок из окна двадцатого этажа – это золотой билет в гарем с девяноста девятью гуриями-девственницами, но сделать этого никак не мог. Восстание в Грозном должно было начаться во что бы то ни стало. Раз Дудаев требует денег, то он их получит. К счастью, кредитная линия в МВФ еще не закрыта, сенат США никогда не позволит ее закрыть, пока речь идет о финансировании сепаратистов, и он, Геннадий Сушко, сможет договориться о переводе этих денег. Но сроки!

– Он получит эти деньги. Но пусть вначале объявит об отделении от России! Пусть начнет! Пойми, Мага, для того, чтобы получить эти бабки от американцев, мне нужно три недели, может быть, месяц – это же бюрократия. Чего тут непонятного?

– Под чьи гарантии? – Мага поставил на стол кофейную чашечку. – Ему нужны гарантии, что его не кинут. Кто может стать гарантом?

Сушко усмехнулся:

– Я, разумеется.

Мага покачал головой:

– Нет, Гена. Ты не можешь быть гарантом.

– Почему это?

– Гарантом может стать только тот, чьи это бабки.

– Хорошо. Он получит гарантии от солидного американского банка.

Мага вновь покачал головой:

– Любой банк – это евреи, а Джохар их недолюбливает. Нужен еще кто-то.

– Хорошо. Личные гарантии директора ЦРУ его устроят?

– Нет. Слову короля шпионов нельзя верить.

Сушко немного помолчал, собираясь с мыслями. Наконец ответил:

– Гарантия правительства США. Выше только Господь Бог, но от него, как всегда, ничего не добьешься.

– Гена, я верующий человек и не люблю, когда при мне богохульствуют. Бог – он один, как его ни назови: Аллах или Исса. А гарантии американского правительства подойдут.

Сушко с облегчением вздохнул. Шутливо погрозил пальцем:

– Умеете вы, мусульмане, торговаться. А бог у нас с тобой, Мага, все же разный. Но это я так, к слову. Документы ты получишь послезавтра, и я надеюсь, что сразу после этого он начнет.

– Начнет. Даю слово.

Сушко встал:

– Тогда до встречи, рад был повидаться. Пойду спущусь в твое казино. Может, удача улыбнется?

– Может быть. Скоро она всем нам улыбнется, Гена-брат.

…В «Габриэле» было как всегда людно и накурено. У игровых столов толпились озабоченные «идеей фикс» игроки: выигрыш, только выигрыш! Вот сейчас повезет, выпадет желанная карта, шарик рулетки влетит в нужную ячейку, рука крупье дрогнет, и вожделенный выигрыш легко и быстро найдет своего героя. В «Габриэле» царил полумрак, придающий заведению фальшивый лоск клуба для избранных, а избранными были гангстеры всех мастей, сутенеры, продажные политиканы – сливки общества середины девяностых. Игроки переходили от стола к столу, рулеточное колесо вертелось, карты с консервативно-зелеными рубашками ложились на темно-синее сукно, в секции для блэк-джека крупье, меняясь, высоко поднимали руки, показывая, что к ладоням не прилипли фишки. Сушко качнуло, когда он проходил мимо рулетки – она была его слабостью, – и он занял свое место за рулеточным столом, достал пачку банкнот, которые ему тут же, прямо за столом, обменял на фишки услужливый менеджер. Он начал играть, раскидывая фишки по номерам стола. Как всегда, немного проиграл, немного выиграл. Сушко отдыхал и не концентрировался на игре, и сама она, игра, шла до какого-то момента вяло. Игроки без особого азарта ставили понемногу. Все изменилось с приходом парня, который с ходу поставил несколько тысяч долларов и немедленно выиграл еще больше. Тут же повторил свою попытку, и вновь удача! По «Габриэле» пронесся слух: «кому-то фартит», и возле рулеточного стола вмиг собралась внушительная толпа.

Своим азартом везунчик немедленно взорвал игру. Прежде полусонные игроки начали играть по-крупному, и Сушко, поддавшись общему настроению, удвоил, а затем и утроил ставку. «Везунчик» меж тем неожиданно снял банк и вышел из игры. Он мгновенно исчез в толпе, смешался с прочими игроками, а ставка Сушко выиграла, и тот сидел с довольным видом, поглядывая на крупье.

– Давай, крути: у тебя рука легкая! – крикнул кто-то из «рулетчиков», и крупье тотчас заменили. Однако стол продолжал играть против казино и при другом крупье. Всем игрокам странным образом «фартило», все были охвачены азартом, а крупье поменяли вновь. Сушко считал растущие перед ним столбики фишек и поначалу не обратил внимания на подсевшего к нему слева молодого мужчину. Однако тот без особенных предисловий сам обратился к министру:

– Что, Геннадий Артемович, везет вам?

Сушко отвлекся от игры, повернулся, чтобы ответить, и увидел, что рядом с ним сидит тот самый счастливчик – игрок, недавно сорвавший крупный куш и вышедший из игры.

– Мы знакомы?

– Мы, – тот сделал ударение на слове «мы», – мы лично с вами нет. Зато у нас есть общая знакомая.

Сушко стало скучно: «Наверняка какой-нибудь проходимец, узнавший меня в лицо и сейчас пытающийся завязать полезное знакомство».

– Не думаю, что у нас есть вообще что-то общее, молодой человек. Я играю и прошу вас не говорить под руку – это плохая идея.

– Странно, а я думал, вы меня сразу узнаете, – молодой человек сделал паузу. – Шемхамфораш и привет от Пэм.

Сушко вдруг сразу подумал, что этот пройдоха вполне может и не иметь никакого отношения к той смазливой американочке, в конце концов, никто не предупреждал его о появлении какого-то «человека от Пэм», да еще и в казино. А вот Сеченов… – о! – это вполне могут быть его дела. Наверняка он.

– Я не понимаю, – Сушко увидел, что проиграл, и негромко ругнулся, – может, мне охрану позвать?

– Да не надо никого звать. Я-то думал, что вы поняли, кто я, когда у всего стола игра пошла, а вы изволите не доверять своим людям. Но меня это не смущает, таков человек, и Спаситель, бывало, чудил чудесами, лишь бы в него поверили. Ну что, устроить для вас массовый погром в казино? Тогда поверите?

Сушко поерзал на стуле, отчего тот заскрипел, словно старая осина на ветру:

– А вы можете? Я что-то в вас ничего такого не вижу.

– И не увидите, вам незачем. Я начну, пожалуй, только вы будьте рядом, а то мало ли. Народ здесь горячий.

…В казино среди игроков начался радостный переполох: крупье словно играли на их стороне, и за короткое время «Габриэла» лишилась внушительной суммы в американских долларах – это был самый крупный проигрыш за всю историю казино, и администрация один за одним стала закрывать столы. Игроки возмутились, а так как по социальному составу своему им было далеко до рафинированной интеллигенции и они привыкли отстаивать свои интересы с оружием в руках, то мгновенно вспыхнула драка, спустя мгновение переросшая в побоище. Хорошо еще, что с огнестрельным оружием в казино не пускали, не то все закончилось бы еще хуже, но и подручных средств в виде ножек растерзанных стульев оказалось достаточно для причинения «Габриэле» урона, сравнимого с пулеметным обстрелом. Игроки, среди которых было немало пылких горцев, крушили столы, «месили» персонал казино и собирались взять штурмом кассу.

Сушко хладнокровно смотрел на происходящее, и когда прямо на стол возле него рухнул окровавленный охранник «Габриэлы», он повернулся к молодому человеку и спросил:

– Ваше имя?

– Дагон.

– Мне кажется, что проверку вы прошли. Не пора ли нам уйти отсюда? Сейчас появится ОМОН, а мне с моим статусом лежать на полу и ждать, пока дубина в камуфляже отшибет почки, совсем не хочется. Журналисты опять же…

– Из-за вашего недоверия я так и не успел обменять фишки на деньги, – проворчал Игорь, – боюсь, что после сегодняшней веселухи это будет бесполезно.

Ошибка генерала Сеченова. Москва. Март 2007 года

Слежка на американской территории была сложным делом. Агентов-нелегалов, которые могли выполнять такие задачи, к середине девяностых почти не осталось. Многие были раскрыты, а те, кому повезло остаться на свободе, ушли в глубокое подполье до лучших времен и не выполняли никаких оперативных задач. Поэтому Пэм в то время, когда она находилась в Америке, была практически свободна от «опеки» русской разведки.

В Европе дела обстояли немногим лучше, и агентура, пусть и в четверть прежних, советских ее возможностей, но работала. Во всяком случае, в аэропортах постоянно дежурили один-два человека: приглядывались к пассажирам российских рейсов. Были у агентов и конкретные ориентировки на некоторых неблагонадежных с точки зрения госбезопасности личностей, появление которых на российской территории было нежелательно и требовало постоянной опеки. Разумеется, Пэм относилась как раз к таким вот «неблагонадежным», и об ее участии в трогательных проводах неизвестного разведке человека стало известно задолго до его приземления в Москве.

После того как в Риме американцы переиграли генерала Петю, смешав все его планы и разрушив надежду на обретение желанной тетради, он поклялся уничтожить «черномазую», где бы она ни находилась. Появись Пэм в России – это означало бы для нее смертный приговор. Два с лишним года она не попадала в его поле зрения, и вдруг такая удача!

За ней проследили до дверей посольства, подождали, когда она выйдет, и тогда ей навстречу отправился тот самый велосипедист в зеркальных очках…

…Когда генералу Петру Сеченову доложили об убийстве агента в Париже, то он пришел в неописуемую ярость. Заперся в кабинете и дал волю эмоциям: сквернословил, пинал мебель, стучал кулаком по столу и выпил целую бутылку «Белого аиста». Хотел даже подать в отставку, но сдержался. Вместо этого позвонил по ВЧ в Управление делами:

– Вова, у меня новости одна хуже другой. Американка шлепнула моего человека, а тот, кого она провожала в Шарль де Голле, попал с «каталами» в аварию и вместе с ними сгорел в машине. Только паспорт его и нашли, там все словно после крематория – смотреть не на что!

– А удалось выяснить, кто такой?

– Какой-то Мулен. Получил визу у нас в посольстве, купил индивидуальный тур: экскурсии по Москве и Питеру. Большой, Мариинка, Эрмитаж, Мавзолей – всего на две недели. Жить должен был в «Космосе» и в «Астории». Решено было в аэропорту наблюдение не ставить, вдруг опытный агент? Заметил бы за собой слежку и затаился. Вот так он к «каталам» и попал. Денег на такси сэкономил.

– Вроде все сходится, – задумчиво ответил тот, кого звали Вовой, – французик, значит, прижимистый, вот и попал к этим на крючок. Сколько трупов нашли?

– Пять, Володя. Четыре в машине, а еще один возле автомобиля лежал, а рядом с ним – паспорт на имя Мулена. Видать, француз вовремя выбраться не успел.

– А фотография там его осталась?

– Да в том-то и дело, – словно от зубной боли поморщился Сеченов, – паспорт обгорел сильно. Считаешь, подозрительно?

– А ты нет? – усмехнулся Вова. – Запрос во Францию послали?

– Конечно. И запрос, и посольство уведомили. Все как положено в таких случаях.

– И чего они говорят?

– Ты французов не знаешь? Это тебе не немцы твои любимые. Лягушатники теперь долго будут волынить.

– Ну, как разродятся, надо экспертизу провести… Знаешь, что это мне напомнило?

– Я и сам об этом подумал, Вова. Ты ведь мне хочешь про тот случай с младшим Лемешевым рассказать?

– Ну да. Опять та же баба, тот же почерк… И тогда она вроде прямого отношения не имела, и сейчас, но все равно где-то рядом крутится. Чувствую я, понимаешь? Да у кого я спрашиваю, конечно, понимаешь.

– Володь, ты мне можешь сказать, зачем ты из разведки так рано ушел? Это тебе на моем месте надо быть.

– А тебе на моем? Всяк хорош там, где он нужен, Петро. Ладно, ты меня держи в курсе дела, тем более что я из действующего резерва, если помнишь, никуда не выходил.

– Есть. Сразу доложу, как только что-то появится.

Сеченов отключил ВЧ, поглядел на пустую бутылку «Аиста» и с мрачным видом сказал сам себе:

– А это, Вова, еще неизвестно, кто на чьем месте окажется. Понял?

…Игорь поселился на Кутузовском, прямо напротив Бородинской панорамы, где Сушко выхлопотал ему квартиру из госфонда. Квартира была просторной, на третьем этаже, окна ее выходили частью во двор, а кабинет и столовая смотрели прямо на проспект.

– Я тебя на время оставлю в покое, – покровительственно заявил Сушко после небольшой пирушки на двоих по случаю новоселья, – ты приходи в себя, адаптируйся. Все-таки почти три года прошло, многое изменилось. Погуляй, осмотрись…

– А что потом? Мне действовать надо. А чтобы действовать, я должен быть внутри системы.

Сушко сделал успокоительный жест:

– Ты, главное, не кипятись. Тут не Америка, у нас все кондово, без черных месс и прочей мутоты. Тут дело делается, может быть, самое главное сейчас в мире дело. На мне же партия висит, ты в курсе? Давеча решили в открытую выступить под лозунгом «Россия единая и делимая». Как тебе?

У Игоря не получилось сдержать иронию:

– Креативненько так.

– А? Что? – Сушко вытаращился на собеседника с явным непониманием. – Ты русским языком выражайся, а то я современные диалекты как-то не того… Не улавливаю.

– Зачем так явно? Ведь еще полковник Турбин сказал: «Народ не с нами, он против нас». Того же хотите?

– О-хо-хо, вот ты о чем. Все это не просто так делается, между прочим. Во-первых, американцам надо показать, что мы работаем и готовы к открытой борьбе. Во-вторых, – Сушко сделал по-пьяному шутливый жест а-ля Леонид Гайдай, – поди сюда, поближе, я те на ухо… Во-вторых, тебя же надо как-то… Как бы это правильно сказать-то? О! Внедрить!

Игорь отстранился от своего собеседника, посмотрел ему в глаза. Сушко взгляд выдержал:

– Тебе возле меня делать нечего, брат Дагон. Тебе там, где все это лубянское братство кучкуется, – вот где тебе надо быть! Знаешь, как они себя называют?

– Нет. Откуда мне знать?

– О! Это звучит гордо. «Хранители Державы», каково! Прямо неистребимое дворянство российское! Гвардия Его Величества. – Сушко вдруг побагровел и так хватил своим кулачищем по кухонному столу, что тот чуть не треснул. Несколько раз грязно и смачно выругался. – Кучка палачей, которая хочет подмять все под себя. Да как же непонятно! – Геннадий Артемович плеснул себе любимой водки. – Ведь весь мир против этого русского дохляка! Покойника! Как можно, точно собака на сене, сидеть на одной шестой части суши, толком ничего с этой частью не делать, управлять ею кое-как, собственный народ гнобить! Это же рабы! Рабы в стране живут! Стадо! Скоты! В земле черт знает чего только нет! И нефть, и газ, и золото! И ни себе, ни людям! Вот я украинец, – Сушко ткнул себя большим, похожим на домашнюю колбасу пальцем, – и сын украинца. А украинец – это, значит, кто? Это, значит, европеец! Мой батька, к примеру, у Шухевича служил, против красных воевал. Думаешь, за что? За Германию? Нет, не за Германию. А воевал он за европейскую культурную Украину. Ты думаешь, кому Россия своей культурой прежде всего обязана? Небось такого в школе не преподают, как же! А обязана она Украине, которую к себе насильно присоединила и людишек, которые поумней, из Украины расселила по русским городам. Вот тогда и увидело-услышало быдло русское, что такое европейская культура. И не спорь! Это факт! Пусть здесь все хоть слюной захлебнутся, а факт, и все тут! Главные попы – все сплошь были из Украины, писатели – из Украины, художники… Ладно, это мой любимый конек, как запрягу, не слезу, а ты, в общем, тут подожди немного. Сам понимаешь, что тебя подвести к ним нужно. Как – моя забота. И вот еще что, – Сушко сделался серьезным и трезвым, словно и не пил вовсе, – я не хотел вперед забегать, но, видать, придется. Есть пророчество одного вещего монаха. Звали его Авелем. Царям жизни предсказывал, войны, да все что угодно, и с точностью поразительной! Ни разу – заметь, ни разу! – не ошибся. Так вот, Авель этот самый предсказал, что наша возьмет. Это, конечно, штука зыбкая, но мы-то с тобой понимаем, что и под самой зыбкой зыбью всегда дно сыщется. Верю я ему.

– А вы сами-то читали? Или просто услышали от кого? – Игорь мысленно «закрылся», чтобы ни словом, ни жестом, ни мыслью не выдать себя.

– Я-то? – Сушко усмехнулся. – Я на трепача похож? Или на бабу базарную?

– Извините, Геннадий Артемович, я не хотел вас обидеть. Просто интересно было бы посмотреть, я ведь ни о чем подобном никогда не слышал.

– Всему свое время, – Сушко кивнул на пустой стакан, – плесни мне малость, на посошок…

…Зима девяносто пятого была снежной и не слишком уж холодной. Город стал пьяно-уютным, словно острые его углы сами собой сгладились, да и настроение у жителей, несмотря на нелегкую жизнь, было приподнятым – скоро Новый год. Игорь гулял по Москве, обедал и ужинал в ресторанах, а дома бывал редко. Ему нравился этот покрытый белым саваном город, пьяная предпраздничная бесшабашность его жителей, цепляющихся за остатки своих иллюзий и вдребезги разбитого прошлого. «Если бы сейчас был жив Босх – о! – сколько образов он нашел бы в одной только Москве, где что ни лицо, то гротеск из человеческих пороков. „Я посылаю вас как овец среди волков“, – слова Христа, смысл которых перевернулся, словно из Христа сделали игральную карту: верхняя половина Валета и его Альтер. Овцы цепляются за жизнь, а те, кто снует среди них в своих мрачных авто, щелкая острыми клыками, – разве это пастыри? Это бешеные волки, режущие овец без разбора, и больных, и здоровых. Слуги Люцифа, охотники за душами. Скоро на Кавказе у них будет чем поживиться: очередной транш Валютного фонда отправлен в эту маленькую страну, набитую оружием, теперь оно начнет стрелять, и не раз еще рассветное солнце встанет красным. И я ничего, ничего не могу сделать!»

Иногда, когда заканчивались деньги, он шел играть в казино, не злоупотребляя, впрочем, терпением администрации. Безобразий, подобных тому, что произошло в «Габриэле», больше не повторялось: он просто спокойно забирал свой выигрыш и уходил. Однажды в «Мехико» он «поднял» не так чтобы много – несколько тысяч долларов – и направился было к выходу, но внезапно путь ему преградил квадратный «секьюрити»:

– Простите, с вами хочет поговорить главный менеджер. Это ненадолго.

Игорь кивнул и проследовал за охранником в кабинет. Тот открыл перед ним дверь и пригласил войти, а сам остался в коридоре. Игорь вошел и спокойно огляделся: обычная комната, не очень большая, квадратов двадцать. Обстановка сплошь антиквариат, тяжелые портьеры на окнах разведены по сторонам, и в свете короткого зимнего дня черная затейливая мебель отливает размытым по лаку серебром. В кресле сидела женщина, но лица ее Игорь не видел: она повернулась к окну, и он разглядел лишь ее затылок, а руки она закинула за голову, разведя локти в стороны.

– Простите, вы хотели меня видеть?

– Хотела, – легкий восточный акцент, почти неуловимый. Голос низкий, видимо, много курит этот «главный менеджер», хотя табаком в кабинете не пахло и пепельницы на столе Игорь не заметил. – Давно хотела, да все повода не было.

– Вы полагаете, – Игорь стал подражать ее манере говорить, – когда человек выигрывает немного денег и на законных основаниях уносит их из вашего заведения – это повод с ним познакомиться?

– Вопрос не в том, что он эти деньги выиграл. Вопрос, как он это сделал. Игроки делятся на любителей и профессионалов. Вы – несомненный профессионал.

– Вы заблуждаетесь. Мне просто повезло, – Игорь вдруг почувствовал, что больше всего сейчас он хочет наконец увидеть лицо этой женщины. И дело тут даже не в любопытстве, а в ожидании того, что в этом лице обязательно должно быть нечто совершенно особенное и женщина эта совсем не простая. От нее словно идет волна холода, будто нет преграды в виде окна, и морозный воздух с улицы постепенно заполняет кабинет, вытесняя комфортное тепло от паровых батарей.

– Нет, это вы, простите за скудность речи, валяете дурака. Вы знаете, что любое ваше даже минимальное воздействие на мозг, в данном случае мозг крупье, может привести того, например, к остановке сердца через пару месяцев? Ведь вы заставляете его проигрывать вам, а для этого крупье приходится думать гораздо больше, чем в случае обыкновенной игры. Он профессионал высочайшей квалификации, и для него проиграть так же сложно, как простому человеку вдруг просчитать подряд несколько номеров на рулетке. Его мозг начинает работать в тысячу раз быстрее, с несвойственной человеку скоростью – это вызывает стресс, который потом убивает сердце. Об этом вы не думали?

– Если честно, то мне наплевать на мозги какого-то там крупье. Все они мошенники. Это помимо того, что вы, очевидно, бредите. Я в цирке не работаю и гипнозом не владею.

– Прекратите паясничать, – кресло повернулось, и Лемешев увидел, что хозяйка прокуренного голоса ему известна. Вернее, лицо ее, вне всякого сомнения, знакомо, но вспомнить, как зовут его обладательницу, он не успел, потому что она сама представилась:

– Салима. Рада нашей встрече, милый Дагон.

– А я стал гадать, вы это или нет. Честно говоря, никак не ожидал встретить вас именно здесь. Любите эффектно появляться?

Она как-то по-особенному улыбнулась: улыбка тронула лишь уголки рта, глаза не изменили выражения.

– Люблю, ведь я как-никак женщина, – она сделала небольшую паузу, – а уж потом все прочее. На самом деле все просто до сухости во рту. Директор казино мой друг, вот и уступил мне ненадолго свой кабинет. А что? По-моему, здесь очень мило. Не находите?

– Пожалуй, да. О чем будем говорить?

– Не о чем, а о ком. О вас станем говорить. Мне рассказывали о вас много интересных вещей.

– Ваш друг Сушко?

– Не только. Я хорошо знаю вашу подругу. Кстати, привет вам от нее.

Игорь подался вперед:

– Вы разговаривали с ней? Как она?

Салима удивленно посмотрела на него:

– Вы ничего не знаете о покушении?

Игорь словно прирос к полу. Разумеется, он ничего не знал. Он не виделся с Пэм вот уже почти два месяца. Все время думал, что она сама как-то даст знать о себе или приедет в Москву, а она все молчала, и вот в чем причина. Покушение!

– Кто?! Когда?! Что с ней?! Черт возьми, да говорите же!!!

– С ней? С ней, как всегда, все в порядке, ее невозможно убить просто так, слишком надежна защита. Она пристрелила ублюдка, снесла ему полчерепа – я смотрела репортаж «Антенн-два», – изумительная точность. Хвала Люцифу – девочка оказалась быстрее, чем убийца на велосипеде.

– Кто же подослал к ней убийцу? – Игоря трясло, он без всякого приглашения даже и не сел, а рухнул в кресло, ножки, спинка и поручни которого все были в резных фигурках каких-то мифологических персонажей: ноги вдруг перестали слушаться. Старинное кресло жалобно скрипнуло, но Игорю было не до чужой мебели. Он вдруг понял, что по-настоящему любит Пэм. Понял, как она дорога ему. Понял, что, случись с ней трагедия, он взорвал бы этот мир, он разнес бы его, вселяя бесов паники в сознание людей и заставляя их прыгать с обрыва в море, совсем как стадо овец из евангельской притчи, – до тех пор, пока он не найдет организатора. И наплевать, во имя чего этот организатор действовал, наплевать на государственные интересы, на все наплевать, кроме Пэм!

Салима, не мигая, смотрела перед собой и, казалось, не обращала на переживания Игоря никакого внимания. Он повторил свой вопрос, прокричал его:

– Не надо никаких театральных пауз, ладно?! Кто это сделал, я вас спрашиваю!

– Вы на меня голос повышать не смейте. Я тебе в матери гожусь, – она говорила очень ровно и с тем особенным восточным достоинством, которое многими воспринимается как заносчивость. – Вам этот человек хорошо знаком. Не открою Америку, если скажу, что это Сеченов. Не он один, разумеется, – их там много таких… сеченовых.

– Где там?

– Там, где тебе придется стать нужным человеком. Я здесь для того, чтобы рассказать, как это лучше сделать. Спрячь эмоции и слушай меня. Прав всегда тот, кто смог отомстить, – это заповедь сильного. Ты готов отомстить?

– Что мне нужно сделать?

…В субботу, одиннадцатого февраля девяносто пятого года, провокаторы из партии Сушко «Демократия и Свобода», подкупив активистов из радикально настроенных офицеров запаса, коммунистов и прочих противников «демократии» и «свободы» на российский манер, организовали митинг протеста в центре Москвы. Собравшаяся на Пушкинской площади толпа по замыслу организаторов должна была пройти по Тверской и выйти на Красную площадь. На площади почти сразу оказалось около пяти тысяч человек: вполне достаточно, чтобы считать положение угрожающим. Пять тысяч человек в состоянии сделать многое, например, начать переворачивать троллейбусы и жечь автомобили, бить стекла и врываться в здания, избивать всех без разбору – словом, все что угодно. Разогретые лозунгами и алкоголем люди жаждали действия, жаждали, чтобы им указали врага, которого они должны были уничтожить. Толпа с ревом двинулась вверх по опустевшей Тверской, причем число участников этой толпы постоянно росло за счет невесть каким образом просочившихся сквозь оцепление граждан решительного вида.

Дивизия Дзержинского в сорок минут перекрыла центр города. В одном из зданий на Лубянской площади был создан оперативный штаб, основной задачей которого было решить: стрелять или не стрелять. Вот так, ни больше ни меньше – почти гамлетовская дилемма. Возглавил штаб Петр Сеченов, и он был самым старшим среди «штабистов» и по должности, и по уровню своих полномочий – по странному стечению обстоятельств, большинство высших военачальников во главе с верховным главнокомандующим в Москве отсутствовало. Генералы были кто в отпуске, кто в запое, а верховный главнокомандующий опять работал с документами в своем кабинете центральной клинической больницы, и по настоянию врачей его лучше было не беспокоить. Сеченову на врачебные рекомендации было наплевать, и он, разумеется, с большой охотой переложил бы всю тяжесть принятия решений на плечи этого самого главнокомандующего из ЦКБ. Но генерал по собственному опыту знал, что работавший сейчас в больнице с документами человек отличался любовью к тому, что называется «наломать дров», «дать стране угля», и прочему подобному поведению, к которому давно успели привыкнуть не только его ближайшее окружение, но и вся страна. Однако кто-то, то ли из желания выслужиться, то ли из каких-то иных, но явно не добрых побуждений, до высокопоставленного пациента все-таки добрался и так его напугал, что тот все же отдал Сеченову приказ из серии «наломать дров».

Сеченов дежурил по городу и ежеминутно получал сведения от находившихся среди демонстрантов шпиков. Манежная была блокирована частями ВВ, начало Тверской перегородили тяжелыми грузовиками – «Уралами» и «КамАЗами», а между ними стояли два бронетранспортера и танк. Приказ, генералом полученный, гласил: «В случае попытки прорыва, понимаешь, открывать огонь: сначала в воздух, а затем, понимаешь, если это не поможет, на поражение». Генерал сидел в селекторной, пил коньяк, но это не помогало. Зубы его стучали о край стакана, а руки больше походили на дергающиеся конечности марионетки, никогда еще генерал Сеченов не попадал в такую ужасную ситуацию. Все стрелки были переведены на него, от его решения должно было зависеть, как поступить в случае попытки прорыва людей с Тверской на Манежную площадь. Созданный оперативный штаб лишь обрабатывал информацию, дозвониться по всем имевшимся каналам связи – до Старика-президента, генштаба, да хоть куда-нибудь! – было невозможно, никто не хотел брать на себя ответственность, и Сеченов везде получал лишь дежурную отговорку, переданную через адъютантов и референтов: «Действуйте по обстановке».

Стрелять в собственных граждан? Сеченов вспомнил девяносто третий год, к счастью, он тогда работал вдалеке от Москвы и не принимал участия в той бойне, но сейчас все могло повториться, и даже с большей, чем в девяносто третьем, кровью. Тем более что последствия, отдай он приказ стрелять, могли стать катастрофическими. Дело пахло попыткой государственного переворота. «CNN» и «BBC» вели прямую трансляцию с места событий, и Сеченов смотрел, как толпа с Пушкинской площади стала перетекать в русло Тверской.

– Началось, – пробормотал генерал. – Что же это! Ведь дойдут, дойдут до грузовиков, и что тогда?! Ведь я не смогу приказать стрелять. Стрелять надо в тех, кто вывел народ на улицу, в тех, кто оплатил это их провокаторское паскудство, – вот кого надо ставить к стенке, а народ тут ни при чем.

Сеченов положил перед собой генеральский ПСМ:

– Как только начнут громить вэвэшное оцепление, я застрелюсь. Мертвые сраму не имут.

До «Уралов», БТРов и танка толпе оставалось пройти метров двести, когда на совершенно пустой улице появился какой-то человек. Он замер точно посреди Тверской, прямо на линии дорожной разметки, и ждал, скрестив на груди руки. Толпа катилась прямо на него, и вот, когда до первых демонстрантов оставалось не более пятидесяти шагов, Игорь (а это, конечно же, был он) вытянул перед собой руки с широко разведенными пальцами. С его губ сорвались первые слова енохианского «ключа» – дьявольской молитвы, направленной, как ни странно, против ярости человеческой, ибо не всегда ярость угодна даже дьяволу:

– Смотрите на меня, и все деяния человеческие, и то, чем вы гордитесь, подвергнется порче. Ярость ваша превращается в тихие воды. Рассудок очищается тьмою. Созерцайте, как лик сатаны тает с новым рассветом. Вглядитесь в начало успокоения, чьи глаза блестят, как звезды. Горящий камень остынет и станет для вас окном покоя. Остановитесь, и мир да пребудет с вами отныне…

…Первый ряд замер, и от него, словно по цепи, начала передаваться апатия: вопли стихли, перейдя сперва в шепот, а затем всякий звук замер, и над Тверской повисла тишина, лишь телекамеры, наведенные на Игоря, продолжали передавать в эфир странные пассы не известного никому человека, который только что на глазах целого мира укротил зверя. Это было так противоестественно, так неправдоподобно и в то же время так очевидно, что Сеченов, неотрывно смотрящий в телеэкран, замер, а из уголка приоткрытого рта его прямо на мундир капнула слюна.

Меж тем странный человек двинулся прямо на толпу, так же держа перед собой руки, и все еще до конца не пришедший в себя генерал увидел, как несколько тысяч человек развернулись на сто восемьдесят градусов и двинулись обратно. Так они и шли через всю Тверскую, и лишь возле Белорусского вокзала человек остановился и опустил руки. Постоял немного и сел прямо на асфальт проезжей части, подогнул под себя ноги и в изнеможении уронил голову на скрещенные руки. Лишенная ярости толпа ручейками растеклась по многочисленным переулкам Ямского Поля, и скоро не осталось ни лозунгов, ни транспарантов, ни тех, кто держал их, собираясь штурмовать Кремль. Лишь тогда Сеченов опомнился и схватил рацию:

– Эй! Кто-нибудь там! Говорит дежурный по городу генерал Сеченов! Мужика этого, который всех нас спас, срочно доставьте ко мне, да повежливей! Чтобы у него ни один чих не пропал! Пошлите за ним БТР! Быстро, мать вашу!

…Фигура с линии горизонта переместилась влево и теперь приближалась к нему, довольно быстро увеличиваясь в размерах. Жар был нестерпимым, и казалось, что скоро все вокруг начнет плавиться: песок превратится в стекло, камни обратятся в прах. Сквозь волны зноя казалось, что человек впереди не идет, а парит невысоко над пустыней, широко раскинув руки. Игорь все еще не мог рассмотреть его, но понял, что если тот приблизится еще хоть немного, то воздух вокруг загорится. Стоило подумать об этом, как все пропало, и пустыня превратилась в холодный асфальт московской улицы.

Мистер Ты. Затиха. Март 2007 года

Изнутри дом новорусской архитектуры оказался неожиданно не имеющим к этому стилю совершенно ни малейшего отношения. Никакого евроремонта с натяжными потолками и плазменными панелями. Собственно домашней обстановки внутри вообще не было. Герман, который до этого довольно спокойно отнесся ко всем странностям, что случились с момента его появления в Затихе, попав внутрь дома, изумился, и было отчего.

То, что снаружи казалось коттеджем какого-то средней руки нувориша, изнутри оказалось храмом в готическом стиле, а в закрытые ставнями окна были вставлены витражи. Пол был мраморным, и плиты, по всей видимости, уложены без всякого раствора и строгой нивелировки, так, как укладывали церковные полы в старину. Сам храм сильно смахивал бы на католический или лютеранский, если бы не полное отсутствие хоть какого-то напоминания о христианских символах. Крестов, икон, статуй святых, дароносицы – всего этого и в помине не было. Вместо этого у дальней стены Герман увидел статую, ту самую, описанию которой так много места было уделено выше, статую Бафомета. Перед ней полукружием, по форме напоминавшим ханукальный семисвечник, сплошными рядами стояли лавки, а у подножия статуи был устроен алтарь: прямоугольная мраморная кафедра с одиннадцатью светильниками, расположенными на ней в геометрическом порядке: четыре по углам, пять на стыках лучей вычерченной прямо на мраморе пентаграммы и два в центре по краям. Все светильники горели, и скудный свет шел от них и от того самого окна, в котором Герман увидел голову давешнего пьяницы. Вдоль окон третьего яруса шла галерея, опоясывавшая храм по периметру, и спуск с нее находился, видимо, где-то вне пределов основного помещения, так как видно его не было.

Пока Гера разглядывал детали интерьера этого, как ему показалось, в высшей степени странного места, откуда-то из-за статуи появился хозяин дома-обманщика, да и сам обманщик. Недавний забулдыга преобразился – теперь это был приличный человек лет сорока, в добротном, в талию, костюме и долгоносых, по моде, ботинках. Рубаха у ворота была расстегнута на три пуговицы, а из-под нее виднелся фиолетовый шейный платок, который добавлял своему хозяину артистичной импозантности, но при всем этом не делая его рыхлым интеллигентом с мягкими безвольными не руками даже – ручками. Человек в приталенном костюме был сух, крепок и кисти рук имел неестественно большие, что бросалось в глаза даже прежде, чем его затейливый шейный платок. Лицо было очень подвижным и непривычным, о таких лицах еще говорят «порода»: тонкие черты, длинный прямой нос и очень волевой, сильно выдающийся тяжелый подбородок. Настолько тяжелый, что казался здесь не к месту пересаженным с лица какого-нибудь боксера или борца. Впрочем, это человека не портило, и общее впечатление он производил скорее приятное, нежели наоборот. Во всяком случае, глаза смотрели доброжелательно, хозяин дома улыбался и первым протянул Гере руку:

– Мне, конечно, для полноты впечатления, надо было бы появиться у тебя за спиной и так, знаешь, ненавязчиво покашлять, чтобы ты дернулся, а может, даже испугался. Но я смотрю, гость мой не из пугливых, ведь так?

– Да как вам сказать… Пока не увидел все вот это вот, – Гера покосился на статую, – было нормально, а это… Это кто? Черт, что ли?

– Ну да, – беспечно ответил хозяин и улыбнулся еще шире. – Не нравится?

– Ну а кому он нравится-то? Только чокнутым если.

Хозяин расхохотался, и Гера сразу отметил его особенную манеру ломаться пополам, так, словно смех разрезал его на две части по линии поясницы:

– Молодец! Честно ответил! Насчет чокнутых мне особенно понравилось! – Он немного посерьезнел. – Есть люди, Гера, есть. И черта привлекут в качестве рабочей силы, лишь бы побольше народу заставить в свою дуду дудеть. Так чего мы стоим, я ж перекусить предлагал, тем более время обеденное. Пошли?

– А вы знаете, как меня зовут, да?

Хозяин вновь улыбнулся:

– Ну, я же смотрю телевизор.

Они вышли из дома, и вновь Гера оказался среди оголенного морского дна. Хозяин заметил его интерес:

– Нравится?

– Откровенно говоря, да. Аскетично и со вкусом.

– Точная копия Ханаанской пустыни, – хозяин не прекращал улыбаться, – в миниатюре, разумеется.

– Какой пустыни?

– Той, где сатана искушал Иисуса Христа. О! Я же не назвался! Позволь представиться…

– Иисус Христос? – Гера решил пошутить и опередил его своим вопросом. Хозяин на сей раз улыбаться не стал, а лишь укоризненно покачал головой:

– А вот этого не надо. Есть граница шутки – не переступишь, и все сойдет с рук, а есть запретная зона – сунулся, и нет тебя. Не шути, он не для того мучился, чтобы над ним стебались. А что до меня, – выражение лица стало привычно-миролюбивым, – то ты можешь звать меня, ну, скажем… – человек задумался, – зови меня «Ты».

Гера остановился и озадаченно посмотрел на собеседника:

– Я, конечно, извиняюсь за то, что, как вы там сказали, «нарушил границу шутки», но я не очень люблю, когда надо мной откровенно издеваются. Вы что? Персона нон грата или квартирный вор Жорж Милославский из кинокомедии про Ивана Васильевича? Помните, как он там говорит: «Фамилия моя слишком известна, чтобы я вам ее называл». Вы по этой части, что ли? Вроде не похоже…

– Да я и не думал над тобой издеваться, что ты?! Я полтора года прожил в Китае, и там мое русское имя и фамилию переложили на местный диалект. Правда, для меня до сих пор загадка, как они там это делают, но китайцы вообще-то народ странный. Все равно нам их никогда не понять. Вот и вышло, что зовут меня Умный Белый Лотос. Честно говоря, я не рискну произнести свое имя по-китайски, иначе ты со смеху живот надорвешь. А фамилия моя превратилась в коротенькое слово «Ты». Так что все по-честному.

Гера кивнул:

– Ладно. Тогда я для полноты восприятия стану вас называть Мистер Ты. Так пойдет?

– Вполне. А вот мы уже и пришли. Сейчас отобедаем.

Они стояли перед низким одноэтажным флигелем, который Гера прежде не заметил, так как тот был выстроен за основным домом и по высоте доходил лишь до середины «крепостного» забора. Оказалось, что это и есть самое обыкновенное жилище, в котором была кухня, спальня, столовая и все, чему положено быть в человеческом доме. В столовой Мистер Ты предложил Гере занять один из двух стульев за длинным столом, накрытым для двоих. Взглянув на стол, Гера с ходу понял, что попал в дом любителя восточной кухни: все блюда были китайскими или японскими. Сашими, рисовая лапша, салат из водорослей, целая супница, из-под крышки которой доносился явный запах свежего мисо, и тому подобные привычные уже для российского желудка и переставшие таковыми считаться экзотические деликатесы.

– Милости прошу. – Мистер Ты подал пример, положив на колени салфетку и взяв палочки в левую руку, – вообще-то я правша, но почему-то с детства ем левой, – пояснил он.

Гера не заставил себя упрашивать и набросился на салаты, сашими и мраморное мясо. Несколько минут и гость, и хозяин вообще ничего не говорили, а лишь сосредоточенно жевали, и Мистер Ты иногда по правилам гостеприимства подкладывал того или другого яства на тарелку Геры. Наконец, когда чувство голода был успешно изгнано не столько даже из желудка, а из подсознания, Герман задал Мистеру Ты вопрос, который давно его заботил:

– Мне только одно непонятно. Все эти вкусности… Тем более они такого качества, которое я в Москве нигде не встречал. Даже приготовлено все по-другому: вкусно, и не надо смазывать себе небо огненным васаби, чтобы не казалось, что ешь пластилин или оконную замазку. Одним словом, не ресторан «Тануки» и даже не «Скай Лаунж». Откуда все это?

– Самолетом привозят, – невозмутимо ответил Мистер Ты.

– Куда? – не понял Гера. – Где же садится этот самолет?

– А здесь в двадцати километрах военный аэродром. Туда прямо и садится. А оттуда машиной подвозят. Быстро получается.

– А я что-то самолетов не слышал пока.

– Они с другой стороны подлетают. Им над этим местом летать запрещено. Сюда и заезжать запрещено, и заходить. Квадрат сорок на сорок километров – сплошная закрытая зона.

– А я спокойно проехал…

– Тебя пропустили, вот и проехал. Саке? Хотя тебе нельзя саке, извини, – Мистер Ты убрал от Геры маленькую фарфоровую рюмочку, а себе налил в такую же и с удовольствием выпил.

– Это почему же?

– У тебя сердце и без того уставшее. Зачем же продолжать его загонять, хотя бы и такой вкусной штукой, как горячее саке? – И Мистер Ты выпил вторую рюмочку.

– А вы откуда знаете?

Мистер Ты задумался:

– Не могу тебе ответить на этот вопрос. Просто я таким родился. Потом немного подучился, то да се…

– Так кто же вы такой на самом деле? – Гера приготовился выслушать ответ и от любопытства даже вытянул шею.

– Медиум. Слышал когда-нибудь такое слово?

– Слышал. Это значит «середина».

– Нет, – Мистер Ты хохотнул, но ломаться в этот раз не стал, – это значит «чертов сын». Ну, или дочь, хотя среди женщин медиумов мало. Я слышал, что в Америке жила такая Диана Воган, через которую с людьми разговаривал Асмодей, один из королей ада, но это было давно, в девятнадцатом веке, и с тех пор мне ничего не известно о медиумах-женщинах.

Гера решил блеснуть своими познаниями в этой области:

– А вот как же, например, Блаватская?

– Блаватская? Ну, назвать Блаватскую медиумом – это то же, что назвать медиумом шизофреничку Новодворскую. Нет, – Мистер Ты выпил третью рюмочку саке и с блаженным видом откинулся на спинку стула, – Блаватская просто записала не свои мысли и издала их на бумаге, вот и все. Видишь ли, чертопоклонники не любят убогих и ущербных баб, а Блаватская была именно такой – убогой и ущербной злобной тварью. Она духовный вампир. Да. Причем типичный.

– Я что-то такое слышал. Это лузер, высасывающий силы у более успешного человечка?

– О! – Мистер Ты положил руки на стол. – Я вижу, у нас завязывается интересная беседа. Но ведь ты, в конце концов, не собираешься сию секунду вернуться в Москву? Тем более что о деле-то мы пока не говорили, а пора бы. Ну да ладно, темных надо просвещать по возможности. Видишь ли, хочу я этого или нет, но быть медиумом, человеком, который читает мысли, предсказывает будущее и внушает свои желания остальным, – это все же не от светлого бога, хотя я верю в него и отношусь к нему с большим уважением. Более того, иногда я делаю то, что светлый бог всегда одобряет. Он просто использует меня в своих целях, и я не против этого. Но все же медиум – это ближе туда, – Мистер Ты направил указательный палец в пол, – ничего не поделаешь. А насчет духовного вампиризма – тот, кто им живет, и есть настоящий вампир. Вампиры не сосут кровь и не спят в гробах – это сказки и чушь собачья. Так уж получается, что некоторые из населяющих эту землю мастерски владеют искусством заставлять прочих испытывать чувство ответственности и – представь себе! – даже ощущать обязательства перед ними, не имея на то вообще никаких причин. Люди-пиявки, с точки зрения медиума. А пиявка значит вампир. Только человек-пиявка не кровь сосет, а высасывает из других любовь к жизни. И таких людей можно встретить везде: и в высшем обществе, и среди отпетых клошаров. Присосется такой и всеми способами будет пытаться сохранить свое место у тебя на шкуре. И вроде от него ничего не зависит, ни любви к нему не испытываешь, ни дружбы… Но вот почему-то – неизвестно, как такое получается у пиявок, – они заставляют тебя чувствовать себя обязанным им неизвестно по какой причине.

– Вообще-то знакомая картина, – вставил реплику Гера, – встречались мне такие персоналии. Они все такие… С виду кроткие, а приглядишься получше – это твари премерзостные.

– Так и есть. И я, – Мистер Ты задумчиво посмотрел на графинчик саке, – вовсе не мизантроп, что говорю сейчас все это. Я люблю людей, вампира невозможно полюбить. Вот ты, наверное, предполагал, что та или иная тварь, что называется, «сосет» из тебя?

– Чувствовал. Но сделать ничего не мог – это были коллеги в офисе. Не бросать же было работу из-за них. Хотя и в обычной жизни встречались, как я сейчас припоминаю.

– Тогда тебе нужно постичь кое-какие правила – это может помочь при вынужденном общении с тварью.

– Правила поведения? – Гера налил себе какого-то особенного, с фруктовым вкусом чая и с наслаждением пил маленькими глотками. Чай был красного цвета, и он вдруг на мгновение представил себе, что пьет горячую кровь.

– Нет, не поведения. Вести себя с вампиром можно как угодно, все равно он окажется сильнее. Сильнее всегда тот, кто имеет против тебя злой умысел, а ты об этом вовсе не догадываешься. Это правила опознания пиявки. Предположим, ты знаком с человеком, часто звонишь ему, приходишь в гости, и при этом тебе совершенно не хочется ни звонить, ни навещать его. Бывает такое?

– Бывает, – тяжело вздохнул Гера и вдруг неожиданно подумал про Сеченова.

– А ты все равно продолжаешь, потому что чувствуешь себя виноватым, если этого не сделаешь?

– Ну да. Особенно когда некуда деваться и этот человек твой долбаный начальник и благодетель.

В глазах Мистера Ты промелькнуло удовлетворение, но Гера ничего не заметил. Он вновь принялся смаковать красный чай.

– Ну, или, допустим, – продолжал Мистер Ты, – есть кто-то, кому ты постоянно делаешь одолжения. Причем тот, кому ты их делаешь, открыто об этом не просит. Может быть, слабый намек, но тем не менее понятный. Иногда вампир идет от противного и, состроив жалостливое лицо, скромно и тихо говорит, что, мол, «я даже не могу тебя просить об этом, старичок». И тогда ты начинаешь настаивать, что готов помочь. Тебе просто хочется ему помочь! Хитрый, искусный вампир, сосущий твою душу, никогда ничего не попросит открыто, уж извини, что приходится повторяться. Он не глуп и понимает, что такие просьбы будут выглядеть отвратительно и ты, скорее всего, никогда не согласишься их выполнять. А вампир дает тебе знать о его пожеланиях исподволь и при этом тщательно маскируется, скрывая свои острые клыки паразита.

Гера вновь вспомнил Сеченова и удивился точности совпадения его повадок с характеристикой Мистера Ты:

– У него любимая фраза: «Я же не навязываюсь».

Мистер Ты усмехнулся:

– Да. Не навязывается. Он особенно любит прикидываться недалеким, непонимающим, и ты его жалеешь или злишься на него, но ты ему помогаешь, а он всегда очень доволен, когда получает от тебя желаемое. При этом муки совести его явно не терзают, не так ли? Люди, как правило, принимают вампиров за тех, кем они прикидываются, жалеют их… Тут подключается самодовольство: «Ему хуже, чем мне, так почему бы не помочь бедняге?» Вот на этом альтруизме вампир и раздувается, словно насосавшийся комар. Вампир всегда там, где есть люди, зацикленные на своем моральном долге.

Гера, чья мораль всегда была свободна от предрассудков, жадно впитывал слова этого многоликого человека. Прежде он никогда не слышал ничего подобного, и сейчас семена, упав в подготовленную почву, на глазах давали всходы. За каждым словом Мистера Ты Гере чудился Сеченов. Сеченов со своими шутками-прибаутками, за которыми скрыта его железная воля и постоянное движение в нужную лишь ему одному сторону. Как же он не понял этого раньше! Ведь вот он – его, Германа, персональный вампир!

Мистер Ты внимательно наблюдал за выражением лица Геры и считывал нужную ему информацию, словно и не лицо это было, а штрихкод на пачке сигарет, а он, Мистер Ты, был кассиром, эту пачку пробивающим:

– А как ты относишься к нищим? Подаешь?

Геру передернуло:

– Никогда! Я однажды, еще в институте, наугад открыл Ницше и прочел: «Нищих надобно удалять, ибо стыдно подавать им и стыдно не подавать им». Как-то запали мне эти слова, знаете, на всю жизнь.

– Ну, есть, конечно, люди, которым неудобно не подать, но таких очень немного. К несчастью, всем нам часто приходится делать вещи, которые вроде бы как от нас и не требуются. Очень тяжело начать совершать добрые дела, когда тебя принуждают к этому. Всякий человек должен сам решать, как далеко заходят его обязательства перед семьей и обществом – это его личное дело. И уж конечно, если выбирать между каким-то нищим и, допустим, собой, то ведь нельзя позволить себе обделить себя же? Ведь это абсурд, согласись. Прежде всего в список тех, кто более всех для тебя значим, тебе надо включить самого себя, а уж если ты решил кому-то помочь, то подумай, так ли важна эта помощь для того, кто хочет ее получить. Подумай, кому ты собираешься помочь. Уверяю, что придешь к тому же выводу, что и Ницше.

…Гера зачарованно слушал, не понимая, что мозг его начал работать по-другому и притом, что остался на своем месте в черепной коробке, хозяина обрел иного. Знай он, что такое нейролингвистическое программирование, то сразу понял бы, чем именно занимается сейчас хитроумный Мистер Ты. Но цитата из Ницше, прочитанная по случаю, и отсутствие широкого кругозора всегда идут нам только во вред. Для этого и существует образование, и если ты слесарь, то с тебя хватит и родного ПТУ, но когда ты взлетаешь на самый верх, а твоя академическая школа не взлетает следом, то это всегда играет с тобой злую шутку. Все руководители Третьего рейха были недоучками. Ну, и где теперь Третий рейх?…

Мистер Ты встал из-за стола, Гера последовал его примеру.

– А не прогуляться ли нам после обеда, – предложил Мистер Ты. – Это весьма полезно. Покажу тебе деревню.

– Да я видел. Чего там смотреть? Одни брошенные дома, в которых никто не живет, – Гера отчего-то понял, что знает ответ Мистера Ты наперед. Он не ошибся.

– Это тебе показалось, – широко улыбнулся Мистер Ты. – Я не утомил тебя своими разговорами о духовных вампирах?

– Нет, нет! Очень интересно!

– Тогда продолжим. Видишь ли, для человека, который всю жизнь говорил «да», очень сложно суметь сказать «нет». Но если ты не хочешь продолжать чувствовать себя чужим кошельком, ты должен научиться говорить «нет», когда это потребуется. Как и в сказках, вампиры появляются тогда, когда ты их позовешь. Ты позволяешь им войти, и они входят в твою каждодневную жизнь, заполняя ее до тех пор, пока в ней совсем не останется места тебе самому, а твое расположение к ним сотрет все твои амбиции в порошок.

Они вышли через кованую калитку в «крепостном» заборе и пошли по направлению к мертвой деревне. Костюм Мистера Ты непостижимым образом изменился, и Гера с изумлением отметил, что Мистер Ты одет теперь в черный шелковый халат, такие же шаровары, на голове у него круглая вязаная шапочка, а на ногах мягкие туфли без задников. Так как Мистер Ты никак не прокомментировал произошедшую с ним метаморфозу, Гера решил лишних вопросов не задавать. Он впитывал каждое слово этого человека и подумал, что никто и никогда не давал ему столько уроков и за всю жизнь. Речь Мистера Ты была убедительна, слова просты, мысли отчетливы и понятны. Семена продолжали прорастать.

– Духовный вампир всегда ищет себе в жертву человека, который доволен и удовлетворен своей жизнью настолько, что считает себя счастливым и приспособленным к окружающему миру. Такой человек доволен своим браком, работой, внутренним миром, и тогда вампир начинает пожирать его. Ведь вампиру ничего из вышеперечисленных мною компонентов счастья недоступно, и он постарается сделать все, чтобы превратить жизнь жертвы в череду сплошных неприятностей. Он разрушит твои отношения с близкими тебе людьми. Вампиры любят говорить, что у них нет настоящих друзей и интересов в жизни потому, что они очень разборчивы в своих связях, у них высокие стандарты в выборе окружения. Что ты удовлетворяешь всем этим требованиям и являешься счастливым исключением среди всех остальных и поэтому достоин его дружбы. Дружба, любовь – это всегда готовность отдать себя, а вампир на это никогда не пойдет. Он на это просто не способен. А теперь я позволю себе задать вопрос. Ты уже понял, кто твой персональный вампир?

Гера задумался. Назвать его счастливым человеком можно лишь с очень большой долей иронии: семьи нет, похвастать богатым внутренним миром тоже язык не поворачивается – это с одной стороны. С другой – у него всегда была цель, и он шел к ней, значит, он все же цельный, успешный, просто семью и внутренний мир пришлось принести в жертву. Герман вдруг вспомнил рыжую медсестру и машинально подумал, что все еще можно исправить. Его раздражает Сеченов – вот хитрая змея! Особенно не анализируя, Гера смело и окончательно превратил генерала в своего духовного вампира:

– Понял.

– Я могу услышать фамилию?

– Э-э-э… Пожалуй, нет. Я ведь вас в первый раз в жизни вижу, а…

– Твое право. Можешь не озвучивать то, что мне и без того известно. Ты прав. Генерал редкостная по силе кровососущая пакость. Он дал тебе нечто материальное и намекнул, что ты должен будешь отдать что-нибудь взамен. Так он тебя к себе и привязал. Видишь ли… Он хочет, чтобы разница между тем, что он дал тебе, и тем, что отдаешь ему ты, должна к нему вернуться в нематериальной форме. Он хочет, чтобы ты чувствовал себя обязанным, и будет очень зол, если ты попытаешься расплатиться с ним как-нибудь материально. Его не интересуют твои деньги. Ему нужна твоя душа. И получается вот какая штука, – Мистер Ты остановился и внимательно посмотрел на Геру, – ведь душу-то ты ему продал. Вот так.

– Я думаю, что все еще можно исправить? – робко предположил Гера.

– Можно. Надо лишь найти тот самый осиновый кол и загнать его вампиру в сердце. Тогда ты сможешь забрать свою душу назад, если, конечно, она нужна тебе. А она нужна тебе?

– Да о чем вы говорите! Конечно же, да!

– Тогда тебе остается лишь сделать это, но придется быть осторожным. Как правило, помогает обыкновенная хитрость, мол, «ты не можешь меня попросить, ну и не проси» и тому подобное. Просто говорить «нет» и при этом мило улыбаться, не вестись на их приемы обратной психологии – это несложно. Проблемы начинаются потом: вампир сперва будет казаться обиженным, а потом он постарается убить первым, начнет мстить: вначале исподтишка, а потом в открытую. Вот к чему надо быть готовым, Герман. Ты хочешь расправиться с Сеченовым? Ты должен этого хотеть, или Сеченов расправится с тобой. Ведь ты не знаешь и знать не можешь, о чем мечтает генерал Петя.

– А вы? Вы знаете, о чем он мечтает?

– Я знаю. Чуть позже расскажу. – И Мистер Ты вновь улыбнулся.

Змеи Шивы. Затиха – Калькутта. 1993–2007 годы

…Тем временем они вошли в деревню и миновали несколько заколоченных домов. Мистер Ты молчал, а Гера внимательно осматривался по сторонам, но ничего, кроме полусгнивших досок да провалившихся крыш, он так и не увидел. Если и было что-то необычное в этой деревне, так это отсутствие каких-либо деревьев и колодца, хотя уж чему как не колодцу в деревне быть положено прежде всего.

Наконец Герман не выдержал и со смехом задал Мистеру Ты вопрос, который давно уже вертелся у него на языке:

– Так что же все это значит? Для чего тут все эти милые домики и отчего сто шестьдесят квадратных километров прекрасной земли находятся в статусе запретной зоны? И вот еще что, почему…

Мистер Ты ответил не сразу. Со стороны он напоминал сомнамбулу, бессознательно идущую вперед. Душа Мистера Ты, его мысли были где-то далеко, и он с видимым усилием вернулся в себя. Причем это было так явно, когда бессмысленные прежде глаза вдруг вспыхнули прежним огнем и в теле сомнамбулы будто проснулась разумная жизнь, что Гера смутился и осекся на полуслове.

– Запретная зона на то и запретная, чтобы можно было спокойно жить внутри ее. Но получается это лишь у меня одного. Остальные здесь как-то не приживаются.

– Но почему?! Я же и пытаюсь это выяснить!

– В основном как раз из-за этой самой деревни, будь она неладна, – и Мистер Ты, подняв с земли длинный проржавевший гвоздь, закинул его в чей-то заброшенный огород.

– Черт побери, да что же это! – Гере показалось, что Мистер Ты над ним издевается. – Ведь нет здесь никого, одни гнилые дрова, маму их…

Мистер Ты вздохнул, устало опустил плечи, склонил голову и ответил:

– По этой деревне можно ходить только днем и только вместе со мной. А ночью я и сам здесь не появляюсь без самой крайней нужды. И не задавай мне больше вопросов, я и так сказал достаточно.

Гера по-настоящему разозлился и, с трудом сдерживаясь, пробурчал:

– Сказки для идиотов. Я что, мальчик, что ли? Я чиновник государственного значения, я, может, допуск к гостайне имею, а вы меня дурачите, точно пацана восьмилетнего. У нас с вами разница в годах, кстати, небольшая, ведь так?

Мистер Ты, который заметно ускорил шаг, жестом показал «догоняй» и ничего так и не ответил.

…В девяносто третьем году прошлого века, когда Игорь проходил обучение в Индии, необходимость привела его в Калькутту. Главное отделение ложи индийских иллюминатов было именно здесь, и возглавлял его ирландец по имени Джеральд О’Рейли. Состоялся традиционный обмен словечками наподобие «Шемхамфораш» и прочих енохианских паролей. К тому времени Игорь довольно сносно успел освоить этот древний классический язык ритуалов сатанизма, подобно тому как латынь – классический язык христианства, хотя сравнение, разумеется, неуместно и оскорбительно для божественной религии и ее верных последователей.

– Сколько вам лет? – спросил ирландец.

– Одиннадцать, – ответил Игорь, не забывающий ни на минуту, что это священное у демонопоклонников число. Оно состоит из числа смерти, числа сто тридцать семь, при том условии, если сложить все цифры этого числа по очереди: единицу с тройкой, а получившуюся четверку с оставшейся семеркой, тогда как раз получится одиннадцать.

– Откуда вы? – продолжал О’Рейли.

– Из вечного пламени.

– Куда следуете?

– В вечное пламя, – Игорь отвечал без запинки, так как ритуал сатанинского приветствия был давно ему известен и он не раз уже прибегал к нему, встречаясь здесь, в Индии, с самого разного рода адептами черной веры.

– Знаете ли вы отца?

– Знаю и горжусь.

– Кто же ты?

– Лишь приемный сын отца моего. Отец мой может все, и я ничего не могу без моего отца.

– Каков час твоего труда?

– Три часа полуденного времени.

– Как попадешь ты в святое царство?

– Когда произнесу святое имя.

– Назови его.

– Люцифер…

Ритуал был совершен, и гроссмейстер О’Рейли радушно принял Игоря, выделил ему для проживания целый этаж своего дома на окраине Калькутты и в тот же вечер пригласил с собой для свершения, как он выразился, «церемонии встречи с отцом нашим». Игорь скрепя сердце согласился и запомнил увиденный им кошмар на всю оставшуюся жизнь.

Начиналось все с постановочной комедии под названием «вызывание духа». Окрестности Калькутты наполнены множеством индусских храмов, как относительно новых, так и старых, заброшенных. Капище сатанистов было расположено в одном из таких храмов, а если точнее, то в его подземелье. Игорь испытал настоящий шок вперемешку с доброй порцией отвращения, когда спустился туда в сопровождении гроссмейстера и двух его немых телохранителей-индусов, каждый из которых был вооружен автоматом Калашникова. И было отчего этим отвращением проникнуться! Подземелье, помимо своего основного предназначения, также являлось добровольной тюрьмой для факиров, истязающих себя во имя Люцифа. Эти полутрупы, в которых едва теплилась жизнь, были подвешены к потолку, замурованы в стенах капища и существовали так, со слов О’Рейли, долгие годы. За время, проведенное им в Индии, Лемешев успел привыкнуть к странностям всякого рода, но со столь открытой формой ужаса столкнулся впервые. Особенно угнетающим был смрад от продуктов жизнедеятельности этих людских подобий, которых кормили и поили в соответствии с их минимальными потребностями. Запах в подземелье стоял настолько ужасный, что Игорь почувствовал – еще немного, и он потеряет сознание. Вспомнил вычитанный в какой-то книге способ лишить себя обоняния и все время, которое он вынужден был провести в капище, дышал только ртом. Тем временем они подошли к алтарю, за которым виднелась традиционная статуя Бафомета, и О’Рейли предложил провести обряд вызывания кого-либо из «великих духов», «адских королей»: Вельзевула, Асмодея или Шивы. Игорь ответил, что ему, в сущности, все равно, кого именно будут вызывать, так как ранее он ничего подобного не видел и будет рад увидеть любого из перечисленных. Тогда гроссмейстер вручил ему выполненную из бронзы перевернутую пентаграмму – «Печать Бафомета», заключенную в круге, и надел на шею восьмилучистую, сделанную из серебра звезду «микрокосм». В подземелье собралось человек двадцать масонов, и все они, держа в левой руке пентаграммы, с надетыми поверх черных хламид лучистыми «микрокосмами», образовали перед алтарем полукруг. На алтарь легла обнаженная индианка. В центре полукруга зажгли светильник с девятью масляными лампами, по форме полностью схожий с ханукальным, применяющимся в иудейских религиозных практиках, с разницей лишь в количестве ламп. Все прочие огни в подземелье словно сами собой мгновенно потухли, а Игорь увидел, что в руке О’Рейли появился меч.

– Шемхамфораш! Взываю к воздуху, огню, воде и земле покорных великому сатане, Нааму, Нергалу и Шиве и всем духам адским, коим имя легион. Во имя сатаны, правителя земли, царя мира сего, я призываю силы Тьмы поделиться своей адской мощью со мной! Откройте шире врата Ада и выйдите из пропасти, дабы приветствовать нас как ваших братьев, сестер и друзей! Дайте мне милости, о которых прошу! Имя твое я взял как часть себя! Я живу подобно зверям в поле, радуясь плотской жизни! Я благоволю справедливость и проклинаю гниль! Всеми богами бездны я заклинаю все, о чем я испрашиваю, произойти! Выйдите же и отзовитесь на ваши имена, сделав явью мои желания! Я вызываю Шиву!

С этими словами О’Рейли коснулся мечом живота индианки, в воздухе раздался какой-то зудящий звук, но тут же он стих, и больше ничего не произошло. О’Рейли вновь повторил свой призыв, затем перешел к чтению енохианских ключей – молитв и прочел их все от начала до конца, всякий раз по прочтении очередной молитвы касаясь обнаженной женщины своим мечом. Однако даже прежний, зудящий звук не появлялся, и ни о каком присутствии потусторонних сил ничто не свидетельствовало.

Лицо гроссмейстера было искажено яростью и негодованием. Он принялся страшно ругаться, так, как умеют это делать, пожалуй, одни только ирландцы после осушения изрядного количества своего любимого сорта виски. Видимо, эта брань входила в сам ритуал, так как, вдоволь посквернословив, О’Рейли, как ни в чем не бывало, призвал всех присутствующих молиться вместе с ним, а заодно воззвал к замурованным и подвешенным полутрупам. В подземелье поднялся гул людских голосов, в унисон произносящих слова нечестивых молений, но результат был прежним: ничего не произошло, никто не явился на призывы собравшихся масонов, и женщина-медиум, в которую должен был войти дух, чтобы говорить с присутствующими, оставалась неподвижна.

Игорь, ощущая некоторую вину оттого, что весь этот обряд был затеян в первую очередь из-за него, хотел было просить о его прекращении ввиду явного провала замысла О’Рейли. Однако, поразмыслив, решил не делать этого и подождать, чем же все закончится. Впоследствии он часто винил себя в малодушии и пустом любопытстве, приведших к непоправимым последствиям.

Трагедия разыгралась после того, как, исчерпав все возможные способы: призыв к факирам, принесение в жертву коровы – животного, у индусов священного, оттого демонопоклонники очень надеялись, что именно эта жертва принесет им должный успех, – и даже кровопускания одному из масонов (он вскрыл себе вены на руке и долго кропил своей кровью лежащую женщину), так ни к чему и не привели. Более часа гроссмейстер бился над решением задачи, но решения, то есть результата, это не принесло.

И вот, когда Игорь решил, что обряду наступил конец, и уже предвкушал наполнить легкие свежим воздухом, О’Рейли, совершенно впавший в мистический экстаз, граничащий с настоящим безумием, дико вращая глазами, выкрикнул:

– Хахлар аддим!

И тут же все присутствующие завопили:

– Хахлар аддим! Хахлар аддим!

Под эти вопли гроссмейстер подскочил к алтарю, взмахнул своим мечом, оказавшимся не каким-нибудь бутафорским, а самым настоящим и притом превосходно отточенным, и отсек лежащей женщине голову.

После совершения человеческого жертвоприношения масоны принялись с утроенной силой взывать к сатане, но все оказалось напрасным, Шива не появился, и О’Рейли, в бессилии подняв меч, заявил, что их жертва не принята.

– Шива является только истинным своим слугам, – с дрожащей торжественностью произнес гроссмейстер, – значит, среди нас тот, кто лишь притворяется его слугой, а на деле подло лжет нам и потому достоин смерти! Воздадим же должное мудрости Люцифа, дабы он указал нам на изменника и мы могли бы подвергнуть его неисчислимым мучениям, прежде чем душа его станет достойной быть помещенной в аду!

Произнеся весь этот бред, впрочем довольно угрожающий, О’Рейли поднял с пола отрубленную женскую голову, взяв ее за волосы и держа перед собой в вытянутой руке, стал подходить поочередно к каждому из масонов, заставляя его произнести присягу на верность сатане. Что должно было случиться вследствие установления фальши при произнесении слов присяги, Игорь так и не узнал, потому что гроссмейстер, обойдя всех присутствующих, за исключением Игоря, не проронил ни слова. Игорь оставался последним в шеренге подвергшихся проверке масонов, но О’Рейли отчего-то закончил свое расследование как раз перед ним.

Отведя в сторону руку с зажатой в ней женской головой, гроссмейстер сказал, обращаясь к Игорю:

– Никто из братьев, здесь собравшихся, не лжет. Тебе известны слова присяги?

– Да, известны.

– Ты готов произнести их?

– Готов.

– Ты должен подвергнуться испытанию. Мы не знаем тебя должным образом и должны удостовериться в твоей честности. Следуй за мной…

…Мистер Ты и Гера подошли к одному из деревенских домов. Он ничем не отличался от остальных, если бы не полное отсутствие забора, о былом наличии которого свидетельствовали трухлявые столбы, вкопанные когда-то на одной линии.

– Знаешь, я всегда привык быть доказательным, – проговорил Мистер Ты, – не люблю, когда меня считают пустомелей. Сеченов хочет, чтобы ты привез меня в Москву, не так ли? Думает, я опять стану заговаривать толпу?

– А что? Прежде случалось? – поинтересовался Гера.

– О! – Мистер Ты прищурил глаза. – Много раз. Я это хорошо умею делать. Но ехать с тобой к Сеченову я не хочу, вот в чем загвоздка.

Гера озадаченно уставился на Мистера Ты:

– Как это не хотите? То есть как это вы не хотите ехать?! Я сам, лично, приехал за вами так, чтобы никто, кроме нас троих – вас, меня и генерала, – об этом не узнал. Я чуть было не погиб в автокатастрофе, я…

– Встретил девушку, о которой ты постоянно думаешь, – с улыбкой закончил за Геру Мистер Ты.

– А откуда вы об этом знаете?

– Долго объяснять, а если коротко, то из твоей головы. Там можно читать, как в открытой книге. Несмотря на все твои негодяйства, ты поразительно искренен сам с собой, это меня радует. Это вселяет в меня надежду, что у нас с тобой все получится.

Гера помотал головой из стороны в сторону так, что почувствовал даже легкое головокружение:

– Брр… Я перестаю понимать. Вернее, давно уже перестал.

– Я все объясню, мне только надо кое в чем убедиться.

– В чем же? – Гера подумал, что по Мистеру Ты, верно, давно уже плачет смирительная рубашка, и Мистер Ты, поймав его мысль, картинно закинул руки за спину:

– Кажется, когда надевают смирительную рубашку, то ее длинные рукава завязывают сзади? Поверь, что тебе лучше сейчас слушаться меня, ведь ты на моей территории. Не забыл? Вот и прекрасно, – добавил он, увидев, как пораженный Гера не в силах вымолвить слова в ответ, кивнул. – Тогда давай зайдем?

И Мистер Ты пошел по еле заметной тропинке к брошенному дому с заколоченными окнами, а следом за ним пошел Гера…

…В нескольких километрах от Калькутты есть своеобразная зона отчуждения, причем существует она с незапамятных времен, никогда никем не осваивалась, никогда ничем не застраивалась. Это унылая равнина, в середине которой возвышается скала в форме сильно усеченного конуса, похожая скорее даже на трапецию. Однажды когда «Кока-Кола» подыскивала место для своего завода, то по первости облюбовала для себя именно эту равнину. Президент индийского филиала – надменный англичанин, чьи предки в период колониальных войн хозяйничали в Индии, словно у себя дома, лично разработал проект освоения безлюдной и дикой территории и не сомневался, что местные власти одобрят его без лишнего шума. Каково же было его удивление, когда однажды вечером у него в номере «гранд-люкс» лучшего в Калькутте отеля «Ашоги» раздался телефонный звонок не откуда-нибудь, а из ЦРУ!

Позвонившая девушка в очень вежливой и доходчивой форме попросила англичанина отказаться от своих притязаний именно на эту территорию:

– Прошу вас понять меня правильно – вы не знаете обычаев этой страны. Это место особенное, оно, если хотите, проклято одними и священно для других. Это одна большая братская могила. Мы настоятельно не рекомендуем вам использовать эту территорию.

Англичанин был надменен и упрям. Больше всего на свете он боялся потерять чувство собственного достоинства и поэтому ответил, что ему, в сущности, наплевать на обычаи «дикарей», которых его прадедушка десятками расстреливал просто ради забавы, и он все-таки сделает так, как и было задумано раньше, «тем более что „Кока-Кола“ стоит больше, чем вся эта грязная страна, черт бы ее побрал, с ее священными коровами и Камасутрой».

Девушка ничего не ответила и повесила трубку, а той же ночью англичанин исчез из номера «гранд-люкс» и был найден утром распятым вниз головой на борту грузовика с фирменной символикой «Кока-Кола». Гениталии англичанина кто-то отрезал, и они были вставлены ему в рот наподобие кляпа. С тех пор идею построить здесь что-то оставили в покое раз и навсегда.

Именно по этой равнине двигалось однажды шествие, в составе которого находился и Игорь. Пройдя около двух километров в полной, если не считать хруста под ногами, тишине по земле, заваленной костями животных вперемешку с человеческими скелетами (в свое время индусы не закапывали своих покойников и скот в землю, а просто оставляли трупы на поверхности), процессия подошла к той самой скале со срезанной верхушкой и остановилась. О’Рейли выкрикнул что-то неразборчивое, и ему тотчас ответил голос, принадлежавший здоровяку индусу, внешне очень схожему с телохранителями гроссмейстера.

Игорь, взглянув на скалу, прикинул, что высотой она гораздо больше ста метров, а длиной, если измерять в основании, около километра. На вершине скалы было выстроено несколько храмов, чьи силуэты без единого огня мрачно чернели на фоне озаряемого далеким заревом Калькутты ночного неба.

– Это Махаталава, – пояснил гроссмейстер Игорю, – так когда-то назывался город, который был здесь тысячу лет назад. На скале жители города приносили жертвы во славу Люцифа. Потом все они вымерли от бубонной чумы, и сто лет назад на этой скале наше братство построило эти величайшие святыни как символ крепнущего могущества истинного бога людей. Мы пришли сюда для того, чтобы подвергнуть тебя змеиному испытанию. Лишь пройдя его, ты сможешь быть с нами целиком и полностью. Наша неудача с вызовом Шивы показала мне, что душа твоя все еще связана с небесным царством, и я намерен целиком очистить тебя, или пусть укус змеи отравит твою кровь. Да будет так! – громко закончил он, и все, подхватив его призыв, принялись подниматься на вершину скалы по вырубленной прямо в стене лестнице.

Игорь оставался спокоен. «Этот полоумный ирландец, несмотря на свою истеричность и явное помешательство, должен знать, от чьего имени я нахожусь здесь. Ведь ему обязательно передали… Должны были передать… Чем вздумали меня пугать? Змеей, у которой вырваны зубы? Чертовы штукари, как же я вас ненавижу. Параноики, идиоты, бездельники…» Они медленно шли вверх по лестнице, которую охраняли несколько десятков мрачных индусов, вооруженных до зубов. Здесь не было места праздношатающемуся туристу: зайди он поглазеть, он мгновенно пропал бы без вести.

Наконец все оказались на верхнем плато у подножия первого храма, выстроенного в виде пирамиды. Остановившись у входа, О’Рейли обратился к Игорю:

– Хватит ли у тебя мужества пройти испытание или ты хочешь отказаться и навсегда закрыть себе дорогу в царство нашего великого отца?

– У меня хватит мужества пройти мой путь до конца.

– Ты боишься смерти?

– Я творю смерть и не могу бояться ее.

Гроссмейстер кивнул, вполне удовлетворенный ответом, дверь перед ними распахнулась, и все вошли внутрь пирамиды. Изнутри она была больше похожа на театр или даже цирк из-за арены в середине и кольцевых многоярусных трибун вокруг. Присутствовавшие расселись по этим трибунам, а гроссмейстер заявил, что Игорь должен раздеться и оставить лишь «микрокосм» на шее. Пришлось выполнить его условие и остаться в костюме Адама.

О’Рейли несколько раз негромко и протяжно свистнул, и на арену вползла средних размеров кобра, длина ее была чуть больше метра. В один прыжок О’Рейли оказался возле змеи и все тем же мечом пригвоздил ее к полу. Гадина несколько секунд извивалась, но вскоре затихла, и тогда гроссмейстер, разрубив ее поперек на две неравные части, взял ту, что больше, и тщательно вымазал всего Игоря змеиной кровью, выжимая при этом туловище убитой змеи так, словно это был тюбик зубной пасты.

Закончив с Игорем, гроссмейстер нанизал вторую половину змеи на свой меч и провел им от ног Игоря до самого края арены широкую кровавую линию, затем воткнул меч в земляной пол и занял место на одной из трибун…

– …Заходи, не бойся, – Мистер Ты стоял на крыльце и уже переступил порог дома-развалюхи, – я же сказал, что со мной тебе бояться нечего.

И он скрылся в темном дверном проеме. Гера, поднимаясь следом, незаметно перекрестился, но тут же увидел перед собой как всегда улыбающееся лицо Мистера Ты:

– Одобряю. Правильно сделал. Крестное знамение, да еще если ты его от души сотворил, – это иногда все, на что остается надеяться. И поверь мне – на него стоит надеяться. Ну, вот мы и пришли, сейчас зажгу здесь пару свечек, а то черт ногу сломит, такая тут темень.

Гера стоял посреди дома, или, вернее, того, что от него осталось. Тонкие лучи света пробивались сквозь небрежно заколоченное досками окно. Провалившиеся половицы, пробитые в стенной штукатурке огромные дыры, люк подпола и никаких следов человека в виде истлевшей одежды, фотографий или, скажем, пресловутой кровати с железными шарами эпохи пролетарского рококо.

Мистер Ты пошарил рукой в одной из дыр в стене и вытащил оттуда связку толстых свечей и коробок спичек. Поставил связку на пол, чиркнул спичкой и зажег все свечи сразу. Ничего не изменилось, лишь убогость места стала еще более криклива.

Горящие на полу свечи оказались между Герой и Мистером Ты словно разделявшее их зеркало, в котором отчего-то видишь совсем не то, что обычно принято видеть в зеркале. Гере совершенно не хотелось делать еще хоть шаг, и он просто стоял на месте и смотрел на Мистера Ты, а Мистер Ты молча смотрел на него.

– И что дальше? Зачем мы сюда пришли? Здесь же ничего нет, – Гера еще раз посмотрел на связку свечей и хотел было повернуться, когда Мистер Ты сделал предостерегающий жест:

– Стой, где стоишь. Они уже рядом с тобой.

– Кто? Где?! О господи! Черт возьми!!!

Возле ног Германа, извиваясь скользкими телами, прямо из щелей в полу выползали болотные гадюки: одна, две, десять, пятьдесят. Он стоял, не в силах пошевелиться, настолько его парализовало это отвратительное зрелище. Есть среди людей индивидуумы, которым нравятся змеи, но таких, к счастью, немного, и Герман к их числу не относился. Не то чтобы он их панически боялся, но от ужаса у него перехватило дыхание, когда первая гадюка заползла на его ботинок и стала подниматься вверх по штанине. Остальные, словно по команде, последовали за ней…

…В полной тишине, без каких-либо экзотических штук наподобие специальной флейты, на арену начали вползать змеи. Кровавый след был для них точным, указывающим к застывшему без движения Игорю, маршрутом. Через минуту он почувствовал на своих ногах холодное тело первой гадины, затем их стало все больше, больше, и вот уже вся арена была заполонена ими. Змеи заползали на Игоря и обвивали его всего, оставив в покое лишь голову. От них отвратительно, тошнотворно пахло, они шипели, и звук этот оглушал, доводя Игоря до грани исступленного безумия. Он понимал, что при малейшем движении будет укушен сразу сотней этих тварей и кровь его вмиг превратится в змеиный яд – страшная, мучительная смерть на глазах каких-то ублюдков. Это был настоящий момент истины, в голове стучала кузнечным молотом одна-единственная мысль: «Только не шевелись». Он закрыл глаза и вдруг увидел картину из детства: детская площадка и ползающий перед ним на брюхе жалобно скулящий пес. Вот оно – спасение!

Он представил себя со стороны: неподвижного, скрытого под слоем змеиных тел. Представил, как змеи, одна за другой, сползают с него и устремляются к сидящим зрителям этого ужасного представления.

Монада подействовала очень быстро. Змеи спешили оставить его тело, и змеиный бассейн, в который превратилась арена, стал быстро пустеть. Змеи расползались по трибунам, на которых сидели масоны, и те с воплями принялись разбегаться, спотыкаясь и падая в своих хламидах. О’Рейли в ужасе метался из стороны в сторону, размахивая мечом:

– Брат Дагон, прошу вас, помогите!

Игорь насмешливо спросил:

– С вас довольно? Я показал вам, что значит меня проверять?

– Да, да! Простите! Я заблуждался!

Игорь подобрал свою одежду и направился к выходу:

– Я не умею ставить фокусы. Желаю удачи.

…Гадюки обвили Геру так, что он напоминал кокон.

– Главное, не шевелись, не то они тебя покусают, – Мистер Ты присел на корточки и сейчас смотрел на Геру снизу вверх. – Как тебе мой сюрприз?

– Хреновый, – прохрипел Гера, – я сейчас упаду.

– Не падай, иначе умрешь. Что может быть глупее, чем умереть на трухлявых досках от укуса гадюки?

– Ты, скотина, сделай же что-нибудь!

– Дерзишь? Неверный ход.

– Прости…те. Снимите их с меня, пожалуйста, – Гера был готов заплакать от страха и безысходной глупости своего положения.

– Снять недолго, но зачем мне помогать тебе? – Мистер Ты улыбнулся, на сей раз не прежней своей беззлобной улыбкой – его лицо выражало явное презрение, и улыбка получилась такой же холодной и пугающей, словно приговор. – Каждый мерзавец, включая и тебя в том числе, должен сделать в этой жизни хоть что-то стоящее. Ты согласен?

– Я со всем согласен, только уберите с меня это дерьмо.

– Тсс! Они не любят громких звуков. Мне твой ответ не нравится. Он идет от гнева, а не от сердца. Я подожду, пока твое сердце подскажет правильные слова. – Мистер Ты картинно подпер руками подбородок и повторил: – Я подожду.

– Я прошу вас. Я сделаю все, что смогу. Все, что вы попросите.

– Представь, что это не змеи сейчас обвивают тебя, а твои враги. Помнишь, о ком я рассказывал? Твой главный враг – это Сеченов, и враг этот убьет тебя, если ты раньше не убьешь его.

– Я убью его. Я его ненавижу, – Герман говорил это искренне, и голос его прозвучал отчетливо: – НЕНАВИЖУ. Он безжалостное чудовище, которое готово жрать людей без остановки.

– А если я попрошу тебя поклясться?

– Клянусь. Мне нечем дышать, снимите их!

… – Ну-ну, все в порядке, дыши глубоко, – Мистер Ты несильно похлопал Геру по щеке. – Пора приходить в себя.

Тот же стол и тот же графинчик саке на нем. И так же напротив сидит Мистер Ты в своем фиолетовом шейном платке. И никаких змей.

Своя игра. Москва. 1995–1999 годы

– Мужик, родной, да на тебе лица нет!

Генерал Петя суетился возле носилок, на которых четверо солдат внесли Игоря. Тот лежал неподвижно, не в силах пошевелиться. Недавний «сеанс» полностью лишил его сил, и сейчас все плыло перед глазами, руки и ноги были холодными, а тело колотил озноб.

– Чего смотрите на меня, как бараны винторогие?! Врача сюда! «Скорую»! Бегом! – Сеченов орал так, что подвески старорежимной царской люстры, оставшейся в здании на Лубянской площади еще со времен страхового общества «Россия», зазвенели с мелодичным звуком карильона Петропавловской крепости.

– Не надо никакого врача, – Игорь приподнялся на локтях, – у меня творческий кризис, врач такое не лечит.

– Точно? А то смотри, можем кого угодно вызвать, хоть министра здравоохранения, ты только скажи, – генерал Петя с уважением поглядел на Игоря. – Во! Ты вроде как розовеешь, а то был весь бледный, я вначале решил, что тебя ранили.

– Да мне чуть полежать, и буду как новый.

– Чего, мне, может, выйти? Придешь в себя, потом и побеседуем?

– Да ну что вы. Я вполне могу говорить. Небось хотите спросить, чего ради меня понесло на Тверскую?

Сеченов усмехнулся:

– Нет. Здесь как раз все понятно. Ты же хотел себя показать, вот и показал. Честно признаюсь, я впечатлился, и не я один. Тебя как хоть зовут-то?

– Дагон.

– Как?! Что у тебя за имя такое? Ты армянин, что ли?

– Это второе имя, по роду моих занятий, так сказать, – уточнил Игорь.

– По роду занятий… Вот я по роду занятий генерал, а ты кто?

– Медиум.

– Шаманишь?

– Ну, вроде того.

– Интересно. И как ты… Вернее, где ты этому научился?

– Этому не учатся, товарищ генерал, с этим рождаются. И не могу сказать, что это богатое наследство. Мне, во всяком случае, с ним одни неприятности.

Генерал взял со стола пластмассовую зубочистку в виде миниатюрной шпаги и некоторое время сосредоточенно грыз ее, выплевывая кусочки белого пластика прямо на пол. Сгрыз весь клинок до эфеса и спросил:

– А родом откуда?

– Из Грозного.

– Вон как… Там сейчас сложно все. Небось сам знаешь? А где там жил-то? Я вроде Грозный неплохо знаю, сам там прослужил полгода в то еще, мирное время.

– На Красина.

– В Ташкале?

– Да, Старопромысловский район.

– Красина вроде небольшая улица?

– Ну как вам сказать, средняя… У нас там свой дом был.

– По четной стороне?

– Нет. По нечетной, ближе к парку.

– Это не такой с зеленой крышей и там еще сарай железный во дворе?

– Нет. Крыша была железом крыта, а во дворе гараж. Кирпичный. А вы зачем так подробно меня расспрашиваете?

Генерал потянулся было за еще одной зубочисткой, но передумал и отдернул руку:

– Помню этот дом. Был там такой. Номер семнадцать. А спрашиваю потому, что слова твои мне будет сложно проверить. Война…

– Не семнадцать, а девятнадцать. А за каким этим самым вы меня проверять вздумали?

Генерал Петя посмотрел на Игоря очень серьезно и ответил:

– Я же говорю, ты на меня хорошее впечатление произвел. И не только на меня. Хочу тебя кое с кем познакомить после того, как оклемаешься. Очень может статься, что встреча наша не случайная. Как тебя там?

– Дагон.

– Ну да… А кроме армянского имени, может, все-таки назовешь свое настоящее, а то у нас под псевдонимами только агентура проходит.

– Андрей Романыч Киселев, одна тыща девятьсот шестьдесят…

– Это ты в анкете напишешь. Есть анкетка такая замечательная, называется «хочу все знать», вот в ней и ответишь подробно, когда родился, куда сгодился, а я проверю. Сейчас давай просто поговорим. Я тебе благодарен, ты меня избавил от разных мелких неприятностей, – и Сеченов покосился в угол кабинета, где стоял несгораемый шкаф, куда он, от греха, убрал разряженный ПСМ. – Так раз ты медиум, стало быть, гипнозом владеешь?

– Вы же видели. Только это не совсем гипноз, а нечто более сложное. В том плане, что в глаза никому смотреть не нужно, повторять по сто раз одно и то же не нужно, раскачивать перед глазами кулон на веревочке ни к чему. Есть техника, благодаря которой можно успокоить любое количество народу, что я и проделал. Зато все без последствий кончилось. Просто вспомнил девяносто третий, сколько тогда погибло, и не смог усидеть дома.

– А раньше ты пробовал вот так же? Я имею в виду, с таким количеством людей ты пробовал?

– Нет, – почти честно ответил Игорь, – это впервые. Может, это высокие слова, но меня на Тверскую заставил выйти гражданский долг.

– Этих придурков тоже, – генерал Петя хмыкнул, – плюс к нему бабок им еще приплатили и по сто граммов накатили, так чего же не пойти-то? Ладно, пока тебя не проверю, больше ни о чем разговаривать не станем, а сейчас тебя в одно спокойное место отвезут, это коттедж отдельный, со всем что нужно. Приходи в себя. Там и анкетку заполнишь ту самую. Согласен?

– Согласен.

– Пойдем, я тебя провожу…

…«Отдельным коттеджем» оказалась одиночная камера подземной тюрьмы, впрочем, если сравнивать со стереотипом тюремной камеры вообще – эта была вполне комфортной и скорее напоминала номер в провинциальной гостинице: телевизор, холодильник, софа, кресло… Вот только свет не гас ни днем, ни ночью. Часов в камере не было, а наручные у Игоря, вежливо попросив снять, забрали. Время под землей текло по своим особенным законам, и понять, сколько же именно он пробыл в «коттедже», было невозможно.

А Сеченов, успокоившись, что редкая птица, к нему залетевшая, теперь никуда не упорхнет, очень обстоятельно приступил к проверке. Легенду Игорю готовили лучшие специалисты в управлении, которое занималось такого рода делами не один десяток лет. Задача была сложной, предстояло найти человека-двойника не только с нужной внешностью, но и с подходящей биографией и местом рождения.

В начале девяносто четвертого года такой человек был найден – это и был тот самый Киселев, действительно уроженец Грозного, всю семью которого однажды ночью вывезли в горы бандиты и там зверски убили, а в их доме на улице Красина после этого поселился арабский военный инструктор. По фотографиям, полученным через резидентуру ЦРУ в Чечне, Игорю в «Вест-Пойнте» была сделана пластическая операция, а в ЦРУ нужные документы. Заготовлена надежная легенда, главным преимуществом которой было затруднение или же полное отсутствие возможности проверки российскими службами на территории мусульманского тоталитарного государства Ичкерия, которое в некоторых стратегических картах уже значилось как первое независимое государство, образованное на территории «бывшей Российской Федерации».

Была армейская часть, в которой служил Киселев, институт в Челябинске, который он окончил, нефтеперерабатывающий завод в Грозном – его родном городе, куда он вернулся и на котором работал до момента своей гибели от рук ублюдков в зеленых повязках, опьяненных собственной безнаказанностью. Все эти данные генерал Петя получил за несколько дней и в целом остался доволен проверкой, кабы не одно «но». В справке, пришедшей от агента военной разведки, конкурентного ведомства, куда пришлось обратиться, ясно значилось, что «факт насильственной гибели семьи Киселевых, а также место их захоронения достоверно известны».

…Первого марта девяносто пятого года в поселке Старая Сунжа, что невдалеке от Грозного, была проведена войсковая операция, под прикрытием которой армейская похоронная команда провела вскрытие могилы семьи Киселевых. На скромном обелиске, сваренном из кусков листового железа, были написаны имена всех шестерых членов семьи. При вскрытии оказалось, что в могиле похоронены тела пятерых человек. Легенда была проработана до мелочей.

…Покуда Игорь сидел под замком, Сеченов выступил на заседании высшего совета «Хранителей Державы», где в ярких подробностях поведал собравшимся о некоем медиуме по имени Дагон:

– Обыкновенный, понимаешь, парень, а способности у него просто какие-то – я даже, понимаете, не нахожу слов! Я его под замок сразу посадил, чтобы никуда не смылся, и рекомендую всем на него посмотреть и убедиться, так сказать, наглядно.

– А что за птица? Подробности есть какие-нибудь? – подал голос тот самый Володя – друг генерала и одновременно избранный председатель высшего совета, «в миру» занимавший пост управляющего делами Старика-президента.

– Говорит, что чудом смог сбежать из чеченского рабства, а всю семью вырезали у него на глазах. Говорит, что после этого впервые понял, чем владеет, задурил мозги зверям и ушел от них. Все проверяли, все совпадает, даже могилу вскрыли, его в ней не обнаружили. Как говорится, в данном адресе фигурант не значился.

– Интересно, – многозначительно произнес председатель, и все поспешили с ним согласиться, – любопытно будет взглянуть.

– А можно прямо сейчас и взглянуть, он у меня на улице в машине охраны сидит.

– А не убежит он? – с озабоченным видом потер переносицу председатель.

– А какой ему смысл бежать? – пожал плечами генерал.

– Ну, тогда зови его сюда, только он, надеюсь, не идиот и не станет тут никого, как это… заколдовывать? Нам такой хоккей не нужен.

– Я ручаюсь, – генерал так сильно сжал кулаки, что хрустнули фаланги пальцев.

…Игорь стоял перед советом, сплошь состоявшим из офицеров разведки, обладателей горячих сердец и рентгеновского зрения, чувствуя, как прожигают его глаза этих рыцарей плаща и кинжала, хитрых и подозрительных, не верящих никому на слово. Но Игорь и не собирался убеждать их словом, он готов был ответить на любой вопрос и доказать свой ответ делом.

– Ну что, покажите нам какой-нибудь фокус, – небрежно бросил кто-то.

Игорь с трудом сдержался, чтобы не послать этого любителя фокусов по матери. Вместо этого спокойно спросил:

– Вы хотите знать, кого вам родит ваша молоденькая любовница Ира, которая находится на восьмом месяце беременности? Вы зря запрещаете ей делать еще одно ультразвуковое обследование: ребенок, мальчик, может вообще не родиться, если не предпринять срочных мер, но это уже вопрос к акушерам.

Сеченов подмигнул своему незадачливому коллеге:

– Что, Мишка? Слыхал? Звони своей Ире, пусть бежит в консультацию.

Тот, кого звали Мишкой, изменился в лице и попросил разрешения выйти, видимо, пошел звонить той самой молоденькой любовнице.

– Господа, прошу понять меня правильно и не счесть за наглеца, но я не собираюсь перед вами выступать, я не артист. Я могу помочь остановить демонстрацию, предсказать будущее в общих чертах, и иногда мне удается прочитать чьи-нибудь мысли. Как я это делаю, просьба не спрашивать, я все равно не смогу объяснить, потому что и сам не знаю. Я не сумасшедший, не одержимый, не маньяк и не извращенец. Я обычный человек, который хочет быть полезным своей стране, и если страна за это захочет меня немного отблагодарить, то я не буду против. Вы, – он указал на председателя, – можете стать следующим президентом страны. Я говорю в условном наклонении потому, что возможность такая существует, но ее можно и прозевать. Своим президентством вы подготовите почву для преемника, и тот, кто придет следом за вами, станет новым русским царем, ни больше ни меньше.

Среди членов совета поднялся ропот, и все, включая Сеченова, который не ожидал такого поворота событий, сперва вполголоса, а потом уже и в открытую стали наперебой спрашивать Игоря, где это он набрался таких, мягко говоря, «необычных» идей. В ответ на это Игорь лишь отмахнулся:

– Какие еще идеи? Этим идеям уже лет двести, и принадлежат они монаху, который при жизни вел что-то вроде дневника, да только никто теперь не знает, где он, тот дневник. Я слышал об этом краем уха от какого-то, – он мимолетом взглянул на генерала, – старика ученого. Кажется, он уже умер – это было несколько лет назад, в Питере. Но я отчего-то верю тому, кто ни разу не ошибался в своих предсказаниях, верю тому монаху. Ведь не может быть по-другому. Должен прийти кто-то, пусть это будет новый мессия, царь, пророк, назовите его как угодно, и остановить все, что происходит сейчас в стране. Общественное мнение забирают себе масоны-сатанисты – это Березуцкий, Мусинский, крупнейшие медиа-магнаты – и через телевидение и газеты, им принадлежащие, показывают сплошь одни катастрофы, вгоняя народ в состояние постоянной депрессии. Срочно необходимо забрать все и начинать действовать теми же методами, но стараясь ради себя, а в конечном счете, и для страны. Никаких катастроф, никакого негатива! Дайте людям картинку, на которую они станут молиться, а молиться они должны на вас, – он ткнул пальцем в председателя, – как спасителя Отечества, поэтому всякий, кто придет после, но под вашим флагом, будет восприниматься, будто это вы, только в другом обличье.

Председатель был человеком не то чтобы падким на лесть, но слова эти пришлись ему по сердцу, и, что самое главное, они в точности совпадали с программой «Хранителей Державы», которые уже давно руками тех, о кого потом они вытрут ноги и сделают изгоями и врагами государства, шли к своей цели – установлению собственной власти на сколь угодно долгий срок.

Вначале развести многопартийность, да такую, что люди в большинстве своем окончательно перестанут соображать, чем один кликуша и возглавляемая им шайка с громким названием «такая-то партия» или «партия того-то и того-то» отличаются друг от друга, и вернется к людям обычное их желание не иметь вообще никакого мнения в вопросах политики. «Пущай что хотят, то и делают. Все равно все они жулики, а моя хата с краю».

Затем пробудить в народе недовольство его собственным уровнем жизни, потворствовать повсеместному распространению бездуховной литературы, чтобы и в слове печатном не нашел человек успокоения. С творцами классики, учившими милосердию и надежде, все и так ясно: они жили тогда, в прошлом, а сейчас то, что современно, должно преподноситься как предчувствие скорого конца, безысходность. Не муза должна править современным «инженером человеческих душ», а серая птица печали. Зачем сеять литературой разумное, доброе, вечное? Наоборот, поставить во главу угла все людские слабости, все пагубные привычки, все ошибки, о которых стоит сожалеть людям, пока они вовсе перестанут друг друга понимать, так как произойдет подмена ценностей, и то, за что раньше жгли на костре, теперь будет восприниматься обыденно.

И вместе с этим постепенно, через средства массовой информации, в скрытой не сильно, но все же в несколько завуалированной форме подается мысль о желании сильной руки, народ должен принять своего избавителя, агнца в костюме от «Бриони», который придет, поймает всех подонков вроде Сушко, посадит их на кол и восстановит справедливость. Ждите! Он уже идет к вам! А если сразу не получается, то и Сушко трогать ни к чему, пусть служит плевательницей и козлом отпущения, на которого в случае чего можно свалить собственные промахи. «Кто во всем виноват? Сушко со товарищи, кто же еще?!»

Главное – это обезличить общество, сделать его однородным и податливым, словно пластилин, ведь нет ничего опаснее отдельной личности. Все беды, все неприятности только от того, что человек все еще позволяет себе думать и додумываться до чего-то, а это неприемлемо. Есть те, кто думают за всех, и довольно.

Началась чеченская война, множатся наркоманы и прокаженные спидоносцы – прекрасно! В людях копится зависть, ненависть, они терпят лишения, голод и нищету, их накопления, обесцениваясь, превращаются в ничто – очень хорошо! Тем скорее они не будут более видеть никакого выхода, кроме того, как полностью отдаться в пушистые лапы мессии. Он придет, объявит всеобщую тревогу ввиду возможного вражеского нападения и призовет всех сплотиться, пригрозив неизбежностью конца в случае, если его надумают заменить. Дать людям веру в постоянство и стабильность лишь при условии его, мессии, управления. Все прочее – смерть, лишь он – это жизнь.

Общество стоит развратить, чтобы оно отвернулось от Бога, но в нужный момент необходимо вновь повернуть его в сторону традиционных ценностей, иначе власть может быть утеряна, ведь нельзя править Содомом и Гоморрой, все равно они обречены на вымирание.

Обобщая всю программу «Хранителей Державы» в несколько слов, можно сказать, что вначале, развалив буквально все и притом до самого фундамента, необходимо было заставить людей испугаться беззакония и произвола, с тем чтобы они были бы только рады появлению спасителя, который придет и объединит всех… если, конечно, получится.

Идея проста, как все гениальное, и старое доброе «разделяй и властвуй» вполне заменяется на «развращай и царствуй» – никакой разницы.

После того как Игорь слово в слово пересказал «хранителям» их же идеи и сделал это с жаром и пафосом истинного государственника, его стали воспринимать очень тепло, и даже шутник, осаженный Игорем на полуслове, и тот долго жал ему руку в самом искреннем порыве.

– У нас только два выхода, – обаятельно улыбаясь, подвел черту председатель, – либо сделать вам усыпляющий укол, как редкому, но больному животному, либо принять в свой круг в качестве советника по разного рода чертовщине. Я больше склоняюсь к тому, что второй вариант как-то симпатичнее, тем более что вокруг Старика роем вьется всякая нечисть, а среди нас нет никого по этой части. Я прошу прощения за сравнение с нечистью, но уж больно я привык называть вещи своими именами, а привычка – вторая натура.

…Вот так, без особенных проблем, Игорь попал туда, куда хотел попасть он сам, хотели в «Канцелярии», хотел Сушко. И новая лемешевская ипостась личного медиума «Хранителей Державы», сделав его интересным для всех трех сторон, чуть было не превратила Игоря в неприкасаемого и могущественного теневого политика. Он снял офис на первом этаже в старом доме неподалеку от Мясницкой, и стены этого офиса повидали за короткое время многих сильных мира сего.

К нему приезжали за советом Сушко и Березуцкий – «человек-ключ», который запросто открывал сокровищницы масонских лож наподобие Римского клуба, и Игорь стал играть с ними в игру «выборы преемника», так как Старик, не вылезающий из больничной палаты, перестал устраивать даже тех, кто стоял за ним и мог безнаказанно заниматься своими личными делами за казенный счет. И было понятно, что Старик протянет недолго, и нужен кто-то на смену, и этот «кто-то» должен быть тише воды ниже травы, главное, чтобы со здоровьем у него было получше, чем у Старика, а с мозгами пожиже. Вот тогда-то Игорь и предложил поставить на скромного управделами, заявив, что более управляемого и покладистого кандидата на роль преемника найти невозможно.

– Поверьте мне, я вижу то, что ни вы, – он указал на Сушко, – с вашим примитивным уровнем гипнотизера, ни тем более вы, – он перевел взгляд на Березуцкого, – увидеть не в состоянии. Сделайте запрос в Америку, пусть тамошние специалисты моего уровня подтвердят или опровергнут мои слова.

Специалистом «его уровня» была только Пэм, а она доверяла Игорю и никогда бы не стала ему противоречить, Сушко знал это, а убедить толстосума Березуцкого проинвестировать в скромного управделами получилось легко и быстро.

– Мне, – торопливо заговорил Березуцкий, – главное не сесть в лужу перед кредиторами, а если они поймут, что инвестируют супернадежное дело, то вопрос можно считать решенным. Однако меня настораживает один исторический пример. Тот самый, когда кардиналы, собравшись на выборы очередного папы, никак не могли договориться, кто же из них им станет. Наконец решили выбрать самого старого и немощного, который вроде бы как был при смерти, однако немедленно после своего избрания смертельно больной чудесным образом излечился и гнобил всех и в хвост и в гриву еще лет двадцать. Не будет ли и здесь такого же?

– Более послушного и лояльного человека вы не найдете. Он совершенно лишен амбиций и вовсе не имеет собственного мнения. Служака, одним словом, – убеждал Игорь и в конце концов убедил. Березуцкий встретился с председателем Володей и пришел в совершеннейший восторг от этого, как он охарактеризовал Володю, «идеального менеджера». Березуцкий, Сушко и прочие подобные являлись олицетворением того самого «третьего ига», предсказанного Авелем, а значит, и деньги, настоящие, большие деньги, шли через них и у них же оседали. Деньги, масса которых позволяла заставить реки течь вспять, покупать заграничные футбольные команды и аукционные царские бриллианты и менять правительства одно за другим. И хотя Старик все еще ярился, когда кто-то занимал за столом для совещаний неположенное ему место, и негодовал, когда его забывали разбудить перед какой-нибудь государственной встречей, для людей вроде Березуцкого он стал ненужной старой клячей, которую давно надо было отправить спокойно доживать свой век в тихой конюшне. Все ставки обладателей реальных денег были сделаны на скромного управделами, и никто из них не знал о второй, тайной сущности милого и любезного «менеджера».

Одновременно с этим Игорь «сливал» Сеченову все, всю информацию о том, что творилось в стане врага. Таким образом, чудесный баланс сил, не позволяющий до поры до времени ни одной из сторон одержать верх, сохранялся, не мешая одним разваливать государство, а другим копить силы и планировать, как в свое время они смогут воспользоваться плодами этого развала, выступив в роли созидателей и спасителей страны. Полностью оправдав тем самым двухсотлетнюю репутацию самого тайного из обществ, когда-либо действующих на российской территории во благо этой самой территории. Жаль только, что средством для достижения пусть и благих целей в России всегда была человеческая жизнь, но лучше свалить это на недостатки национального воспитания, привитые татаро-монгольским игом, чем размышлять о них более обстоятельно.

Игорь вошел в совет «хранителей» на правах советника. Без него не принималось ни одно решение, и часто лишь его интуиция позволяла уйти от необдуманного шага, который как раз и привел бы к чрезмерным жертвам среди населения. Мало-помалу членов совета, проникшихся к Игорю если и не симпатией, то искренним интересом, стали интересовать ингредиенты его дара – ведь это была сама мистика, облеченная в плоть и пребывавшая среди них. Сначала Игорь отнекивался и отмалчивался, но народ в совете был как на подбор пытливым до невозможности, и он с видимой неохотой поведал ему кое-что о природе своих способностей.

– Поймите меня правильно, я не чертопоклонник, – почти оправдывался Игорь, сидя с членами совета за столом во время какой-то закрытой пирушки, – но не светлый бог награждает человека такими способностями, а совсем даже наоборот, так что же мне делать? Приходится, поневоле конечно, иметь дело буквально черт знает с чем.

– Ну, об этих культах читают лекции у нас в лесной школе, – покровительственно заметил генерал Петя, – только в них все, сам понимаешь, трактуется с точки зрения госбезопасности и того вреда, который такие гады могут нанести государству рабочих и крестьян, которого уже и в помине нету. А Сталин вас, масонов, не жаловал.

– Правильно, – вклинился кто-то в разговор, – потому что его в этом плане Гурджиев на путь истинный наставлял, тот самый, который книжку написал с веселеньким названием «Беседы Вельзевула со своим внуком», а уж он-то хорошо знал, простите за банальность, какой от чертей вред людям.

– Сталина сейчас повторить не получится, – многозначительно произнес председатель, – не то время. В изоляцию попадем, а нам этого не пережить. Россию и так никто не любит за то, что слишком большие и можем, если что, и по уху дать, да и народу в стране осталось маловато. У американцев земли поменьше нашего, а население триста с лишним миллионов, а у нас что? Сто сорок, из которых десять процентов больны алкоголизмом. А тут еще и нечистая сила против нас.

Игорь вдруг расхохотался, потому что вспомнил все эти бесчисленные, как он их называл, «театрализованные представления» с вызовом духов и прочую чушь. Он смеялся так, что не мог остановиться, и генерал Петя, который сидел рядом, участливо похлопал его по спине:

– Сынок, ты перебрал, что ли? Все-таки ты армянин – они пить не умеют, сразу начинают с ума сходить.

– Да нет, – Игорь перевел дух, – не в этом дело. Просто подумал, сколько уродов паразитируют на старом добром сатане, не имея в силу собственного ничтожества никакого отношения даже к нему.

Он чуть было не проговорился, сказав: «Я их столько видел, что вы себе и представить не можете», но вовремя прикусил язык…

…Шло время, происшедшие за время которого события пересказывать не имеет смысла, заметив лишь, что все они в той или иной степени были связаны с подготовкой «хранителей» к переходу на легальное положение. Игорь, помимо все улучшавшейся способности предвидения будущего, многие из своих предсказаний, писанные скромным рабом божьим Авелем, черпал из той самой тетради. Со временем он превратился в фигуру настолько влиятельную, что это стало беспокоить окружавших его членов совета. Однажды кто-то из них высказался в духе: «Он ведь у любого может в мозгах копаться, дай только волю. Как бы не было потом всем нам худо. Страшный ведь человек!»

И Игоря решено было «отселить».

– Когда будешь нужен, мы или за тобой пошлем, или сами к тебе приедем, – прокомментировал Игорю решение совета генерал. – Желай, что хочешь. Как говорится, все, что в наших силах.

И Игорь «пожелал». Так он очутился в Затихе, и здесь ему так понравилось, что выезжать куда-либо без особенной на то надобности он не хотел, а так как оставался нужен «и нашим, и вашим», то приходилось тому самому военному аэродрому, что находился в двадцати с лишним километрах от деревеньки, частенько принимать вертолеты с гостями из Москвы. Затем неподалеку от самой деревни залили вертолетную площадку. В том самом, выстроенном по его эскизам, храме Игорь принимал Сушко, Салиму, Грабового, попов-расстриг и прочую изумительную в своей мерзости нечисть людскую. Он устраивал для них ритуальные черные мессы и успокаивал, говоря, что все будет прекрасно и даже еще лучше прежнего. Вместе они рисовали на карте России каббалистические символы, гадая, кому отойдет та или иная часть страны после ее полного краха, и Игорь, посмеиваясь про себя, принимал в таких географических занятиях самое деятельное участие, не забывая один-два раза в течение беседы замолвить словечко за скромного и незаметного преемника Володю.

Наконец тот самый час пробил…

И вот в декабре девяносто девятого, когда Игорь покинул свой уютный деревенский угол и лично навестил первое лицо государства, через несколько часов после их разговора Старика хватил инсульт, и он вновь отправился работать с документами в больничную палату. Генерал Петя лично подменил ему ядерный чемоданчик на бутафорский реквизит, а по телевизору передали отлично смонтированное отречение Старика от многострадального и видевшего всякое русского престола. «Идеальный менеджер» тихо и скромно, без особенной помпы, начал то, что теперь по праву можно назвать эпохой его имени. Хоть слова эти и отдают жутким подхалимажем, но уж что есть, то есть. Иногда Историю лучше толковать однобоко, она женщина с давно испорченной репутацией, и ничто уже не в состоянии ей повредить.

Калейдоскоп. Москва – Балашиха. Март 2007 года

После того как стало понятно, что попытка покушения на нее была организована русской разведкой, Пэм потеряла возможность открытого въезда на территорию России. На карьере в ЦРУ был поставлен крест, и Пэм с повышением перешла в совет национальной безопасности на скучную административную работу, связанную по большей части с анализом ситуации в Восточной Европе и, разумеется, в России. Некоторое время она скучала по насыщенной событиями и приключениями шпионской жизни, но потом, по ее собственному выражению, «забила на личную жизнь» и с головой ушла в карьеру. На конференции славянских эмигрантских общин в канадском Ванкувере, где Пэм присутствовала в качестве «независимого наблюдателя правозащитной организации», она во время небольшого перерыва на чашку кофе разговорилась с чернокожей американкой, которую ей доводилось несколько раз видеть в коридорах своего бывшего ведомства. После двух-трех брошенных слов обе женщины поняли, что между ними есть то самое общее, что объединяет всех масонов во всех частях земного шара, и, как это не часто, но иногда бывает у женщин, общий интерес вызвал глубокую взаимную симпатию. Пэм сразу почувствовала, как ее негритянская кровь возобладала над австралийской, а еще и ее новая знакомая подлила елею: рассказала, что ее мать в студенческие годы работала в дешевой придорожной закусочной. Таким образом, нашлось множество причин для того, чтобы обе женщины подружились.

Новую подругу Пэм, более старшую и более опытную в вопросах придворных интриг, звали Кондолиза. В то время она преподавала политологию в Стэнфордском университете и была самым востребованным специалистом по Восточной Европе во всех Соединенных Штатах. Оставаясь номинально «ученым», она консультировала Пентагон, ЦРУ, АНБ, Конгресс и множество прочих институтов, чьи интересы были напрямую связаны с Россией. Здесь Пэм попала в родную для нее среду: о России они разговаривали часами, и Кондолиза многое узнала от Пэм, а та в свою очередь смогла окончательно расположить к себе влиятельную интриганку. Спустя четыре года, во время торжеств в мемориальном храме Джорджа Вашингтона в Александрии, о котором в этой книге уже было сказано несколько слов, Кондолиза представила Пэм человеку с внешностью упрямца и значком партии республиканцев на лацкане пиджака:

– Джордж, это Пэм, моя лучшая подруга и великолепный специалист по России. Вела эту тему в ЦРУ. Пэм, это будущий президент Соединенных Штатов Америки.

…В том же девяносто девятом Пэм попала в избирательный штаб Джорджа, а после его избрания и назначения Кондолизы на должность советника по безопасности стала ее заместителем.

Биография Кондолизы Райс известна теперь всему миру, она улыбается с миллионов бумажных, пластмассовых и экранных поверхностей, бегает трусцой и ослепительно улыбается, доказывая постулат о крепких афроамериканских генах. Она родилась в Алабаме в семье проповедника, наследника семейного бизнеса собственного отца, открывшего в самом начале двадцатого века филиал одной из иллюминатских лож в маленьком городке неподалеку от Титусвилля. И хотя во всех официальных источниках указано, что Джон Райс лишь скромный пресвитерианский священник, тем не менее он масон высшего, тридцать третьего разряда. Свою дочь он вырастил полностью согласно масонскму чину воспитания детей, и после поступления в Денверский университет Кондолиза вступила в общество «Черепа», внутреннюю масонскую закрытую организацию в США, по сути, клуб для будущих политических деятелей и акул бизнеса Америки. В «Черепах» ее называли Пантерой, и этот псевдоним остался и по сей день. Им пользуются лишь наиболее близкие к Райс люди, подчеркивая этим свою особую доверительность в отношениях еще со студенческой скамьи. «Черепа» обеспечили Райс ту небывало звездную, особенно для чернокожей девушки, карьеру, благодаря которой многие в мире испытали на себе острые зубы и безжалостные когти этой умной, изворотливой и гибкой черной кошки с белозубой, как рафинад, улыбкой.

…С двухтысячного года, после полуторагодовалого отсутствия (Лемешев провел это время в Китае и Тибете, многое почерпнув в учении китайских демонопоклонников – последователей Чен Юна), Игорь не выезжал из страны, вернее, его не выпускали.

– Негоже такому человеку по миру слоняться, – однажды сказал после его возвращения генерал Петя, и в «личном деле Андрея Киселева, псевдоним „Дагон“, появился красный штамп: „Выезд запрещен“.

…Они не виделись с тех пор, как Игорь сел на московский рейс, а Пэм, заметив, что к ней прицепился «хвост», войдя в посольство, после отдельной комнаты и шифрованной связи впервые в жизни отправилась на прогулку с пятизарядной дамской гаубицей-сорокапяткой. Почувствовала, что в аэропорту за ней следит не просто шпик, а убийца. Действительно, агентуры тогда было мало, и приходилось использовать одних и тех же людей и для слежки, и для смертоносных поездок на велосипеде. Лишь потому, что череп велосипедиста оказался наполовину снесен выстрелом из «смит-вессона», в Москве не получили фотографий человека, с которым Пэм так трогательно простилась в парижском аэропорту Шарля де Голля – эпицентре страстей людских, ибо, прилетая в Париж, упиваешься восторгом встречи, а покидая его, сердце обливается кровью. А если при этом расставание с Парижем связано еще и с расставанием с любимым человеком, то след от этого остается на сердце, словно рубец от инфаркта, – навсегда.

…Впервые после десятилетней разлуки они встретились лишь в конце апреля 2005 года, когда Пэм приехала в Москву в составе официальной делегации правительства США, прикрываясь своим дипломатическим иммунитетом словно щитом. Список участников делегации был направлен в российское Министерство иностранных дел за месяц до начала визита, как и положено в таких случаях в соответствии с международным протоколом. Имени Пэм в нем не было, ее ввели в состав делегации за два с половиной часа до вылета из Вашингтона. Перед этим Пэм долго доказывала своей подруге, что ей просто необходимо попасть в Москву и «кое с кем встретиться»:

– Это выглядит глупо, скорее даже это полный идиотизм, но я ничего не могу с собой поделать. Я хочу увидеть одного человека.

– Лететь, чтобы увидеть какого-то человека! – незамужняя Райс фыркнула. – Не понимаю… Где гарантии, что с тобой не захотят расправиться за старые дела? Такие, по которым, как говорят в полиции, «нет срока давности». Кто заслуживает, чтобы ради него рисковали жизнью? Только не говори мне, что это какой-нибудь русский мужик, для меня подобное известие станет шоком.

– Кэнди, – лицо Пэм пошло красными пятнами, а голос задрожал, – тебя никогда не интересовали мужчины. Тебя вообще ничего никогда не интересовало, кроме твоей гребаной карьеры и подружек, которые появлялись в твоей постели так же быстро, как затем оттуда вылетали. Я все понимаю, но поделать с собой ничего не могу, видимо, в России я подцепила заразу под названием «любовь к человеку». Мне ни с кем и никогда не было так хорошо, как с… – вместо того, чтобы произнести имя «Игорь» на свой манер, Пэм, железная Пэм, Пэм, которая не плакала с девятилетнего возраста, вдруг разрыдалась, словно у нее украли сумочку на окраине Багдада, а вокруг сплошь одни туземцы с недобрыми намерениями и нет даже монетки, чтобы позвонить из телефонной будки и позвать на помощь. Более того – самой будки тоже нет! В общем, тихий ужас. – Меня никто и пальцем не тронет, ведь я еду не как частное лицо, а как твой заместитель. Никто не посмеет покушаться на мою жизнь и провоцировать скандал на правительственном уровне, они побоятся. И самое главное – я не чувствую опасности.

– Ты нет, но как же твой… Я ведь понимаю, о ком идет речь, – Райс выпила глоток воды, – ты можешь подставить нашего русского друга, и окажется, что все наши труды пойдут насмарку.

– Я ручаюсь, что этого не произойдет, – Пэм, не доставая платка, по-детски вытерла слезы ладонью. – Мне сорок с чертом лет, и я хочу увидеть единственного человека, про которого я могу сказать, что это мой особенный человек. Не желая ему проблем, я сделаю все красиво, тем более что я знаю, как потеряться в Москве. Это сделать проще, чем кажется.

Пантера фыркнула:

– Видимо, ты и впрямь больна, и, думаю, безнадежно. Лети. В самолете подумаем, как тебе лучше будет незаметно смыться из посольства, – поглядев на подругу, Райс крепко выругалась. Она выросла в большом бизнесе и любила забористые словечки.

…Игорь присутствовал на всех международных встречах в качестве «наблюдателя за параллельным эфиром». Этот титул он выдумал себе сам, и никто не был против, так как все равно никто ничего об этом самом эфире не слышал. Хотели было придать Игорю подкрепление в виде какого-то бородатого чудака, не то астролога, не то еще кого-то, но Игорь, взглянув на бородача, увидел, что тот обыкновенное трепло и шарлатан, а признав в этом дураке исключительного проходимца, разозлился и отправил псевдоколлегу восвояси с пожеланиями заняться чем угодно, только прекратить дурачить занятым людям голову. Бородач его словам не внял, во всяком случае полностью, и до сей поры можно иногда лицезреть его на страницах прессы или на голубом экране, где он делает разные прогнозы относительно конца света и прочей ерунды. Впрочем, к счастью, всегда невпопад.

Перед встречей с делегацией, в состав которой входила Пэм, Игорь не спал почти целую неделю. Он почувствовал их скорую встречу, и это вызвало в его размеренной жизни эффект случайного появления крота в осином логове. Слепой крот, чей удел рыть носом землю, иногда заползает в свой же проход, который облюбовали земляные осы, и тогда у бедняги нет шансов спастись – его шкура испытает на себе силу сотни осиных жал. Что-то похожее чувствовал Игорь, думая о предстоящем. В Москву он собирался рассеянно и чувствовал, как жжет его ностальгия – самое неверное и рабское следствие былой любви, дающее, впрочем, надежду на новые отношения.

…В начале двухтысячного года Салима похоронила единственную дочь, причиной смерти которой стала передозировка героина. Смерть ребенка оказалась для Салимы непереносимой потерей, и на собрании российской ложи она заявила, что слагает с себя все регалии гроссмейстера, выходит из состава высших посвященных масонского братства и собирается тихо дожить свой век, ни с кем не общаясь, не ведя никакой публичной жизни и вообще не выходя из дома. Ее пытались отговорить, вначале мирно, затем с угрозами, но находящаяся на грани безумия от постигшего ее горя женщина была непреклонна.

– Вы не можете лишить меня жизни, потому что жизнь моя и сейчас, и после моей смерти принадлежит Люциферу. Только ему решать, когда прийти за мной, чтобы взять в ад, – равнодушно произнесла растрепанная, поседевшая, с блуждающим взором воспаленных глаз Салима. Она напоминала ведьму из мифа, была воплощением самого отчаяния, и никто после этих слов не осмелился удерживать ее. Она покинула храм в Затихе, и лишь Игорь на правах хозяина места собраний проводил ее и помог забраться в кабину вертолета. Перед тем, как навсегда расстаться, Салима в упор посмотрела на Игоря, и он запомнил ее именно такой: превратившейся в старуху, сломленной, лишившейся веры, упавшей с вершины, словно камень, сброшенный ветром.

– Я заплатила свою цену, Дагон. Прорицаю тебе, что ты свою еще заплатишь.

– Ехидна не может кусать, когда у нее вырвали зубы, – дерзко глядя в безумные глаза, отчеканил Игорь. – У тебя нет права прорицать мне. У тебя вообще больше нет ничего. Так убирайся отсюда и оплакивай сломанную молодую яблоню – ты не увидела червя, который сгрыз ее корни. Ты не мать, ты нарушила основную заповедь сатанизма: «Не навреди детям», а я решусь добавить к этому – «в особенности своим». Ты всегда толковала Люцифа как зло, которое возвышает тебя и таких тварей, как ты, над толпой, но ты так и не поняла, что злом никогда и ничего не добиться. Поэтому ты действительно заплатила по счету Харона в первый раз: он отвез на тот берег твою дочь, уходи же и молись, чтобы он приплыл за тобой поскорей и мучения твои были короткими.

И Салима вдруг почувствовала, как сила, которая наполняла ее все это время, ее внутренний огонь, и днем и ночью бушевавший под сердцем так, словно она была беременна этим пламенем адского духа, вдруг разом покинул ее. Точно живущий в ней демон Трикстер вышел вон, пожрав всю ее душу, и оставил лишь каплю для поддержания тела на самом дне сосуда, именуемого человеком. Вертолет принес в Москву живой труп, и с тех пор никто больше не видел ее и не знает, где она, Салима-всемогущая. Ее имя забыли так же быстро, как забывают о вчерашнем дне.

…Сушко был единогласно избран новым «Великим Мастером, Кадошем и гроссмейстером досточтимых рыцарей Мальтийских», но целиком насладиться совокупностью своего мирского поста министра энергетики и, если так можно выразиться, звания «духовного» ему чуть было не помешал новый президент, который в полном соответствии с опасениями Березуцкого оказался человеком умным и, что особенно важно, вдруг полюбился народу, за него проголосовавшему. Свое правление закадычный друг генерала Сеченова начал с того, что послушался генеральского дружеского совета:

– А не пнуть бы нам этого (генерал Петя по своему обыкновению вставил забористое словечко собственного изобретения) финансового гения куда подальше? Пусть себе пахнет вдали от родных пенатов, уж больно он мерзок, честное слово.

– А как же? – в тон ему ответил новый президент. – Натурально, пнуть. Только пусть вначале занесет. Ты, Петро, давай-ка, заведи отчетную ведомость и в нее всех богатеньких, которые покамест народными благами пользуются, – на карандаш. И отмечай, кто, когда и сколько должен, а то за ними глаз да глаз нужен. Не прижмешь сейчас, потом поздно будет. Всю страну по кусочкам растащат, в депозитные ячейки запрут, не вернешь потом, хоть напалмом их жги.

«Занеся», Березуцкий покинул Россию и осел в городе туманов, превратившись в пустомелю и сплетника – это для удовлетворения широких масс общественности. На самом деле роль он выполняет совсем иную, но это, как говорится, «уже совсем другая история».

Над Сушко также начали было сгущаться тучи, и генерал Петя ликовал, присматривая, кого бы из своих провести на теплое после «чертова борова» министерское местечко, словно пешку в ферзи. Однако Сушко генерала переиграл.

Во-первых, Сушко был фигурой международного значения. Его приглашали на все экономические форумы, конференции ООН и прочие мероприятия, на которые просто так не попасть и миллиардеру с изрядным лобби в, допустим, Конгрессе США, не говоря уж о законодательных органах других стран, поменьше. Расправиться с персоной такого масштаба было куда сложнее, чем с любым из участников предсказанного Авелем «третьего ига», – слишком сильна будет огласка. Масоны поднимут на дыбы все, что в состоянии верещать на разные голоса, чирикать в газетках, асфальтовым катком раскатывать в телеэфире. К тому же Сушко, узнавший о своем готовящемся смещении, сделал первый ход и, выражаясь замечательно точным шахматным языком, поставил Сеченову если и не мат, то красивый стратегический, смущающий противника шах.

Он прикинулся вдовой, которая, если верить классику, «сама себя высекла», а говоря напрямую, Сушко организовал сам на себя покушение. Для этого нашли угасающего от рака полковника в отставке, дали его семье денег, чтобы компенсировать утрату кормильца – здесь никто, по правде говоря, не шельмовал, и семья осталась не внакладе, – и, вооружив его автоматом с десятью патронами, поставили «в засаду» на одном из загородных шоссе. Полковник аккуратно обстрелял бронированный лимузин Сушко, который не то чтобы автоматом, а и более серьезным оружием было не так-то просто пробить, и немедленно после этого был геройски захвачен телохранителями хитроумного министра.

Шум поднялся невообразимый. Газеты не жалели красок, набирая заголовки таким жирным шрифтом, что казалось, буквы вот-вот с грохотом упадут с бумажного листа. Телевидение устами дикторов всех форм и размеров сообщало, что «видный сторонник демократических реформ пережил покушение и чудом остался жив, сам он не дает по этому поводу никаких комментариев, давая, впрочем, понять, что его физическое устранение было бы крайне выгодно кое-кому из известных политических группировок». Словом, Геннадий Артемович Сушко оказался в центре всеобщего внимания. После чего о том, чтобы, по выражению генерала Пети, «подвинуть» его, не могло быть и речи, и Сушко остался тем, кем был всегда: хитрым и опасным выжигой с дьявольским даром внушения, к счастью не соответствовавшим по своей силе и одной десятой дара Игоря.

…Встреча между делегацией правительства США и правительством России проходила за большим круглым столом, там, где обычно и проходят встречи подобного уровня. Игорь сидел справа, через три стула от президента. По диагонали от него, через два стула от Кондолизы Райс, сидела Пэм и невозмутимо просматривала какие-то бумаги, делая вид, что страшно занята этим сверхважным государственным делом. Игорь сразу почувствовал, что Райс применяет тактику мощного духовного вампира, и успешно блокировал ее, поставив защиту-отражатель. Все попытки Пантеры «продавить» переговоры в свою пользу не привели к успеху, а внутренние пассы, силой которых она хотела затуманить ясный и циничный мозг главы российской делегации, возвращались к ней и против нее же действовали. Пэм, заметив, что ее любимый находится в смятении и может, видя ее и не в силах выдать свои чувства, совершить что-нибудь непоправимое, что-нибудь, что может иметь плохие последствия для международной политики, недолго думая написала Райс записку: «Срочно заканчивайте раунд переговоров, сошлитесь на что угодно». Пантера так и поступила, предложив продолжить разговор на следующий день.

– Мне необходимо проконсультироваться с Белым домом, – вымученно улыбаясь, с трудом произнесла Райс и упала бы в обморок, когда б не Пэм, которая смогла чуть нейтрализовать последствия «отражателя», и на этом переговоры в тот день закончились.

А вечером, часов около шести, из ворот американского посольства на Новинском бульваре выехал большой пикап-эвакуатор. За собой он тащил какой-то произведенный в Детройте драндулет, видимо не способный уже передвигаться своим ходом. В кабине драндулета никого не было, в кабине пикапа рядом с водителем сидел, по всей видимости, или механик, или водитель инвалидного драндулета. Пикап направился в сторону автосервиса, а сл