Book: Не время для шуток



Не время для шуток

Елена Усачева

НЕ ВРЕМЯ ДЛЯ ШУТОК

Пожелай мне удачи в бою!

Пожелай мне удачи!

Виктор Цой

Глава первая

Ошибка во времени

На улице было не холодно, а как-то промозгло – сколько свитеров на себя ни натягивай, все равно зябко.

Что говорить – Питер, он и есть Питер. А тем более в начале ноября. Хоть на каникулы могли бы подогнать погодку и потеплее.

– Ну, что, братва? – Серега Галкин вышел на крыльцо и тряхнул пачкой сигарет. – Согреемся?

– Ой, посмотрите, брательник какой нашелся! – скривил губы в презрительной усмешке Андрюха Васильев.

Девчонки довольно заулыбались.

– Зажигалка у кого-нибудь есть? – Галкин не заметил васильевской издевки.

– Ты у Маканиной спроси, – посоветовала Лиза Курбаленко, и девчонки снова захихикали.

Услышав свою фамилию, Олеся быстро глянула на ребят. Все с любопытством смотрели на нее – ждали, что скажет. Курбаленко демонстративно выпустила облачко табачного дыма.

Маканина кивнула и отвернулась.

Вот еще выдумали: будет она их развлекать, как же! Подумаешь, все курят, а она – нет. В конце концов, она не обязана быть как все.

– Правильно, Олесенька. – Курбаленко бросила окурок на землю. – Береги здоровье. Глядишь, когда-нибудь оно тебе понадобится. Если понадобится, конечно.

Послышались смешки.

– Ну а ты, Сидоров, что торчишь? – повернулась Лиза ко второму «некурильщику», Генке Сидорову. Она отогнула от его уха наушник и прислушалась. – Это что за попса? – скривилась Курбаленко.

– Сама ты попса, – отстранился Генка. – Это Цой.

– Ах, ну да! – устало ссутулилась Лиза. – Ты же у нас поклонник ретро.

– Цой вечен, – привычно отозвался Сидоров, пряча наушники в карман. Все в классе знали, что Генку «подсадил» на Цоя старший брат. А кто не знал, тому и не требовалось.

– Ну да, вечен, как египетские пирамиды! – не отставала от Сидорова Курбаленко. – И такой же пыльный.

Ребята с готовностью засмеялись. Шутить над Генкой было легко. Сидоров – странный, никогда не расстается с карманным компьютером, «наладонником», он – энциклопедист и вундеркинд, упрямо, из года в год, отказывается переходить в класс старше или сдавать экзамены экстерном. Теперь еще этот Цой… Впрочем, Генка на колкости одноклассников не реагировал. Он всегда был где-то не здесь…

– Что смеетесь? А-а? – На крыльцо выплыла необъемная Людмила Ивановна. – Ой, ой, накурили-то! А ты что, Галкин, улыбаешься? Хоть бы сигарету при мне спрятал.

– Ой, Людмила Ивановна, а мы вас не заметили, – нагло улыбнулся Серега. – Вы так тихо подошли.

Шутка тоже была старая, но ребята все равно держали на лицах натянутые улыбки. В устах неловкого Галкина любая фраза уже звучала смешно.

– Ну ничего, дома тебе отец уши прочистит, лучше станешь слышать, – недовольно покачала головой учительница и тут же забыла о Галкине, повернувшись в другую сторону. – Быковский, а ты почему там застрял? Решил в колонну превратиться?

– Да иду я, иду, – отозвался Павел Быковский, спрыгивая со ступеньки на одной ноге – непослушный шнурок отказывался завязываться. – Там все равно еще Смолова с Цветковой остались.

– Не класс, а тараканы, – вздохнула Людмила Ивановна. – Разбегаетесь кто куда.

– Не тараканы, а червяки, – аккуратно поправила Курбаленко.

– Пять баллов! – довольно зажмурился Васильев. Остальные захмыкали.

9 «Б» носил негласное прозвище Червяки. И все из-за того, что у их классного руководителя была фамилия Червяков.

Бывает. Встречаются фамилии и покруче.

Кличка была обидная, но учителей, как и все остальное в этой жизни, не выбирают, их спускает с неба безжалостное провидение.

Юрий Леонидович Червяков преподавал математику, и ничего, кроме математических формул, геометрических теорем и схем, его не интересовало. Поэтому никто не удивился, когда перед самой поездкой класса в Питер на осенние каникулы он заболел. Сдалась ему эта «колыбель революции»! В город на Неве неуправляемый 9-й «Б» повезла химичка Людмила Ивановна. В поезде она пожалела об этом, но деваться было уже некуда.

– А ты, Маканина, почему без шапки? Заболеть хочешь? – Людмила Ивановна предпочла пропустить шутку о червяках мимо ушей.

Олеся послушно потянула из кармана кепку.

– Ну, чего вы ждете? – позвала своих подопечных химичка, направляясь в сторону автобусной остановки. – Идем. Не стойте на ветру.

Послушались ее не сразу. Еще какое-то время народ переминался с ноги на ногу, словно боялся сойти с крыльца и выйти на пронизывающий питерский ветер.

– Ну ладно, уговорила. – Галкин растоптал окурок и первым сбежал по ступенькам. – Маканина, не стой! Замерзнешь! И шапку, шапку получше натяни. – Мимоходом он сдернул козырек Олесиной кепки на нос.

– Ну, ты! – вскинула руки Олеся, но Галкин уже убежал, и Маканиной оставалось только ловить воздух.

– Настроение какое-то паршивое, – зябко передернула плечами Лиза.

– Холодно, – согласилась Олеся, пристраиваясь рядом с Курбаленко, на ходу поправляя непокорные рыжие кудри, не желавшие прятаться под кепку.

– Надоело все, – тяжело вздохнула Лиза. – Дубняк, развлечений никаких. Какого черта мы поперлись в этот Питер?

– Так ведь классно – Эрмитаж, Невский, – робко улыбнулась Олеся.

– Какой, к черту, Невский? – Красивое Лизино лицо перекосила злая усмешка. – Мы бы сюда еще в минус двадцать приехали! Тоже, я тебе скажу, удовольствие.

Олеся засунула руки глубже в карманы и промолчала. По утрам Лиза обычно пребывала в ворчливом настроении, в это время с ней лучше было не спорить.

– Автобус! – донеслось издалека, и ученики девятого «Б» класса обыкновенной московской школы сорвались с места. Рядом с Олесей тяжело бухал ногами Галкин, он был поразительно неуклюжим. Курбаленко отстала. Она всегда плохо бегала. Впереди несся Быковский. Он взлетел на подножку автобуса, заклинил дверь ногой и стал радостно махать рукой.

Все, можно было не спешить. Этот автобус от них не уйдет.

Быковского Олеся про себя называла человеком-удачей. Ему во всем везло – в жизни, в учебе, с родителями. И ничего удивительного, что до автобуса первым добежал именно он. Скорее, было бы странно, если бы это сделал кто-то другой.

– А вот мы летом были в Питере, – завела разговор Ксюша Рязанкина, как только все расселись на продавленных автобусных диванах. – Жили прямо на Невском. До любого музея – два шага, никакого тебе общественного транспорта.

– Ага, и стоило это немерено рэ, – то ли с завистью, то ли с грустью отозвался Галкин. На поездку он сам собирал деньги и до последнего не знал, сможет ли оплатить хотя бы билет на поезд.

– Да, Ксюшенька, приходится тебе с нами, простыми смертными, мыкаться, – притворно посочувствовала ей Курбаленко. – Скучает без тебя твоя машина с водителем? Рыдает горючими слезами: «Где там моя Ксюшенька? Почему ко мне не едет?»

– Подумаешь, – скривила губки Рязанкина и спрятала нос в меховом воротнике куртки. – Надо иногда и с народом побыть.

– Нам оказали честь, – склонил голову Быковский.

– О! – Васильев поднял вверх палец. – До нас снизошли.

– Как много непривычных для тебя слов, – скорчила недовольную мордочку Ксюша.

– Помнится, поход народников в массы закончился плохо – их всех перебил тот же самый народ, – буркнул Генка Сидоров, и все удивленно на него посмотрели. Генка обычно молчит, а тут он вдруг разразился целой тирадой. Ай, ай, ай, быть дождю!

– Людмила Ивановна, а сегодня мы куда? – сменила тему разговора Ксюша.

– Я утром говорила! – устало отозвалась химичка. – Рязанкина, ты чем слушала?

– А у нее живот болел, она в туалете была, – выступил вперед главный шутник класса Андрюха Васильев. – Для болезных почему бы второй раз не повторить?

– Ой, ладно тебе, ладно, – отмахнулась от Васильева Людмила Ивановна. – Я вижу, у вас здесь много глухих? Для них повторяю – мы сегодня идем в Русский музей и в Павловский дворец.

– Ну, вот так всегда, – горестно покачал головой Васильев, схватившись за щеку. – Для глухих повторили, а для тупых? Опять нас обделяют?

– Тебя обделишь, – раздраженно посмотрела на Андрюху Людмила Ивановна и отвернулась. Она давно уже перестала бороться с 9-м «Б», считая их потерянными для общества людьми.

– Господи, зачем мы сюда поехали? – заканючила Лиза. – Хоть бы одна интересная экскурсия!

– Тебе все дискотеки подавай! – Людмила Ивановна начинала злиться.

– Мне? – как ни в чем не бывало отозвалась Курбаленко. – Вон у нас Сидоров очень музыку любит. Давайте сходим в консерваторию. Она тут есть?

– Курбаленко, отвали! – бросил Генка, не отрываясь от «наладонника».

– А что? – тряхнула головой Лиза. – Цой – это хорошо!

– А ведь он, кажется, где-то здесь похоронен, в Питере? – нахмурила бровки Ксюша.

– В Питере, в Питере, – кивнул Васильев. – А тебе, Рязанкина, на кладбище захотелось? Так это я тебе и без Цоя устрою. В два приема.

– Дурак! – Ксюша снова спрятала лицо в воротник.

– А это неплохая идея! – крутанулся на пятках Андрюха, торжественно оглядывая потихоньку примерзших к сиденьям одноклассников. – Не сгонять ли нам к Витеньке?

– К кому? – Галкин прервал свое занятие – изучение серых улиц города сквозь грязное автобусное стекло.

– Серега, не напрягайся, – погладила его по плечу Курбаленко. – Тебе вредно. Еще закипишь!

Вокруг захихикали.

– Ладно вам, – смутился Галкин. – Может, я с вами пойду…

– Куда это вы собрались? – словно вынырнула из небытия Людмила Ивановна. – Я же говорила: сначала идем в Русский музей.

– А это филиал Русского, – тут же встрял Васильев. – В музее картины, а на кладбище – те, кто их нарисовал.

– Все сказал? – махнула рукой Людмила Ивановна. Это был ее постоянный жест, когда ее что-то раздражало. – А теперь помолчи. Вы хоть знаете, где это кладбище находится? Может, оно где-нибудь за городом.

– Да ладно, за городом… – протянул Васильев. – Узнать легче легкого. Гена!

Бледный Генка Сидоров посмотрел на Андрюху сквозь толстые линзы очков.

– Гена, сделай общественно-полезное дело, – ласковым голосом заговорил Андрюха, при этом так низко нависая над тощим Сидоровым, что отказаться у того просто не было возможности. – Глянь в своей чудо-технике, где Цой похоронен?

Сидоров покорно вынул руку из кармана, откинул крышку «наладонника», черный карандашик ткнулся в оживший экран.

Олеся с тревогой смотрела на ловко прыгающий по экрану карандаш. Она терпеть не могла кладбища, боялась осуждающих взглядов покойников с надгробных плит, поэтому очень надеялась, что Сидоров ничего не найдет.

– На Богословском. Ехать сначала на метро, потом на автобусе.

– Ну что, народ, припадем к истокам рок-музыки? – торжественно оглядел собравшихся Васильев. – Нарушим, так сказать, программу!

– Давайте, давайте, – раздалось из мехового воротника. – А то я в этом Русском музее уже два раза была.

– Ну вот, тем более Рязанкина в музей не хочет! – кричал на весь автобус Андрюха. – Сидоров, ты с нами?

– С вами, – еле слышно отозвался Генка, что-то увлеченно выискивая в своем компьютере.

Остальные согласно закивали. Быковский негромко засвистел мелодию из песни «Группа крови».

– Ну, и что это за митинг? – Людмила Ивановна решилась вклиниться в назревающий заговор. – Что вы забыли на кладбище? У нас уже экскурсия заказана. Быковский, перестань свистеть! Ты в автобусе находишься или где?

– Людмила Ивановна, Пашенька у нас всегда не здесь, а в высших сферах, – хихикнула Курбаленко, намекая на то, что Павел уже который год одновременно учился в музыкальной и художественной школах. Причем и там и там – с отличием.

– Вы мне тут пошутите! – устало шевельнула рукой химичка.

– Людмила Ивановна, что поделать, если большинство за то, чтобы перенести экскурсию на кладбище? – Васильев сделал невинное лицо.

– А я не хочу на кладбище, – негромко произнесла Олеся. – И Цой мне не нравится.

– Да что за Цой, вообще? – поддержал Маканину Галкин. – Что-то я его не помню.

– Правильно, Серега, – скривила пухлые губы Курбаленко, – тебе всех помнить необязательно. Ограничься таблицей умножения.

– Что за ботва? – Галкин не любил, когда над ним смеялись. – Сказать, что ли, сложно, что за Цой такой?

– А вы говорите, большинство, – решила воспользоваться ситуацией Людмила Ивановна. – Вот Маканина с Галкиным не хотят ехать.

– Галкин, ты что? – Васильев покрутил пальцем у виска. – Цой – известный певец, группу «Кино» создал. «Звезда по имени Солнце», «Восьмиклассница». Не слышал, что ли?

– Попса какая-то… – Серега и не заметил, что повторил слова Курбаленко.

– Сам ты попса! – вспыхнул Сидоров.

– Ага! – захохотал Быковский, единственный среди всех разбирающийся в музыке. – Попса и есть!

– Что, и ты не с нами? – ахнул Андрюха. Без Павла все их предприятие могло не состояться.

Быковский перевел взгляд с Олеси на Серегу, потом обратно и сокрушенно покачал головой.

– Я, конечно, кладбище выбираю, – громко произнес он. – А то с такой компанией, как эта, – он кивнул в сторону Маканиной, – вообще неизвестно, где окажешься. Там хоть клиенты спокойные, а здесь буйные.

Олеся посмотрела на Курбаленко. Лиза смеялась, довольная шуткой. Это особенно задевало. Все-таки подруга…

Галкин сжал кулаки и приподнялся с сиденья.

– Эй, эй! – Людмила Ивановна выкинула руку в его сторону. – Вы еще подеритесь! Вместо кладбища в милиции окажетесь. Что же я, разорвусь, если кто-то в одну сторону поедет, а остальные – в другую?

– А вы отдайте наши билеты в музей Галкину с Маканиной, – посоветовала Рязанкина. – Пусть культурно просвещаются на пару.

Это предложение особенно развеселило ребят. Каждый попытался представить себе, что Галкин будет делать в музее? На картинах мух ловить?

Олеся толкнула под локоть Курбаленко:

– Лиза, тебе-то зачем это кладбище сдалось? Давно могил не видела?

– Это ты почему уперлась со своим «не хочу»? – фыркнула Лиза. – Все идут на кладбище, и ты иди. Или опять выпендриваться собираешься?

– Я кладбища терпеть не могу, – зашептала в ответ Олеся. – Да еще тащиться из-за какого-то Цоя через весь город по холоду!

– Ничего ты не понимаешь, Маканина. – Лицо Лизы опять стало злым. – Шла бы со всеми и молчала. Сдался тебе этот Галкин!

Олеся хотела ответить Курбаленко, что Галкин тут ни при чем. Если бы Лиза осталась, они неплохо провели бы время. Необязательно идти в музей, можно просто по городу побродить.

Но Олеся промолчала. Вряд ли Лиза согласится, она всегда была за коллектив.

– Быстрые какие, уже все решили! – Людмила Ивановна еще пыталась помешать нарушению программы. – Я пока не давала своего согласия. Не могу же я Маканину с Галкиным просто так оставить?

– «А если я утону, а если пойду я ко дну? Что станется с ними, с больными, с моими зверями лесными?» – писклявым голосом процитировал известный стишок Васильев. – Людмила Ивановна, они не дети! Найдут чем заняться. – И многозначительно подмигнул.

Народ радостно загыкал.

– Айболит недобитый, – прошептала Олеся и покосилась на Галкина.

Высоченный Серега напряженно смотрел на Андрюху. Шутки он не понял.

– Маканина, может быть, ты все-таки пойдешь со всеми? – без всякой надежды спросила Людмила Ивановна. – Что ты упрямишься?

– Олечка! – Андрюха протянул вперед руку и закатил глаза. – Не покидай нас, не лишай надежды…

Маканина плотнее сжала губы и отвернулась. Сколько можно смеяться над одной и той же шуткой?

– С тобой, Галкин, и говорить нечего, – продолжала обрабатывать своих подопечных химичка. – Ты, конечно же, пойдешь в Русский музей?

– А что? – добродушно прогудел Серега. – Можно и в музей сходить. Что там дают?

В ответ раздался дружный хохот. Все наперебой стали рассказывать Галкину, что можно получить в музее, и, когда дошли уже до самых фантастических предложений, автобус остановился у станции метро.

– Решили, значит, да? – Людмила Ивановна отсчитала от общих денег несколько купюр и протянула Олесе. – Ну, смотри, Маканина, если что-то случится…

– Уа, уа, уа, – на ухо Олесе проорал Васильев, подражая крику младенца.

– Так! – шагнула вперед учительница. – Все уже в метро спустились! Ты что здесь делаешь?

Андрюха оттолкнул замешкавшуюся Курбаленко и нырнул в стеклянную дверь. Лиза покрутила пальцем у виска и тоже скрылась в метро.

Олеся до последнего надеялась, что подруга передумает и останется с ней. Но Курбаленко даже не оглянулась.

Все ушли. Глубоко под землей, под ногами, прошел поезд. Слева от Олеси вздохнули. Это был Галкин. Он не растворился, не испарился, не улетучился, как того желала Маканина. Серега стоял рядом, равнодушно разглядывая пробегавших мимо людей.

– Тебе необязательно за мной ходить, – буркнула Олеся, рассчитывая, что Серега найдет себе какое-нибудь более достойное занятие, чем посещение музея.

– Я чего, один останусь? – замотал головой Галкин. – Не, пошли вместе. Один я потеряюсь.

– А где тут теряться? Выйдешь на Невский – и по прямой, никуда не сворачивая.

Но Серега не сдавался, упорно идя следом за ней. Только сейчас Маканина поняла весь ужас своего положения. Ладно бы – все ушли, а она осталась. Не найдет Олеся, чем ей заняться, что ли? В конце концов, Русский музей – не самое худшее место на земле, там скучно не бывает. Но что она будет делать вдвоем с Серегой? Картины смотреть? Галкин и картины – две вещи несовместимые!



Маканина покосилась на одноклассника. Серегу можно было назвать красивым – высокий, хорошо сложенный, с правильными чертами лица, нос с небольшой горбинкой, серые глаза, светлые волосы. При всех других обстоятельствах он был бы завидной компанией, но…

Но это был Галкин, и этим все сказано.

– Тогда пошли в музей, – жестко произнесла Олеся, направляясь к дверям.

– В музей? – разочарованно протянул Серега.

Как будто у них были другие варианты!

Галкин продержался до последнего. Увидев большое крыльцо, фасад с колоннами, гипсовых львов у входа, он остановился.

– Слушай, – пробормотал Серега. – Я, пожалуй, обратно пойду. Дорогу я запомнил. Если что, вернусь. Тебе же Людмила оставила деньги на обед? Ты мне отдай мою половину, ладно? Когда мы со всеми встречаемся?

– В два около метро. – Маканина постаралась вложить в голос как можно больше равнодушия, чтобы случайно не вырвался крик радости – ее оставляют одну!

– Ну все, до двух!

Олеся до того обрадовалась, что сгоряча отдала Сереге и свои деньги на обед, лишь бы избавиться от такой компании.

В музей она не вошла, а влетела. Не глядя, пробежала несколько залов.

Остановилась. Можно больше не спешить. Медленно прошла вдоль ряда картин, узнавая многие по репродукциям в журналах и учебниках. Попыталась задержаться около экскурсии, но на нее так посмотрели, что Олеся тут же отстала. Для этой группы она была чужой. Прислушалась к повествованию другого экскурсовода, но он уже заканчивал свое выступление и отправился в другой зал. Маканина машинально пошла следом, но ее толкнули, обгоняя, и она остановилась.

Рядом засмеялись. Парень с девушкой стояли около картины. Он ей что-то негромко говорил, показывая рукой на полотно, а она улыбалась.

Олеся решительным шагом двинулась вперед, ходьбой заглушая глупые мысли, лезшие в голову.

Новый зал оказался еще больше предыдущего. Высоченный потолок, ряды картин, терявшиеся в перспективе. И – люди, люди, люди…

Маканина почувствовала, что она – одна. Совсем одна в этом людском водовороте. Она уже готова была доплатить, только бы рядом оказался кто-нибудь из своих, да пусть тот же Галкин. Ходить по залам в одиночестве оказалось тяжелым занятием. Она не столько на картины смотрела, сколько на посетителей. Все они с большим удовольствием разглядывали произведения искусства и понимающе качали головами. Они что-то в этом видели. Олеся же просто водила взглядом по стенам, ничего толком не понимая.

Тогда, чтобы хоть на чем-то сосредоточиться, она стала читать подписи к картинам. Суриков, Айвазовский, Кипренский, Шишкин. Родился, женился, умер.

Тоска.

Часовая стрелка ползла поразительно лениво.

Маканина никогда не замечала, как это тяжело – вдруг остаться одной. Права была Лиза, лучше бы Олеся поехала со всеми. Совершенно необязательно бродить по кладбищу. Постояла бы неподалеку от своих, послушала птичек.

Олеся принудила себя взглянуть на картину, перед которой стояла. «Мальчики». Серов.

«Им хорошо, они вдвоем, хоть и скучают», – мысли мгновенно вернулись в прежнее русло. Будь рядом с ней Лиза, они бы не тосковали.

Так, все ясно, мир изобразительного искусства в нее сегодня не поместится. Самое время заняться чем-нибудь более полезным. Олеся выбралась из музея, с сочувствием посмотрела на промерзших гипсовых львов и отправилась искать кафе.

Но далеко не ушла. За первым же поворотом она столкнулась с Галкиным. Он сидел на приступочке и мял мощными руками жестяную банку.

– О! Маканина! – добродушно протянул он. – Ну что, напиталась прекрасным?

– Ты что здесь делаешь? – ахнула Олеся. Одно дело – мечтать, чтобы рядом кто-то оказался, и другое – столкнуться с Галкиным в реальности.

– Пиво пью, – флегматично отозвался Серега.

– На все деньги? – Маканина сегодня, похоже, специализировалась по глупым вопросам.

– Не, на половину я одну банку купил, – хохотнул Галкин. – А на другую половину – вторую.

Олеся растерянно оглянулась. Вставать Серега, судя по всему, не собирался. А бросать его одного в таком радужном состоянии Олеся боялась. Потеряется еще, где его потом искать? А спросят с нее, ушли-то они вместе.

– Может, пойдем куда-нибудь? – От одного взгляда на распахнутую куртку Галкина становилось зябко.

– А че идти-то? – басил Серега. Ему было до того хорошо, что он не следил за собой, поэтому не говорил нормально, а орал на всю улицу. – До двух еще далеко!

– Так нам и идти далеко, – попыталась обмануть одноклассника Олеся.

– Успеем, – отмахнулся Серега.

Маканина отошла в сторону. Она Галкину не нянька, чтобы над ним стоять! Не маленький, не пропадет. Да и проучить надо этого балбеса. Пусть в следующий раз думает, что творит.

Олеся решительно повернулась спиной к бестолковому однокласснику и уже сделала первый шаг, но тут в толпе прохожих заметила серую куртку и такую же шапку.

Милиция!

Не хватает еще, чтобы Галкина забрали в отделение. Вся поездка тогда насмарку пойдет!

Олеся взглянула на часы. Было чуть больше двенадцати.

Ну, почему, почему она не поехала вместе со всеми!

Замерзшие пальцы не слушались, и у нее никак не получалось подцепить головку механизма, регулирующего стрелки. Но вот, наконец, они сдвинулись с места. Сначала не в ту сторону, а потом в нужную. На полтора часа вперед.

– Галкин, пошли! – Она ткнула ему под нос часы, которые показывали теперь без пятнадцати два. – А то опоздаем!

– Ё-мое! – искренне удивился Серега, пытаясь сфокусироваться на бледно-розовом циферблате с еле заметными серебряными стрелочками. – Это уже столько времени?

– Столько, столько!

Олеся потянула Галкина за собой и быстро огляделась. Серой шапки пока заметно не было, но не исключено, что она вынырнет из толпы в любую минуту.

– Ну, что ты сидишь?

Маканина разозлилась. Серега был неподъемным. К тому же ее суета вокруг здорового парня начинала привлекать внимание прохожих.

– Шевелись! Нас ругать будут.

– Иду! – Галкин тяжело поднялся и с недоверием посмотрел на одноклассницу. – А ты не врешь? – нахмурился он, шаря по карманам в поиске мобильного телефона, чтобы проверить время.

«Вот параноик, блин! – мысленно чертыхнулась Олеся. – Чтоб я еще хоть раз с ним связалась!»

Пришлось взять Серегу за руку, чтобы он не достал свой сотовый.

Дорога до метро показалась ей бесконечной. Галкин постоянно останавливался и пытался узнать у встречных точное время. А она тянула его вперед. Кто-то просто смеялся, кто-то зло качал головой, другие обходили парочку стороной.

А время, словно издеваясь над Олесей, не желало идти вперед. Минутная стрелка потерялась или прилипла где-то между «шестью» и «двенадцатью». Часовая безнадежно заснула, и Маканина провалилась в вязкое состояние безвременья.

Глава вторая

Сорванная экскурсия

– Ну что? Что это такое? – возмущалась Людмила Ивановна. Больше она ничего сказать не могла. Ситуация была патовая. Стоявший перед ней Галкин еле держался на ногах – от долгого ожидания его сильно развезло.

А все потому, что ни в четырнадцать часов, ни в пятнадцать никто не пришел. Олесе пришлось битых три часа удерживать Галкина около станции метро. Они ходили кругами, иногда грелись в ближайшем кафе, а одноклассников все не было.

Когда в шестнадцать из дверей станции показались ребята, Маканина решила, что у нее начались галлюцинации. Сорвавшийся с места Галкин убедил ее, что перед ней не видения, все – на самом деле. И тут она почувствовала, как устала.

– Неплохо время провели, – хмыкнула Курбаленко, проходя мимо и кивая в сторону предельно веселого Сереги.

– Да у вас как все интересно! – Васильев двинулся к Маканиной с распростертыми объятьями. – Я уже начинаю жалеть, что не пошел с вами. Это на него так картины подействовали? – спросил он, с искренним изумлением глядя на Галкина, которого со всех сторон обступили хихикающие ребята.

Посещение кладбища им явно пошло на пользу: народ взбодрился и повеселел.

– А теперь рубанем по музеям! – довольно потер руки Андрюха. – Кстати, Маканина, ты много потеряла, что не поехала с нами. Там около кладбища есть такой классный ресторанчик…

– Где подают отбивные из свежепредставленных покойников, – закончила Лиза. Судя по тому, что ее шутке остальные только улыбнулись, звучала она не первый раз. – А что у тебя?

– Музей как музей. – пожала плечами Олеся. – Без покойников.

Она до того утомилась, что даже злиться на ребят не могла. Ладно, пускай говорят, что хотят, лишь бы не исчезали и не оставляли ее одну с Галкиным.

– Шапку надень, – с какой-то обреченностью бросила в ее сторону Людмила Ивановна.

– Олька! А классно мы с тобой! – повис на ней счастливый Галкин. – И вообще, народ, все так замечательно!

– Ну, что вы стоите? Берите его! Пошли. – Химичка выжидательно посмотрела на Олесю. – Ну, что, что? – привычно развела она руками. – Двигайся, Маканина! Или ты ждешь, пока нас всех в милицию заберут?

Олеся беспомощно оглянулась на ребят. Никто даже не смотрел на нее. Все по-деловому копались в карманах и сумках в поисках проездных – надо было снова спускаться в метро.

Остаток дня прошел для Олеси как в тумане.

Вернулись обратно. По дороге было решено поужинать в гостинице. Вернее, даже не поужинать, а просто попить чаю – все наелись в ресторане. Олеся не возражала. Ей не хотелось есть. Ей ничего не хотелось. Она плелась следом за одноклассниками, чувствуя неприятную слабость в ногах. Тревожные молоточки стучали в голове, рождая неприятные мысли об одиночестве, несправедливости и человеческой жестокости.

Но все это было не то, не то!

Народ разбрелся по этажам. Не дожидаясь чая, Маканина забралась в спальник. Голова гудела все сильнее. Как назло, на глаза ей постоянно попадался Галкин. Он что-то говорил, активно размахивая руками, и непрерывно смеялся. Олеся смотрела на него словно через стенку аквариума. И мысли были мутными, неспешными, как будто они пробивались к ней через толщу воды.

«Глупый и некрасивый», – выплыло откуда-то. Почему-то сейчас Галкин казался ей особенно уродливым – и эти свалявшиеся вихры, и этот постоянно рассеянный взгляд, и эти правильные, но какие-то неаккуратные черты лица, и эта неопрятность в одежде.

«Нет, некрасивый».

Мимо прошел Быковский, в ушах у него были наушники. Он дергал головой в такт музыке и негромко подпевал: «Тум-тум-тум». Олеся вспомнила слова песни: «Группа крови на рукаве. Твой порядковый номер на рукаве. Пожелай мне удачи в бою. Пожелай мне-е-е удачи».

Курбаленко шушукалась с Рязанкиной, стреляя глазками в сторону Олеси, при этом Лиза удивленно вскидывала бровь, словно видела Маканину впервые.

Эх, ты, подруга… А ведь когда-то Курбаленко и дня не могла прожить без Олеси. Они дружили сто лет, еще с детского сада. Как говорится, сидели на соседних горшках. У них все было общее, даже игрушки. Но время шло, и что-то в их отношениях разладилось. Оказывается, пока ты маленький, дружить легко. Когда взрослеешь, все сложнее и тяжелее находить общие интересы. Лиза как-то незаметно стала красавицей и из скромного середнячка уверенно перемещалась в ранг избранных. Олеся так и оставалась «гадким утенком», поэтому сидела на скамейке запасных, в андеграунде. Какая уж тут дружба?

Маканина закрыла глаза: сил больше не было на все это смотреть. Ей стало невыносимо тяжело, а голова почему-то гудела все сильнее. В ее памяти упорно застрял Галкин со своей глупой ухмылкой. Он ходил вокруг нее и что-то говорил: «Бу-бу-бу!» Длилось это бесконечно долго. А потом наступила тишина, и Олеся испуганно открыла глаза.

Никого не было. Куда-то исчезли Курбаленко с Ксюшей, еще минуту назад сидевшие на подоконнике. Галкин, Быковский, хмурый Сидоров, девчонки, колдовавшие над кружками с чаем, – все пропали с глаз долой.

Это она что же, заснула? Уже наступило завтра? Где все? И который час?

Комната была пуста. Это было неожиданно и странно. Может, произошла катастрофа и все погибли?

– Ну, что?

Олеся вздрогнула. Она и не заметила, что около окна, сливаясь со шторой цветом пальто, стоит Людмила Ивановна.

– Проснулась? – Химичка покинула свой наблюдательный пост и подошла к Маканиной. – А я уж думала, ты весь день проспишь. Как вчера уснула, так и… Заболела, голубушка? Лечись, я тут лекарства оставила. – Она пододвинула ближе к Олесе уставленную баночками и упаковками табуретку. – Пей побольше. А мы пошли. У нас сегодня Царское Село. Экскурсия заказана, пропускать нельзя. Ты лежи, не вставай. Вот тут тебе вода, печенье. Мы вечером вернемся.

Маканина непонимающе смотрела на учительницу.

Зачем нужно печенье в Царском Селе? Как они повезут стакан воды в автобусе? Он же прольется.

Под Людмилой Ивановной жалобно скрипнул пол, тяжелым лайнером она поплыла к двери и исчезла за ней.

Олеся с трудом села. Окружающая ее действительность, включающая стены и потолок, чуть качнулась.

Неужели она и правда заболела? Как некстати… С чего бы это?

«Шапку надень!» – зазвучал в ее ушах голос химички.

Это она около метро замерзла. Прыгала вокруг этого дурака Галкина и не заметила, как простыла…

А все, значит, ушли. И даже Лиза не осталась. Хотя что она бы здесь делала? Смотрела бы, как Маканина спит? Что же, Царское Село ничем не отличается от кладбища – та же память предков.

Олеся медленно оглядела голые стены. То ли от температуры, то ли после длительного сна ей все виделось в мерцающей радужной оболочке, словно предметы, на которые она смотрела, испускали тайное сияние.

Жили они в школе. Называется этот способ, кажется, «побратимы» – когда школы из разных городов дружат между собой, поздравляют друг друга со всеми праздниками и время от времени обмениваются ученическими десантами. От центра далековато, зато бесплатно – многие и так с трудом собрали деньги на билеты и на еду.

Встретив их во дворе, питерская директриса сразу предупредила, что дальше второго этажа, где их поселят, ходить нельзя. Но в первый же вечер народ расползся по всему зданию. На третьем этаже кто-то разбил горшок с цветком. В кладовке уборщицы ребята нашли с десяток веников и устроили рыцарский турнир. Победил, естественно, Быковский. Потом долго носились по лестницам, с наслаждением прислушиваясь к многоголосому эху пустых коридоров.

В выделенном им классе мальчишки первым делом составили парты вдоль шкафов, стулья приспособили под спальные места, те, у кого с собой были спальники, расстелили их на полу. Весь учительский стол заняли кружки и разномастные миски. Завтракали они всегда в школе. Для этого Людмила Ивановна привезла с собой электрический чайник, плитку и большую кастрюлю. И теперь каждое утро их встречало не только бутербродами, но и овсяной кашей, а один раз даже сосиски были. Бивачная жизнь всем страшно нравилась. Даже привередливая Рязанкина, получая свою порцию каши, довольно грела руки о горячие бока миски – дома о такой экзотике она не могла и мечтать.

Тяжелее было с мытьем посуды. Вода в школе почему-то была только холодная, и оттирать со стенок мисок остатки каши под тоненькой струйкой было не очень-то приятно. После завтрака и торопливой уборки все выбирались на улицу и отправлялись на запланированные экскурсии. Вечером пили чай, торчали перед телевизором, резались в карты, гоняли по коридорам случайно найденный в одном из классов маленький мячик. Попытки загнать всех спать хотя бы в двенадцать ночи каждый раз заканчивались полным провалом. Людмила Ивановна долго ходила по этажам, шарахаясь от внезапно выбегавших из темноты девятиклассников, тяжело вздыхала, качала головой. К часу ночи уставший народ укладывался сам. Еще какое-то время все говорили ни о чем, потом засыпали.

Олеся последний раз окинула взглядом класс и откинулась на свою импровизированную подушку, состоящую из двух свернутых свитеров.

Они неплохо проводили здесь время, им было весело, невероятно свободно и легко. Дома, в своей школе, они так вольно не общались. Поэтому сейчас ей было обидно, что все это закончилось, что своей простудой и неудачной экскурсией на пару с Галкиным она испортила отношения, складывающиеся у нее с ребятами. Народ воспринимал Маканину нормально: ее не травили, над ней и о ней не злословили, ее не гоняли, как толстую Марго, не записывали в игнор, как это сделали однажды с Плотниковой. А что теперь? Все кончилось? Ребята там, на улице. Они вместе, им хорошо. А она здесь, одна. И навеки обречена быть одна!

По коридору пробухали шаги. Вряд ли Курбаленко станет так топать, но все же…

– А-а-а, – протянул ворвавшийся в класс Галкин, словно ожидал увидеть не Маканину, а как минимум принцессу Диану. – Людмила говорит, ты проснулась, я и сунулся к тебе. Ну, чего?

– Ничего. – Олеся отвела взгляд. Смотреть на Серегу было тяжело. Выглядел он здоровее вчерашнего, румянец заливал щеки. Прогулка около метро ему пошла на пользу.

– А я, это… – Галкин покосился на дверь. – Что вчера-то случилось?

Олеся сама слабо помнила, что было вчера, поэтому равнодушно пожала плечами.



– А-а-а, – снова протянул Серега. – А ты как одна-то? Справишься?

Маканина продолжала молчать – еще не хватало, чтобы Галкин решил изобразить из себя сестру милосердия и уселся на весь день у постели умирающей.

– Слушай, тут такое дело… – Галкин покосился на дверь. – Ты мне денег не дашь? Рублей сто.

Олеся с тоской посмотрела в окно. С улицы доносился бодрый голос Васильева.

«Почему, почему все это свалилось на меня одну? – мелькнуло в голове. – Почему этим „счастьем“ не одарили Рязанкину или Курбаленко? Я бы с удовольствием с ними поделилась».

– Ну, это, чего? – вернул ее к действительности Галкин. – Или нет?

Олеся потянула к себе сумку. Где-то у нее эти самые сто рублей лежали…

Простучали по коридору шаги теперь уже убегающего Сереги. Хлопнула входная дверь. За окном раздались радостные голоса.

Обсуждений теперь будет – на весь день. Как же! Галкин бегал прощаться с больной Маканиной! Почему же Лиза не осталась? Подруги ведь.

Температура медленно ползла вверх. Внутри все становилось тяжелым и расплавленным, а реальность вокруг – легкой и прозрачной. Память упрямо подсовывала картинки вчерашнего дня. Лиза в автобусе садится рядом с Рязанкиной, шепчется с Васильевым, берет «наладонник» у Сидорова, вертит в руках новый фотоаппарат Аньки Смоловой. Сама Олеся при этом находится где-то в стороне.

«Подумаешь, Лиза всегда такой была», – шепчет Маканина и поворачивается на другой бок.

А какой она была?

Голова горит, где-то под волосами сидит маленький дятел и долбит острым клювом в затылок. Больно-то как…

Вот сейчас они едут в автобусе, потом спустятся в метро, у Зимнего сядут в другой автобус, и он повезет их в Царское Село. И всем будет весело. Васильев, как всегда, примется развлекать одноклассников глупыми шуточками. Галкин будет непонимающе хмыкать. Сидоров, тоже как всегда, засопит над своим компьютером. Людмила Ивановна устало уставится в окно.

Без нее!

Им всем хорошо без нее, без Олеси Маканиной.

Почему так?

Хотелось плакать.

Еще не окончательно заболевшая часть сознания пыталась пробиться на поверхность, доказать, что все не так плохо. Что это только болезнь и одиночество. Больше ничего.

Но мозг упорно твердил – надо действовать, нужны свершения, пора обращать на себя внимание.

Подстричься, что ли, налысо? Или покраситься в зеленый цвет?

Однажды, когда ей было плохо, когда мать сказала: «Так получилось» – и ушла от них навсегда, Маканина поменяла имя: с тупого «Ольга» на красивое «Олеся». Что бы такое еще поменять?

Она уснула, но и во сне продолжала доказывать: она не виновата в том, что Галкин – дурак. Сон ее был до того глубок, что она не услышала, когда все вернулись.

– Маканина! Вот откуда у Галкина деньги? Ведь это скандал! Он в музей с бутылкой пришел!

Когда второй раз на дню твое пробуждение сопровождает видение учительницы, это уже можно считать дурным знаком.

На этот раз Людмила Ивановна была просто в бешенстве.

– Какие деньги? – простонала Олеся. Почему ее не хотят оставить в покое? Откуда опять взялся Галкин?

– На что он покупал пиво?

Маканина окончательно проснулась и села. В класс заходили расстроенные ребята. Один Галкин был, как всегда, весел. Олеся вспомнила его вчерашнее настроение.

– Ну ты, Олеська, совсем с головой распрощалась. – Лиза опустилась на стул и раздраженно перекинула ногу на ногу. – Ему же деньги давать нельзя. Он на башку слабый.

– Он попросил… – Температура чуть спала, но во всем теле ощущалась слабость – не хотелось ни говорить, ни двигаться.

– Он бы у тебя еще что-нибудь попросил! – Курбаленко с такой энергией закрыла сумку, что «молния» взвизгнула. – Меньше бы проблем было.

Лиза была раздражена, и Олеся не понимала, почему. Вроде бы она ничего не сделала – лежит себе, болеет. Заболела-то она по их вине! Обещали в два прийти, а сами… Пусть на самих себя и обижаются. Не надо было придумывать эту дурацкую поездку на кладбище. Хотели развлечений – вот и получили. У нее попросили денег – она дала. А на что их потратили – это уже не ее забота.

– Зато прокатились с ветерком, – довольно улыбался Васильев. – На скорости шестьдесят туда и на ста двадцати обратно.

Галкин сидел на подоконнике и делал вид, что его этот разговор не касается. Сейчас ему было хорошо.

– Ой, ой, он еще улыбается! – Людмила Ивановна слабым движением руки попыталась столкнуть Серегу с подоконника. – Хоть бы извинился перед классом. Вот достались вы мне в наказание!

Рядом с Олесей присела Ксюша. Подозрительно долго смотрела в окно, а потом заговорила:

– На что ты надеялась? Он же не отдаст. Или он тебе пообещал что-нибудь?

– Что пообещал?

Олеся не могла отвести взгляда от Ксюшиной руки, свисающей как раз перед ее глазами. Ногти у Рязанкиной были аккуратно обработаны и покрашены ярко-красным лаком. Маканина не уставала удивляться этой особенности – у Ксюши всегда все было аккуратным, и во внешности, и в одежде. Олеся никогда не видела, чтобы этот самый лак хотя бы разок облупился или был неровно положен.

Ксюша продолжала:

– Если бы он не стал размахивать бутылкой прямо перед носом у контролерши, мы бы прошли. А так – даже во дворец войти не успели. Развернули нас и путевку отобрали. Я подумала, если вы с Галкиным специально договорились, чтобы нам поездку испортить, то у вас все хорошо получилось. Ну, вроде как ты на нас обиделась…

– Что?

Слова Рязанкиной с трудом пробивались сквозь жар, в котором тонула реальность.

– Но знаешь, на будущее, – Ксюша склонилась ниже и перешла на шепот, – никто тебе этого Галкина не навязывал, ты сама согласилась с ним остаться. Поэтому никаких обид быть не должно. Устроишь такое еще раз, пеняй на себя!

– Что?

Голос у Ксюши был плавный, красивый, поэтому значение фраз до Олеси доходило не сразу, часть она прослушала, увлекшись самим звуком голоса. Совет «пенять на себя» вернул ее к реальности.

– Если у вас такое понимание, то пускай он с тобой сидит, что ли. – Ксюша выпрямилась. – Мы хотя бы последний день нормально проведем.

– А не пошли бы вы со своим Галкиным! – неожиданно громко воскликнула Олеся.

В классе наступила тишина.

– Эй, чего это опять – Галкин?

Голос Сереги перекрыл последовавшие за возгласом Олеси свистки и смешки.

– А что? – Рязанкина подняла невинные глаза. – У нас последний день остался, а мы его здесь просидим. И все из-за того, что кто-то кому-то лишнюю сотню отдал!

– Ну ладно. – Маленькие пухлые ручки Людмилы Ивановны так и порхали в воздухе. – Ты уже за всех все решила.

– Да уж, Ксюшенька, нехорошо получается, – в тон химичке заговорил Васильев. – Не стоит так отдаляться от товарищей. Нельзя ставить свои желания превыше коллективных!

– Ой, подумаешь, – покачала головой Рязанкина. – Как будто ты не хочешь того же, чего хочу я.

– Я! – вклинился Быковский, очаровательно улыбаясь. – Я хочу того же, что и ты. И я надеюсь, что наши желания совпадают…

Все снова захихикали.

– Трепло! – Ксюша рассерженно поджала губы, встала и последний раз посмотрела на Маканину: мол, я тебя предупредила. Олеся отвела глаза. Следовать советам Рязанкиной она не собиралась. Тем более все это был бред и ее больная фантазия, никто ни с кем ни о чем не договаривался и договариваться не собирается…

Вечер прошел спокойно, а на следующее утро все стали собираться в город. Ребята еще голосили на крыльце, когда в коридоре послышались знакомые шаги.

«Начинается», – мысленно вздохнула Олеся, припоминая, остались ли у нее деньги или та сотня была последняя.

– Как ты? – от двери спросил Серега.

– Уйди отсюда, – не открывая глаз, сквозь зубы прошипела Маканина. – Денег у меня нет, и сидеть я с тобой не буду! И вообще, ты меня уже достал за эти два дня.

Последнюю фразу она произнесла, сев в своем спальнике и с ненавистью глядя в лицо Галкину.

– Да ладно тебе! – замялся Серега, так и не решившись переступить порог класса. Его всегда уверенное наглое лицо сейчас было растерянным. До недавних пор Олеся считала, что эта эмоция Галкину не свойственна. – Я ж только так спросил. Может, чего надо?

– Ничего не надо! – Олеся откинулась обратно на подушку. Ух, от злости у нее даже температура начала падать.

Галкин ушел. Маканина прислушалась – за окном было тихо. То ли ребята уже отправились в автобус, то ли решили не комментировать возвращение Галкина.

Это надо же было – такое придумать! Они о чем-то договорились! Да с ним даже милиция договориться не может!

В коридоре вновь раздались шаги.

Если это опять Галкин, то она его убьет.

– Маканина, ты жива? – в дверь заглянул Быковский.

– А ты что здесь делаешь? – Олеся положила на место тапочек, который собиралась метнуть, если на пороге окажется Серега.

– Уже ничего.

Павел закрыл дверь. Олеся прислушалась к затихающим звукам. Порыв ветра ударил в окно, недовольно тренькнули стекла, по полу потянуло сквозняком, и вместе с ним пришла музыка.

Играли на пианино где-то далеко, этаже, наверное, на первом.

«Быковский, – догадалась Олеся, закрывая глаза. – М-да, романтика…»

Когда вечером все садились в поезд, Маканина была уже почти здорова.

Музыка на нее, что ли, так подействовала? Или два дня одиночества?

Глава третья

Записка с сюрпризом

Новая четверть в школе нехотя брала разгон. Неделя подходила к концу, и на класс посыпались контрольные.

– Не жизнь, а сплошной геморрой! – Васильев почесывал ручкой нос, быстро пролистывая страницы учебника, словно мог в такой обстановке что-нибудь прочитать. – А ты, Быковский, почему улыбаешься? Как будто тебе в голову программку вставили со всеми формулами по тригонометрии.

– Будь проще. – Павел, как всегда, был спокоен. – Бери пример с Галкина. Он ничего не знает, живет себе спокойно и не парится. Свою законную тройку или двойку Серега заработает, и его при любом раскладе переведут на следующий год. Сидоров от своих знаний позеленел весь. А толку? Оба они закончат школу и разбегутся по своим делам.

– Философ хренов! – Андрюха сегодня был не в духе.

Сидели мальчишки, как назло, рядом с Олесиной партой, и ей приходилось слушать их болтовню, хотя гораздо интереснее было наблюдать за тем, что происходит прямо перед ней. Там сидели Курбаленко с Сидоровым. Генка, как всегда, был занят своим «наладонником». К Лизе то и дело подходила Рязанкина и о чем-то негромко спрашивала. В ответ Курбаленко то утвердительно, то отрицательно мотала головой. И, если бы не вопли Васильева, можно было бы расслышать, о чем они говорят. Но Андрюха, как всегда, был громогласен. И только звонок смог перекрыть его нытье о неподготовленном задании.

– Тишина в классе!

Юрий Леонидович Червяков замер перед исписанной доской, с любовью посмотрел на ровные строчки формул и покосился на замерших подопечных.

– Что сидим? – нахмурился он, словно только что заметил ребят. – Работаем!

И привычно поддернул манжеты рубашки из-под рукавов пиджака.

Тридцать ручек одновременно опустились на листочки в клеточку и поставили цифру «1».

Первое задание.

Иксы, игреки и зеты замелькали перед глазами Олеси. Мысли о том, что в классе происходит нечто странное, не давали сосредоточиться на линейных уравнениях с двумя переменными.

Ох уж эти переменные… Да еще две. Все, как в задачке – есть Васильев, а рядом с ним – переменные: Рязанкина и Курбаленко. Кого только поставить на место «x », а кого – на место «y »?

– Маканина!

Олеся не сразу поняла, что зовут ее.

Как истинный двоечник, Галкин сидел в углу около окна. Записка от него совершила сложный путь через три пары рук и упала перед Олесей. Пока письмо плыло к ней, Маканина недовольно морщилась.

Серегины признания сейчас были совсем некстати.

«Оля! Помоги! Сергей Г.»

Как трогательно! После того дня, когда Олеся была вынуждена утихомиривать пьяного Галкина, в классе их постоянно сводили вместе. Сыпал двусмысленными шутками Васильев, не забывала позлобничать Курбаленко – мол, Олеся нашла себе новую подружку, Рязанкина понимающе хмыкала. Только Быковский молчал, словно тот день, когда все ушли и они остались в школе вдвоем, их с Олесей объединил. Да Сидоров все сидел, уткнувшись носом в свой «наладонник». «Мирские» дела его не волновали.

От окна послышалось покашливание.

С каких это пор Галкин озаботился своей успеваемостью? Раньше двойки за контрольные его не волновали. А теперь юношу на тройки потянуло?

Олеся глянула на свою многострадальную дробь, которая за последние пять минут не сократилась, а увеличилась, и неожиданно увидела, как ее можно решить.

«Ладно, Галкин, уговорил, – мысленно согласилась Олеся. – Пользуйся, пока я добрая».

Записка поплыла обратно. А перед ее носом упал очередной свернутый листок.

«Решила? Дай СПТ. А не устроить ли нам в субботу сейшн?»

Так, Курбаленко, наконец, вспомнила, что у нее есть подруга. «СПТ» на их тайном языке было банальное «списать». А отчего же Рязанкина ей не может помочь? Они вроде последнее время вместе держатся…

Олеся уже собралась отфутболить листок обратно с припиской «Спроси у К.», но последняя строчка заставила ее задуматься.

Вечеринка… Давно они что-то не собирались.

Она покрутила в руках записку. Стоит ответить…

– Маканина!

Юрий Леонидович Червяков, виновник нелицеприятного прозвища всего класса, стоял около парты и прожигал взглядом записку в руках Олеси.

Кулак ее непроизвольно сжался, скрывая листок в пальцах.

– Не прячь, не прячь. Что у тебя там? Дома заниматься надо, а не за мальчиками бегать! Показывай!

Смятая бумажка упала на парту.

– Ну и кто у нас урок алгебры перепутал с уроком русского языка? Кому сочинение написать захотелось?

Олеся встала, задев локтем свой листок с контрольной. Упал он в проходе, как раз рядом с ногой Курбаленко. Лиза понимающе кивнула. Возбужденный своей обличительной речью Червяков ничего не заметил.

– Там нет ничего. – Олеся смело смотрела в глаза учителю. – Мы о вечеринке договаривались.

Юрий Леонидович демонстративно долго разглядывал сначала сложенную записку, потом раскрыл ее и внимательно изучил корявые буквы.

– А вдруг это любовное послание? – притворно ахнул Васильев.

– Или секретный код от сейфа в швейцарском банке, – поддакнул Быковский.

Притихшие ребята довольно зашевелились.

– СПТ – это что? – с въедливостью следователя поинтересовался математик.

– Специальная пиротехника, – не раздумывая, выпалила Олеся. – Мы петарды запускать будем.

– И гранаты бросать, – тут же добавил Васильев.

Класс загудел.

– Ну-ну, – протянул Червяков, бросая записку на свой стол.

– А можно бумажку обратно? – набралась храбрости Маканина.

– Зачем она тебе? – Юрий Леонидович, казалось, ждал этого вопроса. – Ты же все узнала.

– Мне надо ответ написать. А пишут обычно на обороте.

– Нет уж, результат этого эпистолярного жанра я оставлю у себя, чтобы потом узнать, кто у вас в классе любит шифровки. А тебе – на, возьми листочек и пиши свой ответ.

– Спасибо. – От волнения руки у Олеси тряслись. – Я и так отвечу, что пойду.

Маканина на негнущихся ногах прошла к своему месту, подняла листочек с контрольной, встретилась глазами с испепеляющим взглядом Курбаленко и упала на стул.

Над склоненными головами пронеслось дребезжание звонка.

– Ты это специально сделала, да? – бушевала Лиза на перемене. – Не могла незаметно записку открыть?

– Вы меня закидали этими записками! – не уступала ей Олеся. – Не успела я Галкину ответить, как твоя пришла.

– Ага! – В Лизиных глазах появился нехороший блеск. Если бы она была оборотнем, то это стало бы верным признаком того, что она сейчас превратится в волчицу. – Значит, Сереженьке ты ответила, а из-за моей записки целый спектакль закатила!

– Я – спектакль? – Маканина опешила. – Ничего себе заявы! Ты бы еще свою записку самолетиком по классу пустила и ждала, что никто ее не заметит.

– Если тебе Галкин дороже меня…

– Да никто не дороже…

– Ладно… – Казалось, Курбаленко от ярости сейчас задымится, как раскаленная сковородка.

– Что ладно? – Олеся тоже начала злиться. – Не нравится, спрашивала бы у Быковского, у него всегда все получается. Он вон какой везунчик…

Но Лиза уже уходила, возмущенно топая каблучками.

Когда Курбаленко скрылась на лестнице, Олеся вспомнила, что не привела главный аргумент. Списать-то Лиза успела! Но говорить об этом было уже поздно – второй раз затевать спор на эту тему не стоило.

Маканина крутанулась на пятках, чтобы вернуться в класс, и столкнулась с выходившим Галкиным.

«Его только не хватало!»

– Ну, это, спасибо, – пробасил он. – Это, с меня причитается…

– Засунь свое спасибо, знаешь, куда? – выпалила Олеся и испугалась. Она так никогда с Галкиным не разговаривала. А если он ответит? Или еще того хуже – драться полезет, вот разговоров-то потом будет…

Но Серега только хмыкнул и пошел прочь. Интересно, чему он был так рад? Хотя с его радостями все было понятно. Написал контрольную, уже счастье. По шее не получил – счастье вдвойне. Сам кому-нибудь накостылял – вся жизнь удалась.

Маканина заметила, что сидит, сжав кулаки. Она злилась. На весь свет. И, наверное, в первую очередь – на себя.

Курбаленко всю перемену делала вид, что Маканиной рядом нет. Ну и пусть дуется. «Муха злится на арбуз, что не лезет в брюхо».

Следующий урок прошел спокойно. Олеся только отметила, что исчез Галкин. Что-то она стала на него много внимания обращать. Не к добру это. Впрочем… После сегодняшнего скандала грех лишний раз не посмотреть в его сторону.

– Сидоров! Вот чем ты занимаешься в то время, когда весь класс решает задачу синтаксического разбора сложноподчиненного предложения?

Русичка застыла над Генкой, и Сидорову ничего не оставалось, как вытащить книгу из-под парты.

– Что у тебя там?

Маленькая худенькая учительница русского языка болезненно воспринимала малейшее невнимание на уроке. Сидорова она терпеть не могла. Пару раз он поймал учительницу на ошибках, к тому же постоянно спорил с ней о трактовке того или иного литературного образа. Один раз он встал и наизусть пересказал параграф из учебника о «Капитанской дочке» Пушкина, тем самым показав, что всю информацию русичка черпает оттуда. Учительница на него обиделась, вкатила двойку и в очередной раз подняла на педсовете вопрос о Генкином переводе в старшие классы – там не было русского, а литературу вел другой учитель. Сидоров переходить отказался, а русичка с тех пор постоянно искала повод, чтобы как-то Генку задеть. Благо возможностей таких у нее было предостаточно – Сидоров совершенно не вписывался в школьную систему.

– Ну, и что там у тебя? – Она вгляделась в яркую некрасивую обложку книги. – Пелевина читаешь? Хорошо. А что у тебя с русским языком?

– Галина Георгиевна, – легко заговорил Генка. Он никогда не стеснялся учителей, не боялся их гнева или наказаний. – Синтаксический разбор предложения – это бесполезное занятие.

– Так, так, – закивала в такт его словам учительница. Мол, что ты еще придумал?

– Он только усложняет понимание основополагающих законов русского языка. К пунктуации разбор предложения не имеет отношения. А все эти придаточные – просто притянутая за уши система. Это все, конечно, интересно. В теории. Но к практике, извините, не применимо.

Васильев громко хохотнул.

– А я-то смотрю, у меня ничего не получается, – хлопнул он себя по лбу. – А это все из-за неприменимости!

– Высказался? – Галина Георгиевна грозно раздувала ноздри, сдерживаясь, чтобы не закричать. – Что же, в таком случае тему эту ты будешь проходить самостоятельно. – Генка с готовностью потянул к себе портфель. – В кабинете директора! Что за наглость! – пошла она по проходу к своему столу. – Совершенно страх потеряли. Ничего не боятся! Хамят в открытую! И это вместо того, чтобы учиться! Что стоишь? – повернулась она к Генке. – Вон из класса!

Сидоров какое-то время постоял на месте, с легкой улыбкой глядя в спину учительницы.

– «Вон из класса» – эллиптическое предложение в повелительной форме, – пробормотал он, пряча книгу в портфель. – Только это нам ничего не дает.

– Ты что! – зашептали Генке со всех сторон.

Сидоров повернулся, посмотрел почему-то на Маканину и, легко бросив: «Надоело!» – вышел из класса.

– А вы что на меня смотрите? – бушевала учительница. – Работайте! И только попробуйте мне перепутать придаточное – цели и причины.

«Странные все какие-то последнее время, – подумала Олеся. – Словно не осень, а весна. Шумят, ругаются. У всех крыши посносило. Скоро драться начнут». И она уткнулась в безобразно длинное предложение Толстого. И кто только учил его писать такие невозможно нудные тексты? Тут же, пока продерешься сквозь все его запятые и доплетешься до конца, уже забудешь, о чем он в начале фразы говорит. Надо писателям запретить писать такими длинными предложениями. «Он сказал». «Она пошла». И этого достаточно. А то напридумывают…

Хлопнула дверь – Генка ушел. Теперь ему никто не помешает читать книгу. Устроится где-нибудь на подоконнике и спокойненько дождется звонка. Хотя зачем ему ждать? Русский – последний урок. Можно и домой идти.

Через двадцать минут прозвенел долгожданный звонок. Олеся поискала глазами Курбаленко. Та стояла около Рязанкиной, повернувшись к Маканиной спиной. Ксюша сложила свои вещи в сумку, и они вместе вышли из класса. Васильев вышагивал следом. В любое другое время девчонки не стали бы его терпеть, но сейчас у них явно появились общие интересы. Уж не замышляют ли они что-нибудь против Олеси?

Маканина дождалась, пока все уйдут. Она надеялась, что Лиза все-таки вспомнит о ее существовании и вернется. Не может же их многолетняя дружба вот так кончиться? Годами жили интересами друг друга, обо всем рассказывали, всем делились, и вдруг все резко оборвалось.

Олеся почувствовала какую-то пустоту внутри. Что же ей теперь без Лизы делать? Куда она станет ходить, с кем будет разговаривать? В их классе все уже давно разобрались на пары, и приставать со своим одиночеством было не к кому. Не к парням же идти со своим горем?

Маканина почувствовала некоторую неловкость, словно у нее что-то было, и теперь это отняли. И вроде жить дальше можно, но как, зачем – непонятно…

Кажется, она еще не до конца выздоровела. Все сидит, о чем-то задумывается. Олеся покидала в сумку учебники и вышла в коридор.

За окнами стоял пасмурный тоскливый ноябрь, и настроение у нее было такое же пасмурное.

На школьном дворе уже никого не было. Только на приступке крыльца стояла упаковка с мороженым. По иронии судьбы, коробка была почти одного цвета со ступенькой, и заметила ее Маканина не сразу. И сразу же остановилась.

В самом мороженом ничего необычного не было. Пачка, как пачка. Удивительным было другое – что она лежала на крыльце. Какой дурак ее здесь оставил? Поблизости никого нет. Значит, мороженое положили и ушли.

Ну, кому понадобилось бросать на дороге мороженое?

Олесе захотелось подойти и пнуть пачку ногой, чтобы убедиться, что она настоящая, а не поддельная. Маканина на всякий случай оглянулась – вокруг по-прежнему никого не было, – и коснулась холодной упаковки рукой.

Настоящее мороженое. Вот ведь чудо-то!

– Бери, бери, это тебе!

От неожиданности Маканина чуть не свалилась с приступка.

Перед ней стоял Галкин. Довольно жмурясь, он улыбался, как кот, наевшийся сметаны.

– Я два купил, но одно съел, не утерпел. А это – твое!

– Ты что, вместо урока за мороженым ходил? – Олесиному удивлению не было предела.

– А че? – хмыкнул Серега. – Пока туда дошел, пока обратно. Куда спешить-то? Я обещал – вот, угощайся. Это за контрольную.

Первое удивление прошло, и Олеся почувствовала знакомое раздражение – какого фига он полез к ней с этим дурацким мороженым?

– Не хочу, – буркнула она, пряча руки в карманы, словно сдерживалась, чтобы не врезать Галкину.

– А чего так? – Серега ни капельки не расстроился.

– У меня горло болит, – выпалила Маканина первое, что пришло ей в голову.

– Че, не выздоровела еще? – проявил повышенную заботу Галкин. – Ну, тогда ладно. Сам съем.

Он взял пачку, одним движением сдернул упаковку, отправил цветной фантик в кусты и принялся облизывать замороженную сладость.

– Ты сейчас куда? – с набитым ртом спросил Серега.

От всего происходящего у Олеси что-то переклинило в голове. Она смотрела, как белоснежное мороженое исчезает в Серегиной глотке, и ничего не могла произнести.

– Может, по улице прошвырнемся? У меня дел никаких.

Маканина глубоко вздохнула, прогоняя неожиданный ступор.

– А то, хочешь, в кино? Деньги еще остались. – И он полез грязной от мороженого рукой в карман.

– С мороженым – сам придумал или кто-то подсказал? – прошептала Олеся. Голос у нее неожиданно пропал.

– Не, не сам, – улыбнулся чумазыми губами Галкин. – В кино видел. Там один чувак понравившейся бабе игрушечную собачку на крыльцо поставил, на батарейках. Собачка бегала и в барабан стучала. Ну, а я решил мороженое. Где я такую собаку найду? Но, если хочешь, можно в магазин сгонять.

Олеся фильма такого не помнила, поэтому положилась на Серегину память.

– Не надо в магазин! – Голос внезапно прорезался, и крик получился звонким. Галкин оторвался от мороженого и с сомнением посмотрел на Маканину.

– Не хочешь, как хочешь, – миролюбиво согласился Серега. – Ну, че? Пойдем?

Перспектива гулять по улице с Галкиным Олесю не радовала, поэтому она закинула рюкзчок на плечо и покачала головой.

– Нет, гуляй один. Мне еще надо к завтрашней контрольной подготовиться. Как ты у меня будешь списывать, если я ничего знать не буду?

– Да ладно, можно и без списываний, – Серега был само добродушие. – Ну ее, эту подготовку, пойдем ноги разомнем! Сколько можно сидеть?

Но Маканина уже шла в сторону калитки. Ей хотелось смеяться от всей этой нелепости. Галкин пошел, купил мороженое, принес, поставил на бордюр, дождался ее, а потом сам же это мороженое съел. И после этого гулять ее зовет. Все это было до того глупо и невозможно, что Олеся даже шаг ускорила, чтобы Галкин не успел ее остановить.

Нет, вы только подумайте, он решил за ней ухаживать! Вот ведь умора!

Но до калитки Олеся не дошла. На спортивной площадке она разглядела Генку Сидорова. Он сидел на низеньком гимнастическом бревне, а перед ним стоял здоровенный детина класса из одиннадцатого, Маканина в старшеклассниках плохо разбиралась. Детина нависал над Генкой, что-то ему втолковывая и довольно внушительно постукивая того по плечу. Неподалеку стояла высокая девчонка с двумя косичками, она сложила руки на груди и явно ждала, когда разговор между мужчинами закончится.

Странная была сценка. Что от Генки нужно этому здоровому лбу? Да и девчонка – непонятно, почему она здесь топчется?

Но тут детина с такой силой толкнул Генку, что тот свалился со своего насеста. Девушка схватилась за щеку. Сидоров вскочил и бросился бежать, но старшеклассник в два шага догнал его, и Генка снова оказался на земле.

– Не трогай! – закричала девушка, но парень ее не слушал. Он занес ногу для удара.

– Серега! Генка! – завизжала Олеся, соскакивая с дорожки.

Мороженое уже было съедено, Галкин облизывал сладкие пальцы. Услышав Маканину, он некоторое время непонимающе оглядывался. Но вот и он заметил драку.

– Алекс, прекрати! – вяло уговаривала девушка своего спутника. Но парень и не думал прекращать. Сидоров раз за разом пытался подняться, но неизменно оказывался на земле.

– Не трогай! – налетела на детину Олеся, с разбегу ударив его своим рюкзаком.

– Чего? – развернулся Алекс. – Это что за муравейник?

Маканина отступила под его тяжелым взглядом.

– Что ты привязался к детям? – Девушка потянула приятеля в сторону.

– Да эти дети… – начал парень, но тут неспешной походкой к ним приблизился Галкин.

– Здорово, – буркнул он, окидывая взглядом «поле боя».

Девушка перестала оттаскивать Алекса и присела над Генкой.

– Ты жив?

Сидоров меланхолично осматривал разбитые ладони. Услышав голос девушки, он поморщился.

– Отойди от него! – пошел вперед Алекс, и девушка выпрямилась.

– Ненормальный, – бросила она в его сторону и побежала к школе.

Алекс тут же потерял интерес к Сидорову и побрел следом за девушкой.

– Кто это? – проводил их взглядом Галкин, в то время как Олеся пыталась поднять Генку.

– Ну, как ты? – суетилась она вокруг отличника. – Цел?

Сидоров все еще смотрел на разбитые руки, на сбитые костяшки пальцев, словно впервые видел на своем теле синяки и ссадины. Очки его, слава богу, были целы.

– Все в порядке, – спокойно произнес он. – Они из одиннадцатого класса. Я у них в прошлом году учился.

Завуч действительно в прошлом году предприняла очередную попытку перевести Генку в старшие классы. Месяц он проучился у десятиклашек, заболел воспалением легких и благополучно вернулся обратно.

– Что они от тебя хотели? – Серега так и стоял, засунув руки в карманы.

– Мог бы помочь, – фыркнула Олеся. – Его чуть не убили.

– Да кому он нужен? – радостно улыбнулся Галкин.

– Иди отсюда, – оттолкнула его Маканина, – что ты тут стоишь? Убирайся! Шагай к другим рассуждать, кто кому нужен.

– Не шуми, – скривился Сидоров, словно у него резко заболела голова.

Олеся растерялась. Она знала, что мальчишки – дураки, но не до такой же степени! Она Генку, можно сказать, от смерти спасла, а он сидит, нос воротит.

– Да пожалуйста! – воскликнула она, подобрала рюкзак и побежала к калитке.

Она была почти у забора, когда ее окликнули.

– Маканина! – Это был Генка.

Секунду Олеся размышляла, повернуться ей или нет. Нет, не повернется. Много чести! Он ругаться будет, а она после этого беги на каждый его зов.

Но она все-таки остановилась.

– Спасибо! – махнул рукой Сидоров.

«Ну, ничего себе! – надула щеки Маканина. – Спасибо! И это за спасенную жизнь! Да он должен меня на руках носить!»

Она вышла на улицу и остановилась за забором. Генка стоял около крыльца и, задрав голову, изучал верхние этажи школы. Галкин исчез. Какое-то время школьный двор был пуст – Сидоров успел уйти. Но вот дверь хлопнула, выпуская из себя двух девчонок из параллельного класса. Бодрой рысцой они побежали к воротам. И тут же следом за ними из-за приступка крыльца вышел Быковский.

Это было до того неожиданно, что Олеся прижала лицо к холодной решетке. Выдержав приличное расстояние, Павел пошел следом за девчонками. Ну, прямо не день, а сплошные чудеса! Одного бьют, другой слежку устраивает, третий вместо уроков за мороженым бегает. Надо об этом Лизке рассказать, вот они похихикают!

Стоп.

Маканина горько усмехнулась. Старая дружба напоминала о себе. А ведь действительно – без Курбаленко было тоскливо. Ни поговорить не с кем, ни по телефону потрепаться, или в такой тоскливый осенний день забрести в гости.

Глава четвертая

Медный всадник и другие

На следующий день Генка в школу не пришел. Что было неудивительно. Сидоров был впечатлительной натурой, и такая стычка могла загнать его в постель на неделю.

Зато на первом уроке появился Галкин. Он довольно жмурился каким-то своим мыслям и очень благодушно смотрел по сторонам. Но чаще всего его взгляд останавливался на Олесе. Маканина чувствовала это спиной – Серега сидел на последней парте около окна. Эти взгляды ее раздражали. Тем более что вездесущий Васильев не преминул заметить на большой перемене, когда они толкались в очереди за завтраком, что Галкин стал чересчур уж примерным учеником.

– Учится-то так! Учится! На контрольные ходит! – громкими выкриками Андрюха собрал вокруг себя приличную толпу. – Да и глаза об Маканину все сломал. Пожалела бы ты его, Олесенька, ему же и дальше учиться, учиться и учиться, по завету великих вождей.

– Васильев, тебе больше поговорить не о ком? – нахмурилась Маканина. – От тебя, вон, Рязанкина не отходит, но я же ничего не говорю.

– А ты скажи! – развернулся к ней Васильев. – У нас в стране демократия, все говорят, что хотят.

Олеся открыла рот, но сказать ничего не успела.

– Ой, расшумелись-то, расшумелись! – сквозь толпу к окошку раздачи направлялась Людмила Ивановна. – Васильев, твой голос слышен из коридора. Брали бы еду и расходились. Что здесь толпиться?

– А мы обсуждаем животрепещущую тему, – сразу переключился на нового собеседника Андрюха. – Про любовь говорим!

– Ой, знаю я вашу любовь, – привычно отмахнулась от васильевской болтовни химичка. – Четверть новая началась, хоть бы кто-то за ум взялся, а вы все телевизор смотрите.

– Причем исключительно бразильские сериалы, – изогнулся Андрюха, изображая преувеличенное подобострастие.

– Ой, ладно! – снова подняла руку учительница. – Тебе бы все болтать. Давайте, шевелитесь. За вами класс идет.

Васильев еще что-то говорил, пытаясь пропустить химичку вперед, но толпа была приличная, толстая учительница никак не протискивалась сквозь плотный строй учеников.

Как только на Олесю перестали обращать внимание, она потихоньку выбралась из кучки учеников и повернула к выходу. После таких разговоров никакого аппетита у нее не осталось. Ей бы в эту столовую не ходить, не появляться рядом с Васильевым. А лучше вообще недельку посидеть дома, чтобы вся эта история сошла на нет.

Маканина поднялась на третий этаж, залезла на подоконник и принялась смотреть на бегавшую по коридору малышню.

На душе у нее было тоскливо и одиноко. А вокруг носились и бурлили школьники. От этого Олесино несчастье выделялось особенно ярко. Это горе надо было все-таки чем-то заесть. Маканина покопалась в рюкзаке, достала конфету в потертом фантике и стала медленно ее разворачивать.

– А ты чего не в столовой?

Аня Смолова подошла незаметно. Она все делала тихо и скромно, осторожно ходила, всегда испуганно отвечала на уроках, негромко разговаривала. Олесе Смолова казалась скучной, поэтому в классе они почти не пересекались. Аня жила какой-то своей невзрачной жизнью, попеременно дружила со всеми, но ни с кем рядом надолго не задерживалась.

Почему Аня не в столовой, а здесь, Маканина даже спрашивать не стала, до того ей это было неинтересно. Она вздохнула, протянула однокласснице недоразвернутую конфету и отвернулась к окну.

– Она еще от Питера осталась, да? – спросила Смолова, держа конфету за хвостик фантика и легко помахивая ею в воздухе.

Олеся нахмурилась, вспоминая. Да, да, эту конфету она привезла в рюкзаке из Питера. Они их тогда целый пакет купили в ближайшей от школы булочной, и всю дорогу в поезде кидали ими друг в друга, играя в салочки. Надо же, какая Анька внимательная!

Маканина вгляделась в ничем не примечательное лицо Смоловой. Бледненькая, носик маленький, глазки серенькие, челочка реденькая, – и улыбнулась в ответ на ее доверчивую улыбку.

– А у меня фотки хорошие нашей поездки получились. – Аня наконец-то справилась с конфетой и отправила ее в рот. – Приходи ко мне в гости, покажу.

– Можно и прийти.

Ничего смотреть Олесе не хотелось. Не до фотографий ей было. Забыть бы побыстрее эту дурацкую поездку!

– Погодка могла бы быть и получше, – задумчиво протянула она, лишь бы что-то сказать. – А так – все ничего прошло.

– А мне очень понравилось, – бодрее заговорила Аня, словно Олесины слова дали ей разрешение высказаться более откровенно. – На карточках и не видно, что было пасмурно. Как раз такая погода очень хорошо подходит для съемки. Приходи, и ты сама все увидишь.

– А зачем ходить? Принеси снимки в школу, – пожала плечами Маканина. Вот ведь угораздило Смолову оказаться здесь! Могла бы и на другом этаже поторчать во время этой перемены.

– Не хочу, – качнула головой Аня, – их сразу растащат, придется печатать заново.

– Тогда не приноси, – легко согласилась Олеся.

– Вот я и говорю, приходи ко мне домой! – Смолова облизнула сладкие после конфеты губы и улыбнулась. – Там есть очень хорошая твоя фотография.

Маканина снова посмотрела на одноклассницу, на ее бледное лицо, серые глаза, прятавшиеся под жидкой челочкой. А почему бы и не сходить? Хоть какое-то развлечение, а то все дома и дома. Она эти стены уже видеть не может! Аня сейчас одна, Олеся одна, глядишь, и дружба завяжется.

Нет, не завяжется. Уж больно Смолова была для Олеси скучным человеком.

– Я пока не могу, – протянула Маканина. – А так – обязательно, как-нибудь после уроков забежала бы. У тебя днем дома никого?

– Никого, – заторопилась Аня. – Совсем никого, до самого вечера, а отец, бывает, и ночью приходит. А что тут думать? Давай сегодня. Вот увидишь, тебе фотки очень понравятся.

– Нет, сегодня я занята, – спрыгнула с подоконника Олеся.

Надо уходить, а то придется еще полчала выслушивать Анькины уговоры. Смолова была медлительной и занудной, и порой легче было согласиться, чем доказывать, что не хочется что-то делать.

– Эй, ты куда несешься? – Ксюша перехватила Маканину на лестнице. – Тебя там Галкин обыскался.

– Ничего, пусть еще поищет, – буркнула Олеся, сбегая вниз.

– Он тебе завтрак взял, волнуется. Боится, что ты голодной останешься.

Маканина взмахнула руками, остановилась. Подняла голову.

Рязанкина перегнулась через перила и с участием смотрела на одноклассницу.

– А тебе-то что от этого? – почти беззвучно спросила Олеся, но Ксюша ее услышала.

– Так ведь он ищет, беспокоится. – На лице Рязанкиной появилось некое подобие сочувствия. Но продержалось оно недолго. Секунда, и губы ее дернулись в улыбке. Чтобы скрыть смех, Ксюша побежала наверх.

«Шутки они шутят, – зло подумала Маканина, провожая Рязанкину взглядом. – Развлекаются! Нашли бы уже кого-то другого для развлечений».

Мгновенная ярость, поднявшаяся в душе, погасла. Они считают, что она без них не проживет, прибежит проситься обратно? А вот и нет, она легко без них обойдется.

В два прыжка Олеся преодолела подъем и вновь оказалась на третьем этаже. Аня все еще стояла около окна и задумчиво смотрела себе под ноги.

– Слушай, давай сегодня, – с ходу выпалила Олеся. – Зачем тянуть?

– Правда? – вспыхнула радостью Смолова. – После уроков, да?

– Легко! – Маканина взяла одноклассницу под руку. – Чайку попьем.

В дальнем конце коридора появился Васильев. Можно не сомневаться, он заметил все, что ему было нужно.

– Ну, и что ты тут делаешь? – раздался за спинами девятиклассниц мощный голос.

Орал Галкин с полкоридора, на ходу запихивая остатки булки в рот.

– Ты сначала прожуй, – раздраженно бросила ему Маканина, крепче прижимая к себе дернувшуюся было Аню, – а потом говори!

– Ну, прожевал! – Серега проглотил и довольно улыбнулся. – Сегодня-то ты что делаешь? Я смотрел, контрольных завтра не будет. Метнемся куда?

– А я сегодня в гости иду, – торжественно сообщила Олеся, пресекая очередную попытку Смоловой сбежать. Галкин хмуро глянул на нее, словно пытался оценить уровень внезапно возникшего перед ним противника. Аня высвободилась из маканинских объятий и попятилась.

– Ну, ладно, – согласился Серега, теряя интерес к Смоловой. – Тогда завтра. – И, не дожидаясь, согласится или нет Олеся, отвернулся. Для него этот вопрос был решен – Маканина за ним пойдет куда угодно.

– Ну, ну, – хмыкнула Олеся, выбираясь из-за широкой спины своего кавалера.

– Эй, ты куда? – очнулся Галкин.

– Учиться, – отмахнулась от него Маканина, исчезая в классе.

Только когда за Олесей закрылась дверь, она смогла перевести дух.

Что же это такое? Как ей от него избавиться? И ведь ничего плохого Галкин ей не делает. Просто бродит за ней по пятам, и все. Но именно это-то и пугало. Да и кому понравится пристальное внимание такого человека? Зачем он за ней ходит? Ведь ему ясно сказали: «Отстань!» Чего он добивается? Хочет отблагодарить за вчерашнюю контрольную? Но она не нуждается в его благодарности. Ему нечем заняться? Но она вряд ли станет ему достойной компанией, развлекаться в стиле Галкина – задачка не для ее мозгов.

Олесе пришла в голову идея, что если она еще пару дней будет бортовать недогадливого Серегу, то постепенно он сам от нее отстанет. И все наконец-то закончится. Ну что же, еще пару дней в гости к Смоловой она походит.

К вечеру стало ясно, что два дня она не выдержит. Смолова оказалась на редкость занудным человеком. В школе это не так бросалось в глаза, но, когда они остались одни, ее безжизненность проявилась особенно ярко. Аня на удивление скучно стала рассказывать о том, как вместе с папой купила свой супер-пупер навороченный фотоаппарат, как любит ловить кадр, готова часами следить за прыгающей по ветке белочкой. Этот бесконечно длинный рассказ перемежался постоянными «так», «ты понимаешь» и «короче».

До фотографий они добрались далеко не сразу. Сначала Олеся немыслимо долго пила чай в компании Аниной мамы. Заявляя, что у нее никогда никого нет, Смолова имела в виду брата и отца, а мать, оказывается, все время сидит дома, поэтому ее можно не считать.

Маканина скучала в небольшой заставленной вещами квартире Смоловых. Ей не хватало Лизы, ее вечного недовольства, ее суматошности, постоянного желания куда-то идти и что-то делать. Нескончаемые сравнения были не в пользу Ани, и, чтобы заглушить поднимавшееся в душе раздражение, Олеся съела два больших куска торта, почувствовала себя неважно и засобиралась домой.

Вырвалась Маканина от Смоловых лишь ближе к вечеру, с несколькими питерскими фотками в рюкзаке. Мысленно она все еще содрогалась от бесконечных ахов и охов Анькиной мамы, восторгавшейся всем, что ее окружало.

В душе у Маканиной воцарилась печаль. Некстати в ее памяти всплывали веселые вечера в большой Лизиной квартире: как они могли часами хихикать над какой-нибудь глупостью. Нет, менять Курбаленко на Смолову – тупейшее занятие. Лучше уж тосковать в одиночестве.

Дома она кинула на стол отца фотографии. Он на секунду оторвался от компьютера, краем глаза глянул на цветные картинки, нахмурился, покачал головой и углубился в свою работу. Такой реакции Олеся не удивилась. Она привыкла к тому, что из своего задумчивого состояния отец «всплывает» лишь иногда. И чем дальше, тем эти моменты случались все реже и реже.

Маканина налила себе чаю, сгребла фотографии в кучку и пошла в комнату. С глянцевых карточек на нее смотрели хмурые одноклассники – питерская непогода на всех действовала угнетающе. А вот здесь прямо в камеру скалила зубы Курбаленко. За ее спиной маячит Рязанкина. Вот Галкин лезет на каменного Сфинкса. Вот Васильев пытается повторить позу Медного всадника. Вместо лошади у него – пара мальчишек. Вот Лиза держит Андрюху за руку и на что-то ему указывает.

Тут ей в голову пришла хулиганская мысль. Олеся достала учебник по литературе, открыла на том месте, где на развороте была иллюстрация к «Медному всаднику» Пушкина, и взялась за дело. Маникюрными ножницами вырезала из фотографий головы одноклассников и приклеила их на картинку. Убегающий Евгений превратился в Андрюху, тонущие люди – в Рязанкину и Курбаленко. Где-то на заднем плане мелькнула довольная рожица Галкина. Ну, а себя она, конечно, водрузила на место каменного Петра. Получилось очень удачно, потому что фотка как раз была в профиль. И по размеру подходила.

Кропотливая работа незаметно примирила Олесю с действительностью. Она решила завтра попробовать поговорить с Лизой и положить конец их размолвке. К ночи ей стало казаться, что все не так страшно, многое она выдумала, и теперь все станет хорошо.

Утром в школу Маканина пришла в самом радужном настроении, даже со Смоловой поговорила, хотя еще вчера давала себе слово близко к Аньке не подходить.

– Нашла с кем общаться, – буркнула Лиза, как только Олеся села на свое место. Маканина на всякий случай покосилась назад, решив, что бывшая подруга говорит о Галкине. Но сегодня ее «кавалер» не проявил рвения к учебе и на первый урок не пришел.

– Она у нас теперь открыта для всех предложений. – Сидорова тоже все еще не было, поэтому Васильев бухнулся на его место.

– Тебя не спросили, – разозлилась Олеся, кладя перед собой рюкзак и открывая молнию.

– А мы и спрашивать не будем! – Андрюха дернул рюкзак к себе и перебросил назад. – Догоняй, Шарик!

Рюкзак упал на пол и чьей-то ловкой ногой был отфутболен дальше.

– Идиоты! – вскочила Олеся.

– На, на, на! – Рюкзак взлетел в воздух, перевернулся. На пол посыпались тетрадки и ручки. Сам рюкзак получил еще один направляющий удар и, наконец, был оставлен в покое.

– Придурки! – Маканина стала собирать свое добро, разбросанное по всему классу.

– А это у нас что? – довольно пробасил Васильев. Краем глаза Олеся успела заметить, что в руках у него появилось что-то цветное. Наверное, фотографии нашел. Пусть полюбуется на Анькины таланты.

– Ну-ну… – протянул Андрюха. – А иголки в куколок ты случайно не вкалываешь?

– Не трогай, раз не твое! – бросилась вперед Маканина, пытаясь вырвать из его рук порезанные фотографии. И зачем она только взяла их? Наверное, машинально сунула в учебник.

– Нет уж, – отпрыгнул в сторону Васильев, пряча руки за спину. – Это мы оставим, как вещественное доказательство, когда тебя решат сжечь на костре как ведьму.

– Тебя первого сожгут, потому что ты – полный кретин, – вертелась вокруг Андрюхи Олеся. – Отдай!

– Ребята, спасите! – заголосил Васильев, вскакивая на стул. – Она меня сейчас раздавит.

– Проще: я тебя сейчас прибью! – Маканина ногой ударила по стулу. Андрюха закачался, издавая жалобные вопли.

– Эй, эй, полегче, – подбежала к ним Ксюша. – Не столкни!

Олеся повернулась, чтобы ответить, и тут заметила, что Курбаленко на что-то очень внимательно смотрит.

– Да иди ты! – оттолкнула она от себя Рязанкину и шагнула к Лизе.

На полу лежал ее учебник по литературе. По злой иронии судьбы раскрылся он на странице, так любовно вчера оформленной Маканиной. На странице с «Медным всадником».

– Ну, хватит! – подхватила она учебник и поскорее запихнула его в рюкзак. – Повеселились, и будет. Можешь засунуть эти фотографии знаешь куда? – бросила она Васильеву. Тот замотал головой. – Вот-вот, именно туда. – И, чтобы хоть как-то сгладить неловкость, спросила у Курбаленко: – Ну, что там с вечеринкой?

– С какой вечеринкой? – вздернула брови Лиза. Она продолжала задумчиво смотреть себе под ноги, словно там все еще лежал учебник.

– Ну, ты говорила, что хочешь устроить в субботу вечеринку. – Олеся взгромоздила рюкзак на парту и стряхнула с него густую школьную пыль.

– Так мы ведь встречаемся… – начала Курбаленко, но остановилась, вскинув глаза и закусив губу.

– Решили без меня? – Настроение у Маканиной испортилось. Самое время было отправляться домой. Ну их всех в баню с их вечеринками и глупейшими шутками! Хотят сделать из нее изгоя – пожалуйста, она, может, больше в эту школу вообще никогда не придет. Больно надо!

– Почему без тебя? – медленно отозвалась Лиза, прищуривая глаза. Она всегда так делала, когда о чем-то задумывалась.

– А куда идти? – Слова из Курбаленко приходилось вытаскивать клещами. После каждой фразы она надолго замолкала.

– К Рязанкиной, – произнесла Лиза и поджала губы. Но тут же широко улыбнулась. – Приходи, конечно, – заговорила она совсем другим тоном. – Мы встречаемся в субботу, около школы, в пять. Потом отправимся к Ксюхе. Будут все, кто ездил в Питер. Соберемся тесной компанией. Подгребет, наверное, человек десять. Андрюха с Быковским собирались. Катька с Анькой. Кстати, пусть Смолова не зажучивает фотки! Ты ей так и скажи, чтобы принесла. Нет, лучше я сама скажу. Ты возьми на себя Галкина. А то он опять опоздает, мы его ждать будем. С тобой это надежнее.

– Почему это со мной надежнее? – буркнула Олеся, переводя взгляд с Лизиного лица, снова ставшего приветливым, на стоящую неподалеку парочку Рязанкина – Васильев, с интересом рассматривавших порезанные фотки. – Вам он нужен, вот вы и зовите.

– Ну, ты вроде с ним… – протянула Курбаленко.

– Да ни с кем я! – вспыхнула Олеся, но сдержалась. Чем меньше кричишь на эту тему, тем быстрее все забывается. – А что брать с собой? Кто будет всем заниматься?

– Мы с тобой и займемся. – Лиза взяла Маканину за руку, как делала раньше, когда они дружили. – Рязанкина все купит, скажет, сколько потратила, а мы потом скинемся и деньги вернем. Пока народ собирается, мы все порежем. Там всего-то и делов – бутерброды раскидать и коктейли сделать.

– Так, может, тортик купить? – Маканина мгновенно забыла обо всех своих обидах.

– Ну купи. Не пропадет. О, Андрюха! – Лиза бросила Олесю и схватила Васильева за рукав. – Не уходи! – Она повлекла его за собой. – У меня есть гениальная идея! – И они пошли прочь. Уже на выходе из класса Курбаленко бросила насмешливый взгляд в сторону Маканиной и скрылась.

На душе у Олеси стало как-то тревожно. Что-то вокруг происходило, в воздухе чувствовалось некое напряжение. Маканиной казалось, что на нее все смотрят. Стоило ей самой повернуть голову, как те, кто пялился на нее, отворачивались. И уже кто-то другой сверлил ее спину недобрым взглядом.

Вот-вот, сейчас… Резко повернуться…

И опять – никого. Обычная перемена. Малыши бегают, кто-то сидит на подоконнике, кто-то гоняет по коридору выпавшую плитку паркета, топают каблучками недовольные учительницы.

Олеся почесала спину, чтобы прогнать неприятное ощущение.

Это она, наверное, еще не до конца выздоровела после питерской простуды, все ей что-то кажется, что-то мерещится.

Весь урок она смотрела на сидевшую от нее через ряд, около окна, Рязанкину, которая постоянно что-то спрашивала у Андрюхи. Она-то что нашла в нем? Васильев же – неудачник. Да и семья у него явно не такая богатая, как у Ксюши. Вместе они смотрятся – вообще улет! Разборчивая Рязанкина могла бы подобрать себе кого-нибудь и посолидней. Вон, у Гребешкова папенька – банкир, а у Волкова отец – известный актер. Все получше компания-то, чем безродный Васильев.

Да и зачем Рязанкиной устраивать тусню у себя? Это суетно и неудобно, а Ксюха любит комфорт, чтобы ее не беспокоили.

Почувствовав Олесины взгляды, Рязанкина несколько раз обернулась, а на перемене и вовсе подошла к ней, села на край парты.

– Что не так? – поинтересовалась она. Мыски новеньких туфелек несколько раз стукнулись о ножку стула.

– Ничего, – буркнула Маканина, пряча под парту руки с искусанными ногтями – рядом с ухоженной Рязанкиной она всегда чувствовала себя неуютно.

– Лиза сказала, что ты собираешься покупать торт. – Ксюша не смотрела на Олесю, так что ее стеснение осталось незамеченным. – Это хорошо. Галкин-то придет?

– Позовете, явится, – отодвинулась от нее Маканина.

– Ну, ладно. – Рязанкина легко соскочила с парты и ушла из класса.

Олесе все это перестало нравиться. Что они затевают? Очередной розыгрыш? Может, не пойти? А если все состоится? Нет, она обязательно должна там быть! Ей нужно показать, что ничего не изменилось, что дурацкая история с болезнью и Галкиным ничего не значит. Глупо было бы из-за такой ерунды попасть в разряд отверженных.


– Быковский!

Павел сидел на корточках около стены, в ушах у него были наушники, глаза закрыты, голова дергалась в такт музыке. Бегающие по периметру холла малыши постоянно спотыкались о него, но Павел, казалось, этого не замечал.

– Эй, Быковский! – Олеся коснулась его плеча.

– Дум-дум-дум-дум… – отозвался Павел, не открывая глаз.

– Ты завтра на вечеринку идешь? – Олеся почему-то была убеждена, что он ее слышит, даже сквозь наушники и музыку.

– Тарам, – отозвался Быковский.

– Все собираются. Ты ведь тоже будешь?

– Никуда я не пойду, – пропел Павел. – Лажа все это, – добавил он, открывая глаза.

– Почему? – Олеся на всякий случай оглянулась. Вдруг это не ей сказали?

– А, это ты? – Павел медленно вынул наушники, оттолкнулся от стены и поднялся. – Слушай, ты веришь в любовь с первого взгляда?

– Наверное, – пожала плечами Маканина. – Я пока что-то такого не встречала.

– А правда, что ангелы по земле ходят? – Быковский смотрел куда-то мимо Олеси, отчего казалось, что разговаривает он все-таки не с ней.

– Ходят где-нибудь. – Маканина с тревогой заглянула в глаза Павла. Были они какими-то странными – сухими и воспаленными. Не моргая, Быковский глядел прямо перед собой.

– Ходят, – вздохнул Павел. – Забей ты на эту вечеринку. – Он покрутил в руках наушники, отделяя левый шнур от правого. – Чего ты там не видала? Сиди дома, жуй морковку, здоровее будешь.

Прозвенел звонок, но Быковский его не услышал, вновь настроившись на музыку.

Глава пятая

Праздничный торт

Олеся все-таки решила идти не с пустыми руками. Выбрала в магазине самый большой торт, попросила перевязать его красивой ленточкой.

Торт – вещь полезная. С тортом можно куда угодно идти – хоть на день рождения, хоть просто так, в гости. Вряд ли Рязанкина устроит нормальное угощение, и вкусный десерт будет в самый раз. Только бы чашек на всех хватило.

Без десяти пять Маканина стояла около школы и прятала под зонтом круглую коробку, перехваченную голубой упаковочной тесьмой. Вокруг не было ни души. Только мокрые воробьи возмущенно чирикали на ветках сирени.

Никого. Даже собачники не гуляют.

Плохо.

Минутная стрелка перевалила через цифру двенадцать и поползла дальше. На секунду Олесе показалось, что все это уже было. Что она уже стояла и ждала, когда все придут. При этом часы просто не желали идти вперед. Секундная стрелка удрученно качала остроконечной головкой, размышляя, переходить ей с цифры «пять» на цифру «шесть» или еще немного здесь постоять.

Для полноты картины не хватает еще одного действующего лица.

Не успела Олеся об этом подумать, как «лицо» появилось.

Галкин вынырнул из-за угла. Был он без зонта и без шапки, поэтому выглядел слегка подмокшим. Серега сутулил плечи, пытаясь прикрыться от дождя, но даже поднятый воротничок куртки не спасал – холодная вода заливала за шиворот, и от этого Галкин был весь какой-то скукоженный и несчастный.

– Ха, ты, как всегда, ждешь! – обрадовался он, забираясь к Олесе под зонт и при этом выталкивая из-под укрытия торт. – А че никого нет?

– Ты знаешь, где живет Рязанкина?

Олеся злилась. Последнее время судьба постоянно сталкивала ее с Галкиным. Маканиной это не нравилось. Все-таки надо было послушаться умного Быковского и никуда не ходить.

– Рязанкина? – протянул Серега. – Живет где-нибудь.

– Ее телефона у тебя, конечно, нет? – без энтузиазма спросила Олеся.

– Почему это нет? – расплылся в довольной улыбке одноклассник. – У нас всегда все есть.

«Хоть какой-то плюс», – вздохнула Олеся. Обычно от Галкина не было никакой пользы.

– Вот! – Он достал из кармана мобильный телефон. – Нам Сидоров базу данных на всех сделал. Я сначала подумал – зачем она мне? А теперь, смотри, пригодилась!

Он медленно нажимал на клавиши, ища в записной книжке номер Рязанкиной. На лице его появилась довольная улыбка – нашел. Серега подмигнул Маканиной и приложил телефон к уху. Через секунду брови его съехались к переносице.

– Отключилась, – буркнул он, продолжая что-то разглядывать на маленьком дисплее. – Готовится. – Серега снова поднял свой мобильник к уху. – Ничего, сейчас найдем.

Дома у Ксюши тоже никто не подходил.

– Ломанулась по магазинам. – Галкин сунул телефон в карман. – Эх, и посидим сегодня. – Он хлопнул себя по пузу. С куртки полетели мелкие брызги.

Олеся была другого мнения, но промолчала. Желание идти на вечеринку у нее пропало, но хотелось довести дело до конца – прийти к Рязанкиной и высказать все, что она об этом думает.

– Звони Курбаленко, – приказала Маканина.

К телефону подошел Лизин папа, он сразу узнал Олесю.

– Убежала куда-то Лизавета, – весело доложил он. – Так вы разве не вместе?

– Вместе. Вон она идет! – отозвалась Маканина, давая отбой.

Конечно, никакая Курбаленко ниоткуда не шла. Это Олеся специально сказала, чтобы Лизку не подводить. Мало ли что та наплела родичам.

Так, ветреной подруги дома нет. Интересное кино получается! Если она пошла к Рязанкиной, то имеется некий шанс, что они договорились все приготовить вместе. Тогда понятно, почему обе не на месте. А если они готовятся, но не к вечеринке… Тогда не хватает еще одного персонажа.

– Звони Васильеву, – решилась Маканина. В голову лезла настойчивая мысль, что все это специально подстроено, и пока от этой мысли избавиться ей не удавалось.

– На сотовый? – Галкин сосредоточенно нажимал на кнопки.

– На домашний. Чтобы он не мог отвертеться.

Кажется, еще сигнал вызова не прозвучал, а трубку уже сняли. Это был Андрюха.

– Васильев! А где все? – Олеся не ожидала, что будет так рада услышать одноклассника. Но ей стало спокойнее. Это был пока единственный человек, который мог что-то объяснить.

В ответ Васильев разразился душераздирающим кашлем.

– Не знаю я ничего… Заболел, – прохрипел он. – Что-то мне хреново…

– Ну ладно, болей, – растерялась Олеся, давая отбой. Простуженный Васильев не только прийти на встречу был не способен, но и, конечно, ничего не знал. Так-так-так, еще интереснее!

– Вчера он не был похож на больного.

Галкин произнес вслух то, о чем Маканина и сама думала. Олеся кинула недовольный взгляд на одноклассника и отвернулась от него. По зонту с удвоенной силой забарабанил дождь.

– Как бы нам узнать адрес Рязанкиной? – пробормотала она вслух. Молча думать у нее уже не получалось. – Из журнала. Там все записаны. Но в школу нас никто не пустит. – За ее спиной что-то стукнуло, но Олеся не обратила на это внимания, вышагивая у здания школы туда-сюда. – Ксюха живет где-то за троллейбусным кольцом. Зачем-то мы к ней заходили с Курбаленко года три назад… У Лизы адрес тогда был записан на бумажке. Дома я не помню, но можно попробовать найти. Нужен хотя бы номер квартиры. Знать его может Лиза, но ее нет. Еще Васильев, но с дурной головы он может ничего не сказать. Цветочница! Да! Вот кто нам нужен. Они когда-то дружили и наверняка ходили друг к другу в гости. Галкин, звони Цветочнице, сейчас все выясним.

Над ее головой хлопнула рама. Олеся испуганно вжала голову в плечи, готовясь принять на свой несчастный зонтик, кроме дождя, еще и осколки стекла. Но сверху на нее обрушился только Серега.

– Где тут искать? – В руках он держал классный журнал в оранжевой обложке. Пока Маканина размышляла, где бы раздобыть адрес, Галкин успел побывать в школе.

– Ты как туда залез? – Олеся не могла решить – то ли ей восхищаться Серегиной находчивостью, то ли прямо на месте умереть от страха, что их сейчас засекут.

– Да ладно, – смутился Галкин. – В первый раз, что ли? Тут все окна от одного толчка открываются. Ну, ищи, где здесь адреса?

Олеся поколебалась – брать, не брать? Может, взять и треснуть Галкина тяжелым журналом по башке? Чтобы в следующий раз думал, прежде чем совершать подобные «подвиги».

Но Серега смотрел на Олесю такими широко распахнутыми наивными глазами, что ударить его показалось просто невозможным делом. Оставалось взять из его рук журнал и искать страницу с адресами.

Улица… Дом… Квартира…

– У тебя есть чем записать? – машинально спросила Маканина и сразу пожалела о своем вопросе.

– Сейчас принесу. – Галкин сделал шаг к распахнутому окну.

– Не надо! – испуганно взвизгнула Олеся. Не хватало, чтобы их все-таки заметили, ведь где-то в школе наверняка есть охранник! – Сейчас что-нибудь придумаем.

– А чего тут думать? – Серега потянул к себе журнал. – Рвануть страницу – и все.

Олеся прижала к себе журнал, чтобы Галкин не смог его отобрать.

– Ну, ты совсем, что ли? – только и смогла выдохнуть она. – Отойди! Я и так запомню.

Улица Белинского, дом 33/2, корпус 4-А, кв. 87.

Олеся прищурилась, готовясь совершить неимоверное усилие, чтобы вогнать в память эти несуразные цифры.

Журнал захлопнулся перед ее носом.

– Че напрягаться-то? – В этот раз Галкин оказался быстрее Маканиной. – С ним и пойдем. Потом я его на место закину.

Олеся вздохнула и тяжелым взглядом проследила, как журнал исчезает под мокрой галкинской курткой. Говорить она ничего не стала. Ей только хотелось, чтобы все это поскорее закончилось.

– Что замерла? – Серега уже шагнул прочь со школьного двора. – Пошли на троллейбусную остановку. Знаю я эту улицу. У тебя проездной есть?

Олеся засеменила следом.

На поиск Ксюхиного жилья они потратили час.

Дома, корпуса, подъезды…

Никто ничего не знал и не мог показать правильное направление. Они плутали в бесконечных лабиринтах дворов и вязли в непроходимых тупиках. Дождь настойчиво стучал по зонтику, напоминая, что погода не располагает к долгим прогулкам. Торт все больше оттягивал руку. Перепрыгивая очередную лужу, Олеся оступилась, нога мгновенно промокла, и теперь Маканина могла оценить разницу – приятная теплота левого ботинка и неуютная сырость правого. Пора было поворачивать домой.

– Ну, вот и он! – Над их головой на углу многоподъездного дома тускло горела табличка «33/2, корп. 4-А». Галкин смотрел на табличку с искренним удивлением. – И как я раньше не догадался! Он же с дробью, и по другой улице. – Серега посмотрел на окончательно промокшую Олесю. – Я тут рядом живу, – пояснил он.

Маленькая путаница с подъездами, и вот они уже поднимаются в лифте. Выходить пришлось на каждом этаже, чтобы отслеживать номера квартир. Восемьдесят седьмая обнаружилась на девятом.

– А Ксюши нет!

Судя потому, что на рязанкинской мамаше были сапоги, она только что пришла.

– Ксюша по субботам в бассейн ходит, как раз в пять часов. Может, вы встречаетесь в другом месте? Я не видела, чтобы Ксюша к чему-нибудь готовилась. Она и денег не просила…

У Олеси появилось сильное желание запустить тортом в спокойное лицо рязанкинской мамаши, хотя та ни в чем не была виновата. Но тут выступил вперед Галкин. Секунду он изучал мыски своих мокрых кроссовок, а потом жестом фокусника вытащил из-под куртки журнал.

– Вы тогда передайте это ей. – Голос его стал неожиданно хриплым. – Скажите, что пришли все по списку, но ее не застали. – Он сунул журнал в руки удивленной женщине и потянул застывшую Маканину за рукав. – Пойдем.

– А что это? – Рязанкинская мамаша еле удержала в руке тяжелую ношу. – Это Ксюшино?

– Она поймет! Да не стой ты! – рявкнул он на замершую Олесю. – Пол насквозь простоишь!

Он подошел к лифту и с такой силой вдавил кнопку вызова, что внутри механизма что-то заискрило.

– Вот зараза! – зло сплюнул Серега, выходя под дождь. – Кинули, значит, нас… Ладно.

– Давай еще раз позвоним. – Олеся одним пальцем пыталась удержать торт за веревку, остальными цеплялась за сумку, в которой безрезультатно искала зонтик – предмет поиска висел у нее на руке. – Они, наверное, поменяли место вечеринки, а нас не предупредили.

– Ага! Не предупредили они тебя! – фыркнул Галкин и добавил пару смачных ругательств, от которых Олеся сильно прижала к себе торт. Коробка не выдержала объятий и треснула. Мокрый зонт стукнул по руке, напоминая о своем местонахождении.

– Кричали – не докричались! – продолжал бушевать Серега, с досадой пиная ногами мокрые листья. – Шутники! Ну, я этому Васильеву в понедельник вставлю. Он у меня посмеется!

– Подожди! – До Олеси только сейчас начало доходить. – Значит, сегодня ничего и не готовилось? А я торт купила…

Так вот что означали все эти переглядывания и перешептывания, вот почему никто ни о чем не говорил! Да потому, что ничего и не должно было быть! Маканина сама своим вопросом подсказала Курбаленко идею с розыгрышем.

– Не пропадет твой торт! – Серега перехватил у Олеси коробку и широкими шагами потопал по лужам к дому напротив. – Не отставай!

Олеся завороженным взглядом смотрела, как ее собственность уплывает в моросливую даль.

– Куда?

Она побежала следом, словно привязанная невидимыми веревочками к своей коробке.

Вдвоем они пересекли спортивную площадку и вошли в соседний дом. Галкин поднялся на второй этаж, остановился около обшарпанной двери и кулаком постучал по потрескавшейся коже дерматина.

– Мог бы и звонок починить! – крикнули из недр квартиры и только потом открыли.

На пороге стояла высокая красивая девушка в коротком застиранном халате. Увидев Олесю, она ойкнула и скрылась в коридоре.

– Проходи. – Галкин сделал приглашающий жест, пропуская Маканину вперед. – Не пугайся. Это Танюха, моя сестра. Давай, давай, не стой! А то растаешь! – И он кивнул на лужу, которая уже натекла с мокрой Олесиной куртки.

– Зачем мы к тебе пришли? – Маканина не двигалась с места. Вот уж куда она не собиралась идти, так это домой к Галкину.

– Зачем люди в гости ходят? Чай пить!

– А ты меня приглашал? – Олеся опешила от такой наглости.

– Приглашал!

Галкин прошел по коридору и исчез за поворотом. Вместе с тортом.

Можно было, конечно, просто уйти. С какого перепугу ей здесь оставаться? Пусть они пьют чай без нее. Торт не пропадет – и на том спасибо.

Маканина сделала шаг вперед, чтобы позвать Серегу и попрощаться, но застыла, не донеся ноги до пола.

Не сказать чтобы Олеся жила очень хорошо. Ее крошечной квартире было далеко до хором Рязанкиной или трехкомнатного царства Курбаленко. Но такого она еще не видела.

В квартире царил невероятный кавардак. Создавалось ощущение, что жильцы куда-то поспешно собирались, переставляли цветочные горшки, раскидывали вещи да так все и оставили.

Маканина оперлась о стенку, чтобы не упасть, и на нее тут же свалился велосипед, предупредив о своем намерении бряцаньем звонка. Следом за ним полетели трубка пылесоса, сам пылесос и несколько курток с вешалки. Пока Олеся воевала с непокорной техникой, вся прихожая оказалась набита ботинками. Ей даже на секунду показалось, что это какое-то наваждение. Вот ботинок не было – а вот они уже валяются у нее под ногами.

Но объяснилось все просто. Пока Маканина пыталась заставить велосипед стоять вертикально, распахнулась дверца обувной тумбочки. Оттуда все это добро и вывалилось.

Через коридор пронесся мелкий карапуз. Прежде чем исчезнуть за поворотом, он жизнерадостно захохотал.

«Дурдом», – в сердцах подумала Олеся, отпихивая от себя коварный велосипед.

– Проходи, проходи. Я здесь все уберу, – раздался над Маканиной женский голос.

Олеся вздрогнула и подняла голову. Сначала ей показалось, что это Танюха. Переоделась и решила помочь гостье преодолеть все препятствия и попасть в кухню. Говорившая сделала шаг вперед, свет пыльной лампочки упал ей на лицо, и Олеся увидела, что это не Танюха, а кто-то другой, сильно на Танюху похожий.

– Мы тут с Сергеем… – пролепетала Маканина.

– Мать! – крикнул Галкин из кухни. – Это со мной. Мы чаю попьем, лады? Маканина, проходи. Можешь не разуваться, тапочек все равно нет. Куртку брось куда-нибудь и топай сюда.

– Проходи, проходи, – мягко повторила женщина, забирая у Олеси велосипед. – Все равно ты с ним не справишься.

Олеся пробормотала сбивчивые извинения и устремилась в кухню, забыв, что только что собиралась сделать обратное – уйти прочь. По пути она чуть не свернула книжный стеллаж, который занимал большую половину и без того узкого коридора. На кухне она влипла всем телом в мокрую простыню, висевшую под потолком. Из-под простыни вынырнул Галкин и, дернув Маканину за руку, усадил ее на лавку. Простыня осталась высоко вверху. Зато теперь можно было разглядеть стол. Вместо привычных хлебницы, солонки или тарелок на нем стоял большой аквариум с кем-то, копошащимся в стружках. На краешке стола пристроились две разнокалиберные чашки, у одной из них была отбита ручка.

Холодильник, увешанный магнитиками и разноцветными записками. Обвалившаяся кафельная плитка. Огромная алюминиевая кастрюля на плите. Заваленная грязной посудой раковина. Стопка относительно чистых тарелок на столешнице.

Маканина вспомнила о своем желании побыстрее оказаться на улице. Но путь к спасительному выходу ей преграждали велосипед и странная женщина. Поэтому она оставалась сидеть, совершенно расстроенная и потерянная.

– Держи! – Галкин поставил перед ней глубокую тарелку с большим куском торта. – Маленьких ложек нет, ешь большой.

Сказал он это так, словно есть торт из глубокой тарелки было чем-то само собой разумеющимся, а вот большая ложка вместо маленькой – это ненормально. Хорошо хоть, половник не предложил.

– Мать! – внезапно гаркнул Серега, и Маканина вздрогнула. В прихожей звякнул упавший велосипед. – Да оставь ты его, там гвоздь сломался.

Олеся затравленно оглянулась. Как же ей сейчас хотелось оказаться за тридевять земель, в тридесятом царстве, отгороженной двадцатью заборами от этого стола! Но приходилось сидеть на месте.

В кухню вошла галкинская мамаша. Серега глянул на нее и поморщился.

– Мать, без тебя справимся.

Женщина никак не отреагировала на эту грубость. Она внимательно смотрела на Олесю. Маканина встретилась с ней взглядами и на секунду выпала из реальности.

Мать Галкина была на удивление красивой! Эту красоту невозможно было описать. Нос, губы, тонкий овал лица, завитушки волос… Все вместе производило сногсшибательное впечатление. Теперь было понятно, в кого у Галкина этот отзвук внешней красоты – в мать. Красоту ее не портили даже седина и морщины.

– Сережа, перенеси все-таки аквариум в комнату. – Женщина забрала у Галкина упаковку с чайными пакетиками, с которой тот бился уже некоторое время – никак не мог снять прозрачную упаковку. – Это Васин зверь, вот и поставь его Васе на стол.

Догадавшись, что говорят о нем, зверек вылез из опилок и с опаской посмотрел на сидевших за столом. Был он похож одновременно на всех грызунов сразу. От кролика у него были круглые продолговатые ушки и сильные задние ноги, от суслика – длинный хвост с кисточкой, от хомяка – круглое пушистое тельце, только раз в пять больше.

– Пусть готовится, что его тоже когда-нибудь сожрут. – Галкин вырвал из рук матери открытую коробку, достал два пакетика и бросил их в чашки. Щелкнул, выключаясь, чайник. – Васька! – Мокрая тряпка перелетела через всю кухню и шлепнулась где-то в коридоре. – Не выкинешь этого грызуна, я тебя самого скормлю морским свинкам!

– Я тоже торт хочу, – раздалось в ответ из коридора.

– Набежало дармоедов! Стул тащи!

Серега покопался в мойке, извлек оттуда тарелку и шмякнул в нее очередную порцию торта.

Женщина все еще продолжала стоять около холодильника. Видимо, она привыкла к резкости сына и не обращала на нее внимания.

– Как твой вечер? – спросила мать, складывая руки на груди.

– Обломался мой вечер. – Галкин сел на табуретку и тут же стал на ней раскачиваться. – Мы решили перенести его в нашу кухню.

В недрах квартиры затрезвонил телефон. Призыв его был неубедителен, потому что трубку брать никто не спешил.

– Да! Это Маканина. – Серега ткнул ложкой, с которой только что слизнул кусочек торта, в сторону Олеси. – Я тебе про нее говорил.

– А, Оленька! – обрадовалась мама.

– Олеся, – привычно поправила Маканина.

– Сережа мне рассказывал, как вы в Ленинграде…

Закончить фразу она не успела. В коридор въехал стул, зацепился за стеллаж и застрял. Галкин-младший с громким пыхтением пытался продвинуть его вперед, но только бестолково стучал им о невидимую для него преграду.

Галкин вскочил, оттолкнув табуретку, и ринулся в коридор.

– Да подойти ты к телефону! – крикнул он в недра квартиры, выдергивая стул из засады. – Танюха, подними свой зад.

В полной тишине раздалась прощальная трель, и телефон смолк.

– Абонент недоступен, – отозвалась Танюха, и вслед за ее словами в комнате что-то обвалилось.

– Мать, не стой на пути! – снова прикрикнул на женщину Серега, проходя со стулом из коридора в кухню. Галкинская мамаша отступила к раковине, но из кухни не ушла.

Олеся вертела головой, не понимая, что происходит. Мать Галкина стояла, сложив руки на груди, и спокойно смотрела на сидевших за столом. Шустрый Василий уже пристроился на месте брата и ловко орудовал ложкой в его тарелке. Серега бухнул стул на крошечном пятачке пола между пакетами, кастрюлями и мешком с мусором, дал Василию подзатыльник и придвинул к себе другую тарелку.

– Ну, че, весело у нас? – подмигнул он ошарашенной Олесе, отправляя в рот здоровенный кусок торта. – Это еще тихо! Вот проявится Танюха, тогда заживем.

Словно услышав свое имя, в коридоре возникла Танюха.

– Да заберите вы свой телефон! – крикнула она, кидая в брата телефонной трубкой. Аппарат стукнулся о холодильник и обиженно звякнул.

– Откуда такое имя – Олеся? – Женщина переложила пару тарелок из стопки на столешнице в раковину и посмотрела на Маканину. – Что-то от Куприна…

У Олеси в голове опять произошло небольшое затмение. Она не понимала – что эта красивая спокойная женщина делает в подобном бардаке? Почему на нее все кричат и никто не слышит, что она говорит? Может, она ошиблась дверью и теперь не знает, куда ей деться?

– Да Ольга она! – вылез вперед Серега. – Это она уж так, выпендривается…

– Подожди! – Оставшиеся тарелки со звонким стуком переместились в раковину. На этом уборка, судя по всему, закончилась. – Куда ты все время торопишься? Может, у девушки есть свое мнение…

– Да ладно, – махнул ложкой Галкин. – Это она последние два года ходит со своим мнением, а до этого нормальной была.

– Ну почему же? – Олеся отодвинула от себя расковыренный кусок торта – есть она не могла. – Мне никогда не нравилось мое имя. Вот я и решила стать Олесей. По-моему, красиво.

– Ну, че она заливает! – Серега шарахнул ложкой по тарелке. – Выдумала тоже – красиво! Знаем мы все! У нее родители развелись, вот она в отместку им и поменяла имя. И то не по-настоящему, а понарошку. В журнале она все равно Ольга. Я сам видел.

С Олесей вдруг что-то произошло. Голова закружилась от ярости. Она с трудом сдерживалась, чтобы не запустить в Галкина остатками торта.

– С чего ты взял? – прошептала она, хватаясь за край стола.

– Да ладно! Че тут знать-то? Рассказал кто-то. – Галкин на секунду задумался. – А! Курбаленко твоя, кажется, и рассказала.

Ярость мгновенно сменилась тупой усталостью. Олеся откинулась к стене, с тоской посмотрела на болтавшееся над ее головой белье.

– Курбаленко?

Очень хотелось проснуться. Открыть глаза, повернуться на другой бок, зажмуриться и увидеть какой-нибудь новый – хороший – сон. Но проснуться не получалось.

Маканиной не хотелось выносить на суд одноклассников проблемы с семьей. Она до сих пор переживала развод родителей, считая, что во всем виновата мама. Когда все это произошло, Олесе было очень плохо, она даже в школу не ходила. Тогда же ей в руки попала книжка Куприна с очень красивым рассказом о том, как один человек предал другого. Ей понравилось. Она чувствовала себя как раз таким обманутым человеком. И тогда Маканина решила из невзрачной Ольги превратиться в прекрасную Олесю – так звали главную героиню.

В первый же день своего возвращения в школу она сообщила всем о произошедших переменах.

– А я имя поменяла, – сказала Маканина и чуть не задохнулась от собственной храбрости. – Пошла с отцом в загс и переписала. Я теперь Олеся.

Все на удивление легко с этим согласились, никому не было дела до маканинских страданий. Ребята стали звать ее этим красивым именем, а если кто-то забывался, то она не откликалась. Ей казалось, что Ольга навсегда умерла вместе с разбитым семейным благополучием.

С именем Олеся ей стало заметно легче жить. Беда закуклилась где-то внутри ее, а от нападений извне ее защищало новое имя. Да Маканину никто и не трогал. Даже отец согласился с такими переменами, ходил к директрисе, договаривался, чтобы дочку не трогали. Он всегда умел разговаривать с людьми. В конце концов, в журнале она оставалась все той же «Маканиной О.».

Правду о том, что никакого официального изменения не было, что это всего лишь попытка спастись от родительских скандалов, знал один человек. Лучшая подруга – Курбаленко. Хоть с кем-то Олесе надо было обсудить свои проблемы, иначе она сошла бы с ума. Эта тайна честно пролежала в Лизиной душе два года.

Срок хранения истек.

Видимо, до Галкина, наконец, дошло, что он ляпнул что-то не то, поэтому он замолчал, опустив глаза в тарелку.

– Это хорошо, что ты сегодня зашла, – заполнила образовавшуюся паузу Серегина мама. – Суббота – самое время для гостей. Сережа рассказывал о том, как в Петербурге вы не поехали на кладбище и весь день провели вместе.

– Мать, помолчи, а, – перебил ее Галкин.

«Сережа? Это она о ком?» – мелькнуло в голове Олеси. Это простое домашнее имя никак не вязалось с парнем, сидевшим напротив нее. Это был Серега Галкин, в лучшем случае Серый, но никак не Сережа.

– Будет хорошо, если вы подружитесь, – продолжала говорить женщина. – Наш папа редко бывает дома, он очень много работает, и Сереже не хватает общения…

– Мать! – рявкнул «Сережа».

Из-под холодильника затрезвонил телефон. На звук никто даже головы не повернул.

– Да возьми ты, наконец, эту дурацкую трубку! – крикнул Галкин, перегибаясь через стол. В ответ в комнате что-то опять упало.

– Сережин отец – крупный ученый, – продолжала вещать женщина, не обращая внимания, что ее никто не слушает. – Правда, сейчас он временно работает не по специальности, но это ненадолго. Специалисты такого уровня, как он, обязательно когда-нибудь понадобятся…

– Заткнись ты с эти отцом! – подался вперед Галкин. – Никого не интересует, че он там делает. Сидит на своей стоянке – и пусть сидит!

Олеся не выдержала. Слишком много потрясений для одного дня – сорванный вечер, предательство подруги, неожиданные гости, хамство Галкина. Она выбежала в коридор, отбросила загородивший выход велосипед, схватила куртку с сумкой и выскочила на лестничную клетку.

В эту секунду ей очень хотелось кого-нибудь стукнуть.

– Эй, чего ты?

Была слабая надежда, что Галкин останется дома или хотя бы не сразу сообразит, что произошло. Но на этот раз он оказался шустрым.

– Мать так обрадовалась, что ты пришла, а ты сразу уходишь! Могла бы и посидеть.

– Что ты ко мне привязался? – закричала Олеся, и ей понравилось, что она наконец-то может себя не сдерживать. – Я видеть тебя не могу! И не подходи ко мне больше! И записки не шли! Шли их лучше Курбаленко, пускай она тебе на контрольных помогает!

Маканина побежала вниз по ступенькам с твердым намерением сказать еще какую-нибудь гадость, если Серега ее сейчас догонит.

– Какая встреча!

Дождь продолжал накрапывать, но это не помешало собраться на площадке внушительной компании – Васильеву, Рязанкиной и Курбаленко. Они сидели в песочнице под грибком и ели мороженое.

– Тили-тили-тесто! Жених и невеста! – Андрюха развел руки, изображая крайнюю степень удивления. – Вот уж не думал, что вы сойдетесь!

– Ты уже выздоровел? – тихо спросила Олеся. – И мороженое ешь? Врачи не запрещают?

– Пришлось встать, раз без меня вы теряетесь, – легко отбил Олесину колкость Андрюха. И сразу же перешел в наступление: – Тебя невозможно найти – куда ни позвоню, говорят: была, но ушла. Знаешь, как это называется?

Маканина покачала головой.

– Неуловимый Джо, – торжественно сообщил Васильев. – А знаешь, почему он неуловимый? Да потому что никому не нужен! – закончил он под довольные ухмылки Лизы и Ксюши.

– Зачем ты мне звонил? – Олеся не могла оторвать взгляда от улыбающегося лица Курбаленко. Как после всего произошедшего Лиза может спокойно смотреть ей в глаза?

– Все отменилось, детка, – продолжал вещать Андрюха, не замечая, что перегибает палку. – Мы всех успели предупредить, кроме тебя.

Олеся на секунду зажмурилась, чтобы действительность с наглым Васильевым перестала перед ней маячить, как в дурном сне.

– Галкин тоже не знал, – прошептала она.

– Что Галкин? – театрально всплеснул руками Андрюха. – Галкин там же, где и ты. И если бы мне удалось тебя предупредить, то и он узнал бы, непременно. Но, я вижу, трагедии не произошло. Вы не знали и неплохо провели время вместе. – Он лукаво глянул на Олесю. – Надеюсь, все получилось?

– Да пошли вы!

Олеся оттолкнула Васильева и зашагала прочь. Это чем-то напоминало болото – чем отчаяннее пытаешься выбраться, тем сильнее засасывает. Чем больше доказываешь, что никаких отношений у них с Галкиным нет, тем сильнее убеждаешь окружающих в обратном.

Черт, как же ей хотелось объяснить, что все это не так! Хотелось крикнуть, что они не правы. Что с Галкиным ее просто сталкивает судьба и, если бы не их фокус с отменой вечеринки, не было бы повода для идиотских разговоров.

Уже поворачивая за угол, Олеся на мгновение оглянулась.

Галкин стоял вместе со всеми под грибком и с улыбкой о чем-то рассказывал. Наверное, в красках живописал, как Маканина все его семейство накормила тортом.

Трепу теперь в школе будет… А еще говорил, что порвет Васильева на кусочки за его шуточки. И что? Незаметно, чтобы он собирался Андрюху трогать. Стоят, мило беседуют. Ох, мужики, все у вас так, сначала наобещаете, а потом… Да ну вас всех!

Глава шестая

Не время для шуток

Очень хотелось, чтобы этот сумасшедший день быстрее закончился. Он был каким-то бесконечно длинным.

Суббота… И почему все это выпало на субботу?

Утром, еще лежа в постели, Олеся долго придумывала, в чем пойдет на вечеринку. Потом мучительно выбирала торт, ей хотелось купить самый лучший. Вот идиотка, зачем она придумала этот торт! Ведь сказали ей – ничего не надо. Нет, поперлась, откопала самый красивый, с кремовым за́мком, долго уговаривала продавщицу, чтобы завязали его не веревкой, а ленточкой.

Тьфу, дура! Хотела показать, что ничего не произошло – все, как раньше, до этой сто раз проклятой поездки в Питер.

Показала, нате вам! Торт сожрал Галкин, она стала посмешищем, и теперь непонятно, как на нее будут смотреть одноклассники.

Маканина вспомнила, как она промочила ноги и как вместе с холодом в ее душу пробралась и теперь поселилась там навсегда сырая обреченность.

Это чувство уже было с ней, когда она ждала около школы.

Когда шла к дому Рязанкиной.

Когда сидела в гостях у Галкина.

И только дома, сняв ботинки, она поняла, что устала, замерзла, проголодалась.

Чтобы развеять свое грустное настроение, Олеся забралась в ванну, отогрелась под обжигающим душем и, не вытираясь, влезла в банный халат.

– Папка! – влетела она на кухню. – У нас есть, что поесть?

Отец поднял глаза от очередного умного журнала – ее папа читал только медицинские журналы и только на английском языке.

– Тебя разве не покормили в гостях? – На лице отца не было и тени удивления. Он лишь хотел уточнить – голодна его дочь или нет. Он никогда не лез в Олесины дела. Уточнял, не более.

– А гостей не было! – радостно сообщила Маканина, с ногами забираясь на отцовскую тахту – кухня была местом обитания папы, Олеся жила в комнате. – Все отменилось! Мне, кстати, никто не звонил?

Звонили. Два раза.

Сначала Курбаленко. Сразу же, как только Олеся ушла.

И Васильев. Где-то через час.

– Вот, хорош гусь! – фыркнула Олеся, отрезая себе кусок хлеба и придвигая банку с вареньем, летний подарок от бабушки. – Через час! Да я уже около школы была! Зачем звонить-то? И правда – больной! Причем на голову. Мне еще Быковский советовал никуда не ходить. Надо иногда слушать умных людей!

– Надо, – согласился отец и улыбнулся. После того как от них ушла мама, отец стал очень скупо улыбаться. Одними губами, вернее даже, лишь уголками губ. Чуть дрогнут – и застынут. Вот и вся улыбка. А глаза все такие же, серьезные.

– А Лизка тоже хороша! – не забывая делать себе бутерброды, болтала Маканина. – Представляешь, она все знала и мне не сказала.

– Представляю, – устало кивнул отец.

– А я еще торт купила…

Дзинь, дзинь, – напомнил о себе дверной звонок.

– Это к тебе? – В лице отца появилось беспокойство. Он не любил гостей, не любил всего того, что отвлекало его от работы. Поэтому Олеся старалась к себе никого не приглашать. Разве что Лизу. Но это теперь в прошлом.

– Курбаленко пришла извиняться! – крикнула Маканина, берясь за дверную ручку. А мысленно подумала: «Что это я так развеселилась? Неужели и правда все плохое заканчивается?»

И даже в зеркало глянула, что старалась делать пореже – своим отражением она вечно была недовольна. Но сегодня после прогулки под дождем, после душа на ее всегда бледных щеках даже румянец появился. Вот тебе и ноябрь месяц!

Щелкнул замок.

На пороге стоял улыбающийся Галкин.

– Ты так быстро убежала! – Он бесцеремонно шагнул в прихожую и стал оглядываться. – А что, у вас неплохо.

– Ты зачем пришел?

Настроение мгновенно испортилось. Олеся боролась с диким искушением вытолкать Галкина за дверь. Но вот так с ходу кидаться на человека было как-то неудобно.

– Так я и говорю – че бегаешь? Я «до свидания» сказать не успел. Да и вообще – ты зонтик забыла.

В руках у него действительно был Олесин зонтик, с него капала вода.

– Кто там? – Отец выглянул из кухни.

– Это… – Олеся схватила Галкина за руку и повлекла за собой. – Это Быковский, – крикнула она в сторону кухни. – Он сейчас уйдет! – Она протащила Серегу по коридору и втолкнула в свою комнату. – Ты зачем приперся? – зло посмотрела она на незваного гостя.

– Я же говорю – зонтик принес. – Галкин по-деловому прошелся вдоль стены, разглядывая фотографии. – А че ты меня Быковским обозвала? Папаньки боишься?

– Как ты узнал, где я живу? – Олеся готова была убить бестолкового одноклассника. Какого лешего его сюда принесло?

– Мне Курбаленко сказала. – Галкин щелкнул по носу игрушечную собачку, сидевшую на столе, взял в руки фотографию в рамке.

– Ты небось вместе с ними сюда и пришел? – Маканина вырвала у него фотографию и швырнула ее на кушетку.

Лето. Дача Курбаленко. Они с Лизой сидят на грядках, в руках у них большущие спелые ягоды клубники. Снимок этого года.

– Ну да. – Галкин остановился около книжных полок, склонил голову, читая названия. – Лизка все спрашивала, сильно ли ты переживала, что никто не пришел.

– И что же ты сказал?

Олеся подошла к окну. На лавочке кто-то сидел. Отсюда, с восьмого этажа, да еще при свете уличного фонаря, видно было плохо, но она готова была поклясться, что там – Рязанкина, Васильев и Курбаленко. Ждут, чем все закончится. Цирк устроили, а себе заказали билеты в первом ряду!

– Сказал, что на фиг нам сдалась их вечеринка, мы неплохо у меня посидели. Торт был вкусный. Они много потеряли, что не захотели встречаться.

«Господи! – взмолилась Олеся. – Ну, почему ты создаешь таких идиотов?» А вслух спросила:

– Все?

– Ну да. – Галкин вернул на место книжку и задвинул стекло на полке. – Они просили, в следующий раз, когда мы соберемся ко мне, их тоже позвать.

– Непременно!

Олеся оторвалась от окна и глянула в улыбающееся лицо Галкина.

– А ты че? Здесь живешь? – развел он руками. – Тесновато. А батя где?

– В кухне, – бросила Олеся, соображая, как бы поскорее выпроводить Серегу. Выталкивать такого здоровяка бессмысленно – если упрется, его не сдвинешь с места. Еще шуметь начнет. Придется потом все отцу объяснять.

– Во как! А я думал, вы вместе с батей, в одной комнате.

– Щаз!

Нет, намеков он не поймет, лучше в открытую.

– Все посмотрел? Тогда иди отсюда!

– Ну да, – закивал головой Серега, делая шаг в сторону двери. – Ну, я, если чего, позвоню.

– Слушай, Галкин, – не выдержала Олеся. – Ты, если что, позвони Курбаленко. Я смотрю, она к тебе неравнодушна? Скоро станешь поверенным всех ее сердечных тайн.

– Не, ну, я че? – растерялся Серега.

– Вот именно, что ниче! – Маканина начала наступать на него, и Галкин был вынужден попятиться. – Не подходи ко мне больше, понял? Все, топай!

– Да ладно тебе! – Серега бочком пробрался к выходу. – Подумаешь – кинули… Впервой, что ли? День побесятся, а завтра все забудут.

На этом многообещающем «завтра» он и закрыл за собой дверь.

– Лель! – позвал отец.

От этого имени в душе у Олеси поднялся такой ураган, что она готова была стены крушить.

– Папа! – закричала она, сжимая кулаки. – Ну, в чем дело? Я же просила не звать меня этой собачьей кличкой! Тогда уж лучше свистеть, и я буду прибегать на задних лапках – так на так и выйдет! Я не обязана страдать из-за отсутствия у вас с матерью фантазии!

– Это кто был?

Истерику дочери отец, как всегда, оставил без внимания.

– Кому надо, тот и был! – Олеся попыталась скрыться в своей комнате.

– Это Галкин? – Отец не спешил ее отпускать.

– Ну, Галкин. – Маканина потянула дверь на себя, но на ее руку легла широкая ладонь отца.

– Не нукай! – Он недовольно нахмурился. – Какие у тебя дела с Галкиным?

– Никаких у меня с ним дел нет! – Олеся пересекла прихожую и схватила с тумбочки зонтик. – Вот, забыла у него. Серега принес. Понимаешь, дождь на улице шел. Или ты хотел, чтобы я промокла?

– Ты была у Галкина в гостях?

Вот дура! Нашла, о чем рассказывать!

В эту секунду Олесе очень хотелось провалиться сквозь землю. Там же, под землей, отправиться в сегодняшнее утро и прожить этот день заново, никуда не выходя, ни с кем не встречаясь, ничего не делая.

Отец не давал ей даже спрятать глаза – он взял Маканину за плечи, и голову пришлось поднять.

– Кажется, ты собиралась на вечеринку с Лизой? – медленно спросил он.

– Все отменилось. – Теперь Олеся тщательно подбирала слова, чтобы не ляпнуть что-нибудь лишнее. – И пока мы с Галкиным искали, где живет Рязанкина…

– Ты с ним ходила по улицам?

Черт возьми! У нее сегодня день сплошных непониманий!

– Никуда я с ним не ходила! – Олеся смотрела в выцветшие глаза отца и не находила слов, чтобы ее правильно поняли. – Он меня сам к себе привел!

– Насильно? Ольга, он тебя заставил к нему пойти?

– Папа! – взвыла Олеся. – Никто никого не заставлял ничего делать! Мы сидели с его мамой, пили чай. Разговаривали. Больше ничего.

– Он что, тебе нравится?

Олеся вновь посмотрела в лицо отца и поймала себя на мысли, что не узнает его. Вроде он остался таким же, как и последние пятнадцать лет. Разве что за прошедшие после развода два года еще больше поседели волосы, да вокруг глаз морщинок стало больше, да скулы чуть сильнее обвисли. Но вот она сейчас смотрела на это родное лицо и понимала, что видит его таким впервые.

– Папа! – Олеся набрала в грудь больше воздуха, но нужных слов в голове не нашлось.

– Оля, ты понимаешь, что это за человек? Его вся окрестная шпана знает. Ты представляешь, с кем ты связалась?

– Я не хочу ничего слышать! – Олеся шарахнулась назад, затыкая уши ладонями. – Перестаньте меня постоянно сводить с этим Галкиным. Что он вам так всем сдался?

– Для начала прекрати орать! – Отец схватил метавшуюся по коридору дочь за руку и ввел на кухню. – Я с тобой разговариваю, а не с внезапно свалившимся в нашу квартиру инопланетянином. А когда успокоишься, ответь нормально, без крика. Ты стала общаться с Галкиным?

– Это он стал со мной общаться, – буркнула Олеся. – Ну, после Питера. Я тебе рассказывала. Только не надо ничего выдумывать! Он мне безразличен. Не знаю, что у него в башке, что он себе решил, но я не собираюсь с ним дружить. А тем более влюбляться!

– Значит, в нашем доме он больше не появится?

– Я не могу предугадывать стихийные явления. – Ей все меньше и меньше нравился этот разговор. Она терпеть не могла, когда на нее начинали давить. Да еще после всего, что пришлось за сегодня пережить! – Он какой-то чокнутый. Не слышит, что ему объясняют. Я ему говорю – не ходи за мной, а он идет.

– Поэтому с ним и не стоит общаться, – кивнул отец. – Ты меня понимаешь? Держись от этого Галкина подальше. Сама видишь, он не понимает, что делает. Вот и пусть он занимается своими делами отдельно от тебя. Это понятно?

Олеся сидела на тахте. Отец стоял рядом. Он не нависал над ней, не кричал. Но от одного его вида Маканиной отчего-то было не по себе. Отец впервые так с ней разговаривал. И она впервые не хотела подчиняться.

Даже если отец прав! Он не должен ей приказывать.

– Ладно, – выдавила из себя Олеся, борясь с желанием пойти к телефону, набрать номер Галкина и поинтересоваться, благополучно ли он добрался до дома. Назло отцу. Назло Курбаленко и ее компании!

Но она не стала этого делать. Только отвернулась, чтобы больше не смотреть в эти выгоревшие от сложностей жизни глаза отца. Хорошо ее мамашке – взяла и смоталась. А Маканиной теперь жить, мучаться, выслушивать все эти нравоучения…

– Тогда неси тарелки, – уже более миролюбиво произнес отец, – будем пить чай. Я торт купил.

Ага, как раз торта ей сейчас и не хватало!

Совместное чаепитие их немного примирило. Но потом они разошлись по углам, отец взялся за журнал, а Олеся добралась-таки до своей комнаты. Закрыв за собой дверь, она сразу шагнула к окну.

На улице никого не было. Наверное, трое приятелей проводили Галкина до дома, убедились, что больше он к Маканиной не побежит, и разошлись. Концерт окончен.

Как же все глупо…

Хорошо, что впереди воскресенье, и очередные разборки откладываются до понедельника.

Целый день… Динь-дилень. А потом – следующая неделя, и все по новой. Как же не хочется идти в школу… Что бы такого придумать? Может, заболеть на недельку? Пусть без нее разбираются. Вон, Сидоров, чуть что – сразу больным сказывается. А она чем хуже?

Хотя всю жизнь не проболеешь. Придется когда-нибудь и выходить. Нельзя же постоянно прятаться и с ужасом ждать очередного понедельника?

Маканина села за стол, стиснула руки. Что бы такого придумать? Она потрогала изрезанные фотографии. Как неудачно они тогда перед Курбаленко выпали! И зачем она их с собой взяла?

Фотографии! Точно!

Еще не успев как следует все продумать, Олеся кинулась к телефону.

– Аня, привет! – затараторила она в трубку. – Чем занимаешься?

– Фотографии подписываю, – неуверенно произнесла Смолова. – Олеся, это ты? А я тебя и не узнала. Богатой будешь!

– Ну, богатой так богатой, – легко согласилась Маканина. Она готова была потом стать какой угодно, лишь бы зародившийся в ее голове план осуществился. – Ты что завтра делаешь?

– Не знаю, – протянула Смолова. – Если будет хорошая погода, пойду в парк. Туда приходят лошадки, на них малышей катают. А еще белки бегают. Если им дать орешек, они близко подойдут и позволят себя сфотографировать.

– Ага, белки – это круто, – бодро отозвалась Маканина. – А то давай вместе? У меня есть гениальная идея, как правильно использовать твой фотоаппарат.

– Ты хочешь у меня взять фотоаппарат? – судя по голосу, перспектива расстаться со своей техникой Аню напугала.

– Нет, я хочу взять фотоаппарат вместе с тобой, – хихикнула Олеся. – Он у тебя как, хорошо приближает?

– Нормально, – Смолова перешла на шепот. Так и представлялось, что от испуга она сейчас полезет под стол.

– Вот завтра и проверим.

– А что мы делать будем? – жалобно пискнула Аня, словно уже простилась со своим ценным фотиком.

– Пойдем на фотоохоту! – торжественно произнесла Маканина. – Встречаемся в одиннадцать, около школы.

Прежде чем идти, надо было подготовиться. План ее был простым. Пока могучая троица придумывает очередную каверзу, она нанесет предупреждающий удар – перессорит их. Тогда Васильеву, Рязанкиной и Курбаленко будет не до нее. Между собой бы разобраться!

– Алло! Галкин! – бодро закричала она в телефонную трубку на следующее утро. – Как вчера погуляли?

Олесю слегка трясло в предвосхищении сегодняшнего дня. Сколько можно сидеть и бояться? Ничего, она этой могучей троице устроит веселый денек!

От мыслей об этом хотелось облизнуться и сглотнуть слюнки.

– Маканина, ты, что ли? – ахнул Серега. – А я думаю, кто это в такую рань? Танюха, зараза, ушла и прямо под ухо мне телефон подсунула. А тут – ты! Я чуть не оглох…

– Ты сегодня дома будешь? – Олеся торопилась, ей было не до разборок в семье Галкина. – У тебя балкон куда выходит?

– Во двор, – растерялся Серега. – А че, уже понедельник? Вчера ж суббота была.

– А что – суббота? – смутилась Маканина. Галкин своим тугодумием мог кого угодно сбить с толку. – Эй, просыпайся! Воскресенье на улице. Я сейчас к тебе вместе со Смоловой приду.

– А что Смолова? – внять совету и проснуться Серега не пожелал.

– Ты торт весь съел? – Олеся закатила глаза. Все-таки отец был прав, с Галкиным связываться не стоило. Но сегодня без него не обойтись. – Или ты не хочешь, чтобы мы к тебе пришли? Ты же звал!

– Там что-то Танюха ела. Может, че и осталось. – В трубке было слышно, как заскрипела кровать – Галкин все-таки решил встать и проверить, что у него творится в кухне.

Маканина посмотрела на экран телефонной трубки. А он неплохо спит! Уже одиннадцать. Самое время начинать операцию «да здравствуют папарацци».

– Отыщи, что осталось, вымой три чашки и освободи подходы к балкону. Мы у тебя будем через двадцать минут.

Что-то объяснять сонному Галкину было бесполезно. Главное, не давать ему расслабиться. А то еще откажет, и весь план пойдет насмарку.

– А че балкон? – сопел в трубку Серега, но Маканина дала отбой. Она знала, что именно хочет сделать, но пока не придумала, что сказать людям, которые требуются для выполнения ее замысла.

– Ты сегодня куда? – выглянул в коридор отец.

– С Аней Смоловой пойду в парк, белок кормить, – не моргнув глазом, соврала Олеся.

– Да, в парк, – подозрительно легко согласился отец и ушел в кухню.

Так, одно препятствие преодолено. Путь на улицу свободен! Теперь надо не спугнуть Аню. Если ей что-то не понравится, она вполне может развернуться и уйти.

Смолова с вытянутым от испуга лицом ждала ее около школы.

«Да, армия у меня подобралась что надо: один без остановки тупит, другая боится», – мысленно хмыкнула Маканина и набрала в грудь побольше воздуха – говорить придется долго.

– Понимаешь, – начала Олеся, обнимая одноклассницу за плечи. – Я хочу к Новому году выпустить стенгазету, чтобы на ней были фотографии всех-всех из нашего класса. – Она перевела дух, огляделась – рядом никого не было, – и принялась самозабвенно врать дальше: – Только фотографировать их надо, не когда они об этом знают и ждут, а внезапно. Тогда самые классные фотки получатся. Согласись, а!

– Наверное, – неуверенно кивнула Смолова и перестала дрожать. – А где мы будем всех искать?

– Я знаю одно место, откуда мы точно сфоткаем двоих, а то и троих! – приободрила свою новую подругу Маканина. – Да ладно, не дрейфь! После этого мы звездами станем! Это ж какое дело хорошее! А начнем мы с Рязанкиной. Она скоро появится.

– Где? – Аня еще крепче прижала к груди фотоаппарат.

– Пойдем, пойдем! – подбодрила ее Олеся. – Со мной можно ничего не бояться. Это будет покруче, чем белочек в парке снимать!

Вчера Маканина зареклась не подходить близко к дому Галкина. Сегодня об этом зароке можно было забыть.

Серега ждал их на балконе.

– Девчонки! – завопил он на весь двор, как только они показались из-за угла. Олеся втянула голову в плечи. Еще не хватало, чтобы на этот трубный зов прибежала Рязанкина!

– Мы идем к нему? – округлила глаза Аня.

– Не к нему, а на его балкон! – Маканина твердой рукой пресекла попытку Смоловой улизнуть, крепко взяв ее за локоть. – Не бойся, он не кусается. Наоборот, тортом нас угостит. Ты же не боишься грызунов? – Аня помотала головой. – Ну вот, а у них живут сразу два грызуна, один в аквариуме сидит, другой по квартире бегает. – Под вторым она имела в виду Галкина-младшего.

Дверь квартиры была призывно распахнута, даже велосипед из прихожей убрали. Что же, к приходу гостей здесь подготовились.

– Дашь Ане своего хомяка пофоткать? – с порога перешла к делу Олеся. – А потом мы у тебя на балконе немного посидим, птичек поснимаем.

– Каких птичек? – казалось, что от мысленного напряжения в лохматых Серегиных волосах сейчас пробежит искра. – Голубей, что ли?

– Что ли!

Олеся уже привычной дорогой сразу повела Аню в кухню. Здесь и правда стояли три большие пол-литровые чашки, помятые остатки торта бесформенными кучками лежали в блюдцах. Хм, у них и блюдца есть? Вот это новость! А чайные ложечки?

Чайных ложечек не оказалось. На столе нашлись только вилки.

Шиншилла (а это была именно она, об этом девочкам поведал вынырнувший из глубины квартиры Василий) вылезла посмотреть на это чудо – убранный стол и чистые чашки.

Увидев зверька, Аня забыла о своей застенчивости, заахала и достала из сумки фотоаппарат. Галкин с уважением посмотрел на тяжелую технику в ее тонких руках. Фотоаппарат оказался большим (и как Маканина раньше этого не замечала?), с сильно выдающимся вперед массивным черным объективом, тяжелым корпусом и торчащей вверх вспышкой. Да, этот фотик был не чета мыльницам, которыми пользовались ребята. Снимки должны получиться о-го-го какие!

Загипнотизированный ярким блеском вспышки, зверек застыл, а вместе с ним – его хозяин, открыв от изумления рот. Серега к чудесам техники остался равнодушен. Он вяло шлепал чайным пакетиком в чашке.

– Ну, как ты? – хмуро спросил он, не поднимая глаз от стола.

– За-ме-ча-тель-но! – по слогам произнесла Олеся, стараясь на Галкина не смотреть. – А где твоя мама? – только сейчас она заметила, что в кухне они все еще одни.

– Ушла с Танюхой пальто покупать, – говорить об этом Сереге не хотелось. – Че вы тут снимать-то собрались?

Маканина закусила губу.

Как бы ему об этом получше сказать? Галкин, конечно, тормоз, но не дурак, его сказкой о стенгазете не обманешь.

Олеся молчала. Серега хмуро смотрел на нее. Щелкал фотоаппарат. Зверьку, наконец, надоело позировать, и он залез в груду опилок.

– Ты, это… – Галкин откашлялся и таким же хмурым взглядом посмотрел в окно. – Если что, скажи, я за тебя любому морду начищу. Обижать никому не дам!

От неожиданности этого заявления Маканина отвела взгляд и встретилась с удивленными глазами Смоловой. Наверное, она была единственным человеком в классе, кто не знал всю эту историю с вечеринкой и Лизиными наговорами. Аня смущенно потупилась и стала нажимать разные кнопки на фотоаппарате.

– Спасибо, конечно, – заторопилась Маканина, понимая, что этот разговор может далеко зайти. – Но пока ничего не надо. Я, если что, и сама справлюсь. Смолова, шевелись, а то всех птичек пропустим.

Аня оторвалась от небольшого экранчика, на котором мелькали отснятые кадры, и непонимающе посмотрела на одноклассников.

– Стенгазета! – придушенным шепотом произнесла Олеся и сделала такие страшные глаза, что Смолова сразу все вспомнила и вскочила.

– А еще придешь? – маленький Васька с завистью смотрел на фотоаппарат в Аниных руках. – Надо Васе фотографии показать. – И он кивнул в сторону шиншиллы.

– Ты его своим именем назвал? – решила уточнить Олеся. Выходит, она оказалась права, в доме Галкина два грызуна и оба – Васи. Один спиногрыз, другой – орехогрыз.

– Шевелись! – потянула она Смолову за собой, иначе Аня так бы и наблюдала за перемещением зверька по аквариуму. Видимо, общение с Васями доставляло ей небывалое удовольствие.

Комнат в квартире Галкина оказалось две, одна из них проходная. Они протиснулись по узкому проходу, по заваленной книгами дорожке между пианино и шкафом, делившим комнату на две части, потом перелезли через оказавшиеся на дороге два стула («Это Танюха свою комнату баррикадирует»), в темноте, на ощупь прошли по узкой тропинке между двумя кроватями и добрались до балкона.

Здесь было, на удивление, просторно, стояло сломанное кресло, под ним валялась кучка пивных бутылок. Рядом с балконом росла береза. Листья на ней уже облетели, поэтому двор она не загораживала. Наоборот, сквозь ее тонкие ветви все было хорошо видно. Олеся послала Галкина за пледом – через минуту пребывания на улице Смолова снова начала дрожать, а сидеть им, может быть, придется долго. Серега ушел и пропал, так что Маканина смогла спокойно объяснить, чего она хочет.

– В доме напротив живет Рязанкина. К ней непременно сегодня придет Васильев. Вот мы их вдвоем и заснимем.

– А других мы где будем искать? – без всякого воодушевления спросила Аня и шмыгнула носом.

– Все, кто нужен, будут здесь. – Олеся постаралась вложить в свой голос как можно больше уверенности. Но она и сама уже не знала, как распутаться с Аней. Ведь потом надо будет как-то эти снимки забрать, напечатать и успеть сегодня же подкинуть в почтовый ящик Курбаленко.

Ничего толкового в голову не приходило, поэтому Маканина уставилась во двор.

Сначала пробежали две девочки с собаками, мамаша с коляской прошла в сторону парка, высокий худой пацан минут десять простоял под окнами, глядя куда-то вверх, а потом покачал головой и ушел, печально ссутулившись. С верхних этажей упала бутылка. Она громко хлопнулась об асфальт, спугнув стаю ворон. На рассыпавшиеся осколки тут же слетелись голуби, и Олеся мысленно хихикнула, потому что Аня действительно стала их фотографировать. Но вот голуби взвились вверх, метнулись туда-сюда по двору и уселись на козырьке подъезда, с любопытством глядя вниз, на появившегося человека. А человек прошел мимо подъезда, пролез под деревьями, откуда через секунду раздался звонкий свист. Голуби шарахнулись в разные стороны, задевая друг друга крыльями. Свист повторился. Очумевшие от страха птицы забились в воздухе и бросились в разные стороны. Наверху хлопнуло окно, и Олеся в какой раз удивилась фантастическому несоответствию – стильная манерная Ксюша позволяла вызывать себя на улицу свистом! Кому в школе расскажешь – не поверят.

А тем временем Васильев выбрался из кустов, отряхнулся и, попинывая ногами осколки, принялся прогуливаться взад-вперед перед подъездом.

– Давай, – прошептала Маканина, боясь, что Андрюха ее услышит.

– Но он же ничего не делает, – удивилась Аня, отрываясь от экранчика, на котором мелькали голуби.

– Когда начнет, поздно будет! У тебя же не пленка, что жалеешь?

Смолова начала покорно нажимать на кнопку.

Из подъезда Рязанкина вышла не спеша, на секунду застыла в дверном проеме, словно специально позировала для Смоловой, и только потом подошла к Васильеву. Мгновение она смотрела на него снизу вверх. Вдруг Васильев порывисто наклонился и поцеловал ее в губы. Не ожидавшая этого Рязанкина качнулась в сторону. Андрюха перехватил ее за спину и поцеловал еще раз. Больше Ксюша не сопротивлялась.

Вдалеке заорала сигнализация, по улице протарахтела машина. Но в это мгновение во двор никто не вошел, словно побоялся спугнуть важный момент.

Щелканье смолкло. Олеся медленно перевела взгляд на Аню. Та сидела с открытым ртом и, кажется, не дышала.

– Ничего себе пофоткали, – только и смогла выговорить Маканина.

– А это тоже в стенгазету пойдет? – прошептала Аня, сглатывая набежавшую слюну.

– Нет, это мы будем рассылать в частном порядке. – Олеся потащила Смолову с балкона, пока их не заметили.

– Нет у меня пледа. – В темной комнате их встретил Галкин. – Только одеяло.

У него и правда в руках было одеяло в пододеяльнике. Держал он его неуклюже, за конец пододеяльника, отчего одеяло сползло вниз и собралось одним большим комком.

– Спасибо, Серега, но одеяло нам больше не понадобится, – буркнула, пробегая мимо, Маканина. – Холодно, голубей нет.

– Как это нет? – Галкин бросил под ноги одеяло и шагнул к окну. Рванулась в сторону штора. С подоконника слетело несколько голубей.

– Потом, потом, – махнула рукой Олеся, подталкивая Аню в сторону прихожей. Но Смолова не торопилась выйти. Сначала произошел уже знакомый Маканиной обвал обуви, потом она уронила с вешалки куртки. Пока выбиралась из-под них, пока искала свои сапоги – Галкин успел постоять около окна, посмотреть во двор и вернуться к собиравшимся одноклассницам.

– Маканина! – взгляд его снова стал тяжелым.

Мысленно Олеся сжалась. Сейчас начнется! И зачем она пошла к Галкину? Могла ведь и сообразить, что соваться к нему не стоило. Но зато какие кадры! Теперь Курбаленко Рязанкину точно съест. Глядишь, пока они будут цапаться, про нее с Галкиным забудут. Теперь бы такую же фотку сделать с Лизой, и очередной скандал обеспечен.

– Ну, давай, пошли, – подогнала замешкавшуюся Смолову Олеся. Аня, схватив в охапку куртку и фотоаппарат, шагнула на лестничную площадку.

– Эй! – как всегда, неожиданно, выплыл из-за угла Васька. – Когда фотки принесешь?

– Я их завтра напечатаю, – застыла Смолова. – И через твоего брата передам.

– Как – завтра?! – ахнула Маканина. Завтра будет поздно, ей нужно было именно сегодня!

– Ну, надо фотографии сначала переписать, потом обработать, выбрать лучшие…

– Не забудь! – Васька хмуро посмотрел на девочек из-под бровей. Олеся сразу узнала в этом взгляде Галкина и подняла глаза.

– Маканина, – как заведенный, повторил Серега. – Я тебя предупредил, если что случится, я им всем рожи начищу.

– Да не случится ничего, – отмахнулась от него Олеся, закрывая дверь.

– О чем это он? – От испуга Смолова так широко распахнула глаза, что, казалось, они вот-вот выскочат из орбит и повиснут на ниточках.

– Ни о чем. – Маканина натягивала куртку и старалась на Аню не смотреть. – Так, разговор у нас был.

– Как ты можешь с ним дружить? – Чтобы освободить руки, Смолова зажала фотоаппарат между коленями и тоже надела куртку. – У меня от одного его голоса мурашки по спине бегут.

– Да не дружит с ним никто! – отмахнулась Олеся.

Но сказала она это неубедительно, испуг с Аниного лица не сошел.

– Ну, ты-то не начинай! – не выдержала Маканина. – Я думала, хоть один нормальный человек! Ну, какая дружба с Галкиным? Я что – больная? Лучше скажи, что ты там несла про завтрашний день? Что там выбирать-то? Пошли, сразу все напечатаем.

– Сразу не получится. – Аня прижала к себе фотоаппарат. – Я флешку отдам отцу, он ее перепишет на диск, я дома посмотрю, что получилось, отберу лучшее, папа запишет на диск. И уже диск можно будет нести в лабораторию.

– Так. – Олеся остановилась. – А побыстрее это сделать нельзя?

– Не знаю. Я всегда так делаю.

– У тебя дома компьютера нет, что ли?

– Есть, но он старый, и на него нельзя установить программу от этого фотоаппарата. Я один раз попыталась, потом пришлось компьютер чинить, там все драйвера полетели.

Половину слов Олеся не поняла, но было ясно одно: ее стройный план мести дал крен и вот-вот пойдет ко дну.

– Значит, нужен хороший компьютер? – пробормотала она, соображая, кто может ей помочь. Вроде никто из ее знакомых с навороченной техникой не общается, кроме…

Сначала в ее памяти всплыла рука с «наладонником», потом вспомнилась склоненная над ним голова. Сидоров! Как же она сразу о нем не подумала? Вот уж у кого наверняка есть все!

– Ну что? – улыбнулась она, стараясь придать своему лицу беззаботное выражение. – Еще кого-нибудь пофоткаем?

– Может быть, пойдем в парк? – болезненно скривилась Аня.

– Еще одного, и в парк, – милостиво разрешила Маканина. – Пошли к Сидорову! Он же в твоем районе живет?

– В одном со мной доме, – обрадовалась Смолова.

Генки она не боялась.

Глава седьмая

Комедия продолжается

– Внимание!

Дверь еще не успела открыться, а Смолова уже пару раз нажала на кнопку фотоаппарата. Но Генка и не думал убегать. Он стоял, терпеливо дожидаясь, когда в Ане пропадет азарт охоты, и только жмурился от яркой вспышки. Из глубины квартиры неслась музыка. Это был вечный Цой.

– Как ты? – выглянула из-за косяка Олеся. – А мы пришли тебя проведать.

– А это еще зачем?

На секунду Маканина испугалась, что Генка их сейчас выгонит, но она заставила себя вспомнить о своем плане и улыбнулась.

– Нам нужно с фотоаппарата фотки на диск перебросить, – сразу перешла к делу Олеся.

– Зачем? – Сидоров не двигался с места, так что разговаривали они через порог.

– Для стенгазеты, – вылезла вперед Смолова. – Мы будем стенгазету делать, а там фотографии, все ребята из нашего класса, снятые неожиданно.

– Зачем тебе это? – Генка продолжал смотреть на Олесю. Маканина перестала улыбаться.

– Тебе что, сложно? – напрямую спросила она.

– Мне-то не сложно. – Сидоров, наконец, отступил, пропуская в квартиру незваных гостей. – Шума потом будет много.

– С шумом мы разберемся, – бодро заверила его Олеся, входя в прихожую. – Ты-то чем болеешь?

– Воспалением хитрости.

Квартира у Генки была самой обыкновенной, из маленькой прихожей коридор вел в кухню, отсюда же открывалась дверь в комнату.

– Ба, – крикнул в сторону кухни Генка. – Это ко мне! Ну, что стоите? – повернулся он к гостьям. – Проходите.

Большая комната была поделена на две части старой потертой ширмой с разномастными вставками. Ткань в цветочек чередовалась с грубой мешковиной, а потом шел выцветший лоскут ткани с какой-то уже плохо различимой сюжетной картинкой. С этой стороны ширмы стояли не менее старый комод и железная кровать с шишечками на раме, прикрытая вязаным покрывалом.

Стоило шагнуть за ширму, как они попали в другой мир. Здесь стояли две узкие кушетки, стол, заваленный полуразобранными частями домашней техники. Из-под проводов высовывался угол магнитофона. Генка первым делом выключил хрипловатый голос Цоя.

– Нам только фотографии, – опешила Олеся. Она лишь сейчас поняла, до какой степени не вовремя ворвалась к Сидорову. Что же они, так и живут все в одной комнате? И Генка, и брат его, и… бабушка?

– Экскурсия по дому прошла, теперь ты будешь в родословной копаться? – словно прочитал ее мысли Сидоров.

– А чем ты болеешь? – еле слышно спросила Аня, не совсем понимая, что происходит. В глазах ее вновь появился испуг. Она впервые была в подобной квартире.

– Головой, – на сей раз не стал вдаваться в подробности Генка. Он рукой отодвинул детали с края стола, высвобождая ноутбук с треснувшей крышкой. Не глядя, из кучи проводков достал один и стал подсоединять к компьютеру. – Только учтите, я ко всем вашим делам отношения не имею, – предупредил он.

– А мы ничего… – начала Аня, но Олеся одернула ее, чтобы она не наговорила лишнего.

На панели зажглись огонечки, пискнула, загружаясь, программа. Маканина стояла за спиной Сидорова и смотрела на его худую шею. Сзади на ней виднелся отчетливый синяк. После драки, что ли, осталось?

Ноутбук загрузился, мигнул и выбросил на экран фотографию. Настроились расставленные по бокам экрана иконки программ. Маканина смотрела на фотографию и понимала, что где-то она эту девушку видела. Высокая, худая, с длинными распущенными волосами.

«Что ты привязался к детям?»

Да это же… Это же та самая девчонка, что стояла рядом с Алексом. Они из-за нее дрались!

Девушка с экрана исчезла. На нем появились первые фотографии шиншиллы, полетели голуби, подошел к дому Васильев, застыла в дверях Рязанкина.

– Мстишь? – Сидоров и всегда-то был немногословен, а тут стал говорить одними существительными и глаголами. – Зря. Гнилое дело. Потом пожалеешь.

Олеся промолчала. Много эти мальчишки понимают! Особенно Генка. Сидит тут, закопавшись в своих проводах, на улицу выходить боится. Его один раз ударили, и он на неделю в комнате закрылся. А туда же, советы дает!

Побежала зеленая строчка, сообщающая о том, что идет переброс информации из папки в папку.

– Фоток много, – Генка откинулся на спинку стула. – Минут десять записывать будет.

Аня согласно закивала. Она не понимала, что происходит между одноклассниками, но чувствовала, что ей стоит помолчать. Надо просто дождаться, когда все закончится.

– Ну, мои фотографии тебе не нужны, – Сидоров потянулся, чтобы удалить последние десять кадров.

– Оставь! – неожиданно звонко отозвалась Маканина. – Пригодятся!

– Зачем? – Генка впервые внимательно посмотрел на своих гостей. – В стенгазету вставишь?

– Себе возьму. На память. – Другая причина с ходу не придумалась.

Сидоров убрал руку. Зеленая строчка добежала до конца. Щелкнул, открываясь, CD-приемник. Запись была закончена. Генка постучал диском по кулаку, обдумывая, куда бы его положить. Свободного конвертика или коробочки не нашлось, тогда он просто завернул его в бумажку. Подержал в руке, словно решал – отдавать или нет Олесе такую опасную вещь. Видя, что она здесь уже лишняя, Смолова подхватила фотоаппарат и пошла в коридор.

– Знаешь, я где-то читал, что месть разъедает человека. – Сидоров перестал размахивать диском и протянул его Маканиной.

– Вот и не мсти. – Олеся выхватила диск и стала запихивать его в карман, но он туда не помещался. – Тоже мне, святоша! Если нравится, когда тебя бьют, терпи. Мне – не нравится. Хочу дать сдачи! Я не виновата. Они первые начали!

Сидоров отвернулся к окну.

– Все виноваты! – буркнул он. – Невиновных в таких делах нет.

Маканина почувствовала, что щеки ее залились краской. Она открыла рот, чтобы ответить, но Генка не смотрел на нее. Он стоял к ней спиной и говорить ни о чем больше не собирался.

Олеся подняла диск, словно собиралась грохнуть его об пол, но в последний момент передумала, развернулась и, не прощаясь, пошла к выходу.

Смоловой на лестничной клетке не было. Наверное, убежала к себе. Ну и правильно. Больше она Маканиной не нужна. Пусть топает к своим белкам и лошадкам.

Настроение было испорчено. Оставшийся день прошел так же хмуро. В мастерской сказали, что фотографии не четкие, но Маканина настояла, чтобы кое-что напечатали. Половина получилась со спины, и только Ксюша в дверном проеме позировала очень хорошо.

В какую-то секунду Олеся решила послушаться совета Сидорова и послать все к черту. Но, выложив за фотографии полторы сотни, поняла, что отступать некуда. Не пропадать же таким большим деньгам! Здесь же, в фотоателье, она купила белый конверт и положила в него отобранные снимки. Ей очень хотелось написать что-нибудь ехидное. Например, «С приветом из прошлого», или «От доброжелателя», или «Будь осторожна!»

Нет, «осторожно» – не из этой песни. Вообще, ничего писать не стоило. Возьми любой детектив, там преступники попадаются на мелочах – отпечатках пальцев, оброненном платке или вот такой сентиментальной записи.

Около дома Курбаленко Олеся заколебалась. Как-то глупо все… Глупо и пошло. И отчего это началось? Кому понадобилось, чтобы полкласса перессорились? Ох, как не хотелось оставаться в этих ссорах крайней, быть козлом отпущения, чтобы именно на ней все заканчивалось! Почему она должна быть умнее других? Нет уж, хватит. Она столько терпела! Теперь пускай другие терпят. А то они будут ее разыгрывать, посылать на несуществующую вечеринку и думать, что она это проглотит? Дудки! Они первые начали эту дурацкую игру!

Маканина решительным движением отправила конверт в почтовый ящик. Он глухо стукнулся о дно.

А может быть, зря?.. Но не доставать же теперь конверт. Для этого пришлось бы звонить Курбаленко, просить открыть ящик, все ей объяснять… Ладно. В конце концов, она завтра поговорит с Лизой. Встретит ее перед школой и поговорит.

Но первым, кого Маканина встретила около школы в понедельник утром, была не Курбаленко, а Быковский. Павел зябко ежился и с какой-то обреченностью рассматривал ребят, поднимавшихся по ступенькам крыльца.

– Ну, как? Хорошо погуляли? – Быковский шмыгнул носом и поглубже засунул руки в карманы. – Мне позавчера донесли потрясающую новость – ты теперь встречаешься с Галкиным.

– У тебя устаревшая информация. – В душе Маканиной поднялась уже знакомая волна раздражения. Сколько можно об этом говорить? – Сегодня самая обсуждаемая тема – Васильев и его женщины. Ожидается бой быков!

– Уже интересно, – равнодушно отозвался Павел. – Моя разведка об этом еще не донесла.

– Еще успеет.

Олесе вдруг захотелось рассказать эту глупую историю Быковскому! Взять и все-все выложить. Она не могла больше носить тяжелый груз проблем в одиночестве.

Но она сдержалась. Какое Павел имеет ко всему этому отношение? Ни-ка-ко-го!

– Успеет, – согласился Быковский и вздохнул.

Олеся удивленно посмотрела на него – что это с ним? И только сейчас заметила в его лице еле заметные изменения. Он выглядел утомленным, словно ночь не спал. Щеки и губы от холода посинели, значит, стоит он здесь давно.

– Кого-нибудь ждешь? – Маканина решила на время отодвинуть в сторону свои проблемы и проявить участие, уж больно вид у Павла был печальный.

– Ты из «А» класса с кем знакома? – Быковский перестал дрожать и замер, глядя себе под ноги.

Вопрос ее ошарашил. При чем здесь класс «А»?

– Да вроде ни с кем, – пожала плечами Маканина.

– Это хорошо, – кивнул Быковский и побрел к школе.

Странный он какой-то! И не он один. Весь 9-й «Б» после каникул словно бы немного спятил.

На первый урок Галкин не пришел, и Олеся могла вздохнуть спокойно. С этой стороны нападения можно не опасаться. Оставалось решить вопрос с Курбаленко.

Лиза опоздала, ворвалась в класс после звонка и сразу уселась рядом с Васильевым. Ага, значит, место перед Олесей теперь будет пустовать.

Пол-урока Курбаленко просидела, не шевелясь. Даже руками не двигала. Но потом полезла под парту, щелкнула замком портфеля. Олеся напряглась. Она устроит разборку прямо на уроке? Вот это будет номер!

От нетерпения и любопытства у Маканиной загорелись уши. Она прикрыла их руками, чтобы никто не заметил.

Не успел еще отзвенеть звонок, как Курбаленко сорвалась с места и побежала на выход. Васильев проводил ее долгим взглядом.

Неужели план Олеси сработал?

Чтобы успокоиться, Маканина сделала несколько глубоких вдохов, положила перед собой сжатые кулаки.

Класс медленно пустел. Следующий урок у них был на другом этаже.

Андрюха все еще продолжал сидеть за своей партой, нервно барабаня пальцами по столу.

Неужели, неужели?..

– Васильев, как здоровье? – крикнула через проход Маканина.

На Андрюхином лице появилась злорадная улыбка. Он медленно повернулся к Олесе.

– Здоровье в порядке, спасибо зарядке! Твоими молитвами.

– Как там у Лизы роман с Галкиным продолжается?

– А у них роман? – Улыбка прилипла к васильевскому лицу. – Я думал, что его только ты интересуешь.

– Ну, как же! – Олеся встала. Еще не все покинули класс, и на звуки их беседы уже оборачивались. Лучше подойти к нему. – Курбаленко теперь поверяет Галкину все секреты. И не только свои! Ты разве не знал?

– И много секретов? – Андрюха еще не понимал, к чему клонит Маканина.

– На всех хватит. – Теперь пришла очередь Олеси улыбаться.

– Прямо секретная база, а не класс, – скривился Васильев и застыл. Улыбка сбежала с его лица. – Так вот где у него наблюдательный пункт! Смешно! Птенчики решили развлечься?

Олеся заколебалась – продолжать разговор или нет. Кто Андрюху больше интересует – Лиза или Ксюша? Целоваться он мог с одной, а любить… Или он на такие душевные порывы не способен?

– Какие же развлечения без тебя? – Олеся чувствовала, что ее сильно заносит, но остановиться не могла. – У нас все проходит под твоим чутким руководством.

– Эй, ты че болтаешь? – Васильев отодвинул стул и встал.

– А что такое? – Олеся сделала шаг назад. – Что-то прошло мимо тебя?

– Что это за шутки? – Андрюха подался вперед, но между ними была парта.

– Сейчас не время для шуток! – поддакнула Маканина. – Голая правда.

– Хватит трепаться! – Второй стул полетел в проход. Маканина попятилась. – Да твой Галкин уже всем растрезвонил, что вы встречаетесь.

– Странно! – Олеся делано округлила глаза. – А мне он трезвонил, что Курбаленко с ним ведет задушевные беседы, в то время как другие устраивают романтические прогулки под крики ворон.

– Что ты несешь? – Андрюха перешагнул через упавший стул, и Маканиной вновь пришлось отступать.

– Несут курицы яйца, а я – говорю! И в отличие от некоторых не трезвоню!

– Слушай, ты! – Васильев качнулся вперед, но сделать ничего не успел.

– Олеся! – позвал Павел.

Маканина кинулась на зов. Не хватало еще драться с Васильевым. Вот смеху будет – драка из-за чужой любви!

Быковский был более чем задумчив. Он даже не заметил назревающего скандала. Просто подошел и позвал.

– Дело на сто рублей!

Он взял Олесю под руку и повел ее в коридор.

«Ну вот, – мелькнуло в голове у Маканиной. – Теперь мне можно будет приписывать роман с Быковским. Перспективы – закачаешься!»

– Ты знаешь Леру Гараеву из параллельного?

Вопрос Олесю удивил. Зачем Павлу «ашки»? Зачем Павлу эта невразумительная тихоня Гараева? Что в ней такого? Невысокая, худенькая, большеглазая, с копной длинных темных волос. Было в Лере что-то от восточной красавицы – глаза, волосы, смуглая кожа, широкие скулы. Только до настоящей красавицы ей далековато. Все вроде при ней, но чего-то не хватало, какого-то обыкновенного девчачьего обаяния и простоты. Была она чересчур острая – и в словах, и во внешности. Хотя в целом – девчонка как девчонка. Появилась пару лет назад. А до этого жила чуть ли не в Махачкале. Впрочем, кто ее знает? Олеся с ней ни разу не разговаривала.

– Ну? – уклончиво ответила Маканина. Торопиться с признаниями не стоило.

– М-да, – протянул Быковский и «завис» на долгую минуту. Олеся успела подумать, что продолжения не будет, но Павел оторвал взгляд от окна и снова заговорил: – Разузнай о ней, а?.. Что, как, с кем встречается…

– А почему я? – Надо срочно отказаться от этого дурацкого поручения. Не хватало еще стать посредником в таких делах! – Вон, у нас Курбаленко – спец по части секретных сведений. Сама все разузнает, сама всему свету и расскажет.

– Нет, Курбаленко – не то, – поморщился Павел. – Она трепло. Мне бы по-тихому.

– По-тихому ты и сам можешь, – тянула Олеся. Павел ей нравился, и она уже разрывалась между желанием помочь и боязнью ввязаться в очередную нехорошую историю. – Подойди к кому угодно из «А». Хоть к Махоте. Он тебе непременно поможет.

– Мне теперь никто не поможет. – Быковский опять смотрел в окно. Вид у него был печальный. До того печальный, что хотелось погладить его по головке и дать конфетку.

Вот бы Быковский обратил на нее внимание! Так ведь нет, влюбился в Лерку. А ведь они друг другу совершенно не подходят. Искрометный весельчак Пашка и скучная Гараева – какая же это пара? Да и что за хамство? Почему Павел, красавец и умница, заинтересовался не своими девчонками, а «чужими»? Если их девчонки об этом узнают, да та же самая Курбаленко, будет очередная история, только с новыми действующими лицами. Ой, ой, ой, не дай бог, Олесю припрягут к этому делу, тогда из класса можно будет бежать с закрытыми глазами – второй такой эпопеи она не выдержит.

– А что тут узнавать? Сам к ней подойди. – Маканиной это казалось вполне очевидной вещью. Что такого противозаконного в обычном разговоре? Не покусают его, в конце концов! Лерка – девчонка мирная, ругаться не будет. А не понравиться ей Павел не может. Он всем и всегда нравится.

Быковский долго молчал. Олеся решила, что он ее не услышал.

– Пока рано, – наконец покачал головой Павел. – Тебе ведь несложно узнать. А я потом все объясню.

– Ладно, – вздохнула Маканина, встряхивая головой – так она пыталась прогнать бесполезные мысли о несчастном будущем Быковского. – Будет тебе информация. Не обещаю, что это произойдет завтра. Но что-нибудь придумаю.

Павел кивнул и побрел прочь. Олеся вернулась за портфелем, собралась уже выйти из класса, но на пороге ее остановила бледная Курбаленко.

– Твоя работа? – Она протянула знакомые Маканиной снимки. – В охранники к нему записалась?

– Хорошие картиночки. – Олеся боялась поднимать на Лизу глаза, она и так еле сдерживала распирающий ее изнутри смех. – А что, у них все так серьезно? И давно?

– Не придуривайся! Мне Смолова все сказала. Это же ее фотик. Больше такое никто сделать не мог!

Смеяться расхотелось

– А ты что, боишься правды?

– Никакая это не правда! – закричала Курбаленко, потрясая снимками перед носом бывшей подруги. – Чушь собачья! Не знаешь ты ничего!

Она попыталась одним движением разорвать всю пачку, но у нее не получилось. Олесе некстати вспомнились полторы сотни, отданные за эти снимки. Лучше бы она эти деньги потратила на что-нибудь полезное.

– Что ты лезешь все время не в свои дела! – зло шептала Лиза, все еще ломая пальцы над непокорной стопкой фотографий. – Что ты суешь свой нос?

– Я лезу? – Олеся не выдержала и попыталась отобрать у нее измятые карточки. – Это кто еще лез! Ты первая начала выдумывать про меня с Галкиным.

– А ты… а ты… – От ярости Курбаленко покраснела. – Да ты на себя посмотри, кому ты нужна!

– А раз не нужна, то отвалите от меня! Понятно? – Олеся тянула к себе фотографии. – Да отпусти ты!

– Сама отпусти! – занесла руку Лиза и покачнулась. Олеся одним рывком выдернула у нее фотографии и отступила.

– А с этим, – Олеся победно потрясла добычей в воздухе, – иди к Рязанкиной, может, она тебе что-нибудь объяснит.

Фотографии веером разлетелись по полу. Курбаленко кинулась их поднимать. Маканина переступила через бывшую подружку и пошла к лестнице.

Сейчас она чувствовала себя хорошо. Очень хорошо. Она теперь даже была готова все простить, все обиды. Все-таки люди, выясняющие друг с другом отношения, выглядят жалко. А Рязанкиной с Курбаленко еще о многом придется друг у друга спрашивать.

Не успела она подумать о Ксюше, как та налетела на нее в коридоре.

– Где он? – кинулась она к Маканиной.

– Кто? – Олеся прижала к груди рюкзак. Выглядела Рязанкина устрашающе.

– Галкин! – бушевала Ксюша. – Увижу – убью!

– Он еще не приходил! – Олеся быстро оглянулась, понимая, что отсюда надо бежать как можно быстрее – могут побить.

– Пускай лучше вообще не приходит! – Рязанкина схватила Маканину за плечо, не давая ей уйти. – Так ему и передай! Он мне домой журнал подкинул. Мне мать только сегодня утром сказала, что вы приходили. Да еще настучал, что журнал у меня. Мне на входе Червяков такой разнос устроил!

– Так ведь все в порядке? – Олеся высвободила руку и шагнула в сторону.

– Какое там в порядке! – крикнула ей вслед Ксюша и побежала к выходящей из класса Лизе. – Нет, ты представляешь.

– Представляю, – сухо отозвалась Курбаленко.

Маканина бросилась к лестнице. Сейчас бы ей оказаться не просто на другом этаже, а в другом городе или на другой планете. Но идти ей пришлось всего лишь на четвертый этаж. Об истории с журналом тут уже знали – Червяков успел провести разъяснительную работу.

Шумели о странном перемещении школьной принадлежности долго. Приходила завуч, Алевтина Петровна, Рязанкину потащили к директору. Олеся сидела, уткнувшись взглядом в учебник. Она не знала, что делать – то ли радоваться, то ли умирать от страха. Все происходило не совсем так, как ей хотелось. Утренняя радость улетучилась, сменившись тревожной тоской.

После третьего урока появился виновник нескончаемых пересудов. Серега был невозмутим. На все вопросы он улыбался и пожимал плечами. Увидев Олесю, тут же потопал к ней. Маканина вжала голову в плечи.

Этого только не хватало!

– Привет! – Галкин сиял, как начищенный сапог. – Как ты тут?

– О тебе все утро вспоминала, – криво улыбнулась Олеся. – Рязанкина грозится тебя убить.

– Фигня все! – добродушно протянул Серега. – Что нас не убивает, то делает сильнее.

Фраза была явно откуда-то выужена, сам Галкин до такого не додумался бы.

Олеся пошла к двери.

Может, в коридоре он от нее отстанет?

Серега топал следом. Маканина всеми клеточками тела чувствовала, что Курбаленко взглядом прожигает ее спину насквозь. Интересно, она уже говорила с Рязанкиной о фотках или нет?

Спустилась вниз на один этаж. По коридору носилась жизнерадостная малышня. Вот счастливое время! Никаких тебе проблем. Смейся, сколько влезет, играй в салочки. Хоть на голове стой. Бегают, глупые, и не знают, что пройдет каких-нибудь пять лет, и они не то что бегать, ходить будут с трудом – с такой силой на них навалится жизнь.

Большая перемена. На улице мокрый снег. Все колготятся в школе, отчего она похожа на муравейник. И только учителя торжественно шествуют среди глобального перемещения учеников, как большие корабли в бушующем океане.

– Слушай, мне тут по делу надо, – повернулась к Галкину Олеся. – Я пошла.

И она направилась к кабинету математики, где сейчас должен был быть урок у «ашек». Около двери в класс скучал Махота.

– Привет, Майкл! – еще издалека крикнула Олеся, краем глаза замечая, что Галкин упорно идет за ней. – Тебя что, из класса выгнали?

– Катись отсюда! – буркнул всегда недружелюбный Махота, но выражение лица его тут же изменилось – он заметил Галкина. – Привет, Серега. Как жизнь? Что у вас там шумят?

– Здоро́во! – полез вперед, оттолкнув Олесю, Галкин. – Да че у нас там может быть? Все нормально.

– Я слышал, журнал пропал. – Майкл даже не смотрел в сторону Маканиной, он стоял и говорил так, словно ее здесь не было. Кипя от негодования, Олеся про себя отметила, что смотрелись друзья-приятели рядом комично. Высокий здоровый Галкин и низкий крепенький Махота. М-да…

– Да куда он денется, этот журнал, – вальяжно протянул Серега, и Майкл понимающе закивал. – Пошумят и перестанут. У тебя че?

– Да че у меня! – Майкл развел руками.

– Ага, – солидно ответил Галкин, словно получил очень ценную информацию. – Понятно.

Поняв, что обращать на нее внимание они не собираются, Маканина обошла Махоту и заглянула в кабинет.

Там почти никого не было. Двое листали учебник. Мальчишки на первой парте резались в «морской бой». Около окна шебуршились девчонки. Крики и смех раздавались из угла, невидимого от двери. Лерка Гараева сидела на подоконнике и смотрела на улицу. Точь-в-точь так же, как недавно делал Павел. Это было до того похоже, что Олеся от удивления открыла рот – ничего себе парочка подобралась!

– А почему она одна? – спросила Маканина, кивнув на Лерку.

Галкин с Махотой замолчали и с удивлением уставились на Олесю, словно только что ее заметили.

– Кто? – выдавил из себя Майкл.

– Гараева. – Маканина во все глаза смотрела на Леру, пытаясь разглядеть в ней то, что так привлекло Быковского. Но ничего не находила.

– А че не так? – Махота даже головы не повернул в сторону класса.

– Да все так, – спохватилась Олеся. – Куда у вас народ-то весь разбежался?

– По своим делам. – Майкл был настроен более чем враждебно. – Тебе че, Гараеву позвать?

– Не надо! – испуганно воскликнула Маканина.

И тут Галкин проявил чудеса понимания.

– Узнать, что ли, что-то хочешь? – склонился он над Олесей.

– Ну да, – выдохнула Маканина, чувствуя, что задание Павла она проваливает на корню.

– Ну, и че у тебя там? – Серега был как всегда прямолинеен.

– Мне бы о Гараевой что-нибудь: с кем она хоть дружит? – спросила она в лоб, понимая, что обходными путями что-то узнать не получится.

– А че с ней дружить? – Теперь и Махота смотрел на Гараеву, но Лера внимательных взглядов на себе не замечала. Так и сидела, отвернувшись к улице. – Тихоня. Кому она нужна?

– А занимается чем? – Насчет тихони Олеся была согласна с Майклом, а вот то, что с ней никто не дружит, – это вряд ли. Она видела ее в компании Аси Репиной.

– Тебе-то зачем? – хором спросили ребята, и Маканина глянула на них укоризненно: мол, раз спрашиваю, значит, нужно.

– Да чем она может заниматься? – протянул Галкин.

– Умную из себя строит, – поддакнул Майкл. – Раз притащила из дома талмуд, толщиной, как пять учебников. Литератор ее потом зауважал. Там что-то по его части было.

– И что? – пожала плечами Олеся. Генка порой в школу энциклопедии приносит. Так они толщиной не то что в пять учебников. Все десять будут.

– Ничего. – Махота стремительно терял интерес к беседе. – Да ну ее! Она какая-то странная. Кто-то говорил, что она на стрельбу ходит.

– Куда? – Олеся с Галкиным задали вопрос одновременно.

– Стреляет из лука.

– Ага… – кивнула Маканина, представляя, как она все это выложит Быковскому – книги, лук и явную нелюдимость. Прямо не человек, а Никита́ какая-то.

– Чего – ага? – насупился Майкл. – Надо че, сама у нее спрашивай.

Он развернулся и пошел в класс. На пороге на секунду остановился и посмотрел на Галкина:

– Серый! Бывай! Мы с тобой потом перетрем.

Олеси в эту секунду для него опять не существовало.

– Заметано, – поднял руку Галкин. Майкл этого жеста не увидел, потому что вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Да, информации немного. В задумчивости Олеся побрела по коридору. А что Быковский хотел? Она не Штирлиц, чтобы за пять минут составить досье на интересующего его человека. Еще чуть-чуть поспрашивает, и хватит. Дальше пусть сам разбирается.

– Олеся, можно тебя на минутку? – проворковали над ней.

Это была Рязанкина. И была она поразительно миролюбива и улыбчива, словно и не она недавно орала на Маканину.

– Сережа, – пропела Ксюша, ласково глядя на Галкина, верным оруженосцем следовавшего за своей дамой. – Я возьму Олесю? Ты без нее поскучай чуть-чуть.

– А че? – озадаченно буркнул он. – Можно и подождать.

Рязанкина милой улыбкой проводила уходящего Галкина и только после того, как он скрылся в толпе, повернулась к Олесе. Взгляд у нее уже не был таким добродушным.

– Надо что-то делать, – сухо произнесла она.

– С кем? – не поняла Маканина.

– С Галкиным, – вздохнула Рязанкина.

– А я тут при чем?

Так… Фокус с фотографиями не удался, и веселая троица вновь принялась за старые дела?

– Его хотят выгнать из школы. – Ксюша внимательно смотрела на Маканину, ожидая реакции на свои слова. – Из-за журнала.

– Интересно, почему его, если журнал принесла ты? – как можно более наивно спросила Олеся.

Лицо Ксюши менялось каждую секунду, за ним было весьма забавно наблюдать. Из равнодушного оно становилось встревоженным, потом глаза зло сужались, и вот она снова лукаво ухмылялась. Драматический театр, да и только.

– Но журнал-то мне домой Галкин принес. – Рязанкина выдержала театральную паузу. – И пришел Галкин вместе с тобой! А утром в понедельник обнаружили, что в школу проникал вор, окно на первом этаже оказалось открытым. Не дай бог, что-то ценное унес. Кроме журнала.

– И что?

– Вас видела моя мать, – отчеканила Ксюша. – Можно это дело представить так, что вы оба в этом участвовали. А можно и так, что один Галкин. Для этого тебе надо подтвердить, что журнал из школы взял именно он. – Опять пауза. – Ведь был один журнал? Или что-то еще взяли? Ты смотри, если у кого-то что-то ценное в кабинетах пропадет, будет некрасиво. Сначала журнал, потом деньги. Один крал, другой на шухере стоял…

Вот так дела!

Олеся быстро огляделась. Галкина поблизости не было. Зато неподалеку вертелась «группа поддержки» – Курбаленко с Васильевым. Они так быстро успели помириться? Или Лиза решила пока никому фотографии не показывать? Если так, то дело плохо: вся воскресная работа пошла насмарку.

– Хотя я могу и не говорить, что ты приходила с ним. – Рязанкина снова мило улыбалась. – Или сказать?

Мысленно Олеся заметалась. Со стороны ситуация выглядела безвыходной. Она действительно приперлась к Рязанкиной с этим дураком Галкиным, ничего не сказала, когда он совершал магические пассы с журналом, как последняя идиотка радовалась, что это маленькая месть сработает. А ведь если действительно где-то что-то пропало, то свалят все на них. Под шумок могут даже сто лет назад украденные парты им приписать.

– Чего ты хочешь? – вопрос сам сорвался с Олесиных губ. Наверное, надо было защищаться, говорить, что у нее есть на Рязанкину компромат, но ничего путного в голову не приходило – оставалось только сдаться на милость победителя.

– Сама же говоришь, что с Галкиным у тебя ничего нет…

– Это все Курбаленко выдумывает! – слишком быстро поддакнула Маканина.

– Ну вот, – многозначительно шевельнула бровью Ксюша. – Тогда иди к завучу и расскажи, как все было.

– Что рассказать? – от волнения Олеся соображала медленно.

– Как Галкин предложил достать журнал. Как он влез в школу. Зачем ему этот журнал понадобился!

Рязанкина торжествовала победу. Ей было хорошо. А вот с Олесей что-то случилось. Все мысли рассыпались, отчего голова стала пустой и звенящей. Ей даже показалось, что она стала хуже слышать. Голоса отдалились. И только какая-то тревожная мушка звенела над головой.

– Не пойду я никуда, – собственный голос показался незнакомым.

– Как хочешь, – легко согласилась Рязанкина и пошла прочь.

Олеся тряхнула волосами, прогоняя наваждение, и вздрогнула от криков, внезапно обрушившихся на нее со всех сторон.

Школа жила своей обычной жизнью – носилась мелюзга, играли в салочки ребята постарше. Все как обычно. Только Маканина теперь почему-то была отдельно от всех. Словно некий таинственный волшебник сделал ее невидимкой или научил ходить по воздуху. Словом, взмахнул волшебной палочкой, и она стала иной, не такой, как остальные. Все могли по-прежнему бегать и веселиться, а Олеся уже не могла ничего. И ничто ей уже помочь не могло.

Впервые за все учебные годы Маканина ждала звонка на урок как освобождения. Но он не спешил.

Большая перемена еще не закончилась.

Глава восьмая

Химическая реакция

– Открыли тетрадки!

Людмила Ивановна бочком протиснулась между своим столом и кафедрой, тяжело поднялась на приступок, взяла в руки запачканную мелом тряпку.

– Тише! – вяло похлопала она по демонстрационному столу, заставленному колбочками для экспериментов. – У нас новая тема. Опять ведь будете жаловаться, что ничего не понимаете.

– А давайте мы заранее это сделаем! – подал голос Васильев. – Мы сразу ничего не поймем, и можно будет не объяснять.

– Ой, умный какой! – Людмила Ивановна начала стирать с доски записи предыдущего урока. – Так же быстро контрольные писал бы, как языком мелешь.

– Так ведь он без костей, – не унимался Андрюха. – Им что угодно сделать можно. – И многозначительно посмотрел на класс. Народ с готовностью захихикал.

– Говори, говори. – Людмила Ивановна даже не пыталась остановить этот диалог, разворачивающийся явно не в ее пользу. – Посмотрим, что ты запоешь на экзамене. Пишите: «Щелочные металлы».

Перед Олесей упала записка, и она перестала следить за перепалкой.

«Что узнала? Б.П.»

Быковский мог не подписываться. Его правильный красивый почерк был всегда узнаваем.

Маканина, не поворачиваясь, кивнула. А потом подумала и решила написать ответ.

«Кое-что есть».

– Сидоров, кинь Быковскому, – перегнулась через парту Олеся.

Генка, не глядя, взял записку и молча передал дальше. Скомканный листок пересек проход и двинулся по ряду около окна к столу учителя, около которого сидел Павел. Дойдя до Курбаленко, записка поменяла направление и из рук в руки поплыла в сторону последних парт.

– Не туда! – зашептала Олеся, размахивая рукой. – Быковскому!

– Ну, а ты, Маканина, что – изображаешь из себя придушенного змея? – Людмила Ивановна стояла около ее парты. – Или тоже хочешь вместе с Васильевым читать учебник в коридоре?

– Я… – начала медленно подниматься Олеся, еще не полностью понимая, что произошло.

– Да, да, ты! Как с Галкиным связалась, тут же от рук отбилась.

– А че сразу я? – Серега вскочил, не выпуская из рук пришедшей к нему записки, из которой он не понял ни слова.

– Сам он балбес, и тебя за собой утянет, – вынесла свой приговор химичка.

– Что вам опять Галкин-то? – распалялся Серега, которому за сегодняшний день уже досталось от завуча Алевтины Петровны.

– Ничего, сиди! – махнула рукой учительница. – Чем меньше тебя видно, тем лучше. Или новая тема тоже не для тебя?

– Не, не! – засуетился Васильев. – Если мне идти в коридор, то лучше с Маканиной. Пойдет Галкин, я буду третий лишний.

Класс заржал. Но смех повис в воздухе, потому что в дверях появилась завуч.

– Ну что, что сидим? – с какой-то обреченностью спросила Людмила Ивановна. – Вставайте!

– Ничего.

Алевтина Петровна была высокой худой женщиной с острыми чертами лица. Завершали портрет маленькие квадратные очки, делавшие ее похожей на законченную стерву.

– Пусть сидят, – царственно шевельнула она рукой. – Васильев, ты тоже сядь. А вот вы двое – останьтесь.

Олеся вцепилась в край парты. Будь ее воля, она бы сейчас забралась под нее, свернулась калачиком и закрыла уши. И она это сделала, но мысленно. На деле же осталась стоять, разглядывая меловые разводы на доске.

– Людмила Ивановна, я займу у вас несколько минут урока? – то ли спросила, то ли поставила химичку в известность Алевтина. По крайней мере, ждать ответа она не стала, а быстро подошла к ее столу и взяла в руки журнал. – У вас в классе произошло ЧП. Журнал. Вот этот, – она постучала ногтем по оранжевой обложке, – был вынесен за пределы школы. А это значит, что все сведения за половину учебного года могли быть потеряны.

– Почему потеряны? – буркнул Галкин. – Все на месте.

– На месте он только потому, что Рязанкина его обнаружила и принесла обратно в школу. А вот как он к ней попал? – Завуч сильно перегнулась через учительский стол. – Галкин, ты, случайно, не знаешь?

– Случайно – нет. – Серега довольно заулыбался.

– Ну, а ты, Маканина? – Стекла очков блеснули, отражая свет ламп.

– Не знаю, – прошептала Олеся, чувствуя неприятную слабость в ногах. Ей очень хотелось сесть. А еще лучше – перенестись домой и больше никогда в школу не приходить.

– А вот Рязанкина говорит, что вместе с Галкиным к ней приходила именно ты!

Класс осуждающе загудел.

– Да, да! – тут же отреагировала Алевтина. – В том, что Рязанкина это рассказала, нет ничего плохого. Почему она должна страдать из-за шуток других?

– А почему другие должны страдать из-за ее шуток? – вырвалось у Олеси.

Класс притих.

– Так вы это сделали нарочно? – довольно улыбнулась завуч. – Что же, все понятно. Людмила Ивановна, продолжайте урок.

Алевтина Петровна прошлась вдоль доски.

– Дневник. Родителей. И можете искать для себя новую школу, – отчеканила она на выходе.

– Одну на двоих, – не преминул ввернуть Васильев.

Дверь закрылась.

– Вот дура-то! – раздалось откуда-то.

От волнения у Олеси кружилась голова, она не понимала, что происходит. Это был какой-то кошмарный сон, из которого нужно было немедленно выбираться.

«Все напрасно, все напрасно», – настойчиво звенело в мозгу.

Кто-то что-то говорил, Людмила Ивановна безуспешно пыталась навести порядок. Среди общего гвалта Маканина услышала, как всегда, спокойный голос Генки Сидорова:

– Правильно! Хоть уйдешь из этого курятника.

И тут слова завуча обрушились на нее со всей своей неумолимой жестокостью. Глаза обожгли набегающие слезы.

– Че это?

Рядом стоял Галкин и вертел в руках записку Быковского.

– Это не тебе, – прошептала Олеся, сминая и без того жеваный листок.

– А кому? – не отставал Галкин. Видимо, происшествие с завучем его волновало гораздо меньше непонятного послания.

– Это от Быковского. – Олеся опустилась на стул, положила голову на сложенные руки.

– А чего ему от тебя надо? – сурово сдвинул брови Серега.

– Ему – ничего, – не поднимая лица, пробурчала Маканина. – А мне надо, чтобы ты от меня отстал!

– Ты из-за журнала, что ли?

Олеся резко подняла голову.

Галкин был безмятежен, словно его каждый день выгоняли из школы. Он даже улыбался.

– Брось! – хмыкнул Серега. – Пошумят и перестанут.

– Отвали от меня, слышишь! – не выдержала Маканина. – Все от меня отстаньте! – взвизгнула она, захлебываясь слезами.

В классе замолчали. И среди этой гробовой тишины раздался насмешливый голос Васильева:

– Молодые бранятся – только тешатся.

Олеся шарахнулась от этих слов, как от удара. Ухватилась за парту, чтобы не свалиться на пол. Слезы мгновенно высохли. В голове словно застучали молоточки.

Выглядела она, наверное, ужасно. Оглянувшаяся на нее Рязанкина испуганно прошептала:

– Ой, мамочки!

– Маканина, с тобой все в порядке? – подала голос Людмила Ивановна.

– Да ты что! – До Галкина, наконец, начало доходить, что с Олесей творится что-то неладное. – Из-за этой ерунды? Да я их…

Он сделал шаг к Олесе, потом качнулся назад и медленно, задевая неровно положенные на парты учебники и тетрадки, побрел по проходу.

– Галкин, ты куда? Урок еще… – запоздало воскликнула химичка.

Сергей поднял голову, долгим взглядом посмотрел на Людмилу Ивановну, а потом метнулся к демонстрационному столу.

– Не надо! – завопила Ксюша.

– Стой, дурак! – Быковский стал выбираться из-за своей неудобной парты.

Галкин одним движением смахнул пробирки с демонстрационного стола на пол. Зазвенело, разбиваясь, стекло.

– Подожди!

Олеся бросилась вперед. С грохотом отлетел стул. Маканина еще успела заметить Сидорова, от испуга вжавшего голову в плечи, округлившую рот Людмилу Ивановну. В следующую секунду она уже висела на плечах Галкина. Но было поздно. Ногами он топтал химикаты. По классу распространился неприятный запах.

– Всегда! Всегда так! – ревел Серега. – Ничего нельзя сделать. Сволочи!

Он схватил со стола последнюю колбу и с размаху швырнул ее в раковину. Брызнуло стекло. Послышалось странное шипение. Из раковины повалил дым. С громким хлопком в ней что-то взорвалось. Все, как по команде, попадали на пол.

Раковина отделилась от стены и ухнула вниз. Гулко треснула керамика. Из разорванной трубы полилась вода. Крышечка водослива выкатилась на пол и зазвенела, кружась среди осколков.

– Офигеть, – прошептал Васильев, выбираясь из-под парты.

Галкин последний раз пнул ногой остатки реактивов, посмотрел на застывшую Маканину и вышел из класса.

Дверь закрылась с таким грохотом, что задрожали цветы на подоконниках.

Людмила Ивановна тяжело опустилась на приступок перед кафедрой.

Ученики 9-го «Б» торопливо собирали свои вещи и по одному выбирались в коридор.

Олеся присела над разворошенным стеклом, провела рукой по хрустким осколкам. Порезалась. На пальце набухла красная ягодка крови.

Но ей уже было все равно.

Рядом с разбитой раковиной остановился Быковский, коснулся ботинком белого расколотого бока.

– Щелочной металл калий, – назидательным тоном произнес он, – при соединении с водой дает щелочь и выделяет энергию. От этого вода мгновенно нагревается до кипения, а трубы лопаются. – Он посмотрел на поникшую Олесю. – Глупо.

– Почему? – Маканина вяло ухмыльнулась – она не понимала, почему это самая обыкновенная реакция калия вдруг стала глупой.

Быковский покачал головой и промолчал. Олеся подняла на него глаза.

Взлохмаченные волосы, на виске бьется жилка, шелушащаяся кожа около уголков губ – Павел. За многие годы учебы такой знакомый – и в одну секунду ставший таким далеким. Впрочем, как и все остальные. Случившееся непреодолимой стеной отделило Олесю от всего класса. Она чувствовала себя отверженной. Словно заляпанная грязью, она вошла в вагон метро, и теперь все сторонятся, боясь прикоснуться к ней и испачкаться.

На пороге появилась Алевтина Петровна, быстрым взглядом оценила обстановку и кивнула Маканиной.

Все было ясно без слов. Надо вставать, стряхивать с себя оцепенение и идти объясняться с директором.

Идти никуда не хотелось. Все было бессмысленно.

Олеся не спеша сложила учебники в сумку, застегнула ее на все ремешки и пошла вон из школы.

Какой-то рок, проклятье преследовали ее с того дурацкого дня в Питере, когда все поехали на кладбище, а она осталась вдвоем с Галкиным.

Маканина задрала голову, надеясь увидеть наглую ухмыляющуюся рожицу своего персонального чертика. Но вверху никого не было. Только пыльный потолок.

В школе еще шли уроки. В коридорах стояла тишина. Ученики 9-го «Б» растворились в пустоте лестничных пролетов. Олесины шаги одиноким эхом метались среди голых стен.

На улице стало полегче. Маканина глубоко вдохнула холодный воздух, запрокидывая лицо. На лоб упала снежинка. Наступала зима.

– Ты меня искала?

От резкого поворота головой мир вокруг покачнулся.

Перед ней стояла Лера Гараева, счастливый предмет воздыхания Быковского. Темные глаза, скуластое лицо, пышные волосы, схваченные черной резинкой.

За сегодняшний короткий день Маканина до того устала, что была уже не в состоянии выдумывать.

– Да. Тобой интересуется один человек, – вяло кивнула она.

– А почему через тебя? – Лицо Леры не выражало никаких эмоций. Только глаза стали напряженными.

– Не знаю, – вздохнула Маканина. – Я больше ничего не знаю.

– Высокий, с темными волосами? – Гараева не говорила, а выплевывала из себя слова. – Смотрит внимательно?

– Смотрит, – согласилась Олеся.

– Ты ему кто?

Вопрос застал Маканину врасплох. Она не задумывалась, почему Павел именно ее выбрал посредницей в этом сложном деле. С каким бы удовольствием она ни о чем не слышала!

– Никто. Просто он попросил помочь.

Олеся почувствовала страшную усталость. Все вокруг играли, и только ей в этой игре места не было.

– Помочь в чем? – сыпала вопросами Лера.

Вот привязалась! Главное, как вовремя…

– Подойди к нему и поговори сама, – взорвалась Маканина. – Что вы все через меня-то делаете? Я вообще ничего не знаю!

Гараева секунду внимательно смотрела ей в лицо, а потом резко повернулась и убежала.

Поговорили… Что ж за день такой?

Маканина успела сделать всего несколько шагов за территорию школы, как на нее свалился Павел.

– Ну, что? – спросил он, спрыгивая с забора.

– Быковский, у тебя совесть есть? – Хорошо, что хоть здесь можно было не играть. – Меня из школы выгоняют, а он со своей любовью лезет!

– Что она сказала? – Павел пропустил мимо ушей замечание одноклассницы.

– Ничего. – Олеся пошла вперед. – Она тебя заметила. Говорит, внимательно на нее смотришь. А еще она много читает и стреляет из лука.

– Из чего? – Быковский остановился, и Олесе тоже пришлось останавливаться, чтобы не кричать через плечо.

– Спортивная стрельба из лука и метание томагавков в назойливых поклонников.

– У нее кто-то есть?

– Кажется, нет.

Все-таки это было невыносимо! Олесе вновь захотелось плакать – на фоне чужого глобального счастья она почувствовала себя окончательно раздавленной.

– Передай ей записку.

Олеся покрутила в руках в несколько раз сложенный листок бумаги. Сквозь оборотную сторону просвечивали чернила – написано было много.

– Быковский, – тяжело вздохнула Маканина, поднимая голову, – ты что, издеваешься?

Павел смотрел куда-то вдаль. Он снова был не здесь и не сейчас. Все ясно. «Вышел из себя, вернусь не скоро!»

– Помоги, – жалобным голосом попросил он. – Это, наверное, сложно понять, но пока я не могу к ней подойти.

– Трусишь, что ли? – насторожилась Олеся. До недавних пор за Быковским не было замечено подобных качеств.

– Не в этом дело, – покачал головой Павел, разворачиваясь, чтобы уйти. – Кстати, тебя в школе искали.

– Да знаю я, – вздохнула Маканина, пряча записку Быковского в карман. – Воспитывать будут…

Она глянула на Павла, но он смотрел на здание школы. Сквозь окна было видно, что по лестницам кто-то бегает.

– Что это?.. – начала Олеся, но не договорила, потому что рядом с ней уже никого не было. Павел ушел.

Олеся посмотрела на бегающие фигурки за окнами. Если она сейчас вернется, то придется разговаривать с директором, с химичкой, объясняться со своими же ребятами. Очень хотелось отложить все эти разговоры на завтра, на послезавтра, а еще лучше – на месяц-другой.

Где-то на верхних этажах зазвенело, разбиваясь, стекло.

Что же у них там происходит? Неужели Галкин опять буянит…

Маканина не спеша пересекла школьный двор, ища и не находя причин, почему ей не стоит туда возвращаться. Но вот она ступила на гулкий кафель первого этажа. Дороги назад уже не было.

Тишина. Уроки в самом разгаре. В приемной директора призывно тренькает телефон.

Туп, туп, туп…

Курбаленко вылетела из-за поворота, но, увидев Маканину, резко остановилась. Кудряшки из ее прически разметались по плечам, глаза были невероятно огромными и темными.

– Ну, что, довольна? – издалека крикнула Олеся.

– Дура! Это ты во всем виновата! – закричала Лиза, шарахаясь назад. – Ты! Он же его убьет!

Кто кого собирается убивать, было ясно без объяснений. Видимо, Галкин времени зря не тратил, и Васильеву не удалось уйти от возмездия.

– И правильно сделает! – Маканина была на удивление спокойна.

– Ты ничего не понимаешь! Они там. – Она махнула рукой назад, в сторону лестницы. – Он его на крышу поволок.

– На какую крышу? – Спокойствие улетучилось. В груди усиленно застучало сердце.

– Андрея! – Не отвечая на вопрос, истерично заорала Курбаленко. – Они подрались, а потом… потом…

Больше Олеся ее не слушала. Ноги сами понесли ее наверх.

«Как же так? Как же так? – в такт бешено колотящемуся сердцу билось в голове. – Почему их никто не остановит?»

– Маканина, стой! – неслось следом. – Этот идиот сказал, что, если кто-нибудь подойдет, он его сбросит!

«Идиот! Идиот!» – отозвалось в голове.

Конечно, ни на какую крышу Галкин не попал. Лестница на чердак была забрана решеткой и заперта на висячий замок, прочность которого многократно проверяло не одно поколение школьников. Вердикт выносился всегда один и тот же – замок прочен, а решетка неприступна.

Вот и сейчас – оба запора остались на своих местах. Зато пострадало окно. На лестнице между четвертым и пятым этажами оно было наполовину распахнуто, наполовину разбито. Галкин с Васильевым стояли, вцепившись друг в друга, тяжело отдуваясь, но с места не двигались.

Олеся пролетела четвертый этаж и уже начала подниматься выше, когда в спину ей зашептали:

– Не ходи!

Из-за двери, закрывающей проход на этаж, показалась бледная Рязанкина. Она махала руками, пытаясь остановить разбежавшуюся Маканину. Но Олеся не сразу сообразила, чего от нее хотят, и побежала дальше.

– Не двигайся! – взревел Галкин, заметив на лестнице движение.

Васильев мельком глянул вниз. В ту же секунду нога его поскользнулась, и он повалился на пол, увлекая за собой Серегу. Они грузно упали и подкатились к окну.

Ахнула Ксюша, послышался топот ног.

Маканина замерла, не в силах поверить в ужас происходящего. Она смотрела на раскрасневшееся лицо Васильева, который все еще держался, хотя Галкин был гораздо тяжелее его и мог уже сто раз побороть неудачливого шутника.

Серега вскочил и стал заваливать своего противника через невысокую железную решеточку, которая еще чудом держалась на своем месте около окна.

Ксюша не выдержала. Она выскочила вперед и заколотила кулачками по широкой спине Галкина.

– Пусти его! Пусти!

Васильев снова поскользнулся – с улицы намело немного снега, и он таял, делая и без того скользкий кафель еще более опасным.

Но тут что-то произошло. Олесе показалось, что она ненадолго потеряла сознание. Или все действительно случилось так быстро?

Сверху на дерущихся слетела бесшумная тень. Она перегнулась через решетку и захлопнула окно. А потом спокойно повернулась, обнаружив лицо и фигуру Сидорова, и, коротко размахнувшись, ударила Галкина по лицу.

– Надоели уже, – негромко произнес Генка, отступая назад.

Серега выпустил Васильева и тяжелым взглядом посмотрел на отличника.

Маленький худенький Сидоров перед Галкиным смотрелся лилипутом.

– Хватит дурить, говорю, – негромко произнес Генка, делая еще один шаг назад и упираясь в стенку.

– Андрей! – склонилась над сползшим на пол Васильевым Ксюша. – Ты слышишь меня?

Серега качнулся вперед, чуть не падая на замершего Сидорова, потом тяжело оглядел «поле боя».

– Что, и ты с ними? – хрипло спросил он, глядя на Маканину. – Пришла повеселиться? Ну, веселись! Что же ты стоишь? Видишь, какая здесь дискотека.

– Это ты во всем виновата! – завизжала Ксюша, тоже поворачиваясь к Олесе. – Из-за тебя все это!

– Нет, это не я, – замотала головой Маканина. Она со страхом смотрела на лежащего Васильева. Признаков жизни он не подавал. – Не я! Я же ничего…

– Ты его подговорила! – Рязанкина была не похожа сама на себя. Волосы у нее на голове растрепались, тушь потекла с ресниц, в глазах пылала ярость.

Олеся пыталась собрать разбежавшиеся мысли, чтобы ответить на такое наглое заявление. Но тут Андрюха дернулся, подтянул колени к животу и издал странный булькающий звук. В ужасе Маканина подумала, что, наверное, именно так и выглядит агония.

Но Васильев не умирал. Он смеялся. Обеими руками он хватал себя за бока и хохотал.

Этот смех заставил Галкина попятиться.

– Придурки! – зло прошипел он. – Все вы тут придурки!

Выкрикнутое ругательство еще висело в воздухе, а сам Серега уже сбегал вниз. Хлопнула входная дверь. Олеся машинально глянула на улицу.

Галкин пересек школьный двор и скрылся за поворотом.

– Ой, – из последних сил выдохнул Васильев. – Надо же, как!

И обессиленно развалился на полу.

– Андрей! – всхлипнула Рязанкина.

– Как же с вами весело! – Васильев сел, размазывая рукой по лицу кровь.

Генка оттолкнулся от стены и на негнущихся ногах пошел вниз. Он что-то бормотал, словно песенку пел. Но слов было не разобрать. Спустившись на один пролет, Сидоров опустился на ступеньки и заплакал.

– Он ушел! – Из-за решетки перил показалось довольное лицо Курбаленко. – Совсем ушел! Я видела его за калиткой. – Но тут она разглядела перепачканного в крови Васильева и взвизгнула: – Андрей, ты жив?

Лиза взбежала на площадку и остановилась. Ксюша, до этого сидевшая на корточках перед Васильевым, встала. Так они и стояли напротив друг друга, а между ними, улыбаясь каким-то своим мыслям, сидел Андрюха.

Глава девятая

Бег по кругу

Наверное, какое-то время Олеся спала, потому что, открыв глаза, она обнаружила себя в своей кровати, а над собой – бледное лицо отца.

– Вставай!

Отец сдернул с Маканиной одеяло.

– Вставай сейчас же!

Олеся спустила ноги на пол.

Странно. Она успела разуться и снять куртку? Когда? Она ничего не помнила. Больше того – она не помнила, как добралась от школы до дома.

– Что ты там натворила? Откуда опять взялся этот Галкин?

Отец был разъярен.

– Я не виновата, – пробормотала Маканина, пытаясь сложить в единое целое в голове осколки этого бестолкового дня.

– А кто виноват? – Отец отпихнул ногой одеяло и забегал по комнате. – Я тебя предупреждал, чтобы ты близко не подходила к Галкину? Ты что, обыкновенные слова перестала понимать?

– Все я понимаю! – слабо вскрикнула Олеся, опуская лицо в ладони. – Я не виновата! Это они все подстроили!

– Ага, – непонятно чему обрадовался отец. – Значит, это они виноваты! А ты у нас ангел. Ольга! – Он дернул ее за руку, и Маканина была вынуждена поднять голову. – Что ты натворила?

– Я с ними на кладбище не пошла! – всхлипнула Олеся и заплакала. – Я покойников боюсь.

Отец испуганно глянул на дочь и осторожно отпустил руку.

– Ладно, – пробормотал он, стараясь больше на нее не смотреть. – Побудь дома, я пока в школу схожу. Мне оттуда позвонили, сказали, что вы с Галкиным устроили погром в кабинете химии, всех перепугали, подрались с Васильевым. Я уж подумал, что тебя из милиции забирать придется. Не помню, как до дома доехал… Посиди здесь… Или поспи… Я сейчас.

Бубня себе под нос невнятные слова, отец вышел из комнаты.

Олеся обессиленно упала на подушку.

Это просто фантастика какая-то! Надо было очень постараться, чтобы влипнуть в такую историю.

Обиженно звякнул телефон.

Сейчас начнется…

Маканина взяла трубку, долго не могла попасть на кнопку вызова – от волнения руки тряслись. Нажала, но на линии уже звучали гудки отбоя. Прислушалась к назойливым «туп, туп, туп». За ними была тишина.

Как же это так получилось? Она ведь не хотела никому зла! Почему все ополчились против нее? И что поразительно – чем больше Олеся пытается оправдаться, тем становится хуже и хуже. И что же выходит? Она сама во всем виновата?

Нет, нет! Это все Васильев! Это все Галкин! Надо только объяснить, что она здесь ни при чем, и все станет на место.

Не станет…

Тинк, танк. Тинк, танк. Дробно отсчитывали секунды большие часы в коридоре.

Тинк, танк. Тинк, танк. Все пятнадцать лет Олесиной жизни часы без устали напоминали о себе, о времени, которое всегда идет вперед, поэтому стоять на месте ни в коем случае нельзя. Нужно двигаться!

Олеся снова оказалась в кровати, откинулась на подушку, закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас делает ее отец.

Вот он пересекает школьный двор. Вот поднимается по стертым ступенькам крыльца. Перед дверью – решетка. Зеленая краска облупилась и крошится. Внешняя дверь с тугой пружиной. Внутренняя – легкая, с весело звенящим стеклом. От двери отец привычно поворачивает направо, идет вдоль окон длинного коридора и упирается в большую тяжелую дверь, обитую красным дерматином. На ней цифра «1» и табличка «Приемная». Дальше комната с тремя столами, за которыми никогда никто не сидит, низкий журнальный столик с вечными конфетами и печеньем, шкаф с методичками и журналами. Дверь налево (всегда открытая) – завуч, направо (чаще закрытая) – директор. У Надежды Валерьевны на полу огромный красный ковер с причудливыми белыми завиточками. Такими, наверное, были ковры-самолеты в восточных сказках. Но этот ковер уже никуда не полетит, потому что он придавлен сверху массивным столом со стопками бумаг и тетрадок. Из-за этого нагромождения не всегда и заметишь невысокую худенькую директрису.

Отца впустят в этот кабинет. Надежда Валерьевна поднимет голову и будет долго внимательно на него смотреть. За ее спиной окно с тяжелыми бежевыми шторами, а в углу в гигантской кадке – пыльное утомленное растение, чего только не перевидавшее на своем веку. А поэтому говорить не стоит… Не стоит… Бесполезно.

Все бесполезно…

Пойти, что ли, навстречу отцу и сразу обо всем узнать? А то он уедет опять в свою клинику, а ты жди до вечера, мучайся неизвестностью.

Олеся резко встала и пошла в прихожую. Постояла около вешалки, тупо глядя на свою куртку.

Да, надо идти! Нельзя так стоять, столбом придорожным.

Маканина всунула одну руку в рукав куртки и замерла, вспомнив, что отец обещал вернуться и все рассказать.

Куртка упала к ее ногам. Олеся вернулась в комнату.

Как же невыносимо ждать! И кто мог подумать, что щелочной металл дает такие последствия…

Трень. Напомнил о себе телефон, заставив ее вздрогнуть.

Олеся силком заставила себя встать с кровати и выйти в коридор.

– Маканина? – Сухой голос Юрия Леонидовича ни с кем нельзя было спутать. – Галкин не у тебя?

От неожиданности Олеся сначала помотала головой, и только потом сообразила, что ее ответа не видят.

– Нет, – наконец произнесла она и, осмелев, спросила: – Что теперь будет?

– Ну, ладно, – оборвал разговор Червяков. – Завтра не забудь прийти в школу.

Трубка поперхнулась гудками.

Тук, тук, тук! Забарабанило сердце. Неужели ее и правда выгонят?

Олесю закружило по квартире.

Что делать? Что делать? Что делать?

«Хоть уберешься из этого курятника», – вспомнила она слова Сидорова. Ему-то легко рассуждать… А как он врезал Галкину! Тихоня, тихоня, и вот – нате вам…

Маканиной стало страшно. Так страшно, как никогда еще, наверное, не было. Что-то вокруг происходило странное, неуправляемое, не поддающееся объяснению, а потому ужасное.

Олеся подошла к окну, прижала разгоряченный лоб к стеклу. В воздухе кружились редкие снежинки. Зима. Белые ледяные звездочки бесшумно падают вниз, вертятся, ложатся на поседевший асфальт.

Маканина стукнулась лбом о стекло в попытке подальше выглянуть во двор. Там на лавочке кто-то сидел.

Галкин? Его везде ищут, а он…

Эх, жаль, отсюда ничего не видно. А если это и правда Серега?

Первым желанием Олеси было побежать на улицу и прогнать сидевшего на лавочке типа. Нечего ему тут делать! Пусть никогда не приходит!

Она уже сделала шаг от окна, но остановилась. Восьмой этаж, снег, она легко могла ошибиться. Да и что Галкину здесь делать? Он давно ушел, убежал куда глаза глядят или сидит где-нибудь со своими дружками, пиво пьет.

В ее воображении возникла странная картинка. Зима, вокруг – припорошенные снегом ели, из-под косматых лап подкрадывается темнота. В центре поляны разведен большой костер. На бревнах, окруживших огонь, сидят разбойники в драных ватниках. Галдят, пьют, разламывают лесную глушь редкими пистолетными выстрелами. Среди них – Галкин. Он так же весел и громогласен. В руке у него большой нелепый пистолет, какой был у Бармалея в детском фильме…

Почему-то бандиты, о которых столько рассказывал отец, представлялись ей именно такими.

Тянулись бесконечные секунды. Отец все не возвращался. Сидевший на лавочке человек давно ушел. На улице смеркалось.

Хлопнула дверь. Отец молча разулся и прошел в кухню. Маканина дернулась было следом, но остановилась. Она знала, что отца сейчас лучше не трогать. Если он молчит, значит, все обошлось. Или почти обошлось.

– Ольга!

Олеся поморщилась. Как же ей не нравилось это имя! Особенно сейчас. Хлесткое, грубое, некрасивое.

– Ольга!

Пришлось идти.

Отец сидел за столом и щедро сыпал сахар в кружку с чаем. Ложка, вторая, третья…

Неужто ее выгнали?

– Ты завтра пойдешь в школу, – произнес он тоном, не допускающим возражений. – И сама решишь свой конфликт с одноклассниками.

– А я-то тут при чем? – искренне возмутилась Маканина, падая на стул. Она ни секунды не считала себя в чем-то виноватой. Это все шуточки Васильева, это все происки Курбаленко!

– Если они себя так повели, значит, ты позволила им это сделать! – Отец, как всегда, был немногословен.

Ложечка звякнула о стенки кружки. Олеся завороженно смотрела на тонкие пальцы отца. Вот он перестал размешивать сахар и придвинул Маканиной вторую кружку. Олеся обхватила ее горячие бока ладонями, теплый парок приятно коснулся щеки.

– Я завтра никуда не пойду! – Взглянуть на отца она боялась. – Я ничего не делала! Это они…

Стол придвинулся к Олесе, больно ткнув ее столешницей под ребра – до того резко отец встал.

– Не надо разрушать то, что у тебя есть. – Отец перегнулся через стол. Говорил он негромко, но лучше бы уж кричал. Потому что эти тихие слова били больнее крика. – Собирать обратно будет нечего. Учись думать, учись помнить, что у тебя не только сегодняшний день. Есть прошлое, и еще многое ждет тебя впереди. Ты меня понимаешь? И если ты сейчас это не исправишь, то потом поздно будет.

Трень! Некстати ворвался в их разговор звонок телефона.

Олеся вздрогнула. В голове больно кольнуло. Кто бы это мог быть?

Тинк, танк. Тревожно застучали часы.

После горячей чашки трубка была неприятно холодна.

– Олеся? Здравствуй. Это Анна Сергеевна, мама Сергея Галкина.

В душе ее что-то оборвалось, желудок возмущенно забурчал. Краем глаза Маканина заметила – отец вышел из кухни, стоит в коридоре. Смотрит.

– Извини, что я звоню. – Анна Сергеевна говорила быстро, словно боялась, что ее перебьют, не станут слушать. – Мне сказали, в школе что-то произошло.

– Хотите, я папу позову? – тут же предложила Олеся. – Он все знает и…

– Нет, нет, – заторопилась Анна Сергеевна. – Я сейчас пойду к директору и сама разберусь. Скажи, пожалуйста, Сережа не у тебя?

Это уже стало дурной привычкой – искать Галкина в ее квартире.

– Никто его нигде не видел, – продолжала сокрушаться Анна Сергеевна. – Телефон выключил, обедать домой не приходил. Олеся, если он придет к тебе, не прогоняй его! Дай мне знать, я за ним сразу приду. У Сережи бывают такие срывы. Он весь в отца, тот на ровном месте может начать буянить.

Во дела! У них, оказывается, буйство – семейная черта.

В коридоре кашлянул отец, напоминая о своем существовании.

– Ну, – протянула Маканина, соображая, как бы лучше ответить. – Они там подрались, а потом он ушел.

– Подрались! – ахнула галкинская мамаша, и на заднем плане послышался знакомый звук – упал велосипед.

– Понимаете, он… – забормотала Олеся, но из трубки уже послышались гудки отбоя.

– Галкин? – сухо спросил отец.

– Его ищут. – Маканина медленно положила телефон на место. – И почему-то все время у меня…

– Почему-то, – с горечью произнес отец и вернулся на кухню. Разговор был окончен. Возражений никаких быть не могло – его дочь завтра пойдет в школу и во всем разберется сама.

Оставалось одно: молиться, чтобы завтрашний день не наступил никогда.

Вечер прошел в молчании. Олесе больше никто не звонил. Всем было на нее наплевать. Она тоже никому не звонила. Даже свет в комнате не зажигала. Так и сидела в темноте, пока странная возня в прихожей не вернула ее к действительности.

Сквозь дверь пробивался глухой голос отца. Он что-то говорил, в ответ ему что-то бубнили. Долго бубнили, настойчиво. То переходя на шепот, то срываясь на крик, но слов все равно было не разобрать. Отец отвечал коротко.

С кем он мог разговаривать?

Вдруг ее осенила страшная догадка. Она слетела с кровати. Спросонья не сразу сообразила, в какую сторону кидаться. Пока путалась в тапочках и дверях, голоса в прихожей стихли.

Когда она выбежала из своей комнаты, отец уже закрывал входную дверь.

– Всего хорошего! – кивнул он своему собеседнику. Лязгнул замок.

– Кто это был? – Олеся дернула ручку двери, желая выглянуть на лестничную клетку, но отец удержал ее.

– Соседка заходила, – неудачно соврал отец.

– Какая соседка? – Маканина с силой надавила на ручку, но отец был сильнее – он отвел ее руку в сторону.

– Соседка снизу, мы ее заливаем.

– Папа!

Отец отвел глаза.

Олеся бросилась к себе в комнату – приходившего можно увидеть через окно.

Под фонарем на улице стояла одинокая фигура. Сверкнул огонек зажигалки.

Неужели это был Галкин?

– Папа! – Маканина выскочила в прихожую. – Зачем ты его прогнал?

– Я сказал, что ноги его не будет в моем доме. – Отец был невозмутим. – Если хотите, общайтесь в школе.

– Что ты ему сказал?

– То же, что и ты мне. Что он тебя не интересует.

– Эх! – Олеся сжала кулаки и побежала обратно в комнату. Под фонарем никого не было.

Посмотрела на часы.

Десять!

В голове скакали тревожные мысли.

Ушел! Ушел! Вернулся бы он хотя бы на пять минут, она бы его догнала и все объяснила…

Олеся опустилась на кровать.

А, собственно говоря, что это она так взвилась? Борется за чужую любовь? Нет, ей на Галкина наплевать. Что же? А-а-а! Не нравится, что все решения принимаются без нее? Сначала Васильев, потом учителя, теперь папа. Они не дают ей ни в чем разобраться самостоятельно, постоянно лезут с советами, замечаниями и комментариями. А ведь надо всего-то сказать два слова! Галкину – чтобы не сходил с ума. И Васильеву – чтобы катился со своими шутками куда подальше. Есть вещи, над которыми нельзя шутить.

Как же Маканина сейчас жалела, что не поговорила с Галкиным днем. Он ведь постоянно крутился рядом, ходил за ней по пятам, все ждал каких-то слов. Но она молчала! Молчала, как последняя дура. А теперь поздно. Ведь Галкин теперь что угодно может натворить!

Пришел… Наверное, хотел объясниться… А ему такой прием от папочки – ты хулиган, моя дочка с тобой дружить не будет. Да он сейчас полгорода на уши поставит!

Тренькнул телефон, и раздался голос отца:

– Алло? Нет, она спит.

– Я не сплю! – Вылетела из своей комнаты Маканина. Но отец уже повесил трубку. – Ты что? – возмутилась она. – Зачем?

Маканина впервые за сегодняшний день внимательно вгляделась в лицо отца. Оно похудело, стало жестче, взгляд пронзал Олесю насквозь. Перед ней стоял какой-то новый, неизвестный отец, таким она его раньше никогда не видела. И впервые отец говорил с ней тоном жестким, категоричным, страшным. Он никогда до этого не лез в ее личную жизнь. И то, что происходило сейчас, было ужасно, потому что сделать Олеся ничего не могла.

– Папа, кто звонил? – На ее щеках полыхал предательский румянец. Ах, как хочется удержать взгляд холодных глаз отца, но не получается. Олесины глаза, как испуганные зайцы, скачут в сторону.

– Никто!

– Папа, ты не имеешь права!..

Договорить она не успела, отец грубо схватил ее за локоть.

– Помолчи! – прошептал он ей прямо в лицо. – Ты ничего не понимаешь. Ты даже не представляешь, чем могут закончиться все эти игры. Этот парень побесится и найдет себе другую, а тебе жить дальше.

– Не собираюсь я ни с кем жить дальше! Прекрати меня держать! – Забилась в отцовских руках Олеся. – Почему ты не дал мне с ним поговорить? Он же сумасшедший, что угодно натворить может!

– Завтра поговорите!

Олеся отскочила назад, чуть не снесла косяк дверного проема, со всей силой шарахнула дверью.

Правильно! Все отец говорит правильно. Но слушать его ни в коем случае нельзя!

Если с Галкиным что-нибудь произойдет, во всем обвинят ее.

Завтра, завтра… Это же целая вечность! Как же она теперь ждала этого завтра, чтобы убедиться, что все закончилось хорошо.

От волнения, от бестолково лезущих в голову мыслей уснуть не получалось. Среди ночи она несколько раз вскакивала, смотрела в окно. Как назло, во дворе перегорел фонарь. Было темно и тревожно. Снег валил, валил… Теперь на улице ничего, кроме снега, видно не было.

Глава десятая

Люди в поисках любви

Утром около школы толпилось на удивление много народа. Маканина очень хотела как можно незаметнее просочиться в класс, разузнать новости. Но толкотня малышни у входа задержала ее во дворе. И тут она встретилась с Лерой. Гараева шла без шапки, с распущенными волосами, и улыбалась каким-то своим мыслям. Рядом с ней топала невысокая страшненькая Аська Репина, тоже из 9-го «А». Так и есть! Скорее всего именно Аська числится у нее в подружках…

Увидев Маканину, Лера остановилась. Что-то у нее для Гараевой было… Вот черт, за волнениями вчерашнего дня у Олеси все вылетело из головы.

– Привет! – Лера шагнула вперед, оставляя свою подружку за спиной.

От растерянности Олеся сунула руки в карманы. Ах, да! Записка.

– Привет, – заспешила она. – Тебе тут просили передать. – Она выудила на свет сложенный листок.

– Как его зовут? – Гараева холодно смотрела на протянутую записку, но брать не спешила.

Бррр, смотрит, словно из лука стреляет. Ну, как Быковского угораздило в такую влюбиться?

– Давай, бери! – потрясла посланием Маканина – рука на морозе быстро замерзала. – Павел его зовут. Быковский. Там наверняка все написано.

Лера двумя пальцами медленно взяла листок.

В школе прозвенел звонок. Малышню с улицы как ветром сдуло. Аська Репина недовольно переминалась с ноги на ногу. Гараева не торопилась. Она похрустела сложенной бумажкой и не спеша опустила ее в карман.

– А ты Олеся, да? – подняла она на Маканину черные глаза.

Вот ведь дела, она еще и не очень разговорчивая. Повезло Быковскому! Весело им будет вдвоем.

– Олеся, Олеся. – Маканиной захотелось уйти. У нее своих забот было невпроворот, а тут еще эта… Она сделала шаг к лестнице.

– Он какой-то странный, ваш Павел, – остановила ее Лера. – Смотрит, а потом убегает.

– Слушай, – не выдержала Олеся. – Что ты капризничаешь? Тебе все девчонки из нашего класса завидовать будут. Пашка, знаешь, какой классный! И хватит через меня решать свои дела. Разбирайтесь дальше сами! – Она оглянулась. На школьном дворе больше никого не было. – Мне не до тебя сейчас! – Маканина взбежала по ступенькам, махнула на прощание рукой. – Пока!

Не успела она шагнуть за дверь, как от неожиданности вскрикнула.

В холле стоял Быковский.

– Черт! – подпрыгнула Олеся. – Вы меня заикой сделаете!

– Она взяла?

– Просила привет передать. – Маканина попыталась обойти Павла стороной, но он упрямо вставал на ее пути.

– Что сказала?

– Вы мне уже надоели! – закатила глаза Олеся. – Во-первых, урок уже начался, а во-вторых, я вам не почтальон. Иди сюда!

Быковский попытался увернуться, но Маканина была быстрее. Она схватила Павла за руку и потащила на улицу.

– Встречайтесь сами, без меня. Ты что, не можешь к ней подойти и познакомиться? Это просто! Я уже сказала, как тебя зовут. Дальше справишься сам. Пригласи ее в кино или погуляйте вокруг школы…

С каким удовольствием она сейчас давала советы! Оказывается, решать за других – приятнейшее занятие.

– Не пойду! Пусти! – скулил Быковский, цепляясь за дверь. – Не хочу!

Олеся и не думала его слушать. Все пережитое за последние дни вылилось у нее в азарт выталкивания Павла на крыльцо.

– Я не умею! – выл Быковский.

– Научим! – подбадривала его Маканина.

– Помогите! Не надо! – Павел на мгновение застыл, упершись руками и ногами в косяки двери, но Олеся плечом высадила его на улицу. – Я умру! – прошептал он из последних сил.

– Ничего, выживешь!

Маканина быстро оглядела двор. Прошло слишком мало времени, чтобы Лера успела далеко уйти. Если она не вошла в школу, значит, еще должна была быть здесь.

Но ее не было.

– Как заставлять меня записки таскать, ты не умираешь, а как…

Договорить она не успела. От калитки к ним шел Галкин. Шел медленно, ссутулившись. И было в его неспешном движении что-то новое и опасное.

Сначала Олеся обрадовалась, с плеч свалилась давящая тяжесть – все живы и здоровы, ее ни в чем обвинять не будут. Но потом она вгляделась и поняла, что радоваться рано, слишком уж угрожающе выглядел Галкин.

– Пусти, я портфель забыл! – Павел театрально рвал на себя дверь, не замечая, что Маканина его больше не держит.

– Отойди от нее! – издали крикнул Серега.

– От кого? – Быковский оглянулся. – Какая встреча!

Павел сразу стал серьезным.

– Ты че к ней пристаешь? – Серега уже стоял на ступеньках и нехорошо, исподлобья смотрел на одноклассников.

– В смысле? – Быковский сбежал вниз. Олеся машинально пошла следом. – У тебя что, Галкин, сотрясение в мозгах случилось? Когда это рядом с Маканиной нельзя было стоять? Она у нас девушка свободная…

– Я сказал, отойди. – Голос Сереги сорвался на хрип.

– Откуда ты такой красивый выискался? – Павел с усмешкой, в открытую разглядывал Галкина, его грязную куртку, синяк на скуле, безжизненно висевшую руку.

– Тебя забыли спросить! – Галкин попытался отодвинуть Быковского с дороги, но Павел крепко стоял на ногах.

– Что он тебе сделал? – Серега посмотрел на Маканину.

– Ничего, – пискнула Олеся. – Мы так, просто… А ты как? У тебя все нормально?

– Пошли отсюда. – Галкин протянул руку, собираясь вытащить Маканину из-за Быковского.

– Куда? – Олеся увернулась от протянутой руки. – Мы тут в школу идем. А ты не на урок?

– К черту уроки! – выругался Сергей. – Ты что, собираешься и дальше в этом гадюшнике сидеть?

– Эй, ты, полегче! – Павел предостерегающе поднял руку.

– Отвянь! – Серега был настроен решительно.

Быковский побледнел. На мгновение Олесе показалось, что он стал выше и тоньше.

– Сам отвянь! – неожиданно звонко воскликнул Павел. – Топай! Ну! Надоел уже со своими закидонами! Вчера представление устроил! Сегодня! Катись отсюда!

– Ну, все! – Галкин сжал кулаки, наклонил голову и пошел на Быковского.

– Прекратите!

Как же Маканину все это достало! Прошедший месяц, начиная с каникул в Питере, был одним сплошным кошмаром. Вот и сейчас перед ней происходило что-то невозможное.

– Ты что себе позволяешь? – заорала Олеся, наскакивая на Галкина, при этом отталкивая Павла, оказавшегося на ее пути. – Зачем ты сюда пришел? В школу? Вот и топай в свою школу! Кто тебя здесь трогает? Хочешь показать, что ты круче всех? Ни фига ты не круче. Ты уже всех утомил. И меня в первую очередь. Я тебя видеть не могу!

– Дура! – коротко крикнул Серега. – Они же над тобой издеваются. Я защитить тебя хотел!

– Ты бы от себя сначала защитил! – надрывалась Маканина. Ух, какая она сейчас была злая. – Там, где ты, сплошные неприятности! Прекрати ко мне цепляться. Помочь хочешь? Не нужна мне такая помощь. Понял?

– Не нужна, значит, да? – Взгляд Галкина стал тяжелым.

В нем сейчас боролись две силы. Одна толкала вперед, в драку, он всегда был убежден, что только силой можно было доказать свою правоту. Но драка не помогла бы. Он не столько понимал, сколько чувствовал это, глядя на одноклассников – в холодные глаза Павла и испуганные Олеси. Она боялась, но не за него. Боялась самой драки, новых проблем. Это-то его и держало на месте.

Он стоял, чуть покачиваясь, словно еще колебался – кинуться, нет? Но момент был упущен. Мурашки, предвестники драки, бегавшие по рукам от кисти до плеча, исчезли, оставив вместо себя тяжесть и нежелание шевелиться.

– Что ты себе возомнил? – все еще кричала Маканина, хотя и так было ясно, что все закончилось. – Я не собираюсь с тобой никуда идти! Сам убирайся! Надоел! Слышишь? Надоел!

– Дура, – еле слышно произнес Галкин, отступая назад.

Ему хотелось сказать это грубее, жестче, чтобы до Олеси, наконец, дошло, что поступает она неправильно, что потом она будет жалеть. Но он сдерживался, как сдерживался всегда, когда был в школе.

– Ну и сиди тут с этими… – он сжал губы, чтобы с них не соскочило ругательство. – Захочешь вернуться, не приму!

Галкин пошел прочь. Застыл на секунду, повернув голову, краем глаза глядя на оставшихся около школы, и двинулся дальше.

Олеся на секунду представила удивленное лицо Серегиной матери, как она, наверное, сейчас волнуется, ищет его. Ей сразу же захотелось все вернуть, сказать другие слова, более мягкие, более понятные. Она сделала шаг вперед, собираясь окликнуть Серегу, но Павел остановил ее.

– Не надо!

Маканина оглянулась. Быковский снова стал обыкновенным, таким, как всегда, уменьшился и набрал вес. Только в лице его появилась усталость, как след пережитого напряжения.

– А если он что-нибудь натворит? – заволновалась Маканина. – Его надо остановить!

– Не надо его останавливать. – Павел пошел по ступенькам обратно в школу. – Реши для себя один раз, что ты хочешь. Не дергайся! Это же так просто.

«Это просто сказать!» – хотела выкрикнуть Олеся. Она смотрела на уходившего Галкина. Он шел, все так же ссутулившись, ничего не видя перед собой. Даже Васильева не заметил. Тот успел спрятаться от него за деревьями школьного парка.

– Финита ля комеди, – усмехнулся Быковский. – Как говорится, конец комедии. А вот и последнее действующее лицо. Под занавес.

– А что это мы не на занятиях? – издалека крикнул Васильев и криво улыбнулся. Нормально улыбаться он не мог, разбитые во вчерашней драке губы слушались плохо.

– Тебя ждем, – буркнула Олеся, стараясь не смотреть на Андрюху. Она уже стыдилась своего порыва вернуть Галкина, ей казалось, что теперь Павел будет думать о ней плохо, что по ее растерянному лицу вездесущий Васильев мгновенно обо всем догадается – и о разговоре, и о ее желании догнать Серегу.

– Какая честь! – Андрюха наигранно поклонился. – Ну что, разобрались с этим героем-любовником?

– Тебя не спросили, – фыркнула Маканина и замолчала. С ней всегда такое случалось – во время ссоры, в разговоре с учителями она никогда не могла достойно ответить. На язык лезли сплошные глупости. Это уже потом, когда волнения в душе утихали, она не раз прогоняла в памяти состоявшиеся разговоры, находила нужные слова и удачные ответы. Но это происходило потом. Когда требовался острый ответ, способность внятно говорить у нее внезапно пропадала.

– Давай, давай иди, куда шел. – Павел призывно распахнул дверь. – Или тебе еще один кружок по парку нужно сделать, чтобы убедиться, что ничего опасного нет?

– Что, хочешь сойти за остроумного? – Васильев бросил в сторону Быковского злой взгляд. – Это место пока занято!

– Да уж, ты вчера расхватал все призы. – Павел качнул дверью, словно спрашивая: «Ну, что, идет кто-нибудь?»

– А что это вы все лыбитесь? – Адрюха переводил злой взгляд с Олеси на Быковского. – Ничего, скоро плакать будете!

– Разбежался! Не поскользнись на повороте! – тут же отозвался Быковский. – Так и упасть недолго.

И ушел в школу.

– Ну, а ты что стоишь? – поняв, что с Быковским ему сейчас не справиться, Васильев набросился на Олесю. – Беги следом.

– Сам беги! – по-детски ответила Маканина. – Фигли ты тут раскомандовался?

– Опять умную из себя строишь? – Андрюха заступил Олесе дорогу, быстро сообразив, что она сейчас самый слабый противник, а значит, на ней можно отыграться вволю. – Надоела уже всем! Это понятно? Считаешь себя особенной? А ничего особенного в тебе нет. Поняла? Выделяться не надо! А то все дураки, одна ты культурная, по музеям ходишь.

– Я выделяюсь? – ахнула Маканина. – Да громче тебя человека не существует! Если кто и хочет выделиться, так это ты!

– Я? – От желания докричаться до Олеси Васильев даже шею вытянул. – Я всегда с народом, это ты все что-то темнишь! А как до дела доходит, защитничков себе ищешь. Что, отмазал тебя папочка? Галкина выгнали, а ты у нас чистенькая?

– В отличие от некоторых! – взвизгнула Маканина. – Это же ты во всем виноват! Ты! И еще Курбаленко с Рязанкиной! Сидели, шушукались, планы строили. Ну что, много тебе Курбаленко нарассказывала?

– Достаточно, чтобы понять, какая ты дура!

От этих слов Олеся задохнулась. Она поискала глазами Павла, но он уже ушел.

– Сам ты дурак, – прошептала Олеся, силясь подобрать другие слова, чтобы ударить так же больно. Но у нее опять ничего не получалось. – И шутки у тебя дурацкие, – зачем-то добавила она.

– Из вас с Галкиным получилась шикарная парочка. – Васильев снова ухмылялся, чувствуя, что вернул свое превосходство. – Два придурка!

– Думаешь, ты с Рязанкиной лучше смотришься? – Лицо у Маканиной пылало. – Да вас только по телевизору показывать.

– Ты! Заткнись! Как Галкина себе завела, смелой стала!

– Я завела? Сами его мне подсунули. И вообще, отстань от меня с этим Галкиным. Достал уже!

– Ой, ну хватит ее слушать!

Около ступенек стояла Рязанкина. Как всегда, безукоризненно одетая, идеально причесанная, с маленькой изящной сумочкой в руках.

– Что ты тут надрываешься? – Она не спеша подошла к Васильеву и по-хозяйски взяла его под руку.

Олеся со злорадством успела подумать, что Курбаленко вчера проиграла, Андрюха достался Ксюше. Интересно, показала ей Лиза фотографии или нет?

– Не видишь, что с ней говорить бесполезно? – томно тянула Рязанкина. – Она же убогая… У нее дружки – вон, социально опасные элементы. Могут ударить.

– Сама ты… – начала Маканина и отвернулась. Говорить было бесполезно. Да и в школу уже давно пора.

– Ну что, словарный запас закончился? – крикнула ей в спину Ксюша. – Книжки надо больше читать, а не за мальчиками бегать.

Дверь скрыла ее ото всех. Олесе захотелось чем-нибудь забаррикадировать вход, чтобы эти двое не вошли. Но никто с той стороны не рвался. Маканина еще немного постояла, подпирая дверь, и побежала в раздевалку. В спешке она запуталась в рукаве куртки, никак не могла высвободить кисть из резинки, бестолково дергала рукой, проклиная себя и свою неуклюжесть. Скрипнула за спиной вешалка.

Генка Сидоров равнодушно смотрел на ее борьбу с верхней одеждой.

– А ты что опаздываешь? – Она все еще трясла рукой.

– Я уже везде успел. – Генка стянул с вешалки свое пальто.

– Уходишь? – удивилась Маканина, незаметно для себя высвобождаясь из куртки.

– Все в норме. – Сидоров сунул в карман «наладонник», подхватил рюкзак и попытался пройти на выход. – Планеты летят по своим орбитам.

– Что-то не так? – перепугалась Олеся, останавливая Генку. Она решила, что произошло что-то очень страшное. – Тебя опять били?

– Да все путем, – сбросил ее руку с плеча Генка. Он сделал вперед несколько шагов, но остановился и глухо буркнул из-за плеча: – Мать Рязанкиной вчера к директору ходила. Ей Ксюха все рассказа. Та и расписала драку во всех красках. Галкина выгоняют, меня переводят в другой класс. А тебя отец отмолил.

– Когда? – В голове у Олеси опять все смешалось.

– Червяков только что, перед уроком, сказал.

Сидоров вышел в холл.

– Зачем же ты полез! – Маканина побежала следом.

– Нормальное поведение в нормальной экстремальной ситуации. – говорить об этом Генке было скучно. – Сбой программы. Он ожидает, что его будут упрашивать, а ты ему – по морде. Об этом в любой книжке прочитать можно.

– Так что же ты не сказал, что всех спас?

Генка опять шел к выходу, поэтому Олесе пришлось за ним бежать.

– Фигня!

– Это все из-за меня? – Маканина остановилась. Ее с головой накрыло обжигающее чувство вины. Опять, опять она во всем виновата!

– Ты-то тут при чем? – слабо улыбнулся Генка. – Это все равно должно было чем-нибудь закончиться. Не сейчас, так потом. Галкин из тех, кто нигде не задерживается. А меня по-любому бы перевели.

Он потянул на себя дверь и вышел на улицу.

Внезапная жалость к самой себе захлестнула Олесю. В носу защипало. Глаза резанули слезы. С каким бы удовольствием она сейчас разрыдалась в голос. Прямо здесь! Села бы на кафель и пожаловалась старым стенам на свою тяжелую судьбу.

Стукнула внешняя дверь. Кто-то шел с улицы. Скорее всего, это были Васильев с Рязанкиной. Сталкиваться с ними вновь Маканиной не хотелось. Она отступила назад. Надо было вернуться в раздевалку и взять оставленный там рюкзак. А может, лучше идти без него? Подождать где-нибудь на втором этаже, пока они пройдут, и потом спуститься за вещами?

Глупо. Всю жизнь не пробегаешь. Что там сказал отец? Она должна сегодня решить эту проблему?

Настало время ее решать.

Олеся шмыгнула носом, прогоняя остатки слез, и пошла к раздевалке, на ходу вспоминая, какой у них сейчас должен быть урок.


home | my bookshelf | | Не время для шуток |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 3.7 из 5



Оцените эту книгу