Book: Трудовая книжка



Соколинская Вера

Трудовая книжка

Вера Соколинская

ТРУДОВАЯ КНИЖКА

Всю жизнь находясь в поиске работы, я периодически заполняю дурацкие анкеты, переписываю свою трудовую книжку и ловлю недоуменные взгляды. Чуждым людям объяснять свою жизнь вообще бесполезно, а уж сделать это быстро, рационально и логично - задача невыполнимая. Но хотя бы самой себе... Итак, пытаясь окинуть мысленным взором свой жизненный путь, пойду прямо по трудовой книжке...

Гл.I

Библиотекарь

Вышли мы все их Публички...

Местный фольклор

Публичка! Это не только известное на всю страну научное учреждение и национальное книжное хранилище, но и приют безработных филологов, историков и театроведов, второй дом для полусумасшедших старушек, инвалидов и многодетных матерей, вожделенное место для нахальных студентов, тихих аспирантов и неформальных интеллектуалов... Но все это я узнала потом. А когда я, 17-летняя абитуриентка, шла туда устраиваться в сопровождении папы моей подруги, я представляла себе тихих библиотекарей, выдающих книжки. Но все, что ожидало меня за порогом, напоминало пьесу абсурда.

Мы зашли в дверь с гордой надписью "Дирекция", за которой меня ожидали детальные расспросы цели визита и придирчивое изучение моего паспорта. Меня, не знакомую тогда с режимными предприятиями, это несколько озадачило. А разговор в отделе кадров окончательно погрузил меня в гротескную атмосферу таинственности.

-Девушка хочет у нас работать, - сказал Михаил Федорович и многозначительно посмотрел на инспекторшу.

-Хорошо, ОФО?

-Ну что Вы! ОКФ или ООиК...- заговорщицки парировал он.

- Не знаю, высшего у нее нет - к сводникам нельзя. Я посмотрю в ГКЛ или, может быть, ЦСБ?

Слушая тот зашифрованный и абсолютно тарабарский для меня диалог, я почувствовала себя профаном, непосвященным в изотерические тайны этой загадочной организации. Мне вспомнилась Алисой в Зазеркалье и я молча ждала решения своей участи. Затем меня вели по лабиринтам темных коридоров (мне пришло в голову, что глаза не завязывают только потому, что новичку все равно без посторонней помощи из этого заколдованного леса не выйти). Вдруг поток света из открытой двери... Какие-то люди столпились около меня. Мой взгляд упал на окно с решеткой.

-К нам эту несчастную?

-Вот и свеженькая девочка! Проходи, проходи, - плотоядно сказал одна из изучавших меня.

Неожиданно толпа исчезла и меня взяла под руку маленькая женщина с хитрыми глазками.

- А кем, деточка, тебе приходится Михаил Федрыч?- по-лисьи спросила она. (Так Жиглов слушал легенду Шарапова.)- И саркастически хмыкнула, - Ну, да, ну, да. ("Да нельзя тебе в банду соваться!")

Я, уже успев привыкнуть, что здесь все не то, чем кажется, решила не удивляться и подумать обо все дома. Но сохранить невозмутимость мне не удалось. Меня, закончившую среднюю школу, считавшую себя интеллектуалкой и сдавшую экзамены в ЛГУ, посадили учиться... писать буквы! Сначала я подумала, что это опять какой-то шифр, но весь ужас был в том, что все происходило всерьез. Мне выдали тушь и перо, как первокласснице долго ставили руку. Потом показали, как правильно пишутся буквы (я буквально сходила с ума!) и насколько важно, чтобы наклон был влево, а рука шла именно так. "Не торопись, освой сегодня несколько букв - напутствовала меня редактор, - Я думаю, за неделю, ободряюще добавила она, - у тебя получится". Я перешла к цифрам, достигнув почти монашеского смирения.

Когда мои общие представления о библиотеке в целом разбились о существование полутаратысячного штата и кипучую деятельность научных отделов, ничто уже не могло повергнуть меня в изумление. Ни местный язык с его "шифр по хвосту", просьбой положить салат на оригинал. Ни путь книги от издания к читателю, составляющий 3 года. Ни взъершенный посетитель, озадачивший меня в темном коридоре вопросом: "Где тут у вас отдел размножения?" (имелся в виду банальный ксерокс). Даже разнообразие талантов сотрудников воспринималось как само собой разумеющееся: каждый второй писал стихи и увлекался эзотерикой, многие играли в самодеятельном театре, реже встречались лаковые миниатюры, разведение котов или йога.

В обед кушать ходили только легкомысленные и бездуховные; подавляющее большинство устремлялось в суету Невского и тонуло в Бермудском треугольнике Гостиного... А после, под звуки "рабочего полдня", каждый хвастался добычей и новостями. Если в "Искусстве" или "Подарках" выбрасывали что-нибудь дефицитное, польские дезодоранты, альбомы по африканскому прикладному искусству, импортные лифчики или книгу "Диагностика кармы", оперативно собирались и занимались деньги, командировался представитель со списком... И только утолив информационный голод и женский инстинкт поиска, подпольно, партизанскими тропами пробирались в библиотечную столовую. Та же процедура повторялась, когда в городе открывалась новая выставка или неделя зарубежного кино: стоило только кому-то из Публички побывать и донести до сослуживцев, что этого нельзя не видеть - устанавливалась очередность в отлучках с работы, подписывалась бумажка о взятии "2-х часов за счет обеденных перерывов в течение недели".

Для большинства труды на ниве каталогизации были необходимой для пропитания, но побочной по значимости деятельностью, отвлекающей их от творчества, чтения или воспитания детей. Электрики, бывшие по образованию испанистом и философом, просьбу заменить лампочку воспринимали как личное унижение. И только замшелые старушки, к воспоминаниям молодости относившие их проводы на пенсию, продолжали по зову сердца приходить в Публичку и заканчивать начатую во времена Крылова рекаталогизацию.

ЧП, вроде затопления отдела спехрана, превращалось в фарс: вдоль цепочки, передававшей намокшую запрещенную литературу, бегала заведующая с криком: "Не смотреть!" А потом испорченные журналы мы гладили утюгами и вешали сушить на веревки, протянутые через читальные залы, (самыми разглаженными оказались невиданные до тех пор "Плейбой" и "Синема", а научные книги, без картинок так и пропали без внимания юных филологинь, не без труда миновавших период полового созревания в сугубо женском коллективе.)

Технический прогресс в этом волшебном учреждении оборачивался эпохальным строительством такого достижения научной мысли, как пневмопочта. Директор, скептически отнесся к расчетам и расценкам чуждых строителей и доверил столь важную миссию своим сотрудникам. После того, как филологи, историки и театроведы, польстившись на обещанные отгулы, начали установку в подвале библиотеки фундамента почты, здание дало такие трещины, что пришлось вызвать тех же строителей, чтобы спасти историческую постройку. Именно на эти аварийные работы и ушли отпущенные на внедрение техники деньги. Все остались довольны: строители тем, что утерли-таки этим гуманитариям нос; лирики получили подтверждение тщетности попыток механизировать их труд; бухгалтерия удовлетворенно отметила, что деньги истрачены по назначению, а охрана памятников - что здание спасено. Останки оборудования наглядно говорили читателям, что жизнь не стоит на месте, а прекращение работ свидетельствовало о незыблемости устоев внушало уверенность в завтрашнем дне.

Атмосфера подобных учреждений прекрасно показана в "Служебном романе". Может быть, именно эта атмосфера и способствует их (романов) активизации? Но это уже отдельная тема разговора.

Публичные мужчины

Как ни странно, в этом тихом заповеднике фолиантов, зеленых ламп и чернильниц с тушью кипели нешуточные страсти. Вот ведь парадокс: мужчины в библиотеке были наперечет, но поводов для шушуканья в курилке, хохота в буфете и откровений на черной лестнице всегда хватало.

Публичные мужчины, казалось, были подобраны по принципу ярчайшей индивидуальности, т.е. необычная внешность, экзотическое хобби и, как правило, некий физический недостаток.

Один имел михалковские усы и глухоту. Усы придавали ему невиданную в библиотеке мужественность, а тугоухость наделяла его неадекватные ответы глубинным, но скрытым смыслом.

Другой, иранец, внешне напоминал капитана Немо: шапка черных волос, борода и горящие глаза на смуглом непроницаемом лице. Звали его просто - Хамис Хараджевич. Он был невероятно молчалив, но, когда он останавливал на ком-то свой огненный взгляд, слова уже были излишни, забывалось все: его маленький рост, тема разговора и собственное имя. Даже ухаживая, он обходился только взглядом и лаконичными записками, напечатанными на машинке. Может, сказывалась чуждость языка. Хотя почти всю жизнь он работал с русскими книгами, относился к словесности отстранено. Хамис пил крепчайший чай, который распространял терпкий аромат, и сам напоминал экзотическую пряность.

Алексей Рюрикович, наоборот, внешне был настолько неприметен: детская субтильность, маленькие глазки, толстенные стекла очков, скованность движений, что когда он говорил что-то умное, читал стихи или вообще подавал голос - это было странно и неожиданно. Тихий, дотошный, съеженный, он напоминал человека в футляре или засушенного кузнечика (казалось, что между лопатками обязательно торчит булавка). Он обращал на себя внимание женщин только тем, что панически их боялся. Пугать Алексея Рюриковича своей нежностью было любимой забавой нескольких отделов.

Андрей Цезаревич, известный по своей уникальной картотеке на тему сексопатологии, казался одной из ярких иллюстраций своей коллекции. Его отличали длинные взъерошенный волосы, короткие брюки и безумный взгляд. Он напоминал романтического злодея и легко вписался бы в компанию профессора Мариарти.

Моим шефом вскоре стал руководитель сводников (так именовались сотрудники группы Сводного каталога, а совсем не то, что вы подумали). Лучшим его словесным портретом стала фраза - "красивый Фернандель". Его принадлежность к публичным мужчинам подчеркивали балетная походка, актерское гримасничание, очевидная глазу изнеженность и форма бороды, вызывающая в моей памяти странное слово "эскваэр". Он был знаменит как театральный критик, смотрящий все спектакли, и донжуан, не пропускающий ни одной юбки. Говорил он изысканно, иронично и фривольно, чем смущал наивных и пленял умных. Видимо, несмотря на возраст, я попала в число вторых. Мне он казался недосягаемым. И гениальным. Чего я не могла сказать о деятельности его группы. Раскапывание подлинной даты смерти третьестепенного писателя Тютькина, которого при его жизни-то никто знать не хотел, не представлялось мне достойным делом умного человека. Но сам процесс совместного хождения по загадочным черным лестницам, пролезания в полумраке по узким проходам между стеллажами фонда и разговоры об искусстве за чаем меня завораживали. Не трудно догадаться, что красноречие сорокалетнего искусствоведа и восторженное любопытство семнадцатилетней филологини неизбежно привели к роману.

Чем более ревностно мы соблюдали конспирацию, тем большее внимание уделяли сотрудники нашим отношения. Разными выходами уходя на обед, мы встречались в условленном месте, где случайно, но неизбежно оказывался кто-то из Публички. Он был женат и жил со своей и ее мамой, я - с родителями в коммуналке. Поэтому мы задерживались на работе... И письменные столы еще долго вызывали у меня эротические аллюзии... Он говорил тривиальные (как я теперь знаю)слова, о том, что жена его не понимает, а он ее не любит и т.п. и высказывал абсолютно оригинальные суждения о театре, чем льстил моему уму и женскому обаянию. Ограниченные посторонними в возможности разговаривать, мы писали друг другу длинные письма. Потом было много перипетий: он испугался моей беременности, я родила сына, ушла из Публички, через четыре года сбылась мечта идиота - я вышла за него замуж, разлюбила, мы развелись, он состарился...- но пачка писем до сих пор лежит у меня в секретере. Начав свою жизнь библиотекарем, до сих пор трепетно отношусь к рукописям...

Глава II

Секретарь редакции

Я не стал этим и не стал тем, и я передам тебе свой опыт...

М.Жванецкий

Телефонный разговор с редакцией журнала о работе закончился мало обнадеживающей фразой: "Оставьте свой телефон, мы Вам перезвоним". Я уже пожалела, что разубедила их в своем обучении во Франции; какая, в сущности, разница, где получить сертификат Сорбонны, да и неужто для секретаря редакции не достаточно просто двух высших образований?.. Но мне, действительно, перезвонили. Попросили подъехать. Долго совещались и уточнили: "Сегодня. Нет, не поздно, часам к девяти (вечера). Пройдете через два проходных двора, маленькая железная дверь. Нет, вывески никакой. Спросите Искандера Рюстемовича, да Рита, Юля, Света.." Мое представление о прессе больше ассоциировалось с представительным зданием "Лениздата" на Фонтанке, чем с железной дверью без вывески. Пробираясь в сумерках дворами, я даже утешала себя воспоминанием о первой лекции на филфаке. Я, гордая своим поступлением, тогда шла в Храм Науки и была озадачена катакомбами, с их обветшалыми клетушками, и первым знанием, почерпнутым в alma mater, стал вырезанный на столе призыв: "Ударим онанизмом по проституции" - напрочь вытеснивший из памяти первую университетскую лекцию.

Отыскав указанную дверь, я ухитрилась в темноте еще раз прочесть на бумажке, как бишь его зову. И не без страха вошла.

Если, как заметил С.Довлатов, таракан похож на элегантный гоночный автомобиль, то Искандер Рюстемович (главный редактор Food) был похож на элегантного таракана. Он был высок, строен, на плоском лице выделялись рыжие усы и какие-то бесцветные глаза. Логическим продолжением этого мелькнувшего в голове сравнения стали его слова: "Сейчас тут морят тараканов, поэтому придется поговорить на лестнице". Мы встали у окна, он предложил мне присесть на подоконник; и, когда я послушно села, предусмотрительно провел рукой по предназначавшемуся для него месту и, взглянув на серую от пыли ладонь, добавил: "Я лучше постою". В разговоре он был столь же непосредственен: надо отвечать на звонки, работать с базой данных и, если я умею включать компьютер, то этого вполне достаточно. На робкое замечание о моем филологическом образовании главный редактор отреагировал нетрадиционно: "Это лишнее, - и снисходительно к недостаткам другого добавил, -хотя образование никогда не мешает".Редакцией оказалась маленький уютный кабинет, арендуемый в дирекции завода. Меня посадили за стол, показали 2 телефона, факс и компьютер (как будто их можно было не заметить), указали на коробки с журналами, просили записывать все звонки и осваиваться. Оставшись в одиночестве, я сначала с опаской смотрела на телефоны, которые, как мне представлялось, сейчас начнут разрываться от звонков. А что я буду отвечать? Но молчание телефонов было так упорно, что я даже послушала: работают ли они вообще. Порывшись в коробках с одинаковыми красивыми, глянцевыми журналами, я, восхитившись картинками, принялась читать.

Журнал был рекламный, то есть, предназначенный не для чтения, а для возбуждения аппетита. Даже при том, что делать мне было нечего(редактор был абсолютно прав), чтива другого не был, читать про преимущества именно этого майонеза над всеми остальными упорно не хотелось. А от претензий на научность в виде "мониторинга розничной сети торговли с сегментацией по группам торговых точек" можно было уснуть прямо за столом. Пару раз телефон все же зазвонил: Искандер Рюстемович справился, все ли в порядке. Что могло быть не в порядке? (Так быстро, даже в замкнутом пространстве, тишине и праздности, с ума не сходят; это процесс длительный и постепенный.)

Food выходил раз в 3 месяца, штатных журналистов не было - писали 2-3 человека, совмещавшие это с работой в других изданиях, они же и утверждали статьи у заказчика. Править, понравившуюся рекламодателю статью, нет необходимости, поэтому собственно редакторской работы не было. Дизайнеры были в другой организации, куда и отдавались материалы для верстки и выведения пленок. В журнале, таким образом, кроме главного редактора и секретаря трудились только рекламные агенты, набиравшие в номер рекламу и кормившие тем самым фирму, но они в редакции появлялись нечасто: известное дело, волка ноги кормят.

Моя принадлежность к прессе выражалась исключительно в чтении большого количества газетенок, которые приносили в нашу редакцию.

Но вскоре наступило время перемен. Мы переезжали в другое помещение, были планы раскрутки журнала, набора сотрудников... Мои надежды выйти из одиночной камеры и влиться в суету пишущей братии обернулись сменой обжитого кабинетика на просторный зал, в котором не было не только столов, но и света, зато в изобилии были складированы матрасы. После того, как я отправила всем, всем, всем факс о перемене наших телефонов и собрала в пакетик пару папок, Искандер Рюстемович отвел меня в новый "офис", по-джентельменски положил один из матрасов на пол, подключил телефоны и оставил, повелев ждать электриков. Если раньше мое одиночество скрашивали компьютер и чтение, то теперь это было недоступно, и оставался только сон, в который я и погрузилась. Включение света мало изменило мою работу: я по-прежнему дремала на матрасе, вскакивая при каждом открытии двери и на вопрос любопытных "Что здесь?" поясняла: "Редакция".



Со временем, конечно, все образовалось: сделали ремонт, установили перегородки, купили пять компьютеров, кожаную мебель. (У редактора были квартирные проблемы. А, учитывая его восточную любвеобильность, мы предполагали, что кожаные диваны предназначались для его приватных встреч. Самые язвительные острили, что из гигиеническо-эстетических соображений необходим еще фонтан.)Стало так уютно, запахло кофе, и в редакции все время толпился народ.(Кадровая политика редакции определялась татарским менталитетом гаремного типа.) Образовались менеджеры, появилась редактор, стали захаживать журналистки. То есть с 10 до полудня я читала книжки, писала эпиграммки, а после часа начиналось кофепитие, смех и обсуждение последних новинок, прерывавшееся перекурами и бессмысленными звонками.

Начало пригождаться уже не только мое умение включать компьютер, но и быстро вслепую набирать тексты. Редактор занималась более квалифицированной работой: "убивала точки", то есть убирала лишние пробелы в сообщениях "Интерфакса". С момента моего появления неизменной оставалась только занимательность материалов, среди которых попадались такие перлы: "Ограничения в использовании, кроме сложностей в переработке, влияют в случае необходимости защиты от кислорода или хрупкости в случае упаковок малыми индивидуальными дозами".

Мои робкие предложения сделать тексты читабельными пресекались железной логикой: "Если ты такая умная, где твои деньги". Ни денег, ни рекламной хватки у меня не было, да и основной закон рекламного бизнеса: "Обещать можно все, что угодно" - был мне чужд. По принципу: языком владеешь - будешь наклеивать марки на конверты, - мне доверяли только то, что никто не читает редакционные статьи. За это время я вышла замуж, забеременела, а беременная секретарша, остроумно заметил главный редактор, "унизительно для фирмы". Хоть испортить имидж солидного информационно-аналитического журнала мне так и не удалось, зато я приобщилась к прессе.

Глава III

Учитель

Умный любит учиться,

А дурак учить.

Скольких дураков в своей жизни я встретил!

Мне давно пора бы орден получить.

Б.Окуджава

Школа влекла меня всегда. Своей открытостью, суматохой, молодостью. В школу я периодически возвращаюсь. Когда я забываю, что такое голод и педагогический идиотизм, но явственно ощущаю собственную ограниченность и усталость от людей, у которых в глазах щелкают доллары, меня начинает мучить ностальгия по школе.

Нигде больше меня так не обожали, нигде так трогательно не выражали своих чувств, нигде так не слушали. Когда тридцать человек внимает, открыв рот, мое состояние характеризует известная фраза: "Остапа понесло!.." Я купалась в любви, понимании и энергии! И была весела, добра и счастлива. Именно за это, наверно, меня так не любили коллеги. Да, надо признать, что нигде больше меня так единодушно и не отвергали, нигде мой смех не звучал так вызывающе, нигде моя индивидуальность не воспринималась как вызов.

Когда я сама училась в школе, я часто задавалась вопросом: почему в учителя идут люди с авторитарным мировоззрением, истерической психикой и фригидным темпераментом? Когда я пришла туда работать, я поняла: приходят-то люди разные, но остаются только такие, которых "научились работать".

По возрасту я была как раз между школьниками и тетками, по психологии настолько ближе ученикам, что коллеги воспринимали меня как воспитуемую, при том трудновоспитуемую, некого идейного врага, угроза которого объединяет всех. Конфликт отцов и детей - это не конфликт поколений, это конфликт мировосприятий.

После нескольких дней работы учителем, меня вызвала директор школы и менторским голосом автомата, сообщающего нам об отключении телефона, сказала: "Если Вы хотите у нас работать, Вы должны: во-первых, сменить стиль одежда, не взирая на мои невнятные "а", "что собственно..." она настойчиво продолжала, - Во-вторых, стиль общения должен быть более официальным, а в-третьих, любые отклонения от программы подписывайте у администрации." О каких-либо возражениях речи быть не могло. Мне только удалось выяснить, в каком же стиле я должна одеваться. "В более консервативном",- был неумолимый приговор. "Да ведь это равносильно отказу от личности! - возмущалась я. - Господи, да ведь то же самое требуют от бедных школьников!" Но если ученикам хоть известно, чего от них хотят, то мне пришлось набить много шишек, прежде чем я осознала правила игры. Вот они:

Учительница должна всячески скрывать свою принадлежность к женскому полу. В идеале надо стать учителем (именно в мужском роде). Внешне должна быть подчеркнута асексуальность, солидность и мощь. Этот эффект достигается старомодной, одеждой темных тонов (для тучных предпочтение отдается трикотажу), бесформенными юбками, которыми надо маскировать хорошую фигуру, и стоптанными туфлями. (Однажды завуч, сделав замечание по поводу моих джинсов, задала мне вопрос: "Вы знаете, как влияет женщина в брюках на подрастающее поколении?" До сих пор не знаю, как же?)

1. В школьных стенах недопустимы звонкий смех, малейший намек на кокетство и индивидуальность.

2. Нельзя быть просто преподавателем предмета, нужно считать себя гуру, знающим как жить каждому. Иметь на все четкий однозначный ответ, любое инакомыслие считать глупостью и упрямством. Такт, уважение к Личности, частной жизни и свободе слова допускаются только теоретически в абстрактных рассуждениях, на практике квалифицируется как равнодушие, непрофессионализм и угроза хаоса. (У моего приятеля, подхалтуривавший факультативом по философии, после занятия по Ветхому завету был такой диалог с директором школы:

- Обязательно надо под запись дать основной вывод! Без этого все занятие пройдет впустую!

- А какой вывод, на Ваш взгляд, должен быть сделан из Ветхого завета?

- Как какой?!? Есть Бог или нет!

Вот вам и вся философия.)

3. Строго соблюдать субординацию. Не выражать сомнений в том, что начальство априори умнее тебя, приветствовать любую его глупость. Спрашивать советы по любому поводу у старших товарищей. На бесконечных переливаниях из пустого в порожнее сидеть серьезно, выражая смирение со своей участью.

4. Успех обучения оценивается по серьезности и трудности процесса. Занудство отождествляется с научностью, переписывание с работой, аккуратность со способностями. Сама мысль, что учится можно весело и легко - кощунственна и злонамеренна.

"Вы видели, какой кошмар творится у нас в туалетах!?! - с этого необычного вопроса начался очередной педсовет. Натуралистическое описание завершилось неожиданным выводом - Классные руководители, проведите на классных часах беседу о пользовании туалетом! Запишите себе в план!" Я единственная, кто не последовал машинально указанию начальства. Представив, как в своем 10-м объявляю тему беседы, я иронически заулыбалась. Мой сарказм не остался безнаказанным: "Вера Валентиновна, конечно, выше житейских нужд!" Мысль, что кто-то может быть выше физиологических нужд, развеселила меня еще больше, но я не успела ответить на этот каламбур. На меня излился весь директорский гнев, будто именно я являюсь источником грязи во всех туалетах и идеологом бытового вандализма. Из моей усмешки были сделаны далеко идущие выводы о моем равнодушии не только к школьному имуществу, но и воспитанию подрастающего поколения в целом.

С профессиональной привычкой педагога не терять нить даже после длинного отступления директор вернулась к начатой теме. "В обязанности дежурного учителя отныне входит наведение порядка в мужском туалете... - как представитель оппозиции я удостоилась персонального обращения, - И Вас, Вера Валентиновна, это тоже касается". От меня требовалось только внешнее проявление лояльности и пассивное соучастие в маразме. Вместо этого я искренне сказала, что по мужским туалетам ходить не буду. И, пытаясь мотивировать, добавила: "Я еще считаю себя женщиной". За этот выпад я удостоилась только презрительного: "Скажите, какая Анна Ахматова!!!" Я была совершенно не в курсе отношения Анны Андреевны к мужским туалетам, само сравнение меня никак не оскорбило (даже наоборот) и возражений не вызвало. Хоть последнее слово и осталось за директрисой, именно за плохое дежурство по школе и беспорядок в мужском туалете я получила свой первый выговор.

Второй выговор последовал за "безобразное заполнение журналов". Я была тогда настолько наивна, что считала журнал не священной реликвией, а рабочим инструментом. Что журнал заполняется не только одним почерком, но и одной ручкой, строго в соответствии с планированием мне, конечно, объяснили. Но, о ужас, я не имела и самого планирования! То есть, я, держа в голове, творчество каких писателей мы должны изучить, рассказывала и задавала то, что считала нужным в данном конкретном случае. Когда меня попросили принести пресловутое планирование, я набросала, во сколько приблизительно уроков намерена уложить творческое наследие классиков. Завуч удивленно подняла глаза с моей бумажки и спросила: "Что это?" . Я в свою очередь поинтересовалась у коллег, что собственно надо-то, и была поражена простотой ответа: переписать планирование, подставив туда свои числа. В духе журналистского расследования я продолжала свои расспросы:

- А с чего переписать?

- С методички, по которой работаете!

- А у меня нет никакой методички, - стыдливо призналась я.

- А как же Вы работаете? - в свою очередь удивилась собеседница.

- Да вот так, - замялась я. Но решив добраться до сути, все-таки спросила, - А как мне приобресть эту таинственную брошюру?

- Планирование продается в Университете Пед. мастерства.

- А есть такой университет?

- Как!?! - у моей коллеги не было слов.

Я упала в ее глазах ниже уровня восприятия. Зато с этой информацией я легко узнала адрес означенного учреждения, съездила и купила несколько брошюрок с заголовком "Планирование". Вчитавшись, я обнаружила тем не только темы уроков на весь год (которые от меня и требовалось переписать), но еще и вопросы, рекомендуемые задавать школьникам в качестве проверки усвоения материала. Почему-то там были даны и ответы на них. Видимо, во избежании мучительного разнообразия мнений. Только прочитав этот бестселлер, я узнала правильный ответ на вопрос: "За что Пушкин полюбил А.П.Керн?" Я-то цинично думала, кого ни полюбит страстный мужчина, когда на 300 верст вокруг одна Арина Радионовна.. А как, не зная нужного ответа, справиться с вопросом: "Достойна ли Одинцова любви Базарова?" Не приученная к единомыслию, я считала, что нельзя быть недостойным любви в принципе, так как она не выбирает по достоинствам, а уж базаровская страсть и вовсе и подарок...

Но о глобальных целях и методах обучения, работая на классно-урочном конвейере, размышлять некогда. Есть более насущные вопросы, требующие немедленного разрешения. Вот, например, диспансеризация. Простая вроде бы вещь - школьники сдают анализы. Но только учебное заведение способно сделать из этого мероприятие. В обязанности классного руководителя вменяется собрать с утра у своего класса баночки с мочой и "обеспечить стопроцентную сдачу анализов". Вместо разговоров о Достоевском хороший учитель должен пресечь стыдливую стеснительность учеников, которым не удобно демонстрировать образцы своей мочи одноклассникам. Дополнить ауру кабинета литературы восхитительным амбре привокзального туалета. Отчитать публично уклонившихся от процедуры и, дабы обеспечить массовость, наверно, разлить содержимое поровну.

Может, именно такие мероприятия убедили учительницу гимназии, что нельзя девочкам носить прическу баранчиком, "потому что символ Петербурга - это вертикаль"? Или это сублимация? Но что-то же заставило учительницу, пафосно рассказывавшую на уроке о Деве Марии и Христе, вызвать на педсовет ученика. Он осмелился спросить, верит ли она в непорочное зачатие, чем, как было написано в докладной, и "оскорбил ее как женщину". Святые женщины работают в школе! Святые.

Особенно ценились администрацией хорошие организаторы, напрочь лишенные рефлексии и иронии. Про одного коллегу я написала самую удачную свою эпиграмму:

Прост, как дерюга.

Активен, как вошь.

Другого такого нигде не найдешь.

А что остается человеку, который по своему психо-физическому типу не может относиться к этому серьезно? - Только пофигизм, выговоры, ощущение интеллектуального превосходства и тайный сговор с учениками.

Я не научилась проводить открытые уроки и увлеклась французскими мастерскими, продолжала ходить с интересными мне учениками в театры и лазать по саблинским пещерам, отклоняться от темы на уроках и говорить о литературе у костра. В моем кабинете со стен смотрели шаржи великих писателей, под стеклом на столе красовались цитаты БГ, а взгляд входящего падал на плакат: громила бил стоящего на коленях и приговаривал: "Повторяй, скотина, человек это звучит гордо!"

За 7 лет педагогического стажа я не приобрела педагогического зуда, командного голоса и самомнения, осталась на самом низком разряде, зато начала писать, обзавелась друзьями из бывших учеников; а потом и вовсе вышла замуж за своего ученика, подарив коллегам пищу для разговоров на годы вперед...

Глава IV

Референт

По деревне мы проходим

Девяносто пятый раз.

Неужели нам сегодня

По шеям никто не даст?!.

- Вер, привет! Как у тебя с работой? - Именно с этого вопроса моей знакомой начался новый этап в моей жизни. С работой, как всегда, было неважно, т.е. она была, чего нельзя было сказать о зарплате и моральном удовлетворении... Поэтому фраза: "Я знаю директора фирмы, которая чем-то на тебя похожа..." - особенного энтузиазма не вызвала. Факт, что у других тоже проблемы, малоутешителен. Но даже такое нестандартное предложение, как: "Съездим, познакомлю, может, возьмет тебя на работу!" - не показалось мне абсурдным. И мы поехали на другой конец города, бог знает зачем.

Путь наш лежал через Промзону, и когда мне пришлось проползать под какими-то вагонами и, шарахаясь от кранов и фур, идти пару километров по напоминающей лунную поверхности, цель нашей поездки казалась мне все более сомнительной.

В маленькой комнатушке, заваленной какими-то бумагами и коробками, нас недружелюбно встретила молодая женщина, действительно, чем-то меня напоминающая. Про себя я сразу же отметила, что это, так сказать, худший набросок меня. "Стерва",- печально подумала я. Кажется, визави, рассматривая меня, пришла к тому же выводу, но, в отличие от меня, впечатление ее вдохновило. Она повеселела, начался абсурдный диалог.

- Что заканчивала? - деловито спросила она, не утруждая себя куртуазными нюансами, вроде знакомства и обращения на "Вы".

- Филфак.

- Замужем?

- Разведена.

- По гороскопу?

- Телец.

- Отлично. - (Я не успела понять, что именно из этого отлично, как мне пришлось собрать все остатки моего здравого смысла, чтобы переварить следующую фразу.) - Я беру тебя бухгалтером, - и, видимо, заметив мое недоумение (что при филологическом образовании, согласитесь, все-таки не так уж и неожиданно), добавила, - Зарплата устроит?

- Зарплата устроит, - быстро и уверенно согласилась я, - но есть одно "но"... - кончила я за упокой. - Я не сильна в бухгалтерии, - нашла я мягкую формулировку (зарплата мне нравилась).

- Въедешь, - не смутившись, парировала она, - будешь зарабатывать больше!

Видимо, мой бодрый вид (кого не прельстят такие перспективы?) внушил ей симпатию, и она ободряюще добавила:

- Да и бухгалтерии пока никакой нет. Будешь делать то, что надо.

Это внесло определенность в мой статус, аудиенция явно была окончено, и на следующий день я должна была выйти на работу. На обратном пути подруга все умилялась моей схожести с директрисой (она тоже оказалась филологом, разведенкой и Тельцом), а меня от идеи повеситься с такого сходства удерживали только раздумья о новой работе.

На следующее утро в деловом костюме (напоследок Светлана Андреевна успела меня уколоть просьбой прилично одеваться на работу) я вошла в душную маленькую келью и познакомилась со спокойным молодым человеком, который смотрел на меня с высоты своих 20 лет, 11 классов и 2-х метров роста. Мне рассказали о грандиозном размахе деятельности компании (что никак не вязалось с окружающей обстановкой) и безмерных перспективах, что тут же было подтверждено приказом убраться в комнате и вытереть пыль с оборудования. Это и стало первым моим деянием на должности референта генерального директора крупнейшего российско-украинского холдинга. Переход к более квалифицированному труду ознаменовался указаниями, как заварить для Светы кофе (в местной орфоэпии: [кафе] редуцированной гласной в конце). Нельзя сказать, чтобы работа была непосильной или не соответствовала зарплате, но уж на сковородке, по-моему, чувствует себя намного комфортнее.

За пару дней я прослушала всю информацию о пивном оборудовании (с которого исправно обтирала пыль и цены на которое должна была выучить дома, как таблицу умножения), разложила бумаги в разные стопки, узнала путь в магазин, т.е. насколько освоилась, что, как должное воспринимая окрик "Дайте пообщаться", быстро выходила в коридор и долго рассматривала единственную имеющуюся картину; научилась часами ничего не делать; не вздрагивать от выбросов экспрессии в форме мата и делать "правильный" кофе. Тут-то меня и озадачили конкретным поручением: "Зарегистрировать что-то в налоговой и получить какую-то бумагу в банк", снабдили большущей папкой с невиданными мной документами, а направление обозначили районом. Стравившись по "Желтым страницам" о адресе и сделав вывод, что я теперь лицо юридическое, я направилась в неизвестность. Нервно раздумывая, что может понадобиться в незнакомом мне доселе учреждении, я остановила свое внимание на баночке джина. Выпила его по дороге, перестала задаваться множеством вопросов и в хорошем настроении открыла двери налоговой инспекции. Изучив длинный список множества кабинетов, я пожалела, что купила только одну баночку и попыталась вспомнить точную формулировку задачи. Решив, что больше, чем всяческие инспекторы мне подходит комната постановки на учет (что филологом приравнивается к регистрации), заняла длинную очередь и начала прилежно читать информацию на стендах. А ведь говорила мне мама: "Что за глупая привычка читать все, что написано! На заборе обычно знаешь, что написано... А за ним ничего подобного". Когда к вечеру, заполнив пачку бумаг и узнав много новых слов, я вошла в вожделенный кабинет с еще более пухлой папкой, разложенные мной документы произвели на девушку неадекватное впечатление: она грозно спросила: "Вы издеваетесь надо мной?" и, не внемля моим заверениям, попросила удалиться. Уже оказавшись за дверью, я задумалась, что скажу на работе, и вопреки желанию очереди предпочла вернуться. Вкратце, парализовав работу этого кабинета, насмешив менее грозных сотрудниц, после 2-х возвращений в кабинет мне удалось выяснить, что на учет мы давно поставлены, ничего больше делать не надо, а пославший меня идиот. Первые два утверждения я и довела до сведения начальства.



Потом была неделя безделья, шампанское по поводу первого контракта и пьяные разговоры с директором на две темы, объединяющие всех женщин: 1)все мужики сволочи, 2)носить ну совершенно нечего! Между делом мне было поручено справиться в банке (телефон которого так же, как и имя операционистки, Света потеряла), можем ли мы пользоваться счетом. Я не буду пересказывать ответы на мои попытки узнать, в каком же банке мы открыли счет, но когда мне удалось добраться до компетентного человека, который, наконец-то, не счел меня ненормальной, было сказано буквально следующее: "Счет открыли? Хорошо. Можете ли пользоваться? А Вы для каких целей его открывали-то? Ну, так пользуйтесь". Я окончательно убедилась в эксцентричности начальства и решила, что моя праздность слишком уж бросается в глаза. Следующим пустячком было сдать в банк мелочовку в сумме пары тысяч долларов и сбросить их в Москву. И я с пачкой зеленых в сумке отправилась в банк со скромным намерением узнать, как это делается.

Препятствия начались буквально со входа - нужен был пропуск. Я с пустяковой просьбой оформить мне таковой по наивности обратилась к директору. Но идея усложнения жизни, так пленявшая героев Платонова, давно вошла нам в плоть и кровь. Света, которой был оформлен пропуск, не просто его потеряла, но и сменила фамилию, а стало быть, и паспорт после развода, а свидетельство, которое единственно может доказать, что она и ген. директор одно лицо, где-то у мамы на Украине. В связи с чем мне было логично указано: это мои проблемы, людям ее уровня некогда заниматься всякой фигней, вот мне образцы ее подписей обоими фамилиями, печать и пора доказать, что я не зря получаю деньги. Моего обаяния хватило на разговор с охранником и способностей на срисовывание подписей на доверенности и письме в банк. Культура обслуживания операционистки коммерческого банка оказалась столь высока, что мне без комментария по поводу моих профессиональных знаний и природных способностей изложили основы банковского документооборота, выдали образец платежки и даже проводили в другой зал (может быть, не без удовольствия: пусть те продемонстрируют выдержку и расскажут все о кассовом обслуживании). Но радовалась я преждевременно. Оказалось, что наш счет не зарегистрирован в налоговой, и мы не только не можем им пользоваться, но и должны заплатить немалый штраф. А моя попытка обменять доллары чуть не закончилась крупными неприятностями: одна купюра оказалась фальшивой, а я не только не могла вразумительно объяснить, из каких источников у меня столь крупная сумма и от кого я ее получила (не знаю, является ли черный нал уважительной причиной), но и просила отдать разорванную бумажку мне обратно (перед начальством же надо отчитаться).

Первые шаги дали мне такой неоценимый опыт и закалку, что открытие второго счет в другом банке, на вторую фамилию директора, регистрация кассы, протоколы ОБЭПа, ношение в сумочке денег, которых мне хватило бы на всю оставшуюся жизнь, перерегистрация, бухучет в качестве 3-го высшего и т.д. казались уже такими вениками!

Потом будет другой кабинет, новые компьютеры, в несколько раз увеличится штат, чему будут предшествовать собеседование наших мальчиков (из Эдика и Леши ставших Эдуардом и Алексеем) с симпатичными девушками и долгим обсуждением кандидатур под общий хохот в курилке. Я буду на "Крайслере" ездить в банк, обходить с директором дорогущие магазины в поисках платья для ее ужина в "Невском паласе"; проучусь семестр в институте экономики и финансов, вдвойне увеличу свою зарплату. Узнаю телефоны (к сожалению, только телефоны) всех модных ресторанов и салонов красоты. И буду в курсе того, что смотрят, носят и пьют бизнесмены.

А тогда меня ожидала первая инвентаризация, т.е. вытаскивание из шкафов всяких железок, беготня на склад (особенно живописно смотрелся на директоре ватник в сочетании с туфлями из последней DJ-евской коллекции). Предположения куда могли деваться 32 тысячи баксов и обмен мнениями по поводу работы друг друга.

Впереди был первый в моей жизни бухгалтерский баланс, сводя который под руководством подруги-бухгалтерши, мы выпили такое изрядное количество вина, что я несколько дней не могла понять, что губительнее для организма: головная боль от бесконечных подсчетов, ощущение катастрофы и своей некомпетентности или попытки расслабиться таким образом!

Это теперь я знаю, что самые важные деловые вопросы решаются в банях и ресторанах; что человек в рваных тренировочных штанах может легко извлечь из своих карманов десятки тысяч; что процент личного интереса заставляет уважаемого сотрудника вытащить готовый контракт из папки, отправляемой на подпись ген. директору крупнейшего завода; что по ошибке могут подписать самый невыгодный из предложенных договоров и подарить несколько десятков тысяч у.е.. За год я рассталась со всеми иллюзиями, вроде честного бизнеса, необходимости платить налоги, разумности и профессионализма сотрудников... И деловой этикет, мониторинг цен, диаграммы продаж, изобилие менеджеров и отделов, деловитость мерчендайзеров вызывают у меня снисходительную улыбку. Про себя: в "Пивной" это называлось понтами..." - а вслух: "Да, у меня есть опыт работы в коммерции, референтом..."

***

В ожидании нормальной работы подрабатыла продавщицей в "Желтеньком магазинчике" (докатилась!) Девчонки-сменщицы говорили о хозяине-армянине с таким восторгом: "Всегда мелочь бросает в кассу!" Мой гомерический хохот и язвительное замечание, что я никогда не имела хозяина, их явно озадачили. А уж за то, что, несмотря на мое "высокомерие", удостоилась настойчивых приглашений на пикник почти перестали узнавать.

Каждый вечер вся армянская диаспора нашего микрорайона закрывает свои магазины и собирается жарить мясо и пить "Арарат". Мое женское обаяние позволило мне насладиться армянской кухней. Чертовски приятно быть декоративным элементом! Силу своих чар почувствовала, осознав, что я единственная женщина, которая не только сидит с ними за столом, но еще и нахально не готовит, пьет не то, что все, а потом и вовсе приходится везти ее отнюдь не к себе, а домой.

Но даже моя любовь к мясу не компенсирует скуки однообразных разговоров. Ошарашила бизнесменов приглашением в театр. (Чем менее интересен мужчина, там более обширную культурную программу хочется ему предложить!) Компромисс интересов был достигнут походом к кино (вспомнилось предпочтение Шариковым цирка), а потом, естественно, мясо и "Арарат"!

Эх, оставит меня мой интеллект на вегетарианской диете, а могла бы стать... любимой продавщицей хозяина продуктовой лавки!

Гл. V

Офис-менеджер

Я офис-менеджер в отделе термоизоляции!

Офис занимает целый этаж в особнячке на Б.Конюшенной, рядом с ДЛТ. То есть, после прогулки по Невскому, заминки у домофона, беседы с милейшей старушкой-консьержкой и близорукой улыбки картонному рабочему, приветливо встречающему тебя в коридоре, перед тобой множество комнат, соперничающих друг с другом по красоте подвесных потолков, изысканности кавролина и цветовой гамме жалюзи. (После промзоны "Парнас", с клетушками из гипрока без окон это особенно впечатляет! Я уж не говорю, что после халтуры в магазине, лишенном туалета, непроизвольно отмечаю его наличие как плюс.) На фоне этого евростандарта выделяются многочисленные стенды с какими-то индустриальными абстракциями (оформленными в добротные рамы), цветные диаграммы, напоминающие Лешины рисунки, и надписи, типа: "PADLOTECHNIKA" - первая часть слова так узнаваема даже в латинском написании, что вызывает какое-то теплое чувство. Фирма занимается, - нет, только торгует, впрочем, любой глагол, за отсутствием действия, тут не уместен, она дистрибьютор Armstrong. Т.е. символизирует соединение немецких отделочных материалов высочайшего качества (а стало быть, и цены) с нашей действительностью и русским бизнесом: 3 директора, генеральный, исполнительный, финансовый; у каждого по референту, затем менеджеры отделов (потолки, клей, регионы (логический ряд, не правда ли?) и наша термоизоляция), у тех в свою очередь по офис-менеджеру (как здесь выражаются, "под каждого"). Ну, само собой логист, менеджер по рекламе и т.п. Дамы, естественно, в деловых костюмах, мужчины при галстуках.

О напряженности работы говорят 2 заказа двухнедельной давности в папке и инструктаж, уезжавшего (да, конечно, у фирмы пара машин и водителей) на Васильевский шефа: "Должен быть важный звонок, его обязательно надо принять!" Озабоченная важностью задания, я спросила: "А что надо узнать?" Ответ поразил меня своей основательностью: "Телефон, по которому перезвонить!" Видимо, чтобы взбодрить себя в ожидании работы люди активно пьют кофе и курят. Собственно сущность работы в разных фирмах одинакова, но сколь различен стиль!!! В "Пивной", например, утренний чай сменялся криком сначала по телефону, а затем живым матом неожиданно появившейся директриссы. Период беготни, дикой озабоченности и ора резко переходил в коматозное сидение на диване под звуки Quak-а; конец дня обычно ознаменовывался пересчетом баксов, раскладыванием всяких денег по кучкам и поиском для них мешка; затем шуршание купюр заменялось звоном мелочи и долгими дискуссиями, кого послать в магазин и что именно будем есть. Сытая расслабленность прерывается криками о какой-то важной бумажке, на которой резали колбасу, и невесть откуда взявшийся клиент застает менеджеров за внимательным рассматриванием содержимого мусорных урн. Здесь же шизофрения респектабельна и вялотекуща, общение мягче и холодней, тишину нарушает только щелканье мышек (т.е. нет привычных криков: "Опять х... груши околачивали! - заметьте сочную образность харьковских выражений, я уж не говорю о размышлениях над технической возможностью таких действий и в корне неправильной адресацией их без учета половой принадлежности. - Всех уволю!").

Попытки на первых порах чем-то меня озадачить (новые люди еще не в курсе моих графоманских привычек) и отчасти компенсировать мне, некурящей, потерянное удовольствие вылилось в лекцию о термоизоляции как таковой, но за полчаса меня легко убедили в ее необходимости, показали все мыслимые картинки и употребили все должные поразить любого на повал слова, вроде точки росы и энергосбережения. Даже посвятили в тайну расчета необходимого материала: вдруг позвонит кто-нибудь, уже знающий о чудодейственности термоизоляции, но не знакомый с формулой пи де. Многочисленные образцы очаровательны (я отметила приятность на ощупь, - может быть, для тактильного удовольствия монтажников...-ассоциативно богатая тема!), трубы в них выглядят как собаки в комбинезончиках! - вызывают те же интерес и умиление (невольно вспоминаешь надпись на дверях, вот думаешь, техника -PADLO!) По-моему, с тем же садистским чувством радости менеджер достал зажигалку и показал мне, что эта сволочь еще и не горит!

Уже перебрала содержимое множества ненужных папок, разложила по хронологии и алфавиту заказы и отчеты двухгодичной давности; вставила превеликое множество картинок и логотипов в прайсы.

В четверг озадачил меня шеф по-крупному: "Вера, нужно построить диаграмму продаж за этот месяц. (Для тех, кто не в курсе - их было 6!) Чтобы видна была наша прибыль. К понедельнику Вы можете это сделать?" - Помнится, в "Формуле любви" это было: "А за две недели?" Хотелось тоже попросить помощника. Но и одна (растягивая удовольствие) я справилась к 11 утра в пятницу, в срок только если писать маслом. А потом в течение 5 часов(!!!) начальник отдела, сидя бок о бок со мной (может, ему приятно касаться моего бедра?), менял цвета и форму столбиков! Изучили все нестандартные виды графиков! Зато потом, утомленный непосильной умственной деятельностью, шеф ушел "на объект" (в "Пивной" говорили "на завод" - т.е. домой или пить пиво). Конечно, все утро понедельника ушло на распечатывание шедевра на цветном принтере. А як же!

Ливень! В окно видно, как бегут потоки воды. Шелест дождя, полумрак! Так хочется долго медленно целоваться, а потом затопить камин и заниматься любовью на какой-нибудь шкуре!

И в мире нет несовершенства,

И в мироздании секрета,

Когда, распластанных в блаженстве,

Нас освещает сигарета...

А я на работе... Но уединиться все равно не с кем... Да и камина нет... Ах, какой ливень!!! И шкуры нет... (Даже бросила взгляд на шефа. Нет, столько я не выпью! Он сразу же почему-то пошел обедать.Я становлюсь нимфоманкой. Впрочем, почему становлюсь:)) Сижу под звуки дождя, пью кофе и пишу...блаженство нарушает только присутствие чуждых людей и яркий свет! И что они колбасятся, звонят - ползет из факса платежка на 84 р. 27к. - да получит страждущий! А я вызывающе пью кофе и являю собой торжество энергосберегающих технологий, к которым так убедительно призывает плакат за моей спиной.

Ежедневно прохожу мимо Гоголя, кутающегося в свою шинель, по неправдоподобно декоративной аллее одинаковых деревьев, не обремененных множеством листьев. В обед гуляю по брусчатке центра и, высокопарно выражаясь, слушаю музыку города. В смене афиш, гомоне пестрой толпы, забавных сценах, мелодиях уличных музыкантов, потоке машин ощущаешь пульс жизни! На меня это действует, как баночка джина или предвкушение свидания.

На Малой Конюшенной возле музыкальной школы мальчишки играют в футбол, и как только мяч летит под ноги прохожим, с мужчин в момент слетает лоск солидности: они отвлекаются от мобильников и кейсов и азартно подают мяч детворе. А вот кошка, с особым цинизмом проходящая вдоль очереди соотечественников в шведское консульство, презрительно не откликается на унизительные "кис-кис" и надменно переходит государственную границу.

Глядя на машины в закрытом Шведском переулке, автоматически отмечаю, что эти бы я не пропускала, а та "глазастая" пусть стоит. Как символ торжества вульгарной пользы над высоким искусством, наверно, единственная в Питере "Феррари" скромно стоит за шлагбаумом. Жаль, не разу не удалось посмотреть на хозяина моей красной мечты! Может быть, и к лучшему - было бы трудно перенести столь глобальную несправедливость жизни.

Аристократически пью кофе на пристани канала Грибоедова (хороший кофе, по цене плохого обеда), покачиваясь на волнах, наблюдаю из-под маркиз за неугомонной толпой, спешащей по Невскому. За моей спиной, "Лайма". В моменты взлетов моего благосостояния я там обедаю. Дальше японский ресторан, до которого я не могу "дойти", как Венечка Ерофеев до Красной площади. Его вход напоминает сад камней: философский минимализм и гармоничная завершенность линий, которые никто не рискует оскорбить утилитарным желанием зайти.

На работе время не движется. Единственная радость - халявный кофе. В отсутствие директора, чтобы не пропал условный рефлекс, секретарша варит и раздает страждущим, умница.

Вернувшийся из какой-то командировки директор (он удивительно напоминает сэра Генри, только что снявшего шубу: "О, Холмс! Ватсон!!!") одарил всех сотрудниц шоколадкой и поцелуем (демократ!)

В этом человеке поражало что-то паратовское. Когда после одного праздника в офисе он с прибаутками заталкивал в свой серебристый Мерс шестерых девчонок и, сидя на переднем сидении, взял еще одну на колени, скомандовал водителю: "В "Конюшенный двор" - ему бы могли позавидовать все купцы, ездившие кутить с цыганами в "Яр". Размах, жизнелюбие, сила, гб-шная способность пить, не пьянея, обаяние, веселость, дальновидность циничного ума и привычка гулять, как последний раз! Все то, за что солдаты обожают командира, посылающего их на смерть, женщины без ума от Дон Жуана, который с легкостью оставит любую, а те, на ком наживается капитал, числят партнера своим другом.

Вряд ли кто-то мог состязаться с директором в обаянии и здравом смысле, поэтому сотрудники, подбираемые по принципу дополнения, отличались высокомерной серьезностью и респектабельным занудством.

Чтение и кроссворды не вписываются в официоз деловитости. Для развлечений здесь нет интернета! Но во всем есть свои плюсы: восьмичасовое бесцельное сидение перед компьютером породило множество опусов, записать которые всегда не хватало времени, в том числе эти заметки и статьи для "Cosmopolitan".

Гл.VI

Оператор слайд-банка

Мой друг, писавший базу данных для издательства, скромно поинтересовался, не хочу ли я работать с его творением в неком большом издательстве, смущенно добавив, что ему уж очень не хочется оказывать техническую поддержку какой-нибудь дурочке. Мы вдвоем считали, что куда приятнее совместить решение рабочих вопросов с дружеским хохотом за чашкой кофе.

Первый раз в моей смене работ угадывалась неумолимая логика интересов: издательство более подходило журналистке Cosmo, чем торговля термоизоляцией.

Респектабельное "слайд-банк!" на деле обернулось железным шкафчиком со слайдами, а директор сего учреждения - 22-летним молодым человеком, с плохо скрываемым удовольствием ксерившим статью о себе в многотиражке.

Он пристально изучил мое резюме, уточнил, с серьезностью, с которой обычно спрашивают о высокой степени мотивации, почему так часто меняю работу. Ознакомил меня с должностной инструкцией на 3 листах и обязанностями, которые заключались в бесконечном сканировании слайдов и наклеивании на "рубашку" номера.

Радость директора, заполучившего наконец подчиненную, была омрачена тем, что я оказалась значительно старше, несколько выше его и плохо скрывала свою ироническую улыбку.

Я погрузилась в море красивых картинок! Суматошная жизнь редакций шла вне моей комнаты, и я вольна была размышлять под заунывное гудение сканера и живописнейший видеоряд. Это напоминало плавание с аквалангом, который остроумный Генис назвал аппаратом искусственного молчания.

До меня иногда доносились звуки жизни: смех, звяканье посуды, споры... Но это было где-то там, почти в замке Кафки. Я ловила только отголоски загадочной деятельности, читая на слайдовых конвертах лаконичные указания: "елку придушить", "прохожего ликвидировать", "кот зарезан", "края обтравить"... Встречая авторов этих пометок в коридоре, я пыталась найти в них признаки жестокости или черного юмора, но находила лишь равнодушие.

Напрасно я старалась незаметно прошмыгнуть мимо компании, весело пьющей кофе, и не провожать взглядом людей, несущих мимо меня куски торта, меня итак никто не замечал. Утратив голос, я приобрела эффект прозрачности. Как будто исполнитель желаний подслушал мои сетования на то, что слишком заметна, и на свет моей веселости слетается назойливый рой озабоченных искателей незатейливых интрижек. Надежды, что Новогоднее застолье изменит ситуацию, не оправдались. Последний рабочий день тысячелетия ничем не отличался от прочих! Не было ни праздничных нарядов, ни сбора денег, ни дружной женской суеты с продуктами. Просто в 18.00 стали сдвигать столы. Видя мое недоумение, начальник спросил: "У Вас нет настроения?" Я настолько недоумевала, с чего и для чего настроение, что не знала ответа. И тут мне милостиво разрешили: "Так идите домой!"

На стол ставились яства - я одевалась. На мое "до свидания" - прозвучали вежливые "до свидания", "с Наступающим!" - "И Вас также!". Я спокойно шла по Каменноостровскому и к "Горьковской" разревелась...

Редакция переехала на Звенигородскую. Стала осваивать еще один уголок города.

Два раза в день хожу мимо ТЮЗА. Парадокс: как только в процветающем театре искоренили гомосексуализм - все пошло через задницу. Гигантское здание и площадь, как будто рассчитанная на тысячи пионерских отрядов, в запустении и упадке. Помпезная лестница завалена снегом и превратилась в горку. На бетонных простенках для афиш не только ничего не визит, но местами даже осыпался бетон, обнажая ржавую арматуру. Выглядит очень символично: на руинах былого имперского величия и громких деклараций - "все лучшее -детям" - катается и резвится без всякого руководства матерящееся новое поколение...

Перехожу грязную улицу Марата и думаю, что только Розенбаум, еврейский казак, блатной православный, и мог быть здесь счастлив когда-то.

Наше новое помещение напоминает мне образцовый... общественный туалет. Перегородки между многочисленными комнатами заканчиваются на полпути до потолка, т.е., ты соседей не видишь, но до мелочей в курсе, чем они занимаются. Офисы более чем коммунальные, все в курсе неосторожных высказываний друг друга по служебным вопросам и нюансов личной жизни, затрагиваемых по телефону. А говорят, с социалистическими идеями всеобщего братства покончено!

Все выдержано в едином цвете, который хочется назвать "некогда белый". Чтобы хоть как-то обжить это пространство, напоминающее больничный изолятор, развесили календари, прикрепив скотчем. Уже слышала мнение редакции "Искусство" о безвкусице и сельской избе-читальне. Почему-то вспомнился Жванецкий: "Наша мечта - порядок в бардаке!" Милейший начальник компенсирует маленький рост размахом рабочего стола и формирует пространство, подчеркивая собственную производственную значимость. Как говорил один персонаж, узнав, что девушка провела ночь с соседом: "Это, по крайней мере, нормально!"

После 2-х дней сидения на коробках, у меня появился компьютер (да с интернетом!), что мне еще надо? Кипятильник, кружка и наличие кое-каких денег сделали меня окончательно независимой! А поскольку разговаривать я уже почти разучилась, а забавляться, слушая и наблюдая чужую жизнь - нет, я была почти счастлива.

В процессе технического совершенствования полетел компьютер, со всем, что сканировалось полгода... Информацию, которую никто не удосуживался архивировать, спасти не удалось, но штат компьютерщиков показал свою необходимость и продемонстрировал массу навыков и умений, от бесконечной замены гарантийных винчестеров до научно-популярных лекций об устройстве СВЧ. Я стала непревзойденным наблюдателем за манипуляциями с компьютером!

Вчера проснулись в городе, заваленном снегом. Машины с включенными фарами медленно, с любопытством, как коты, оставляли свои следы на снегу. А сегодня утром под ногами море разливанное, грязные сугробы созданные дворниками, голые унылые деревья и город мрачный и серый. Люди как после стихийного бедствия: одни в шубах с зонтиками, другие - в плащах и зимних сапогах. Всюду капает, но не по-весеннему радостно, а монотонно, как из крана по железной раковине.

23-го февраля, уже не удивляясь, прослушала саунд трек банкетов за обеими стенками: мужчин поздравляла каждая редакция отдельно, и они кротко никому не отказали в желании их подкормить и приласкать.

Вскоре меня отключили от интернета, и я всерьез задумалась... Уж, не ведет ли судьба меня всерьез к писательству, неумолимо и последовательно устраняя из моей жизни легкое веселье болтовни, сиюминутность писем, радость встреч с друзьями и волнение мимолетного флирта? Ведь зачем-то же надо было дать мне средства к существованию и обязательность ежедневного 8-часового размышления и созерцания в оборудованной компьютером одиночной камере, где на экране постоянно сменяются красивейшие картины (вот только что закончила виртуальную прогулку по великим городам мира, теперь сижу засыпанная лепестками цветов), а из окна виден необъятный философский простор изменчивого неба?...

Продолжение, надеюсь, последует...


home | my bookshelf | | Трудовая книжка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу