Book: Гадкий городишко



Гадкий городишко

Лемони Сникет

Гадкий городишко

(Тридцать три несчастья — 7)

Дорогой читатель,

Ваш выбор пал на эту книгу, несомненно, по ошибке, поэтому, пожалуйста, положите ее на место. Ни один человек в здравом рассудке не выбрал бы сознательно данную книгу, рассказывающую о жизни Вайолет, Клауса и Солнышка Бодлер, поскольку на этих страницах запечатлен каждый мрачный эпизод их пребывания в городишке Г.П.В., и притом с устрашающей добросовестностью.

Мне не вообразить ни одной причины, по которой кому-то может захотеться прочесть книгу, в которой содержатся такие неприятные темы, как мигрирующие вороны, разъяренная толпа, газетный заголовок, арест невиновных, Камера-Люкс и весьма странные шляпы.

Мой священный долг — расследовать каждую подробность жизни Бодлеров и записать их все, но вы можете захотеть исполнить какой-нибудь другой священный долг, например прочесть совсем другую книгу.

Со всем возможным почтением

Лемони Сникет

Посвящается Беатрис.

Когда мы были вместе,

у меня перехватывало дыхание,

теперь бездыханна ты

Глава первая

Независимо от того, кто вы, где живете и сколько людей вас преследуют, не менее важно бывает не то, что вы читаете, а что не читаете. Например, если вы бродите в горах и не прочли объявления «Осторожно! Крутой обрыв!», так как на ходу с увлечением поглощали сборник анекдотов, вы можете внезапно оказаться шагающим по воздуху, а не по твердой каменистой почве. Или, скажем, вы печете для друзей пирог и одновременно вместо поваренной книги читаете статью под названием «Как смастерить стул». В таком случае пирог по вкусу будет скорее похож на древесину с гвоздями, а не на хрустящее изделие из теста с фруктовой начинкой. И если вы настаиваете на том, чтобы читать именно эту книгу, а не что-то более веселое, вы скорее всего будете стонать от огорчения, вместо того чтобы визжать от восторга. Поэтому если есть у вас хоть капля здравого смысла, отложите эту книгу и возьмите другую. Я, например, знаю одну книжку, называется она «Крошка эльф», и в ней рассказывается про крошечное существо, которое снует по сказочной стране, переживая восхитительные приключения. Взяв ее в руки, вы сразу поймете, что лучше бы вы визжали от восторга, наслаждаясь увлекательными приключениями этого не существующего в реальности создания в выдуманной стране, чем стонать в ужасе от всех несчастий, которые сыплются на бодлеровских сирот в городишке, где в данную минуту я печатаю на машинке эти именно слова. Горести, беды и коварство, предстающие на страницах моей книги, настолько устрашающи, что самое важное сейчас — не читать больше того, что вы успели прочесть.

Бодлеровские сироты в тот момент, когда начинается эта повесть, уж точно не хотели бы читать дальше газету, которая находилась перед их глазами. Газета, как вам наверняка известно, есть собрание предположительно правдивых историй, написанных людьми, которые либо видели описываемые события своими глазами, либо слыхали про них от очевидцев. Люди эти зовутся журналистами, и, так же как телефонистам, мясникам, балеринам и конюхам, убирающим навоз, журналистам свойственно ошибаться. Именно так обстояло дело с первой полосой утреннего выпуска «Дейли пунктилио»[1], который читали Бодлеры, сидя в офисе мистера По. «Двойняшки похищены Графом Омаром», — гласил заголовок, и дети переглянулись, удивляясь количеству ошибок, сделанных журналистами «Дейли пунктилио».

— «Дункан и Айседора Квегмайры, — прочла вслух Вайолет, — близнецы, единственные оставшиеся в живых из семьи Квегмайров, похищены пресловутым Графом Омаром. Омар разыскивается полицией за ряд страшных преступлений. Его легко узнать по одной-единственной брови и по татуировке в виде глаза на левой щиколотке. Омар также похитил по неизвестной причине одну из шести главных финансовых советников города». Уф! — Слова «уф» в газетном тексте не было, его произнесла Вайолет, желая выразить отвращение и нежелание читать дальше. — Если бы я изобрела что-то с подобной небрежностью, с какой газета пишет свои статьи, оно бы сразу развалилось.

Четырнадцатилетняя Вайолет, старшая из бодлеровских детей, была превосходным изобретателем. Волосы у нее по большей части были подвязаны лентой, чтобы не лезли в глаза и не мешали ей обдумывать какой-то очередной механизм.

— А если бы я так же небрежно читал книги, — прибавил Клаус, — я бы ничегошеньки не запомнил.

Клаус, средний ребенок в семье Бодлеров, прочел за свою почти тринадцатилетнюю жизнь больше книг, чем, вероятно, кто-либо из его сверстников. Много раз в критические моменты сёстры полагались на то, что он вспомнит какой-нибудь полезный факт из давным-давно прочитанной книги…

— Кречин! — выпалила Солнышко. Она была младшей и ростом чуть больше арбуза. Подобно многим младенцам Солнышко часто произносила слова, которые понять было трудно. Вот, например, «Кречин!» значило что-то вроде «А если бы я так небрежно кусала своими четырьмя большими зубами, то на предметах ни следа не оставалось бы!». Вайолет переложила газету поближе к настольной лампе, стоявшей в кабинете мистера По, и принялась считать ошибки, вкравшиеся в прочитанные ими несколько фраз.

— Прежде всего, — начала она, — Квегмайры не двойняшки. То, что их брат погиб во время пожара, когда сгорели также их родители, не меняет дела — родилось их трое.

— Само собой разумеется, — согласился Клаус. — И похитил их Граф Олаф, а не Омар. Мало того, что сам Олаф вечно переделывает свою внешность, теперь еще газета переделала ему имя.

— Эсме! — добавила Солнышко, и старшие кивнули. Младшая Бодлер имела в виду ту часть статьи, где упоминалась Эсме Скволор. Она и ее муж Джером были последними опекунами Бодлеров, и дети своими глазами видели, что Граф Олаф не похищал Эсме. Она сама тайно помогала Олафу осуществить его злодейский план, а в последнюю минуту удрала вместе с ним.

— И главная ошибка тут — «по неизвестным причинам», — хмуро проронила Вайолет. — Причины известны. Известны нам. Мы знаем причины, по которым Эсме, Граф Олаф и все его сообщники совершили столько подлостей. Просто они подлые люди.

Вайолет отложила газету, оглядела кабинет мистера По и вслед за братом и сестрой испустила глубокий печальный вздох. Бодлеровские сироты вздыхали не только из-за того, что прочли в статье, но из-за того также, чего не прочли. В газете не упоминалось, что и у Квегмайров, и у Бодлеров родители погибли во время страшного пожара, и что обе родительские пары оставили детям громадные состояния, и что Граф Олаф затевал все свои злодейства специально для того, чтобы прибрать к рукам их наследства. В газете не упоминалось, что тройняшек Квегмайров похитили, когда они пытались вырвать Бодлеров из лап Олафа, а также что Бодлерам почти уже удалось спасти Квегмайров, как их снова утащили. Журналист, написавший статью, даже не упомянул, что Дункан и Айседора Квегмайр имели при себе записные книжки, куда записали в том числе раскрытую ими страшную тайну, которая касалась Графа Олафа. Но всё, что знали бодлеровские сироты об этой тайне, были буквы Г.П.В., и об этих трех буквах Вайолет, Клаус и Солнышко думали постоянно и гадали, какие жуткие вещи кроются за ними. А самое главное, бодлеровские сироты не прочли ни единого слова о том, что тройняшки Квегмайры — их близкие друзья, что Бодлеры беспокоятся о Квегмайрах и по ночам, когда они пытаются заснуть, в голове у них теснятся всякие страсти. Они представляют, что же происходит с их друзьями, дружба с которыми явилась в сущности единственным радостным событием с той минуты, как они получили известие о пожаре, погубившем родителей. Пожаре, положившем начало целой цепи несчастий, которые их преследовали повсюду. Статья в «Дейли пунктилио» не упоминала об этих фактах потому, возможно, что журналист, писавший эту статью, не знал про них или же не счел их важными. Но трое Бодлеров знали про них и поэтому посидели немножко и поразмышляли об этих очень, очень важных деталях.

Приступ кашля в дверях кабинета вывел их из задумчивости, они обернулись и увидели мистера По, кашляющего в свой белый платок. Мистер По был банковским служащим, на нем лежала обязанность находить сиротам опекунов после случившегося пожара. Но я с сожалением должен сообщить, что он был чрезвычайно склонен заблуждаться, иными словами, «всегда кашлял в платок и не раз подвергал бодлеровских сирот разного рода опасностям». Первым опекуном, которого подыскал им мистер По, был сам Граф Олаф, последним оказалась Эсме Скволор, а в промежутке мистер По подбирал для детей самые разнообразные условия жизни, которые зачастую оказывались столь же неприятными, что и опекуны. В это именно утро им предстояло узнать о своем новом пристанище, но мистер По после нескольких приступов кашля сразу оставил их наедине со скверно написанной статьей.

— Доброе утро, дети, — проговорил вернувшийся мистер По. — Простите, что заставил вас ждать. Но с тех пор как меня сделали вице-президентом и в моем ведении все финансовые и наследственные дела сирот, я очень, очень занят. А кроме того, найти для вас нового опекуна оказалось задачей не из легких. — Он подошел к столу, заваленному бумагами, и сел в большое кресло. — Я звонил целому ряду дальних родственников, но все они уже слыхали про ужасы, которые происходят там, где появляетесь вы, и, что вполне понятно, робеют. Опасаясь Графа Олафа, они не соглашаются брать над вами опекунство. Между прочим, слово «робеют» означает «нервничают». Есть и еще одна…

Мистера По прервал противный громкий звонок одного из трех телефонов, стоящих у него на столе.

— Прошу прощения, — сказал мистер По и снял трубку. — По слушает. О'кей, о'кей, о'кей. Я так и думал. О'кей, о'кей. Спасибо, мистер Феджин. — Мистер По положил трубку и сделал пометку на одной из бумаг. — Это ваш девятнадцатиюродный дядя, — пояснил он, — моя последняя надежда. Я думал, что смогу уговорить его взять вас хотя бы месяца на два, но он не соглашается. И я его не осуждаю. Меня и самого начинает беспокоить, как ваша репутация нарушителей спокойствия не испортила репутацию моего банка.

— Но это же не мы нарушители спокойствия — запротестовал Клаус, — а Граф Олаф.

Мистер По взял у детей газету и стал внимательно изучать ее.

— Так, несомненно, статья в «Дейли пунктилио» поможет наконец полиции схватить Олафа, и тогда ваши родственники станут робеть меньше.

— Но в газетной истории полно ошибок, — вмешалась Вайолет. — Полиция даже не поймет, что это Олаф. В статье он назван Омар.

— Да, меня статья тоже разочаровала, — согласился мистер По. — Журналист обещал поместить мою фотографию, а в подписи к ней упомянуть о моем повышении. Я специально для этого постригся. И моя жена и сыновья гордились бы, увидев в газете мое имя. Да, мне понятно ваше разочарование: ведь статья написана не про вас, а про двойняшек Квегмайров.

— Нам совершенно все равно — есть в газете наши имена или нет, — огрызнулся Клаус. — К тому же Квегмайры не двойняшки, а тройняшки.

— Смерть брата изменила их статус, приобретенный при рождении, — разъяснил строгим тоном мистер По. — Впрочем, мне некогда об этом разговаривать. Необходимо найти…

Снова зазвонил один из телефонов, и мистер По снова извинился.

— По слушает, — сказал он в трубку. — Нет. Нет. Нет. Да. Да. Да. Неважно. До свидания. — Он положил трубку, покашлял в платок, обтер рот и тогда только обернулся к детям. — Ну вот, этот звонок разрешает все ваши проблемы, — сказал он коротко.

Бодлеры переглянулись. Что это значит? Арестован Граф Олаф? Освобождены Квегмайры? Или кто-то изобрел способ вернуться назад во времени и спасти их родителей из пожара? Каким образом может разрешить все их проблемы один телефонный звонок?

— Плинн? — вопросительно произнесла Солнышко.

Мистер По улыбнулся:

— Вы когда-нибудь слыхали изречение «Чтобы вырастить ребенка, целый город нужен»?

Дети опять обменялись взглядом, но на этот раз с меньшим оптимизмом. Когда цитируют изречения, или злобно лает собака, или запахло переваренной капустой брокколи, это редко предвещает что-то хорошее. Изречение — всего лишь группа слов, расположенных в определенном порядке, поскольку именно так они звучат удачнее, но люди часто приводят их в качестве чего-то очень загадочного и мудрого. — Я знаю, для вас это, может быть, звучит загадочно, — продолжал мистер По, — но на самом деле это очень мудрое изречение.

«Чтобы вырастить ребенка, целый город нужен» означает, что ответственность за детей ложится на каждого человека в обществе.

— По-моему, я читал про это в книге пигмеях мбути, — заметил Клаус. — Вы хотите отправить нас в Африку?

— Не говори глупостей, — рассердился мистер По, как будто все многомиллионное население Африки сплошь состояло из слабоумных. — Звонили из городского муниципалитета. Ряд мелких городов, расположенных вокруг нашего, включились в новую опекунскую программу, основанную на изречении «Чтобы вырастить ребенка, целый город нужен». В эти маленькие города посылают сирот, и все жители принимают участие в их воспитании. Как правило, я одобряю более традиционные семейные структуры, но этот вариант вполне удобен, а согласно завещанию ваших родителей, вас следует растить наиболее удобным образом.

— Вы хотите сказать — о нас будет заботиться весь город? — поинтересовалась Вайолет. — Но ведь там, наверно, много народу?

— Ну, я полагаю, они будут это делать по очереди. — Мистер По почесал подбородок. — А не то что вас будут укладывать в кровать три тысячи человек сразу.

— Снойта! — выкрикнула Солнышко. Она хотела сказать нечто вроде «Я хочу, чтобы меня укладывали спать мои родные брат и сестра, а не чужие люди!». Но мистер По уже рылся в бумагах на столе и ничего не ответил.

— Мне казалось, тут несколько недель назад прислали по почте брошюру с описанием этой программы, — бормотал он, — но она где-то затерялась. А-а-а, вот она. Посмотрите сами.

Мистер По протянул через стол яркую брошюру, и Бодлеры принялись ее рассматривать. На обложке затейливым шрифтом было напечатано изречение «Чтобы вырастить ребенка, целый город нужен», а внутри красовались фотографии детей, которые улыбались так широко, что у Бодлеров заныли челюсти при одном взгляде на них. В нескольких параграфах рассказывалось, как девяносто девять процентов сирот, участвующих в этой программе, ликуют, узнав, что о них будут заботиться целые города, и как все перечисленные на последней странице маленькие города жаждут стать опекунами для всех заинтересованных в этом детей, которые потеряли родителей. Трое Бодлеров посмотрели на широко улыбающихся детей, прочитали изречение, напечатанное затейливым шрифтом, и ощутили нервную дрожь в желудке. Они представили, как целый город станет их опекуном, и им стало не по себе. И без того было непривычно, когда о них заботились разнообразные дальние родственники. Каково же будет, когда сотни людей наперегонки бросятся заменять им родителей?

— Вы думаете, мы будем в безопасности от Графа Олафа, — нерешительно спросила Вайолет, — если будем жить на попечении целого города?

— Думаю, да, — ответил мистер По и покашлял в платок. — Если за вами будет присматривать целый город, вы, вероятно, будете в большей безопасности, чем когда-либо. К тому же благодаря статье в «Дейли пунктилио» Омара, несомненно, в два счета поймают.

— Олафа — поправил Клаус.

— Да, да, — отозвался мистер По. — Я хотел сказать «Омара». И какие же мелкие города перечислены в брошюре? Вы, дети, можете выбирать новое место жительства сами, если хотите.

Клаус перевернул брошюру и прочел на обложке список городов:

— Полтривилль. Это где лесопилка «Счастливые Запахи». Какие страшные дни мы там провели!

— Кальтен! — крикнула Солнышко, имея в виду что-то вроде «Ни за что на свете я бы туда не вернулась!».

— Следующий по списку — городок Тедиа, — прочитал Клаус. — Знакомое название.

— Он недалеко от того места, где жил Дядя Монти, — напомнила Вайолет. — Не поедем туда — нам еще больше будет не хватать его там.

Клаус кивнул в знак согласия.

— Кроме того, — сказал он, — Паршивая Тропа совсем недалеко от города, так что он, наверное, пропах хреном. А вот городок, о котором я никогда не слыхал: Офелия.

— Нет, нет, — остановил его мистер По. — Я не позволю вам жить в городе, где находится банк Офелия. Он относится к числу наименее уважаемых мною банков, я не желаю проходить мимо него, когда придется навещать вас.

— Заунс! — выкрикнула Солнышко, что значило «Какая нелепость!», но Клаус толкнул ее локтем и указал на следующий в списке город, и Солнышко мгновенно запела по-другому, а именно: выпалила «Гаунс!», то есть «Давайте поселимся тут!».

— Именно гаунс, — подтвердил Клаус и показал Вайолет на то, что они только что обсуждали с Солнышком. Вайолет открыла от изумления рот, и все трое уставились друг на друга. И опять они ощутили мелкую, мелкую дрожь в жёлудке. Но на этот раз она носила не столько нервный, сколько оптимистический характер. У них возникла надежда, что, возможно, последний телефонный звонок и в самом деле разрешил все их проблемы и то, что они прочитали в брошюре, окажется важнее того, чего они не прочли в газете. Ибо в конце списка городов после Полтривилля, после Тедиа и Офелии стояло нечто самое важное, важнее всего, что они прочитали за целое утро. Затейливым шрифтом на последней странице брошюры, которую им дал мистер По, стояло — Г.П.В.



Глава вторая

Когда едешь автобусом, всегда бывает очень трудно решить, где лучше сесть — у окна, у прохода или на среднее сиденье. Если сесть у прохода, выгода заключается в возможности свободно вытянуть ноги, но тогда невыгода заключается в том, что мимо вас ходят люди и могут нечаянно отдавить вам пальцы ног или чем-нибудь облить. Если сесть у окна, можно вволю любоваться пейзажем, зато, к сожалению, видно, как погибают насекомые, ударяясь о стекло. Если же сесть посередине, то вы не получите ни одного преимущества, зато получите дополнительное неудобство: соседи, заснув, наваливаются на вас с обеих сторон. Вот почему лучше всего нанять лимузин или взять напрокат ослика, а не ехать автобусом к месту своего назначения.

Однако у бодлеровских сирот не было денег, чтобы нанять лимузин, а на ослике они добирались бы до Г.П.В. несколько недель, вот почему к новому месту жительства им пришлось ехать автобусом. Дети думали, что мистера По придется долго уговаривать согласиться на Г.П.В. в качестве их опекуна, но в ту минуту, как они увидели три знакомые буквы, зазвонил один из телефонов; и когда мистер По закончил разговаривать, у него уже не оставалось времени на споры. Он успел только позвонить и договориться с городской администрацией, после чего повез их на автобусную станцию. Провожая Бодлеров (что в данном случае выразилось в том, что он «посадил их на автобус, вместо того чтобы, как требует вежливость, лично отвезти на новое место»), мистер По наказал им сразу же явиться в ратушу городка Г.П.В., а также взял с них обещание не делать ничего такого, от чего может пострадать репутация его банка. И не успели они опомниться, как Вайолет уже сидела, у прохода, отряхивая пыль с пальто и растирая отдавленные ноги, Клаус сидел у окна и глядел на пейзаж сквозь слой дохлых насекомых. А Солнышко сидела между ними и грызла подлокотник.

— Не валиться! — грозно потребовала она.

Брат засмеялся:

— Не беспокойся, Солнышко. Мы постараемся не наваливаться на тебя, если заснем. Но вообще-то времени на сон не остается. Мы вот-вот будем в Г.П.В.

— Как ты думаешь — что эти буквы означают? — спросила Вайолет. — И в брошюре, и на карте, висящей на автобусной станции, город обозначен только этими тремя буквами.

— Не знаю, — ответил Клаус. — Как тебе кажется, может, надо было рассказать мистеру По про тайну Г.П.В.? Может, он помог бы нам?

— Сомневаюсь, — ответила Вайолет. — Помощи от него всегда мало. Хорошо бы Квегмайры были тут. Они бы точно нам помогли.

— Хорошо бы они просто были тут, даже если бы и не сумели помочь, — проговорил Клаус, и сестры согласно закивали. Бодлерам не требовалось распространяться дальше, насколько они волнуются о тройняшках. Поэтому они просто сидели и молчали всю оставшуюся дорогу, надеясь, что прибытие в Г.П.В. приблизит их к спасению друзей.

— Г.П.В.! — провозгласил водитель. — Следующая остановка — Г.П.В.! Пассажиры! Глядите в окно, сейчас впереди покажется город!

— Какой он? — спросила у брата Вайолет.

Клаус вгляделся в мутное от насекомых стекло.

— Плоский, — ответил он.

Вайолет и Солнышко пригнулись поближе к окну и поняли, что имел в виду брат.

Местность выглядела так, точно кто-то провел ровную линию горизонта («горизонт» здесь означает «граница, где кончается небо и начинается земля»), а потом забыл нарисовать что-нибудь еще. Плоскость простиралась вдаль, насколько хватал глаз, но остановиться глазу было не на чем, и он видел лишь плоскую сухую землю да брошенные газеты, которые трепал ветер, поднимаемый проходящими автобусами.

— Не вижу никакого города, — сказал Клаус. — А вдруг он под землей?

— Новедри! — заметила Солнышко, что означало «Под землей жить будет совсем невесело!».

— Может, город вон там? — Вайолет прищурилась, чтобы увидеть как можно дальше. — Видите? Далеко, на самом горизонте, какая-то черная дымка. Похоже на дым, но, возможно, это здания, просто до них еще далеко.

— Я не вижу, — сказал Клаус. — Наверно, раздавленный мотылек мешает. Неясная дымка вполне может быть фатой-морганой.

— Фата? — переспросила Солнышко.

— Фата-моргана — это обман зрения, когда глаза выделывают с вами всякие штуки, особенно в сильную жару, — объяснил. — Это происходит из-за искажения лучей, проходящих попеременно Через слои горячего и холодного воздуха. Еще это называют «мираж», но мне больше нравится «фата-моргана».

— Мне тоже, — согласилась Вайолет. — Но будем надеяться, что там не мираж и не фата-моргана. Будем надеяться, что это Г.П.В.

— Г.П.В.! — объявил водитель, когда автобус остановился. — Г.П.В. Кому в Г.П.В. — выходите!

Бодлеры поднялись, собрали свои вещи и пошли по проходу вперед, но, дойдя до открытой двери, остановились и с сомнением уставились на плоскую пустынную равнину.

Это действительно остановка — осведомилась Вайолет. — Я думала, Г.П.В. — город.

— Он и есть, — отозвался водитель. — Идите прямо к черному расплывчатому пятну на горизонте. Я знаю, выглядит это как… как… не могу вспомнить, каким словом называют, когда зрение выделывает всякие штуки. Но на самом деле это город.

— А нельзя ли подвезти нас поближе? — робко попросила Вайолет. — С нами маленькая девочка, а дорога как будто длинная.

— Я бы с удовольствием. — Водитель добродушно взглянул на Солнышко, — но у Совета Старейшин ужасно строгие правила. Мне полагается высаживать всех пассажиров, приезжающих в Г.П.В., именно тут, иначе меня сурово накажут.

— Что за Совет Старейшин? — поинтересовался Клаус.

— Эй! — раздался голос откуда-то сзади. — Скажи ребятам, пусть скорее выходят. В открытую дверь насекомые залетают!

— Выходите, ребятки, — сказал водитель, и Бодлеры сошли вниз и ступили на плоскую землю Г.П.В. Дверцы захлопнулись, водитель махнул им рукой, автобус отъехал и оставил Бодлеров одних в абсолютно пустынной местности. Они следили, как автобус все уменьшается и уменьшается, а потом повернулись лицом в сторону черного расплывчатого пятна, которое должно было стать их домом.

— Ну вот, теперь вижу, — Клаус прищурил глаза, глядя сквозь очки, — но не могу поверить своим глазам. Дойти туда пешком займет не меньше половины дня.

— Тогда скорее пошли, — поторопила Вайолет и подсадила Солнышко на свой чемодан. — У него есть колесики, — сказала она сестре, — ты будешь сидеть наверху, а я буду тянуть его за собой.

— Сибо! — отозвалась Солнышко, что означало «Ты очень внимательна!».

И Бодлеры пустились в долгий путь к расплывчатому черному пятну на горизонте. Уже после первых нескольких шагов все автобусные неудобства показались им цветочками. «Цветочки» тут не имеют никакого отношения к цветущим кустам и растениям.

Нет, слово это относится к перемене вашего отношения к чему-то после сравнения с чем-то другим. Например, вы попали под дождь и боитесь промокнуть, но, если, завернув а угол, вы увидите стаю злобных псов, то опасность вымокнуть под дождем внезапно покажется вам цветочками по сравнению с тем, что за вами по улице с лаем погонятся собаки, а может быть, и загрызут. Поэтому то когда Бодлеры пустились в долгий путь в сторону Г.П.В., дохлые насекомые, отдавленные пальцы на ногах и ожидание, что на них свалится заснувший сосед, показались им цветочками по сравнению с теми неприятностями, с которыми им сразу же пришлось столкнуться. За неимением других объектов на плоской равнине, на которые можно было дуть ветру, он сосредоточил свои усилия на Вайолет, иными словами, очень скоро таким диким образом растрепал ей длинные волосы, как будто они никогда не знали гребенки. На Клауса, шедшего позади Вайолет, ветер дул не с такой силой, но зато пыль, которой в этой пустынной местности не на что было больше садиться, сосредоточила свои усилия на среднем Бодлере, и скоро он покрылся пылью с головы до пят, как будто уже много лет не принимал душа. Сидевшая на верхушке чемодана Солнышко не подвергалась такому воздействию пыли, но зато за неимением ничего другого в этом безлюдном краю солнце сосредоточило свои усилия на ней, и вскоре она загорела до черноты, как будто провела полгода на побережье, а не пару часов на верхушке чемодана.

Но и по мере приближения к городу он по-прежнему оставался таким же расплывчатым, каким казался издали. Дети подходили все ближе к Г.П.В., и вот уже стали появляться в виду строения различной высоты и длины по сторонам улиц, узких и широких, и Бодлеры увидели высокие и тощие силуэты фонарных столбов и флагштоков, тянущихся к небу. Но все, что они видели — от верхушки самого высокого здания до изгиба самой узкой улочки, все было черным как деготь и словно слегка колебалось — как будто город был нарисован на ткани, которую колыхал ветер. Колебались здания, колебались фонарные столбы, и даже сами улицы чуть-чуть колебались, и вообще такого города Бодлерам еще не приходилось видеть. В нем была загадочность, но в отличие от других загадочных явлений, разгадка его не принесла детям облегчения, когда они добрались до окраины Г.П.В. и поняли, в чем кроется причина зыбкости всех очертаний.

Город был буквально скрыт под стаями ворон. Едва ли не каждый дюйм всего, что имелось в городе, занимала большая черная птица, и все они с подозрением косились на детей, которые топтались на границе города. Вороны восседали на крышах домов, теснились на подоконниках, важно располагались, расставив крылья, на ступенях и тротуарах. Вороны усеивали все деревья от верхних веток до корней, выступающих из покрытой воронами земли. Они собирались большими компаниями на улицах, чтобы потолковать между собой. Вороны облепляли фонарные столбы и флагштоки, отдыхали в водосточных желобах, умещались между столбами оград. А шесть ворон даже взгромоздились все вместе на вывеску с надписью «Ратуша» и стрелкой, указывающей вдоль заполненной воронами улицы. Вороны не издавали пронзительных криков, не каркали, как обычно поступают вороны, не трубили в трубу, чего, собственно, вороны никогда и не делают. И все-таки в городе отнюдь не было тихо. Когда вороны перелетали места на место, в воздухе раздавался шелест крыльев. То одна, то другая ворона снималась с места, как будто ей наскучило, скажем, сидеть на почтовом ящике и она решила, что на круглой дверной ручке ей будет куда интереснее. Иной раз какие-то вороны принимались вдруг махать крыльями, словно они устали жаться друг другу на скамье и им захотелось поразмяться. И тут же остальные начинали ворочаться, пытаясь устроиться поудобнее тех же тесных условиях. Всеми этими перемещениями и объяснялось, почему город издали напоминал дрожащее марево. Но Бодлерам от этого объяснения не стало спокойнее. Они продолжали молча стоять, прижавшись друг к другу и набираясь храбрости, чтобы пройти между всеми этими трепыхающимися черными птицами.

— Я прочел три книги про ворон, — сказал Клаус. — Они совершенно неопасны.

— Да, я знаю, — отозвалась Вайолет. — просто непривычно видеть столько ворон сразу, но волноваться незачем. Это так, цветочки.

— Зимустер, — согласилась Солнышко.

Однако они по-прежнему не двинулись в сторону города, кишащего воронами. Что бы дети ни говорили друг другу — мол, вороны неопасны и волноваться незачем, а также «Зимустер», то есть что-то вроде «Глупо бояться стаи птиц», — все равно Бодлеры чувствовали, что скоро их ждут настоящие ягодки.

Будь я один из Бодлеров, я бы так и простоял на краю города всю оставшуюся жизнь, скуля от страха, и не сделал бы ни шагу по кишащим воронами улицам. Но Бодлерам понадобилось всего несколько минут, чтобы набраться храбрости и двинуться к ратуше по улицам, заполненным бормочущими, шуршащими птицами.

— Оказывается, это не так уж трудно, — произнесла Вайолет, понизив голос, чтобы не потревожить ближайшую ворону. — Это, конечно, уже не совсем цветочки, но все-таки между птицами пройти можно.

— Ты права. — Клаус не отрывал глаз от тротуара, боясь наступить на хвост какой-нибудь вороне. — Они даже немножко отодвигаются, чтобы дать нам пройти.

— Р-ракат, — вставила Солнышко. Она ползла как можно аккуратнее. Сказать она хотела что-то вроде «Похоже, будто идешь сквозь толпу тихих и вежливых низеньких людей». Старшие одобрительно улыбнулись.

Довольно скоро они прошли весь заполненный воронами отрезок улицы и подальше, на углу, увидели высокое, солидное здание, насколько они могли судить, из белого мрамора, — разглядеть его мешали облепившие его вороны. И вывеска с надписью «Ратуша» читалась как «-ат-ша», потому что на ней сидели три громадные вороны и глядели на Бодлеров бусинками глаз. Вайолет подняла руку, собираясь постучать в дверь, но задержала ее в воздухе.

— Что случилось? — удивился Клаус.

— Ничего, — ответила Вайолет, все еще держа руку на весу. — Наверно, я оробела. Как-никак это ратуша Г.П.В. А вдруг за дверью мы найдем разгадку тайны, которую пытаемся раскрыть с тех пор, как Квегмайров похитили в первый раз.

— Я думаю, не стоит возлагать на это слишком большие надежды, — заметил Клаус. — Вспомни, когда мы жили у Скволоров, мы уже думали, что решили загадку Г.П.В., но мы ошибались. Можем ошибиться и на этот раз.

— Но можем и оказаться правы, — возразила Вайолет. — А если так, то надо приготовиться к любым ужасам, которые нас ждут за дверью.

— Гаксу! — вмешалась Солнышко. Она хотела сказать примерно «Бессмысленно спорить. Все равно мы не узнаем — правы или нет, пока не постучим в дверь».

И прежде чем старшие успели ответить, она проползла под ногами у Клауса и сделала решительный шаг. В данном случае это значило «громко постучала в дверь костяшками маленьких пальцев».

— Войдите! — раздался величественный голос.

Бодлеры отворили дверь и очутились в большом помещении с очень высоким потолком, очень блестящим полом, очень длинной скамьей и большим количеством подробно выписанных портретов ворон. Перед скамьей на небольшом помосте стояла женщина в мотоциклетном шлеме, а позади нее на складных стульях сидело человек сто, и каждый во все глаза глядел на бодлеровских сирот. Но бодлеровские сироты не глядели на них. Они во все глаза глядели на тех, кто сидел на скамье, и едва взглянули в сторону складных стульев.

На скамье рядком чинно восседали двадцать пять человек, которых объединяли две отличительные черты. Первая: все они были очень старые, и самой молодой женщине, сидевшей на дальнем конце скамьи, было не меньше восьмидесяти одного года, а все другие выглядели намного старше. Вторая же объединяющая их черта была куда интереснее. При первом взгляде могло показаться, будто с улицы в зал залетели вороны и уселись им на головы. Но, присмотревшись, Бодлеры заметили, что вороны не моргают глазами» не топорщат крылья и вообще не шевелятся. И тогда стало понятно, что это черные шляпы, сшитые нарочно так, чтобы походить на настоящих ворон. Носить подобную шляпу было до такой степени нелепо, что дети долго не могли оторвать от них взгляда, забыв об остальных присутствующих.

— Вы и есть бодлеровские сироты? — наконец скрипучим голосом осведомился один из стариков, сидящих на скамье. Когда он заговорил, шляпа его слегка заколыхалась, отчего вид у него стал еще более нелепый. — Мы вас ждали. Но мне не говорили, что вы такого ужасного вида. Вы — самые растрепанные, самые запыленные и обгорелые дети, каких я видел на своем веку. Вы уверены, что мы ждем именно вас?

— Да, — ответила Вайолет. — Я — Вайолет Бодлер, это мой брат Клаус, а это сестра Солнышко, и причина нашего…

— Ш-ш-ш, — остановил ее другой старик. — В данный момент мы обсуждаем не вас. Правило номер четыреста девяносто два недвусмысленно гласит, что Совет Старейшин обсуждает только те вопросы, которые стоят на повестке дня, иначе говоря, на помосте. Сейчас мы обсуждаем вопрос о новом Начальнике Полиции. Есть ли вопросы у сограждан относительно Капитана Люсианы, стоящей на помосте?

— У меня вопрос, — подал голос мужчина в клетчатых брюках. — Я хочу знать, что случилось с нашим прежним начальником полиции. Парень мне нравился.

Женщина, стоящая на помосте, подняла руку в белой перчатке, и Бодлеры обернулись к ней в первый раз. Капитан Люсиана была очень высокой, в высоких черных сапогах, в синем мундире с блестящим значком и в мотоциклетном шлеме. Забрало шлема было опущено так низко, что Бодлеры увидели только ярко накрашенный рот.

— У прежнего начальника полиции заболело горло, — ответила Люсиана, повернув шлем в сторону задавшего вопрос. — Он нечаянно проглотил целую коробку чертежных кнопок. Не будем тратить время на разговоры о нем. — Я — ваш новый Начальник Полиции, и уж я постараюсь, чтобы всех нарушителей порядка как следует наказывали. Не вижу, что тут еще обсуждать.

— Совершенно с вами согласен, — прошамкал первый старик, а сидящие на складных стульях закивали.

— На этом обсуждение Капитана Люсианы заканчивается. Гектор, будь добр, проведи сирот на помост, начнем обсуждать их.



Как только Начальник Полиции, улыбаясь накрашенным ртом, сошла с помоста, с одного из складных стульев встал высокий худой человек в мятом комбинезоне. Не поднимая глаз, он подошел к Бодлерам и сперва показал на Совет Старейшин, а потом на пустую площадку. Хотя дети и предпочли бы более вежливую манеру обращения, они поняли, что от них требуется. Вайолет и Клаус поднялись на помост, а потом туда же подняли Солнышко.

Тут заговорила одна из женщин, входивших в Совет Старейшин:

Переходим к обсуждению вопроса об опекунстве над бодлеровскими сиротами. По новой правительственной программе весь город Г.П.В. берет на себя роль опекуна этих троих детей, потому что, как известно, чтобы вырастить ребенка, целый город нужен. Есть вопросы?

— Это те самые Бодлеры, — послышался голос из задних рядов, — которые связаны с похищением близнецов Квегмайров неким Графом Омаром? Бодлеры обернулись и увидели женщину в ярко-розовом купальном халате с выпуском «Дейли пунктилио» в руках.

— Тут говорится, что за этими детьми охотится злой граф. Я не желаю, чтобы он появился в нашем городе!

— Мы продумали эту проблему, миссис Морроу, — успокаивающим тоном произнес еще один член Совета. — Сейчас объясним. Итак, когда у сирот появляется опекун, он обычно поручает им черную работу, следовательно, вы, Бодлеры, будете делать всякую поденную работу для всего нашего города. Начиная с завтрашнего дня, кто бы и что бы вас ни попросил, вы выполняете всё.

Дети переглянулись, не веря своим ушам.

— Просим прощения, — робко сказал Клаус, — но в сутках всего двадцать четыре часа, а в городе, видимо, несколько сотен жителей. Откуда же взять время на то, чтобы сделать работу для всех?

— Ш-ш-ш, — хором сказали несколько членов Совета Старейшин. Затем самая младшая на вид произнесла:

— Правило номер девятьсот двадцать категорически запрещает разговаривать, находясь на помосте, это разрешено только полицейским. Вы сироты, а не полицейские, так что держите язык за зубами. Далее. Из-за присутствия ворон вам придется распределить работу следующим образом: по утрам вороны располагаются в районах дальше от центра, поэтому работать вы будете ближе к центру Г.П.В., так что птицы не будут вам помехой. Во второй половине дня, как вы сами видите, вороны устраиваются в центре, и тогда трудиться вы будете в дальних кварталах. Обратите особое внимание на наш новый фонтан, его установили только сегодняшним утром. Он очень красив, и его нужно как следует чистить. По ночам вороны устраиваются на Дереве Невермор[2].

— Оно стоит на окраине города, так что тут проблем нет. Еще вопросы?

— У меня вопрос, — снова подал голос мужчина в клетчатых брюках. Он поднялся со своего складного стула и показал рукой на Бодлеров. — А где они будут жить? Может, и требуется город, чтобы вырастить ребенка, но ведь это не значит, что какие-то шумные дети должны нарушать покой в наших домах, а?

— Да, — подхватила миссис Морроу, — я целиком за то, чтобы сироты выполняли для нас черную работу, но не желаю, чтобы они вносили в мой дом беспорядок.

Высказались и еще несколько граждан. «Правильно! Правильно!» — раздались выкрики, и в данном случае слово это означало «Я тоже не хочу, чтобы Вайолет, Клаус и Солнышко Бодлер жили у меня!».

Один из самых старых на вид Старейшин поднял обе руки вверх.

— Прошу вас, — сказал он, — нет никаких оснований устраивать столько шума. Дети буду жить с Гектором, нашим мастером-на-все-руки. Он их должен кормить, одевать и следить за тем, чтобы они выполняли черную работу. На нем также лежит обязанность обучить их всем правилам Г.П.В., чтобы они больше не совершали разных ужасных поступков — например, не говорили стоя на помосте.

— Ну то-то же, — пробормотал мужчина в клетчатых штанах.

— А теперь, Бодлеры, — произнесла еще одна Старейшина. Она сидела очень далеко от помоста, и ей приходилось выворачивать шею, чтобы видеть детей, поэтому казалось, что шляпа вот-вот слетит у нее с головы. — Прежде чем Гектор заберет вас к себе, вам наверняка хотелось бы поделиться с нами вашими проблемами, но, к сожалению, вам не полагается высказывать их прямо сейчас, а то бы вы нас ознакомили с ними. Правда, мистер По прислал нам кое-какие материалы, касающиеся пресловутого Графа Олафа.

— Омара, — поправила миссис Морроу, тыча пальцем в газету.

— Тихо! — сказал первый Старейшина. — Итак, Бодлеры, вас, несомненно, беспокоит проблема небезызвестного Олафа, но в качестве вашего опекуна город защитит вас. Специально по этому поводу принято новое правило номер девятнадцать тысяч восемьсот тридцать три. Оно ни при каких условиях не допускает проникновения в город злодеев.

— Правильно, правильно! — послышались голоса, и Старейшины, как один, закивали, так что вороньи шляпы запрыгали у них на головах.

По-прежнему глядя в пол, человек в комбинезоне молча подошел к помосту и повел детей из зала. Бодлеры заторопились вслед за ним, стараясь нагнать мастера, который за все это время не проронил ни слова. Может быть, ему не хотелось брать на себя заботы о троих детях? Или он сердился на Совет Старейшин? Может, он вообще немой? Бодлерам вспомнился один из сообщников Графа Олафа — не то мужчина, не то женщина, который всегда молчал. Дети шли сзади Гектора, держась в нескольких шагах от него, так как боялись подойти ближе к человеку, такому странному и молчаливому. Но едва Гектор, открыв дверь, вышел вместе с детьми из ратуши, он испустил глубокий вздох облегчения, и это был первый звук, который Бодлеры услышали от него. Затем он посмотрел прямо на детей и улыбнулся кроткой улыбкой.

— Пока не выйду из ратуши, все время нахожусь в напряжении, — сказал он приятным голосом. — В присутствии Совета Старейшин я испытываю робость. И все из-за их строгих правил! Я до того робею, что всегда молчу на их собраниях. А как только покину здание — так чувствую себя несравненно лучше. Ну а теперь, раз уж нам придется проводить много времени вместе, давайте кое-что уточним. Во-первых, зовите меня Гектор. Во-вторых, вам, надеюсь, нравится мексиканская пища — я большой мастер ее готовить. А в-третьих, я хочу вам показать кое-что чудесное. Мы как раз вовремя — сейчас начнет заходить солнце.

И так оно и было. Бодлеры не заметили, что, когда они покидали ратушу, дневной свет угасал и солнце как раз начало садиться за горизонт.

— Очень красиво, — вежливо сказала Вайолет. Она никогда не могла понять всех этих восторгов по поводу заката.

— Ш-ш-ш, — остановил ее Гектор. — Не о закате речь. Постойте немножко и последите за воронами. Это произойдет в любую секунду.

— Что — это? — спросил Клаус.

— Ш-ш-ш, — повторил Гектор, и тут это произошло. Совет Старейшин уже оповестил Бодлеров о вечерних привычках ворон, но троица пропустила сообщение мимо ушей, иначе говоря, дети «ни на секунду не задумались, каково бывает, когда тысячи ворон поднимаются в воздух, чтобы переселиться на новое место». Первой в воздух взмыла громадная ворона, сидевшая на почтовом ящике, и, громко хлопая крыльями, начала (или начал — на таком расстоянии невозможно было разобрать, кто это) описывать большой круг над головой у детей. Затем взлетела ворона с подоконника одного из окон ратуши и присоединилась к первой, затем еще одна — из соседнего куста, и еще три с тротуара, а затем сотни ворон одновременно поднялись вверх и стали кружить в воздухе, и казалось, что над городом приподнялась темная завеса. Бодлеры наконец смогли увидеть, как выглядят улицы, рассмотреть все детали домов, между тем как все новые тучи ворон покидали свои дневные насиженные места. Но дети почти не смотрели на город. Не отрываясь они глядели вверх, на непостижимое и прекрасное зрелище: тысячи птиц, кружащих в небе.

— Разве не чудесно? — воскликнул Гектор. Он вытянул вверх свои длинные тощие руки и повысил голос, чтобы перекричать шум крыльев. — Разве не чудесно?

Вайолет, Клаус и Солнышко согласно кивнули и продолжали смотреть на стаи ворон, круживших над ними точно сгусток дрожащего дыма или большая клякса черных чернил, какими я пишу сейчас, описывая эти события и которые непостижимым образом очутились на небесах. Звук, издаваемый крыльями, походил на шорох миллиона одновременно перелистываемых страниц, а поднятый крыльями ветер обвевал детские улыбающиеся лица. На миг, ощущая несущийся им навстречу поток воздуха, Бодлеровские сироты испытали такое чувство, словно и они сейчас поднимутся ввысь, прочь от Графа Олафа, прочь от своих тревог, и присоединятся к птицам, кружащим в вечернем небе.

Глава третья

— Ну разве не чудесное зрелище? — повторил Гектор, когда вороны перестали описывать круги и в виде необъятного черного облака повисли над домами, а потом стали удаляться. — Ну правда ведь чудесно? Просто бесподобно. Кстати, слово это значит то же, что «чудесно».

— Да, действительно бесподобно, — согласился Клаус, но не добавил, что это слово он знает с одиннадцати лет.

— Я любуюсь этим зрелищем почти каждый вечер, — продолжал Гектор, — и каждый раз оно меня поражает. И почему-то вызывает чувство голода. Что мы будем есть сегодня вечером? Как насчет куриных энчиладас? Это мексиканское блюдо — в маисовые лепешки заворачивают начинку из курицы, покрывают расплавленным сыром и подают с особым соусом, которому я научился у моего учителя еще во втором классе. Как вам это?

— Звучит восхитительно, — ответила Вайолет.

— Что ж, отлично, — одобрил Гектор. — Я не жалую чересчур привередливых едоков. До моего дома путь неблизкий, так что поговорим по дороге. Давайте я возьму ваши чемоданы, а вы двое понесете малышку. Я знаю, вам пришлось идти от автобусной остановки пешком, так что с нее путешествий уже хватит.

Гектор схватил бодлеровские чемоданы и пошел впереди них по улице. Улица теперь опустела, и только кое-где валялись отдельные перышки. Высоко над ними вороны делали сейчас крутой поворот влево, и Гектор показал на них чемоданом, приподняв его.

— Не знаю, знакомо ли вам выражение «вороньим курсом», — снова заговорил Гектор. — Оно означает «самой прямой дорогой». Если что-то находится от вас в миле вороньим курсом, значит, эта дорога — самая короткая. Обычно никакой связи с реальными воронами нет, но в данном случае как раз есть. До моего дома примерно миля вороньим курсом. Туда-то они и летят. На ночь они устраиваются на Дереве Невермор, а оно растет у меня на дворе. Но нам, конечно, добираться туда дольше — ведь мы идем пешком через весь Г.П.В., а не летим по воздуху.

— Гектор, — застенчиво сказала Вайолет, — нам хотелось бы знать, что именно означают буквы Г.П.В.

— Ах да, — подхватил Клаус. — Пожалуйста, скажите нам.

— Скажу, разумеется, — ответил Гектор, — только не понимаю, отчего вы так переполошились. Г.П.В. — просто еще одна чепуховая выдумка Совета Старейшин.

Бодлеры в недоумении переглянулись.

— Что вы имеете в виду? — спросил Клаус.

— Ну примерно триста шесть лет назад отряд землепроходцев обнаружил в небольшом поселке убийственное количество ворон, вот как сейчас.

— Стуро? — переспросила Солнышко.

— Убийственное? — удивилась Вайолет. — Они кого-нибудь убили?

— Нет, слово просто означает множество ворон, как бывает множество гусей в стае или коров в стаде или ортодонтистов на симпозиуме. Как бы то ни было, путешественников очень заинтересовал рисунок их передвижений. Ну вы знаете: утром — дальние кварталы, днем — к центру, а вечером — к Дереву Невермор. Рисунок крайне необычен, и исследователей так это увлекло, что они решили здесь обосноваться. И очень скоро на этом месте вырос город, и его назвали Г.П.В.

— Но что означают эти буквы? — спросила Вайолет.

— «Город Почитателей Ворон», — ответил Гектор. — Знаете, как бывают «солнцепоклонники» и…

— Про солнцепоклонников мы знаем, — прервал его Клаус. — Значит, Г.П.В. — это «Город Почитателей Ворон»? Только и всего? В этом и вся тайна?

— Тайна? — удивился Гектор. — Никакая это не тайна. Всем известно, что означают эти буквы.

Бодлеры вздохнули в унынии и замешательстве — сочетание не самое удачное.

— Дело в том, — попробовала объяснить Вайолет, — что мы выбрали Г.П.В. в качестве нового опекуна только потому, что нам рассказали о страшной тайне — тайне букв Г.П.В.

— И кто вам рассказал?

— Наши очень близкие друзья, — ответила Вайолет. — Дункан и Айседора Квегмайры. Они что-то узнали о Графе Олафе, но не успели толком рассказать нам, как их…

— Погоди минутку, — остановил ее Гектор. — Кто такой Граф Олаф? Миссис Морроу упоминала о Графе Омаре. Олаф — его брат?

— Нет. — Клаус содрогнулся от одного предположения, что у Олафа имеется еще и брат. — Боюсь, «Дейли пунктилио» много чего перепутала.

— Ну а почему бы нам не поставить все на свои места? — Гектор завернул за угол. — Что если вы расскажете мне все по порядку?

— Но это довольно длинная история, — заметила Вайолет.

— Ну и что? — Гектор улыбнулся. — У нас впереди довольно длинная дорога. Почему бы вам не начать с начала?

Бодлеры посмотрели вверх, на Гектора, вздохнули и начали с начала, которое показалось им таким далеким, что они даже удивились, как они все хорошо помнят. Вайолет рассказала про ужасный день на пляже, когда они узнали от мистера По о гибели своих родителей во время пожара, который уничтожил их дом. Клаус рассказал Гектору про то время, которое они провели у своего опекуна, Графа Олафа. Солнышко с некоторой помощью Клауса и Вайолет, переводивших сказанное ею, поведала Гектору про бедного Дядю Монти и про страшный конец, постигший Тетю Жозефину. Вайолет описала, как они работали на лесопилке «Счастливые запахи», а Клаус — как они учились в Пруфрокской подготовительной школе. Солнышко рассказала об унылых днях, проведенных у Джерома и Эсме Скволор на Мрачном Проспекте, дом номер 667. Вайолет познакомила Гектора с разными обличьями Графа Олафа и со всеми его гнусными сообщниками, а именно: крюкастым, двумя женщинами с белыми лицами, лысым с длинным носом и не то мужчиной, не то женщиной, который вспомнился детям, пока Гектор в ратуше не произносил ни слова. Клаус рассказал Гектору все про тройняшек Квегмайров и про таинственный подземный туннель, который привел их к родному пепелищу, а также про зловещую тень, нависшую над ними с того самого злополучного дня на пляже. И, пересказывая Гектору длинную историю своих злоключений, они почувствовали, что мастер взял на себя не только тяжесть их чемоданов. Им показалось, будто каждое сказанное ими слово — тоже тяжесть, которую Гектор помогает им нести. История жизни Бодлеров была столь мучительна, что вряд ли они почувствовали себя счастливыми к концу рассказа, и все же, когда Солнышко завершила ее, Бодлерам показалось, будто ноша их сделалась легче.

— Каюн! — закончила Солнышко, и Вайолет немедленно перевела: «Вот почему мы выбрали этот город — мы надеялись раскрыть тайну букв Г.П.В., спасти тройняшек Квегмайров и раз и навсегда победить Графа Олафа».

Гектор вздохнул.

— Да, вы и впрямь прошли через тяжелые испытания, — сказал он, имея в виду «уйму неприятностей, причиной которых в большинстве случаев был Граф Олаф». Он с минуту помолчал и всмотрелся по очереди в каждого Бодлера. — Вы все трое очень храбрые, и я сделаю все, чтобы вам жилось у меня хорошо. Но должен вам сказать, что, по моему мнению, вы зашли в тупик.

— Как это? — спросил Клаус.

— Не хотелось бы, конечно, добавлять неприятных вестей ко всем ужасам, которые вы мне нарассказали, — ответил Гектор, — но мне думается, буквы, которые вам сообщили Квегмайры, и начальные буквы этого города — чистое совпадение. Как я уже говорил, наш городок более трехсот лет носит название Г.П.В. За это время тут мало что изменилось. Вороны всегда устраивались на одних и тех же местах. Собрания Совета Старейшин всегда происходили каждый день в одно и то же время. До меня мастером на все руки был мой отец, а до него — его отец и так далее и так далее. Единственная здесь новинка — это вы, дети, и новый Птичий Фонтан, который мы с вами завтра будем чистить. Ума не приложу, что этот город может иметь общего с тайной, которую раскрыли Квегмайры.

Бодлеры в расстройстве поглядели друг на друга.

— Поджик? — с огорчением произнесла Солнышко. Она хотела сказать нечто вроде «Так что же, мы приехали сюда зря?», но Вайолет перевела ее слова по-другому:

— Сестра хочет сказать, что очень огорчительно оказаться не там, где надо.

— Мы очень беспокоимся за наших друзей, — добавил Клаус, — и не хотим отказываться от наших поисков.

— Отказываться? — переспросил Гектор. — Кто говорит о том, чтобы отказываться? Только потому, что у города не-подходящее название, не значит, что вы попали не туда. Работы у нас, конечно, масса, но в свободное время мы можем попытаться выяснить, где Дункан с Айседорой. Я, правда, простой работник, а не детектив, но я попробую вам помочь, как могу. Только мы должны быть очень осторожны. У Совета Старейшин столько правил — что ни сделай, обязательно какое-нибудь нарушишь.

— А зачем им так много правил? — поинтересовалась Вайолет.

— Зачем вообще существует много правил? — Гектор пожал плечами. — Наверно, чтобы легче распоряжаться людьми. Благодаря всем этим правилам Совет Старейшин может указывать жителям, что носить, что говорить, что есть и даже что строить. К примеру, правило номер шестьдесят семь категорически запрещает горожанам производить любые механические приспособления или пользоваться ими.

— Значит, и я не имею права изобретать и применять механические приспособления? — огорчилась Вайолет. — Ведь теперь, когда город стал нашим опекуном, мы тоже являемся гражданами Г.П.В.?

— Боюсь, что да, — ответил Гектор. — Вам придется соблюдать правило номер шестьдесят семь, а также все остальные.

— Но Вайолет — изобретатель! — воскликнул Клаус. — Для нее механические приспособления чрезвычайно важны!

— Ах так? — Гектор слегка улыбнулся. — В таком случае, Вайолет, ты можешь оказать мне неоценимую помощь. — Он остановился и оглядел улицу с таким видом, точно она кипела шпионами, а не была абсолютно пустынна. — Ты умеешь хранить секреты?

— Да, — ответила Вайолет.

Гектор еще раз оглядел улицу, потом нагнулся и заговорил очень тихим голосом:

— Когда Совет Старейшин придумал правило номер шестьдесят семь, мне велели уничтожить все изобретательские материалы в городе.

— А вы что на это сказали? — спросил Клаус.

— Ничего не сказал, — признался Гектор и завернул еще за один угол. — Вы же знаете, я робею, пока нахожусь в ратуше. Но вот что я сделал: я собрал все материалы и спрятал их у себя в сарае, который служит мне чем-то вроде изобретательской мастерской.

— Мне всегда хотелось иметь мастерскую, — проговорила Вайолет. Не отдавая себе в этом отчета, она полезла в карман, достала ленту и начала завязывать волосы, чтобы они не лезли в глаза, как будто уже что-то изобретала, а не просто разговаривала про изобретения. — Что вы успели изобрести, Гектор?

— Ну, кое-какие мелочи. Но у меня есть грандиозный проект, и он близится к завершению. Я строю автономный летучий дом, основанный на принципе нагретого воздуха.

— Нибдес? — задала вопрос Солнышко. Она имела в виду: «Не объясните ли это поподробнее?».

Но Гектор не нуждался ни в чьих просьбах, он готов был говорить о своем изобретении не останавливаясь.

— Не знаю, приходилось ли вам подниматься на воздушном шаре, наполненном нагретым воздухом, — сказал он. — Это очень увлекательно. Вы стоите в большой корзине, над головой у вас громадный шар, а под вами простирается вся местность, точно гигантская простыня. Нечто потрясающее! Так вот, мое изобретение — тот же воздушный шар, только гораздо больше. Вместо одной громадной корзины у меня двенадцать, соединенных друг с другом, а наверху — несколько шаров с нагретым воздухом. Каждая корзина — это отдельная комната, так что в целом получается летучий дом. Он абсолютно автономен, стоит подняться вверх — и вам больше не нужно опускаться вниз. В сущности, если аппарат будет действовать исправно, опуститься на землю будет и невозможно.

По идее двигатель должен работать больше ста лет, а одну, самую вместительную, корзину я постепенно наполню едой, напитками, одеждой и книгами. Как только все будет завершено, я улечу из Г.П.В., подальше от Совета Старейшин, от всего, что заставляет меня робеть, и стану вечно жить в небе.

— Да, похоже, это чудесное изобретение, — заметила Вайолет. — А как же вам удалось сделать двигатель автономным?

— Н-да, тут как раз есть проблемы, — признался Гектор. — Но, возможно, когда вы взглянете на него, нам удастся вместе довести дело до конца.

— Не сомневаюсь, что Вайолет сумеет вам помочь, — заявил Клаус. — Но из меня плохой изобретатель, я больше интересуюсь книгами. Имеется ли в Г.П.В. хорошая библиотека?

— К сожалению, нет, — ответил Гектор. — Правило номер сто восемь постановляет, что в городской библиотеке не должно быть книг, которые нарушают другие правила. Скажем, если кто-то в книжке пользуется механическим устройством, такой книге в библиотеке не место.

— Но здесь так много правил, — заметил Клаус. — Какие же книги разрешены?

— Не очень много и почти все скучные. Одна из них называется «Крошка эльф», и это, пожалуй, самая нудная книга на свете. Про дурацкое существо и его разные скучные приключения.

— Это плохо. — Клаус приуныл. — А я-то надеялся в свободное время заняться изысканиями, относящимися к Г.П.В., — я имею в виду не город, а секрет.

Гектор опять остановился и опять оглядел пустынные улицы.

— Можете сохранить в тайне еще один секрет? — осведомился он. Бодлеры кивнули. — Совет Старейшин велел мне сжечь все книги, которые нарушают правило номер сто восемь, — сказал он приглушенным голосом, — но их я тоже отнес в сарай. Теперь у меня там не только потайная мастерская, но еще и потайная библиотека.

— Вау, — обрадовался Клаус. — Я бывал в публичных библиотеках, в юридических библиотеках, в библиотеках с книгами по пресмыкающимся, с книгами по грамматике, но я никогда не бывал в потайной библиотеке. Звучит захватывающе.

— Может, и захватывающе, — согласился Гектор, — но я все равно робею. Совет Старейшин очень сердится, когда кто-то нарушает правила. Страшно подумать, как они со мной поступят, если обнаружат, что я тайно пользуюсь механическими устройствами и читаю интересные книги. — Аззатор! — крикнула Солнышко, желая сказать «Не беспокойтесь, мы не выдадим ваш секрет!».

Гектор лукаво посмотрел на нее:

— Не знаю, что такое «аззатор», Солнышко, но попробую догадаться: «Не забудьте и про меня». Вайолет будет работать в мастерской, Клаус читать книжки, а что же остается тебе? Что ты любишь делать больше всего?

— Кус! — мгновенно ответила Солнышко. Гектор нахмурился и снова оглянулся.

— Не так громко, Солнышко! — прошептал он. — Правило номер четыре тысячи пятьсот шестьдесят один не разрешает жителям города использовать рот для развлечения. И представить невозможно, как бы они с тобой поступили. Мы наверняка найдем тебе что-то для кусания, но ты должна кусать тайком. Ну вот мы и пришли.

Гектор еще раз завернул за угол, и дети впервые увидели, где они будут жить. За последним поворотом кончилась улица, по которой они шли, и открылось пространство, широкое и плоское, как и вся равнина, по которой они путешествовали днем. И на этой плоскости виднелись три силуэта. Первый оказался большим, крепким на вид домом с заостренной крышей и верандой, где вполне умещались садовый стол и четыре деревянных стула. Второй силуэт, сразу за домом, был огромным сараем, где таились мастерская и библиотека, про которые рассказывал Гектор. Но Бодлеров заставил широко раскрыть глаза от изумления третий силуэт.

На фоне неба выделялся силуэт Дерева Невермор, но сказать про него просто «дерево» было все равно что назвать Тихий океан большой массой воды, или Графа Олафа — сварливым субъектом, или нашу с Беатрис историю назвать немного печальной. Дерево Невермор было бы под стать Гаргантюа[3], что в данном случае означало «достигало неслыханных в ботанической науке масштабов», а проще говоря, было «самым гигантским деревом, какие доводилось видеть Бодлерам». Толщина ствола была такова, что Бодлеры могли бы спрятаться за ним вместе со слоном, тремя лошадьми и оперной певицей, и никто бы их не замечал с другой стороны дерева. Ветви веером расходились во все стороны, делая дерево выше дома и шире сарая, но оно казалось еще выше и толще из-за того, что на нем сидело. А на ветвях, образуя толстый слой чего-то черного и бормочущего, сидели все до единой вороны города Г.П.В., добавляя объема необъятному дереву. От этого его силуэт и казался каким-то мохнатым. Благодаря тому, что птицы летели вороньим курсом, а не шли пешком, они добрались сюда задолго до Бодлеров, и воздух был наполнен тихими шорохами устраивавшихся на ночь птиц. Некоторые уже заснули, и дети, подходя к своему новому дому, услышали негромкое похрапывание.

— Что скажете? — спросил Гектор.

— Чудесно, — отозвалась Вайолет.

— Бесподобно, — поддержал ее Клаус.

— Огуфод! — шепнула Солнышко, желая сказать «Как много ворон!».

— Сперва все вороньи звуки будут для вас непривычны, — Гектор поднялся по ступенькам, — но скоро вы перестанете их замечать. Я всегда оставляю окна на ночь открытыми, когда ложусь спать. Все их шорохи напоминают мне шум океана и действуют на меня успокоительно. Да, кстати о сне. Вы, наверное, очень устали. Я для вас приготовил три комнаты наверху, но если вам не понравится, можете выбрать другие. В доме полно комнат. Хватит и на Квегмайров, когда мы их найдем. Вам, наверное, было бы хорошо жить всем вместе, даже если бы пришлось делать черную работу для всего города.

— Да, это было бы замечательно. — Вайолет улыбнулась Гектору. Дети почувствовали себя счастливыми только от одной мысли, что двое тройняшек могут быть живы и здоровы и не томиться в плену у Графа Олафа. — Дункан — журналист, может, он основал бы газету, и жителям Г.П.В. не пришлось бы читать бестолковые статьи в «Дейли пунктилио».

— Айседора — поэт, — добавил Клаус. — могла бы написать книжку стихов для вашей библиотеки, конечно, в случае, если бы не писала ни о чем против здешних правил.

Гектор взялся уже за ручку двери, но остановился и бросил на Бодлеров странный взгляд.

— Поэт? — переспросил он. — И какого рода стихи она пишет?

— Двустишия, — ответила Вайолет.

Гектор бросил на детей еще более странный взгляд. Потом поставил бодлеровские чемоданы на пол и полез в карман комбинезона.

— Двустишия? — опять переспросил он.

— Да, — подтвердил Клаус. — Она любит писать рифмованные стихи из двух строк.

Гектор бросил на детей самый странный взгляд, какой им приходилось видеть, и, вынув руку из кармана, показал клочок бумаги, скатанный в крошечный рулончик.

— Вот такие? — сказал он и раскатал записку.

Бодлерам пришлось сильно прищуриться, чтобы прочесть записку в угасающем закатном свете, а прочитав один раз, они перечитали ее еще, чтобы убедиться, что свет не сыграл с ними шутку и они прочли именно то, — на клочке бумаги неровным, но знакомым почерком было написано:

Фамильные камни — причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Глава четвертая

Бодлеры в изумлении уставились на записку, потом на Гектора, потом опять на записку. Потом они снова уставились на Гектора, потом на записку, затем опять на Гектора и еще раз на клочок бумаги, потом опять на Гектора и снова на записку. Они пораскрывали рты, как будто хотели что-то сказать, но все трое не смогли выдавить ни слова.

Выражение «гром среди ясного неба» относится к чему-то столь поразительному, от удивления у вас голова идет кругом, ноги слабеют, а все тело гудит, как будто с ясного голубого неба в вас неожиданно со всей силы ударила молния. Если вы не лампочка, не электроприбор и не дерево, уставшее стоять прямо, неожиданная встреча с молнией не слишком приятное переживание, и поэтому Бодлеры несколько минут стояли на ступенях дома, испытывая все перечисленные неприятные ощущения — головокружение, слабость в ногах и гудение во всем теле.

— Господи, Бодлеры, — проговорил Гектор, — в жизни не видел более удивленных людей. Давайте входите в дом и присядьте. У вас такой вид, будто в вас со всей силы ударила молния.

Бодлеры последовали за Гектором внутрь, по коридору, в гостиную и там уселись на диван, по-прежнему не произнося ни слова.

— Почему бы вам не посидеть тут немножко? — предложил Гектор. — А я пока приготовлю вам горячего чаю. Может, к тому времени, как он вскипит, вы уже сможете разговаривать.

Он нагнулся, вручил клочок бумаги Вайолет, погладил Солнышко по голове и вышел из комнаты, оставив детей одних. Вайолет молча развернула бумажку, держа ее так, чтобы младшие тоже прочли двустишие еще раз:

Фамильные камни — причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Это она, — сказал Клаус тихонько, чтобы Гектор не услышал. — Несомненно, стихи написала Айседора Квегмайр.

— Я тоже так думаю, — согласилась Вайолет. — Я абсолютно уверена, что это ее почерк.

— Клейк! — выпалила Солнышко, что означало «Стихи явно выдержаны в стиле Айседоры!».

— В стихах говорится о драгоценных камнях, — продолжала Вайолет, — а родители тройняшек оставили им в наследство знаменитые сапфиры Квегмайров.

— И Олаф похитил тройняшек, чтобы завладеть сапфирами, — добавил Клаус. — Отсюда строчка «Фамильные камни — причина ужасного плена».

— Пенг? — вопросительным тоном произнесла Солнышко.

— Не знаю, каким образом это попало к Гектору, — сказала Вайолет. — Давайте спросим у него.

— Погоди, не торопись, — остановил ее Клаус. Он взял у Вайолет стихи и еще раз перечитал. — А вдруг Гектор причастен к похищению?

— Я об этом не подумала, — проговорила Вайолет. — Ты правда так думаешь?

— Не знаю, — признался Клаус. — Вроде бы он не похож на сообщников Графа Олафа, но ведь нам не всегда удавалось распознать их сразу.

— Риб, — задумчиво произнесла Солнышко, что значило «Это верно».

— Ему как будто бы можно доверять, — сказала Вайолет. — Он с таким увлечением показывал нам полет ворон. И ему хотелось услышать про все, что с нами происходило. Все это не похоже на похитителя детей, но ведь наверняка знать невозможно.

— Вот именно, — подтвердил Клаус. — наверняка знать невозможно.

— Чай готов, — позвал Гектор из соседней комнаты. — Если пришли в себя, присоединяйтесь ко мне, посидите за столом, пока я готовлю энчиладас.

Бодлеры переглянулись и кивнули.

— Кей! — крикнула Солнышко и повела старших в большую, уютную кухню. Дети сели за круглый деревянный стол, на который Гектор поставил дымящиеся кружки с чаем, и тихо сидели так, пока Гектор возился с обедом. Конечно, и в самом деле невозможно знать наверняка, заслуживает ли человек доверия, по той простой причине, что обстоятельства все время меняются. Например, вы знаете кого-то уже несколько лет и как другу полностью ему доверяете, но вот обстоятельства переменились, друг страшно проголодался, и не успеваете вы оглянуться, как уже варитесь в суповой кастрюле — наверняка-то знать невозможно. Вот и я влюбился в прелестную женщину, обаятельную и умную, и я верил, что она станет моей женой. Но поскольку знать наверняка невозможно, то она взяла и вышла замуж за другого. А все оттого, что прочла о чем-то в «Дейли пунктилио». Некому было объяснить бодлеровским сиротам, что они не могут знать наверняка, поскольку до того, как стать сиротами, они много лет жили окруженные родительской заботой и считали, что родители и впредь будут заботиться о них. Но обстоятельства переменились, родители погибли, и дети теперь поселились у мастера, в городе, полном ворон. Но все-таки если и нет способов узнать наверняка, нередко находятся приметы, по которым можно узнать почти наверняка. И пока трое сирот наблюдали, как Гектор приготавливает обед, они обнаружили некоторые приметы. Например, мелодия, которую Гектор напевал себе под нос, нарезая разные ингредиенты для энчиладас, звучала успокоительно, и Бодлеры не могли представить, чтобы так напевал похититель детей. Когда он увидел, что чай у Бодлеров слишком горячий, он подошел к столу и подул в каждую кружку, чтобы остудить чай, и трудно было представить, чтобы тот, кто прячет двух тройняшек, в то же время дул на чай трем другим детям. А что самое успокоительное, Гектор не приставал к ним с расспросами — почему они так удивились и почему молчат. Он тоже ничего не говорил и дал Бодлерам время, чтобы самим решиться заговорить о записке, которую он им отдал. Вот почему дети и представить себе не могли, чтобы такой деликатный человек был заодно с Графом Олафом. Наверняка знать, конечно, невозможно, но, наблюдая, как мастер ставит в духовку энчиладас, Бодлеры почувствовали к нему почти полное доверие, а к тому времени, как он присоединился к ним за столом, они решились поговорить с ним о прочитанном двустишии.

— Стихи написаны Айседорой Квегмайр, — выпалил Клаус без всяких обиняков, что означало «едва Гектор успел сесть за стол».

— Вот это да, — сказал Гектор. — Не-удивительно, что вы так разволновались, но откуда такая уверенность? Многие поэты пишут двустишия. Огден Нэш, например.

— Огден Нэш не писал про драгоценности, — возразил Клаус, получивший в подарок, когда ему исполнилось семь лет, биографию Огдена Нэша. — Но Айседора пишет. Когда родители Квегмайры погибли, от них осталось наследство в сапфирах. Отсюда и строка «Фамильные камни — причина ужасного плена».

— Кроме того, — добавила Вайолет, — это ее почерк и ее поэтический стиль.

— Ну хорошо, — уступил Гектор, — если вы говорите, что стихи написаны Айседорой Квегмайр, я вам верю.

— Надо позвонить мистеру По, рассказать ему об этом, — сказал Клаус.

— Мы не можем позвонить, — сказал Гектор, — в Г.П.В. нет телефонов, они относятся к механизмам. Ему может послать сообщение Совет Старейшин. Я-то чересчур робею, но вы, если захотите, можете попросить их об этом.

— Хорошо, но прежде чем обращаться с просьбой к Совету, хотелось бы знать побольше насчет двустишия, — сказала Вайолет. — Каким образом попал к вам этот клочок бумаги?

— Я нашел его сегодня под Деревом Невермор. Проснулся утром и только собрался идти в центр выполнять утренние работы, как вдруг заметил что-то белое среди черных вороньих перьев, упавших сверху, — вот эта самая записка, скатанная в крошечный рулончик. Я не понял, о чем там речь, кроме того, торопился на работу, поэтому положил бумажку в карман и не вспоминал о ней до тех пор, пока мы не заговорили с вами о двустишиях. Конечно, это большая загадка. Как стихотворение Айседоры очутилось на моем дворе?

— Ну, стихи сами не ходят, — заметила Вайолет, — значит, их туда положила Айседора. И значит, она где-то поблизости.

Гектор покачал головой:

— Не думаю. Сами видите, как тут плоско, на мили вокруг все видно. Тут, на окраине, только и есть что мой дом, сарай и Дерево Невермор. Пожалуйста, обыщите весь дом, все равно не отыщите Айседоры Квегмайр или кого бы то ни было, а сарай я всегда держу на замке, не хочу, чтобы Совет Старейшин обнаружил, что я нарушаю правила.

— Может, она на дереве? — предположил Клаус. — Оно такое громадное, что Олаф вполне мог спрятать ее в ветвях.

— Верно, — поддержала его Вайолет. — В прошлый раз Олаф держал их глубоко под нами. Может, теперь он их держит высоко над нами? — Она вздрогнула, представив себе, как, должно быть, страшно оказаться в ловушке на огромных ветвях Дерева Невермор. Она отодвинулась от стола и встала. — Остается одно, — заключила она. — Надо туда залезть и поискать их наверху.

— Ты права. — Клаус тоже вскочил. — Пошли.

— Герит! — одобрила Солнышко.

— Погодите-ка, — остановил их Гектор. — Мы не можем вот так взять и залезть на Дерево Невермор.

— Почему? — спросила Вайолет. — Мы поднимались на башню и спускались в шахту лифта. Влезть на дерево не так уж трудно.

— Не сомневаюсь, что вы все трое отлично лазаете, — сказал Гектор, — но я не это имел в виду. — Он поднялся и подошел к кухонному окну. — Выгляните наружу, — сказал он. — Солнце уже полностью село. Сейчас на верхушке Дерева никаких друзей не разглядишь. Кроме того, оно все покрыто спящими птицами. Через ворон сейчас не пробраться — зряшная затея.

Бодлеры выглянули в окно и увидели, что Гектор прав. Дерево казалось гигантской тенью, расплывчатой по краям, там, где сидели вороны. Дети поняли, что карабкаться вверх в такой темноте действительно зряшная затея, что в данном случае значило «маловероятно, чтобы поиски увенчались успехом». Клаус и Солнышко обратили взгляды на сестру в надежде, что она найдет выход из положения, и с облегчением поняли, что она уже изобрела способ, даже не успев завязать волосы лентой.

— Можно лезть на дерево с фонариками — предложила она. — Если у вас есть фольга, Гектор, ручка от старой метлы и резиновые полоски, я за десять минут сделаю фонарик.

Гектор покачал головой:

— Фонарики потревожат ворон. Если вас разбудить посреди ночи и направить свет прямо в лицо, вас бы это тоже очень раздосадовало, так что вряд ли будет приятно оказаться окруженными тысячами раздосадованных ворон. Лучше подождать до утра, когда вороны перелетают в кварталы подальше от центра.

— Мы не можем ждать до утра, — возразил Клаус. — Мы ни секунды не можем Ждать. В прошлый раз мы их нашли, но стоило оставить одних всего на несколько минут, как за это время они опять исчезли.

— Оллавоз! — крикнула Солнышко, имея в виду «Олаф моментально их увез!».

— Ну, сейчас он их не увезет, — возразил Гектор. — Ему тоже трудно было бы в темноте лезть на дерево.

— Но что-то же надо делать, — настаивала Вайолет. — Эти стихи не просто двустишие, это крик о помощи. Айседора прямо говорит: «Однако друзья нас найдут и спасут непременно». Наши друзья испуганы, мы обязаны прийти им на помощь.

Гектор достал из кармана комбинезона две кухонные рукавицы и вытянул энчиладас из духовки.

— Вот что я вам скажу. Сейчас приятный вечер, куриные энчиладас готовы. Мы можем устроиться на веранде, пообедать там и в то же время следить за Деревом Невермор. Вокруг так плоско, что даже ночью видно довольно далеко. Если Граф Олаф или кто угодно сюда пожалует, мы его заметим.

— Но Граф Олаф может сотворить какое-нибудь вероломство и после обеда, — запротестовал Клаус. — Единственный способ убедиться, что никто не подобрался к Дереву, — это наблюдать за ним всю ночь.

— Мы можем спать по очереди, — предложила Вайолет, — так что кто-то все время будет дежурить.

Гектор хотел было покачать головой, но передумал.

— Обычно я против того, чтобы дети ложились поздно, — сказал он наконец, — исключением тех случаев, когда они читают хорошую книгу, смотрят чудесный фильм или сидят за столом с очаровательными гостями. Но на сей раз, я думаю, мы сделаем исключение. Я-то, наверное, засну, но вы, если хотите, караульте хоть всю ночь. Только, пожалуйста, не вздумайте в темноте залезать на дерево. Я понимаю, как вы разочарованы, но знаю также, что нам остается одно — ждать до утра.

Бодлеры обменялись взглядами и вздохнули. Они до такой степени беспокоились о Квегмайрах, что готовы были немедленно бежать к Дереву Невермор и карабкаться на него. Но в глубине души они сознавали, что Гектор прав.

— Пожалуй, Гектор, вы правы, — признала Вайолет. — Мы подождем до утра.

Это единственное, что остается, — согласился Клаус.

— Контрэр![4] — крикнула Солнышко и протянула кверху обе руки, чтобы Клаус ее поднял. Она хотела сказать что-то вроде «А я могу придумать кое-что еще — поднеси меня к оконному шпингалету!».

Что брат и сделал. Крохотными пальчиками Солнышко открыла шпингалет и толкнула раму, впустив в комнату прохладный вечерний воздух и бормотание ворон. Затем она высунула голову наружу как можно дальше и крикнула что есть мочи:

— Лай! Лай!

Существует много выражений, когда хотят описать неправильный поступок. Одно из них — «допустить ошибку». Другое, погрубее, — «свалять дурака». Можно сказать и так: «Пытаться спасти Лемони Сникета путем писания писем конгрессмену, вместо того чтобы сделать подкоп». Однако это было бы чересчур специфично. Но Солнышкино «Лай!» наводит на мысль о выражении, которое, как ни печально, отлично подходит к данной ситуации.

Под словом «лай» Солнышко имела в виду «Квегмайры, если вы там наверху, держитесь, мы вас утром сразу вызволим». Но к сожалению, для ее поступка как нельзя лучше подходит выражение «лаять не на то дерево», то есть «пойти по ложному пути». Солнышко действовала из самых добрых побуждений, она хотела подбодрить Квегмайров, уверить их, что Бодлеры помогут им спастись из лап Графа Олафа, но младшая из Бодлеров совершила неверный ход. «Лай!» — крикнула она еще раз, когда Гектор начал раскладывать по тарелкам куриные энчиладас. Потом он вывел детей на переднюю веранду, чтобы они ели за садовым столом и одновременно не спускали глаз с Дерева Невермор. Но Солнышко допустила ошибку, и Бодлеры не осознали этого. Не осознали, пока обедали, не спуская глаз с гигантского бормочущего дерева. И пока сидели на веранде всю ночь, по очереди вглядываясь в плоскую равнину — не покажется ли на горизонте чья-нибудь фигура. И пока дремали по очереди рядом с Гектором, положив голову на стол. Но когда встало солнце, одна из ворон снялась с Дерева Невермор и принялась описывать круги, а потом вверх поднялись еще три вороны, а потом еще семь, и еще двенадцать, и вскоре утреннее небо заполнилось шумом крыльев, тысячи птиц закружили у них над головой, дети встали с деревянных стульев и быстро направились к Дереву — поискать признаков Квегмайров. И вот тогда Бодлеры сразу увидели, как были глубоко не правы раньше.

Без скопища ворон на ветвях Дерево Невермор выглядело как голый скелет. На сотнях и сотнях ветвей не было ни единого листочка. Стоя на корявых корнях и глядя вверх на голые ветви, Бодлеры видели Дерево до мельчайших деталей и мгновенно поняли, что не найдут здесь Дункана и Айседоры Квегмайр, как бы высоко они ни забрались. Дерево было гигантское, оно было невероятно мощное, и на нем явно было удобно сидеть, но оно оказалось не тем деревом. Клаус лаял не на то дерево, иначе говоря, он ошибался, когда сказал, что похищенные друзья, возможно, находятся там, наверху. Вайолет лаяла не на то дерево, то есть ошибалась, когда говорила, что надо взобраться наверх и поискать их. И Солнышко ошибалась, когда говорила «Лай!». Бодлеровские сироты лаяли не на то дерево весь вечер. Единственное, что они нашли утром, был еще один скрученный в рулончик клочок бумаги среди черных вороньих перьев, упавших на землю.

Глава пятая

Невольно молчим мы и ждем, — чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл.

У меня опять голова кругом идет, — сказала Вайолет, расправляя бумажку и держа так, чтобы Клаус и Солнышко тоже могли разглядеть, что там написано. — И ноги опять ослабли, и тело гудит, как будто в меня ударила молния. Как могла Айседора попасть сюда и написать стихи?

Ведь мы ни одной минуты не спускали глаз с дерева.

— Может, записка тут со вчерашнего дня, просто Гектор ее не заметил? — высказал предположение Клаус.

Вайолет покачала головой:

— Белая бумага очень выделяется на фоне черных перьев. Нет, должно быть, стихи появились ночью. Но каким образом?

— Как они сюда попали — дело десятое, — заметил Клаус. — Где сами Квегмайры? Вот что я хочу знать.

— Почему Айседора не скажет нам этого прямо? — Вайолет нахмурилась, перечитывая двустишие. — Вместо того чтобы подбрасывать нам непонятные стихи и оставлять на земле, где любой может их прочитать?

— Возможно, именно по этой причине, — задумчиво проговорил Клаус. — Здесь их мог найти любой. Если бы Айседора просто написала, где они находятся, записку мог увидеть Граф Олаф и он перевез бы их в другое место или вытворил еще что-нибудь похуже. Я не большой специалист в поэзии, но голову даю на отсечение — Айседора именно тут пишет, где они с братом находятся. Смысл запрятан в самих стихах.

— Разгадать смысл будет довольно трудно, — заметила Вайолет, еще раз перечитывая двустишие. — Тут так много непонятного. Почему она пишёт «клюв»? У нее ведь нос и рот, а не клюв.

— Карр! — сказала Солнышко, что означало «Возможно, она имеет в виду клюв вороны».

— Похоже, ты права, — согласилась Вайолет, — но тогда почему она пишет «Тоскливый безмолвствует клюв»? Птицы не умеют говорить.

— Некоторые умеют, — возразил Клаус. — Я читал орнитологическую энциклопедию. Там сказано, что попугай и скворец способны подражать человеческой речи.

— Но здесь нет ни попугаев, ни скворцов, — в свою очередь возразила Вайолет. — Тут только вороны, а они не говорят.

— Кстати, почему в стихах написано «и ждем, чтоб рассвет наступил»? — заметил Клаус.

— Н-ну, ведь оба стиха появились утром. Может, Айседора имеет в виду, что посылать нам стихи ей удается только утром? — предположила Вайолет.

— Не вижу ни в чем никакого смысла, — подытожил Клаус. — Остается надеяться, что Гектор в состоянии будет разобраться, что тут не так.

— Лейпа, — согласилась Солнышко, и дети отправились будить мастера, который все еще спал на веранде, положив голову на стол. Вайолет тронула его за плечо, он зевнул и сел прямо, и дети заметили у него на лице полосы, отпечатавшиеся от деревянного стола.

— Доброе утро, Бодлеры. — Он сонно улыбнулся детям и потянулся. — По крайней мере, я надеюсь, что оно доброе. Нашли какие-нибудь следы Квегмайров?

— Утро скорее странное, — ответила Вайолет. — Да, мы нашли следы Квегмайров, именно так. Поглядите.

Она протянула Гектору второе стихотворение, тот прочел его и нахмурил брови.

— «Все страньше и страньше», — процитировал он одну из любимых Бодлерами книг[5] — Это уже превращается в настоящую головоломку.

— Нет, головоломками занимаются для развлечения, — сказал Клаус. — А Дункан с Айседорой подвергаются серьезной опасности. Если мы не угадаем смысла стихов, Граф Олаф…

— Лучше не говори, что он сделает. — Вайолет поежилась. — Мы должны разгадать загадку во что бы то ни стало, и всё тут.

Гектор поднялся во весь рост и всмотрелся в пустынную равнину, простирающуюся до самого горизонта.

— Солнце уже высоко, — сказал он, — пора идти. У нас уже не осталось времени на завтрак.

— Куда идти? — спросила Вайолет.

— Как куда? Вы забыли, сколько у нас впереди всякой работы? — Гектор достал из кармана комбинезона лист бумаги со списком дел. — Начнем, естественно, с центра, пока там нет ворон. Нам предстоит подстричь живые изгороди у миссис Морроу, вымыть окна у мистера Леско и отполировать все дверные ручки в особняке Верхогенов. Кроме того, мы должны вымести перья с улицы и вынести из всех домов мусор и макулатуру.

— Но поиски Квегмайров гораздо важнее любого из этих поручений, — возразила Вайолет.

Гектор вздохнул:

— Я с тобой согласен, но спорить с Советом Старейшин не буду. Я слишком перед ними робею.

— Я с удовольствием объясню им ситуацию, — предложил Клаус.

— Нет, — решительно сказал Гектор. — Мы, как полагается, выполним все задания. Ступайте, Бодлеры, умойтесь и пойдем.

Огорченные Бодлеры переглянулись. Конечно, было бы лучше, если бы Гектор не до такой степени боялся компании стариков в вороноподобных шляпах. Но без дальнейших споров дети зашли в дом, умылись и поплелись за Гектором по плоской равнине до окраины Г.П.В. Они миновали дальние кварталы, где сейчас расположились вороны, и наконец достигли центра, где находился дом миссис Морроу. Она ждала их на веранде в своем розовом халате. Не говоря ни слова, миссис Морроу сунула Гектору инструмент для стрижки изгороди, то есть, попросту говоря, пару больших ножниц, которыми срезают ветки и листья, но которые не годятся для бумаги, и дала каждому Бодлеру по пластиковому мешку, чтобы складывать туда срезанные Гектором листья и ветки.

Разумеется, сунуть кому-то в руки садовые ножницы и пластиковый мешок — не самый лучший способ утреннего приветствия, но Бодлеры так глубоко задумались над смыслом стихов, что почти не обратили на это внимания. Пока они подбирали срезанные ветки и листья и «выдвигали разные теории», то есть «тихонько обсуждали двустишия, написанные Айседорой Квегмайр». Наконец изгородь приобрела приятно-аккуратный вид, после чего настала очередь мистера Леско. Дойдя до его дома, дети увидели того самого мужчину в клетчатых брюках, который боялся, что детей поселят у него. Он повел себя еще грубее, чем миссис Морроу. Он просто показал рукой на батарею разнообразных средств для мытья окон и, топая, ушел обратно в дом. И опять-таки Бодлеры так сосредоточенно размышляли над загадкой двух стихотворных посланий, что почти не заметили невежливости мистера Леско. Вайолет с Клаусом принялись оттирать мокрой тряпкой грязь со стекол, Солнышко держала наготове ведро с мыльной водой, а Гектор, забравшись на лестницу, мыл окна второго этажа. Но при этом мысли Бодлеров были все так же заняты загадочными строчками. Наконец они справились с окнами и приготовились перейти к следующим по списку поденным работам. Описывать их я не стану, и не только потому, что они были невыносимо скучные и я бы просто заснул, перечисляя их все, но и потому, что бодлеровские сироты почти их не заметили. Они думали о двустишиях, пока полировали дверные ручки у Верхогенов, думали о них, пока подметали улицы, подбирая перья на совок, который держала Солнышко, ползя впереди брата и сестры. Но они все равно не могли сообразить, каким образом Айседора ухитрилась оставить стихи под Деревом Невермор. Они думали о стихах, пока выносили мусор и макулатуру из всех домов в центре Г.П.В. Они думали о стихах, пока ели сэндвичи с капустой, которые согласился дать им владелец одного из ресторанов в качестве своей доли участия в воспитании сирот. Но по-прежнему дети не могли догадаться, что хочет сообщить им Айседора. Они раздумывали над двустишиями, пока Гектор читал им список дневных работ, в том числе такие нудные обязанности, как стелить постели горожанам Г.П.В., мыть у них посуду, готовить залитое горячим шоколадным сиропом мороженое на весь Совет Старейшин, когда те захотят полакомиться между ланчем и обедом. А также им предстояло отчистить Птичий Фонтан. Но сколько бы Бодлеры ни ломали головы, это ничуть не приблизило их к разгадке тайны, заключенной в двустишиях.

— Я прямо поражен, как усердно вы трудитесь, — сказал Гектор, когда все приступили к последнему заданию.

Птичий Фонтан в виде громадной вороны возвышался посередине удаленного от центра квартала на маленькой площади, от которой во все стороны отходили улицы. Бодлерам досталось тереть металлическое тело вороны, которое для пущей натуральности было покрыто выпуклой резьбой, изображавшей перья. Гектор, стоя на лестнице, отмывал задранную вверх металлическую голову вороны, у которой из клюва била непрерывная струя воды. Казалось, громадная птица полощет горло, а потом выплевывает воду на себя же. Впечатление было до-вольно противное, но вороны в Г.П.В., очевидно, придерживались иного мнения, ибо фонтан усеивали настоящие перья, оставленные тут воронами во время утреннего пребывания в этом квартале.

— Когда Совет Старейшин сообщил мне, что город становится вашим опеку-ном, я боялся, что трем маленьким детям не справиться со всеми трудными работами и нытья не оберешься.

— Мы привыкли к тяжелым физическим усилиям, — отозвалась Вайолет. — Когда мы жили в Полтривилле, мы счищали кору с деревьев и распиливали их на доски. А в Пруфрокской подготовительной школе нам приходилось целыми ночами бегать без передышки.

— К тому же, — добавил Клаус, — мы полностью поглощены мыслями о двустишиях и даже не замечаем, что делаем.

— Я так и понял, — сказал Гектор. — Я заметил, что вы притихли. А ну-ка повторите стишки еще раз.

Бодлеры непрерывно изучали листки со стихами в течение дня и знали их уже наизусть:

— Фамильные камни — причина ужасного плена. Однако друзья нас найдут и спасутнепременно, — продекламировала Вайолет.

— Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассветнаступил. Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл, — процитировал Клаус.

— Далч! — добавила Солнышко, имея в виду что-то вроде «Но нам пока никак не удается отгадать смысл стихов».

— Что и говорить, хитро придумано, — согласился Гектор. — Вообще-то я…

Внезапно он, к изумлению детей, умолк, как будто его выключили, отвернулся и принялся тереть левый глаз металлической вороны.

— Птичий Фонтан пока недостаточно отчищен, — раздался строгий голос где-то сзади.

Бодлеры обернулись и увидели трех женщин из Совета Старейшин, которые стояли и смотрели на них с неодобрительным видом. Гектор до того оробел, что даже не обернулся, чтобы ответить, но дети не были столь затерроризированы — слово, в данном случае означающее «не испугались трех старух в вороноподобных шляпах».

— Просто мы еще не кончили его чистить, — вежливым тоном ответила Вайолет. — Я хочу надеяться, что вам понравилось мороженое в горячем сиропе, которое мы для вас приготовили?

— Да, вполне, — сказала одна из Старейшин, пожимая плечами, отчего шляпа у нее слегка подпрыгнула.

— В моем было слишком много орехов, — сказала другая. — Правило номер девятьсот шестьдесят один категорически запрещает класть в мороженое под горячим сиропом для Совета Старейшин больше пятнадцати кусочков ореха, а в моей порции явно содержалось больше.

— Мне очень жаль это слышать, — проговорил Клаус, с трудом удержавшись, чтобы не добавить: «Привередливые могут готовить мороженое сами».

— Мы сложили грязные вазочки из-под мороженого в кафе, — добавила третья. — Завтра днем вымоете, когда будете работать в дальних кварталах. Но сейчас мы пришли для того, чтобы сказать кое-что Гектору.

Дети взглянули наверх, где на лестнице стоял Гектор. Они думали, что ему все-таки придется обернуться и заговорить со Старейшинами, как бы он ни робел. Но Гектор лишь кашлянул и продолжал чистить фонтан. Вайолет вспомнила, как отец учил ее отвечать по телефону, когда сам не мог подойти.

— Простите, Гектор сейчас занят. Могу я что-нибудь ему передать?

Старейшины обменялись взглядом и кивнули, отчего шляпы их словно клюнули друг дружку.

— Пожалуй, да, — ответила одна. — Если только мы можем доверить наше сообщение такой маленькой девочке.

— Сообщение очень важное, — прибавила вторая.

И тут я опять вынужден употребить выражение «гром среди ясного неба». Казалось бы после таинственного появления двух стихотворений Айседоры Квегмайр у подножия Дерева Невермор ни громов ни молний в городе Г.П.В. больше не будет. В конце концов молния редко ударяет в одно и то же место больше одного раза. Но бодлеровским сиротам жизнь представлялась чередой сплошных громов среди ясного неба с тех самых пор, как мистер По оглушил их в первый раз, объявив о гибели родителей. И сколько бы ударов грома они впоследствии ни испытывали, у них все равно так же кружилась голова, и так же слабели ноги, и так же гудело во всем теле при каждом новом громе среди ясного неба. Потому-то, услышав сообщение Старейшин, Бодлеры чуть не сели в Птичий Фонтан — так оно их удивило. Они уже и не ждали, что услышат когда-либо подобное сообщение, моих же ушей оно достигает лишь в самых приятных снах, а они случаются крайне редко.

— Сообщение состоит в следующем, — сказала третья представительница Совета Старейшин и так низко нагнула голову, что дети могли разглядеть каждое фетровое перышко на ее вороноподобной шляпе. — Пойман Граф Олаф.

И Бодлерам показалось, что в них опять ударила молния.

Глава шестая

Хотя слова «сделать скоропалительный вывод» просто такое выражение, а не реальное действие, это не менее опасно, чем сделать скоропалительный прыжок со скалы, или скоропалительно выпрыгнуть на рельсы впереди идущего поезда, или просто запрыгать от радости. Если прыгнуть в пропасть, вас скорее всего ждет болезненное приземление, если только внизу нет чего-нибудь смягчающего падение — например, большого количества воды или вороха папиросной бумаги. Если сделать скоропалительный прыжок перед идущим поездом, вас скорее всего ждет болезненная поездка, если только на вас нет противопоездного костюма. А прыгая от радости, можно набить себе болезненную шишку на голове, если сперва не удостовериться, что потолки над вами высокие. Но, к сожалению, жизнерадостным людям не слишком свойственна предусмотрительность. Словом, очевидно, что единственный выход во всех случаях, связанных со скоропалительностью, — либо сперва удостовериться, что прыгаешь куда надо, либо не прыгать вовсе.

Однако невозможно обойтись без болезненных ощущений, когда делаешь скоропалительный вывод, да и удостовериться, что прыгаешь куда надо, тоже невозможно, поскольку «сделать скоропалительный вывод» означает «счесть что-то правдой, хотя неизвестно, правда ли это на самом деле». Когда бодлеровские сироты услышали от трех представительниц Совета, что Граф Олаф пойман, они пришли в невероятное волнение и тут же сделали вывод, что это правда.

— Это правда, — сказала одна из Старейшин, что отнюдь не вывело детей из заблуждения, а наоборот. — Утром в городе появился мужчина с одной бровью и татуировкой в виде глаза на щиколотке.

— Значит, это Олаф, — сказала Вайолет, делая скоропалительный вывод.

— Ну разумеется, — подтвердила вторая Старейшина. — Он подходит под описание, которое дал мистер По, поэтому мы его сразу арестовали.

— Значит, это правда? — присоединился Клаус к сестре, не уступая ей в скоропалительности. — Вы и в самом деле поймали Графа Олафа?

— Ну разумеется, это правда, — с раздражением подтвердила третья Старейшина. — Мы уже связались с «Дейли пунктилио», и они напишут об этом статью. Скоро весь мир узнает, что Граф Олаф наконец пойман.

— Ур-ра! — закричала Солнышко, в свою очередь делая скоропалительный вывод.

— Совет Старейшин созывает экстренное собрание, — объявила старшая на вид женщина. Ее вороноподобная шляпа подпрыгивала от возбуждения.

— Все жители обязаны немедленно явиться в ратушу для обсуждения вопроса — что с ним делать. Все-таки существует правило номер девятнадцать тысяч восемьсот тридцать три, которое ни при каких условиях не допускает проникновения в город злодеев. За нарушение правила полагается сжигание на костре.

— Сжигание на костре?! — ужаснулась Вайолет.

— Ну да, — ответила Старейшина. — Того, кто нарушает здешние правила, мы привязываем к деревянному столбу и разводим у него под ногами костер. Я потому и предупреждала вас о количестве орехов в горячем мороженом. Было бы все-таки жаль сжигать вас на костре.

— Вы хотите сказать, что за нарушение любого правила наказание будет одно и то же? — спросил Клаус.

— Естественно, — отозвалась Старейшина. — Правило номер два четко определяет, что любого нарушившего какое-нибудь правило ждет костер. Ведь если мы не сожжем нарушителя, мы сами станем нарушителями и тогда кто-то должен будет сжечь нас. Понятно?

— Приблизительно, — ответила Вайолет, хотя, по правде говоря, ничего не поняла. И никто из Бодлеров не понял. Хотя они и относились к Графу Олафу с отвращением, им совсем не понравилась идея сжечь его на костре. Сжигание злодея на костре больше подходило бы злодею, но не птицепоклонникам.

— Но Граф Олаф не просто нарушил правило, — осторожно подбирая слова, проговорил Клаус. — Он совершил всевозможные преступления. Уместнее передать его в руки полиции, а не просто сжигать на костре.

— Как раз это можно обсудить на собрании, — согласилась старшая Старейшина, — а сейчас поспешим, не то опоздаем. Гектор, спускайся вниз.

Гектор ничего не ответил, но спустился и последовал за тремя представительницами Совета Старейшин, по-прежнему не отрывая глаз от земли. Бодлеры последовали за Гектором, и внутри у них все дрожало, пока они шли от дальнего квартала к центру, где повсюду сидели вороны, как и накануне, когда дети только прибыли в Г.П.В., у них все внутри дрожало от облегчения и радостного волнения, так как они считали, что Граф Олаф пойман, но вместе с тем дрожало от страха и нервного напряжения, так как их ужасала мысль, что его сожгут на костре. Наказание, установленное в Г.П.В. для нарушителей правил, напоминало Бодлерам о страшной гибели родителей, им не хотелось, чтобы сжигали кого бы то ни было, пусть даже самую подлую личность. Испытывать одновременно облегчение, радостное волнение, нервное напряжение и страх очень неприятно, и к тому моменту, как они дошли до ратуши, внутри у бодлеровских сирот все трепыхалось так, будто там махали крыльями вороны, те самые, которые копошились и бормотали повсюду, куда глаз хватал.

Когда в животе у человека до такой степени трепыхается, хорошо бывает устроить короткую передышку, прилечь и попить какого-нибудь шипучего напитка. Но на это не было времени. Три представительницы Совета ввели детей в зал ратуши, увешанный портретами ворон. Там царило столпотворение, что в данном случае означало «толпились Старейшины и горожане и что-то горячо обсуждали». Бодлеры обежали взглядом зал, ища Олафа, но все поле зрения заслоняли качающиеся вороноподобные шляпы.

— Пора начинать собрание! — провозгласил один из членов Совета.

— Старейшины! Займите свои места на скамье! Горожане, займите свои места на раскладных стульях!

Горожане разом замолчали и поспешили сесть, возможно опасаясь быть сожженными на костре, если они не поторопятся. Вайолет с Клаусом уселись рядом с Гектором, который по-прежнему молчал и не поднимал глаз, и посадили Солнышко к себе на колени, чтобы ей было видно.

— Гектор, проведи Капитана Люсиану и Графа на помост и начнем обсуждение, — приказал один из Старейшин, когда все расселись по местам.

— В этом нет никакой необходимости! — раздался начальственный голос откуда-то сзади. Дети обернулись и увидели Капитана Люсиану и ее широко улыбающийся из-под забрала ярко-красный рот. — Я сама могу дойти до помоста. Как-никак я — Начальник Полиции.

— Это верно, — сказал еще один Старейшина, и несколько сидящих на длинной скамье закивали своими вороньими шляпами. Люсиана зашагала к помосту, громыхая высокими черными сапогами по блестящему полу.

— Я горжусь тем, — гордо произнесла Начальник Полиции Люсиана, — что уже произвела первый арест на посту Начальника Полиции. Потрясающе, согласитесь?

— Правильно, правильно! — послышались возгласы среди жителей города.

— А теперь, — продолжала Люсиана, — познакомимся с человеком, которого мы все мечтаем сжечь на костре. С Графом Олафом!

И, сделав величественный жест рукой, Люсиана спустилась с помоста, прогромыхала в конец зала и стащила со складного стула какого-то испуганного человека. На нем был мятый костюм, порванный на плече, и пара блестящих серебряных наручников. Он шел босиком, и, когда Начальник Полиции Люсиана поставила его на плат-форму, дети разглядели у него на левой щиколотке вытатуированный глаз, в точности как у Графа Олафа. А когда он повернул голову и оглядел зал, оказалось, что у него всего одна бровь, как у Графа Олафа. Но дети увидели также, что никакой это не Граф Олаф. Ниже ростом, не такой тощий, под ногтями у него не было грязи и в глазах не было гадкого жадного блеска. А главное, Бодлеры сразу могли сказать, что это не Граф Олаф, точно так же, как можно сразу сказать, что некто не ваш дядя, хотя и носит пиджак в горошек и кудрявый парик, какие всегда носит ваш дядюшка. Трое детей поглядели друг на друга, потом на человека, вытащенного на помост, и внутри у них все сжалось, — они поняли, что сделали скоропалительный вывод относительно поимки Олафа.

— Леди и джентльмены! — провозгласила Начальник Полиции. — А также сироты! Представляю вам Графа Олафа!

— Вовсе я не Граф Олаф! — запротестовал мужчина. — Меня зовут Жак, я…

— Молчать! — приказал один из Старейшин наиболее злобного вида.

— Правило номер девятьсот двадцать категорически запрещает говорить стоящему на помосте.

— Сожжем его на костре! — послышался голос, и дети, обернувшись, увидели мистера Леско, который встал с места и указывал на дрожащего от страха человека. — Мы давно никого не сжигали!

Несколько членов Совета согласно закивали.

— Отличная мысль, — поддержал предложение один из Старейшин.

— Это Олаф, какие тут сомнения! — выкрикнула миссис Морроу, сидевшая где-то в задних рядах. — У него одна бровь, а не две, и глаз на левой щиколотке.

— Да ведь у многих только одна бровь! — завопил Жак. — А татуировка у меня из-за моей профессии.

— У тебя профессия — злодей! — торжествующе крикнул мистер Леско. — А правило номер девятнадцать тысяч восемьсот тридцать три решительно не допускает проникновения злодеев в город, так что мы тебя сожжем, и все тут!

— Правильно, правильно! — раздались голоса.

— Я не злодей! — в отчаянии воскликнул Жак. — Я работаю волонтером…

— Хватит! — оборвал его Старейшина помоложе. — Олаф, тебя предупреждали о правиле номер девятьсот двадцать: когда стоишь на помосте, говорить не разрешается. Хочет высказаться еще кто-нибудь из горожан до того, как мы назначим время сжигания?

И тут встала Вайолет, что совсем нелегко, когда голова от изумления кружится, ноги дрожат, а все тело гудит.

— Я хочу сказать, — заявила она. — Город является моим опекуном, значит, я тоже гражданка Г.П.В.

Клаус с Солнышком на руках тоже поднялся и встал рядом с сестрой.

— Этот человек, — показал он пальцем на Жака, — не Граф Олаф. Капитан Люсиана ошиблась, она арестовала не того. Мы не хотим усугублять положения и дать сжечь на костре невинного человека.

Жак благодарно улыбнулся детям, но Капитан Люсиана повернулась и прогромыхала туда, где стояли Бодлеры. Они не видели ее глаз из-за низко опущенного забрала, закрывавшего пол-лица, только ярко-красный рот, искривившийся в натянутой улыбке.

— Вы сами усугубили его положение, — сказала она и повернулась лицом к Совету Старейшин. — Очевидно, детей так потрясло появление Графа Олафа, что в голове у них все перемешалось.

— Конечно, конечно! — поддакнул Старейшина. — От лица города, являющегося их законным опекуном, я требую, чтобы детей уложили спать. Итак, хочет высказаться кто-то взрослый?

Бодлеры посмотрели на Гектора в надежде, что он преодолеет страх, встанет и скажет что-нибудь. Не мог же он поверить, будто Бодлеры до того потрясены, что не узнали Графа Олафа. Но Гектор оказался не на высоте положения, иначе говоря, «остался сидеть на складном стуле, низко опустив голову». И через минуту Совет Старейшин закрыл вопрос.

— На этом я закрываю вопрос, — объявил один из Старейшин. — Гектор, отведи Бодлеров домой.

— Вот именно! — подал голос кто-то из семейства Верхогенов. — Уложите сирот спать и пойдем сжигать Олафа!

— Правильно, правильно! — закричало несколько голосов.

Старейшина покачал головой:

— Сегодня уже поздно сжигать кого бы то ни было. — В зале послышался ропот. — Мы сожжем Графа Олафа завтра утром после завтрака. Все жители удаленного от центра района принесут зажженные факелы, а жители центра принесут дров для костра и захватят чего-нибудь съестного. До завтра.

— А пока, — заявила Капитан Люсиана, — я посажу его за решетку в дальнем квартале, напротив Птичьего Фонтана.

— Но я невиновен! — продолжал взывать человек на помосте. — Выслушайте меня, прошу вас! Я не Граф Олаф! Меня зовут Жак! — Он повернулся к Бодлерам, и они увидели, что в глазах у него стоят слезы.

— Ах, Бодлеры, — сказал он, — я так рад, что вы живы. Ваши родители…

— Ни слова больше! — И Капитан Люсиана зажала рукой в белой перчатке рот Жаку.

— Пипит! — вскрикнула Солнышко, желая сказать «Погодите!», но Капитан Люсиана то ли не слышала, то ли ее это не интересовало. Она быстро вытолкала Жака за дверь, прежде чем он успел сказать хоть слово. Горожане привстали на стульях, наблюдая эту сцену, а потом принялись болтать между собой, едва Старейшины покинули зал. Бодлеры услышали, как мистер Леско перебрасывался шутками с Верхогенами, как будто весь этот вечер был веселой вечеринкой, а не собранием, где приговорили к смерти невиновного.

— Пипит! — снова вскрикнула Солнышко, но никто не слушал.

Гектор, по-прежнему глядя в пол, взял Вайолет и Клауса за руки и вывел из ратуши. Дорогой он не произнес ни слова, Бодлеры тоже. Все у них внутри дрожало, а на сердце было так тяжело, что они рта не могли раскрыть. Сколько дети ни оглядывались, покидая собрание Совета, они нигде не увидели ни Жака, ни Капитана Люсианы, и они испытали боль, даже более сильную, чем когда делали скоропалительный вывод. Они почувствовали себя так, будто спрыгнули со скалы или выпрыгнули на рельсы перед идущим поездом. Очутившись вне стен ратуши на свежем воздухе, Бодлеры почувствовали себя так, будто никогда уже не смогут прыгать от радости.

Глава седьмая

В нашем огромном и жестоком мире найдется огромное множество неприятных мест, где может очутиться человек. Можно очутиться в реке, кишащей разъяренными электрическими угрями, или в супермаркете, полном злобных бегунов на длинные дистанции. Можно оказаться в отеле, где нет обслуживания в номерах, или же заблудиться в лесу, который медленно наполняется водой. Можно оказаться в осином гнезде, или же в заброшенном аэропорту, или в кабинете детского хирурга.

Но одно из самых неприятных приключений — это попасть в дурацкое положение. Что и произошло тем вечером с бодлеровскими сиротами. Попасть в дурацкое положение означает, что все представляется необъяснимым и опасным и вы не понимаете, что делать и как быть. И это самая большая неприятность, с какой доводится сталкиваться. Трое Бодлеров опять сидели у Гектора на кухне и ждали, пока он приготовит очередное мексиканское блюдо. И по сравнению с дурацким положением все остальные их проблемы показались им теперь цветочками, чем-то мелким, подобно кусочкам картошки, которую сейчас нарезал Гектор.

— Все кажется необъяснимым, — угрюмо проговорила Вайолет. — Тройняшки Квегмайры где-то рядом, но неизвестно где, а единственный ключ к разгадке — два непонятных стихотворения. А теперь еще прибавился человек с татуировкой на щиколотке, но он не Граф Олаф и он хотел нам что-то рассказать про наших родителей…

— Все это более чем необъяснимо, — добавил Клаус. — Это опасно. Необходимо спасти Квегмайров до того, как Граф Олаф учинит что-нибудь ужасное. И надо убедить Совет Старейшин в том, что арестованный действительно Жак, а то его сожгут на костре.

— Жечь? — вопросительным тоном произнесла Солнышко, желая сказать что-то вроде «Так что же нам делать?».

— Уж и не знаю, что мы еще можем сделать, Солнышко, — ответила Вайолет. — Мы целый день ломали себе головы над смыслом стихов, и мы изо всех сил старались убедить Совет Старейшин, что Капитан Люсиана ошиблась.

Вайолет и двое младших Бодлеров обратили взгляд на Гектора, который не приложил ни малейших усилий, чтобы убедить Совет Старейшин, а только сидел себе на складном стуле и не произнес ни слова.

Гектор вздохнул и с несчастным видом посмотрел на детей:

— Я знаю, мне следовало что-то сказать, но я ужасно оробел. Старейшины такие важные, у меня в их присутствии язык прилипает к гортани. Но я знаю, что мы можем сделать, чтобы помочь делу.

— Что же это? — спросил Клаус.

— Мы будем есть уэвос ранчерос, — объявил он. — Уэвос ранчерос — это жареная яичница с бобами, ее подают с картофелем и маисовыми лепешками с острым томатным соусом.

Дети переглянулись, пытаясь представить себе, каким образом мексиканское блюдо вызволит их из дурацкого положения.

— И чем это поможет делу? — с сомнением в голосе проговорила Вайолет.

— Не знаю, — признался Гектор. — Зато обед почти готов. Нехорошо хвалить себя, но рецепт приготовления у меня восхитительный. Так что давайте поедим. А вдруг да хороший обед поможет вам что-нибудь придумать.

Дети вздохнули, но, кивнув в знак согласия, накрыли на стол, и, как ни странно, хороший обед и в самом деле помог Бодлерам думать. Едва взяв в рот кусок яичницы с бобами, Вайолет ощутила, как в ее изобретательском мозгу заработали колесики и рычажки. Едва Клаус обмакнул лепешку в острый томатный соус, как сразу же начал думать, какие из прочитанных книг могли бы сейчас пригодиться. А Солнышко, размазав яичный желток по всему личику, плотно сжала свои четыре острые зуба и принялась думать, на что бы они могли пригодиться. К тому времени как Бодлеры доели приготовленный Гектором обед, мысли у всех троих оформились и у каждого созрел вполне определенный план, точно так же, как Дерево Невермор в давние времена выросло из крошечного семечка, а Птичий Фонтан вырос совсем недавно по чьему-то безобразному проекту.

Первой высказалась Солнышко.

— План! — выпалила она.

— Какой, Солнышко? — спросил Клаус.

Пальчиком, вымазанным томатным соусом, Солнышко показала в окно на Дерево Невермор, сплошь покрытое, как и всегда по вечерам, воронами.

— Мергензер! — решительно заявила она.

— Сестра говорит, что завтра утром, возможно, появится еще одно стихотворение Айседоры на том же месте, — разъяснил Клаус Гектору. — Она хочет провести ночь под Деревом. Она очень маленькая, и тот, кто доставляет туда стихи, вряд ли ее заметит, и тогда она выяснит, каким образом двустишия попадают к нам в руки.

— А это приблизит нас к раскрытию загадки — где находятся Квегмайры, — дополнила Вайолет. — Хороший план, Солнышко.

— Бог ты мой, — удивился Гектор. — Солнышко, неужели тебе не будет страшно — всю ночь провести под полчищами ворон?

— Терилл, — ответила Солнышко, что означало «Не страшнее, чем карабкаться, вверх по шахте лифта, цепляясь зубами за стенки».

— У меня тоже есть неплохой план, — сказал Клаус. — Гектор, вчера вы нам сказали, что у вас в сарае собралась тайная библиотека?

— Ш-ш-ш, — прошептал Гектор, озирая кухню. — Не так громко! Вы же знаете, это против правил. Я не хочу, чтобы меня сожгли на костре.

— А я хочу, чтобы никого не сожгли, — заявил Клаус. — Есть в вашей библиотеке книги с правилами, установленными в Г.П.В.?

— А как же, — отозвался Гектор. — Сколько угодно. Раз в этих книгах говорится о людях, нарушающих правила, значит, эти книги нарушают правило номер сто восемь, которое исключает включение в библиотеку Г.П.В. книг, нарушающих правила.

— Хорошо, я намерен прочитать как можно больше книг о правилах, — объявил Клаус. — Должен же быть какой-то способ спасти Жака от костра. Уверен, я его найду на страницах именно этих книг.

— Ну и ну, — сказал Гектор. — И тебе не будет скучно читать подряд все эти книги о правилах, Клаус?

— Это не скучнее, чем читать подряд все книжки по грамматике, а я их прочел, чтобы спасти Тетю Жозефину, — возразил Клаус.

— Солнышко старается спасти Квегмайров, Клаус старается спасти Жака. А я должна попытаться спасти нас, — сказала Вайолет.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Клаус.

— Я думаю, что за всеми последними событиями стоит Граф Олаф.

— Гребе! — подтвердила Солнышко, что означало «Как всегда!».

— Если город Г.П.В. сожжет Жака на костре, все станут думать, что Граф Олаф мертв. Будьте уверены, «Дейли пунктилио» напечатает статью, которая это подтвердит. Для Олафа это будет отличная новость, то есть для настоящего Олафа. Если он будет считаться мертвым, он может творить свои гнусности сколько душе угодно, полиция не станет его преследовать.

— Верно, — согласился Клаус. — Должно быть, Граф Олаф отыскал Жака, кто бы он ни был, и привез в Г.П.В. Он знал, что Капитан Люсиана примет Жака за него. Но как это ведет к нашему спасению?

— Ну, если мы освободим Квегмайров и докажем, что Жак невиновен, — сказала Вайолет, — и Граф Олаф станет нас преследовать, нечего рассчитывать на помощь Совета Старейшин.

— По! — вставила Солнышко.

— И на мистера По тоже, — согласилась Вайолет. — Значит, мы должны придумать способ спасти себя сами. — Она обернулась к Гектору. — Вчера вы рассказали про автономный летучий дом, работающий на горячем воздухе.

Гектор опять оглядел кухню, желая убедиться, что никто не подслушивает.

— Да, — ответил он, — но я, наверное, прекращу работу над ним. Если Совет Старейшин узнает, что я нарушаю правило номер шестьдесят семь, меня могут сжечь на костре. Да и все равно двигатель не работает.

— Если вы не против, я бы на него взглянула, — предложила Вайолет. — А вдруг мне удастся завершить его. Вы хотели использовать летучий дом, чтобы улететь из Г.П.В., спастись от Совета Старейшин, от всего, что заставляет вас робеть. Но летучий дом мог бы вообще стать отличным транспортным средством для побега.

— Возможно, — застенчиво сказал Гектор и, протянув руку, погладил Солнышко по плечу. — Мне доставляет большое удовольствие ваше общество, было бы замечательно разделить с вами летучий дом. Места там хватит на всех. Если запустить двигатель, мы бы поднялись и большие никогда не спускались на землю. И Граф Олаф с сообщниками был бы вам больше не страшен. Что вы на это скажете?

Трое Бодлеров внимательно выслушали предложение Гектора, но когда захотели сказать ему, что они по этому поводу думают, то снова оказались в дурацком положении. С одной стороны, увлекательно было бы вести такую необычную жизнь, да и перспектива навсегда избавиться от Графа Олафа была по меньшей мере заманчива. Вайолет глядела на младшую сестру и вспоминала обещание, которое дала при ее рождении родителям: всегда заботиться о младших и стараться, чтобы с ними не случалось ничего плохого. Клаус глядел на Гектора, единственного жителя этого гадкого городишки, кто принял в них участие, как и полагается опекуну. А Солнышко глядела в окно на вечернее небо и вспоминала, как она и ее старшие в первый раз увидели ворон Г.П.В., делающих невиданные круги в небе, и мечтала о том, чтобы и сами они вот так же улетели от своих неприятностей. Но, с другой стороны, Бодлеры сознавали, что улететь от неприятностей и всю жизнь провести где-то в небе было бы неправильно. Солнышко еще совсем младенец, Клаусу всего двенадцать и даже Вайолет только четырнадцать — не бог весть какой возраст. А Бодлерам хотелось многое еще совершить тут, на земле, они не были уверены, что смогут так рано просто взять и отказаться от своих мечтаний. Бодлеры сидели за столом, обдумывая план Гектора, и им все больше начинало казаться, что если они проблуждают остальную жизнь в небе, то окажутся не в своей стихии, то есть в данном случае «не в того сорта доме, в каком бы им хотелось».

— Сперва — главное, — наконец произнесла Вайолет, надеясь, что не слишком ранит чувства Гектора. — Прежде чем принять решение, как жить дальше, мы обязаны вырвать Дункана и Айседору из когтей Олафа.

— И удостовериться, что Жака не сожгут на костре, — добавил Клаус.

— Альбико! — закончила Солнышко, что означало нечто вроде «И решить загадку Г.П.В., о которой говорили Квегмайры».

— Вы правы. — Гектор вздохнул. — Все это куда важнее. Хотя мне и очень страшно. Ладно, давайте отнесем Солнышко под Дерево, а сами пойдем в сарай, то есть в библиотеку и изобретательскую мастерскую. Кажется, ночь опять предстоит долгая, но на сей раз мы, надеюсь, не пойдем по ложному пути и не станем, как говорится, лаять не на то дерево.

Бодлеры улыбнулись мастеру и вышли следом за ним во двор. Снаружи было прохладно, дул свежий ветерок и слышны были шорохи сотен ворон, рассаживающихся на ночь по веткам. Дети продолжали улыбаться и после того, как расстались, — Солнышко поползла к Дереву Невермор, а старшие двинулись вслед за Гектором к сараю. Они продолжали улыбаться и тогда, когда начали приводить каждый свой план в действие. Вайолет улыбалась, потому что мастерская Гектора была отлично оборудована, с большим количеством клещей, проволоки, клея и прочего, чего требует изобретательская душа, а также потому, что гекторовский автономный летучий дом представлял собой громадный восхитительно сложный механизм, а как раз над такими сложными изобретениями и любила трудиться Вайолет. Клаус улыбался потому, что гекторовская библиотека была очень уютная, с прочными столами, мягкими креслами, на каких удобно сидеть и читать, и еще потому, что книги с правилами, установленными в Г.П.В., оказались очень толстыми, полными трудных слов, а именно такое трудное чтение и нравилось Клаусу. Солнышко же улыбалась потому, что на земле валялось несколько сухих веток и ей было что грызть, пока она ждала притаившись появления следующего двустишия. Дети были в своей стихии. Вайолет — в своей, то есть в изобретательской мастерской. Клаус — в своей, а именно в библиотеке. А Солнышко — в своей стихии, поскольку находилась прямо на земле и к тому же имела возможность что-то кусать. Вайолет подвязала волосы повыше, чтобы не лезли в глаза, Клаус протер очки, а Солнышко растянула губы, готовя четыре зуба к предстоящей работе. И все трое улыбались, как не улыбались с самого приезда в город Г.П.В. Бодлеровские сироты пребывали в своей стихии и надеялись, что пребывание это поможет им выбраться из дурацкого положения.

Глава восьмая

Следующее утро началось с красочного и продолжительного восхода солнца, который Солнышко наблюдала из своего укрытия под Деревом Невермор. Восход сопровождался разными звуками, свидетельствовавшими о пробуждении ворон, и Клаус их слышал из библиотеки в сарае. А за этим последовало незабываемое зрелище: птицы описывали привычный круг в небе, и это увидела Вайолет, когда покидала изобретательскую мастерскую. К тому моменту как Клаус вышел во двор и присоединился к сестре, а Солнышко поползла в их сторону, вороны перестали кружить и всей стаей направились к городу, в его дальний район. Утро было таким безмятежным и отрадным, что, описывая его сейчас, я почти забываю, до какой степени оно оказалось печальным для меня, мне хотелось бы навсегда вычеркнуть его из сникетовской жизни. Однако я так же не могу стереть тот день из моей памяти, как не могу сочинить счастливый конец к этой книге по той простой причине, что история эта развивается совсем в другом направлении. Каким бы прелестным ни было утро, какими бы уверенными ни чувствовали себя Бодлеры после своих ночных открытий, все равно на горизонте этой истории так же не видно счастливого конца, как не видно слона на горизонте Г.П.В.

— Доброе утро, — сказала Клаусу Вайолет и зевнула.

— Доброе утро, — ответил Клаус. В руках он держал две книги и тем не менее ухитрился помахать Солнышку, которая все еще ползла в их сторону. — Ну как там Гектор и мастерская?

— Гектор давно уснул, — ответила Вайолет. — Но я обнаружила кое-какие недочеты в его изобретении. Эффективность двигателя была низкой из-за проблем с электромагнитным генератором, который сделал сам Гектор. А вследствие этого скорость наполнения воздухом шаров могла быть неровной, поэтому я реконструировала некоторые ключевые трубопроводы. Кроме того, система циркуляции жидкости действовала на основе плохо пригнанных трубок, а это могло привести к тому, что продолжительность автономной работы пищевого центра могла оказаться не так велика, как было задумано. Поэтому я частично перенаправила процесс водооборота.

— Нинг! — поздоровалась Солнышко, наконец добравшаяся до своих близких.

— Доброе утро, Солнышко, — отозвался Клаус. — Вайолет как раз рассказывает мне, что нашла некоторые неполадки в изобретении Гектора, но думает, что устранила их.

— Конечно, я хотела бы испытать все устройство до того, как мы поднимемся в воздух, если останется время. — Вайолет наклонилась и взяла Солнышко на руки. — Но думаю, все должно сработать хорошо. Фантастическое изобретение. Действительно, целая группа людей могла бы благополучно прожить в воздухе всю остальную жизнь. Нашел ты что-нибудь в библиотеке?

— Да, прежде всего я обнаружил, что книги, содержащие правила Г.П.В., необычайно увлекательны. Например, согласно правилу номер девятнадцать, в пределах города разрешается писать только вороньими перьями. В то же время правило номер тридцать девять называет незаконным изготовление чего бы то ни было из вороньих перьев. Каким образом население может соблюдать оба правила одновременно?

— Может быть, они вообще не пишут перьями, — предположила Вайолет. — Впрочем, неважно. Нашел ли ты в этих книгах что-нибудь полезное?

— Да. — Клаус раскрыл одну из книг, которые держал. — Вот послушайте: «Правило номер две тысячи четыреста девяносто три гласит, что любой человек, которого должны сжечь на костре, имеет право произнести речь до того, как костер разожгли». Сейчас мы прямо отправимся к тюрьме в дальнем квартале и проследим, чтобы Жаку предоставили такую возможность. В речи Жак сможет рассказать, кто он на самом деле и почему у него такая татуировка.

Он уже пытался сказать это вчера на собрании, — возразила Вайолет, — но никто ему не поверил. Никто его даже неслушал.

— Я тоже так думал, — Клаус раскрыл другую книгу, — пока не прочел вот это.

— Тохи? — спросила Солнышко, желая сказать что-то вроде «Тут есть правило, чтобы речи выслушивали?».

— Нет, — ответил Клаус. — Это не книга о правилах. Тут речь идет о психологии, а это наука, которая изучает работу нашего мозга. Книгу изъяли из библиотеки за то, что в ней есть глава о племени чероки в Северной Америке. Они делают массу вещей из перьев, а это нарушает правило номер тридцать девять.

— Какая нелепость, — не выдержала Вайолет.

— Согласен, но хорошо, что эта книга тут, а не в городе, — она натолкнула меня на одну мысль. Здесь есть глава про психологию толпы.

— Четак? — спросила Солнышко.

— Толпа — это множество людей, — объяснил Клаус, — и обычно они очень рассержены.

— Вроде горожан и Старейшин на вчерашнем собрании, — добавила Вайолет. — Они были невероятно рассержены.

— Совершенно верно, — подтвердил Клаус. — А теперь слушайте. — Он раскрыл вторую книгу и начал читать вслух: «Подсознательная эмоциональная тональность неуправляемости толпы складывается из единичных мнений, высказанных с особой выразительностью в многочисленных точках стереополя».

— Тональность? Стерео? Выразительность? — повторила Вайолет. — Можно подумать, речь идет об опере.

— В книге уйма трудных слов, — отозвался Клаус, — но, к счастью, у Гектора есть словарь. Его изъяли из городской библиотеки за то, что там объясняются слова «механическое приспособление». Прочитанная мною фраза означает одно: если несколько человек в толпе начнут выкрикивать свои мнения, то скоро вся толпа будет кричать заодно с ними. Именно так случилось вчера на собрании: кто-то сказал что-то злое и тут же всех в зале охватила злоба.

— Вю[6], — заметила Солнышко, что означало «Да, помню».

— Когда мы доберемся до тюрьмы, — продолжал Клаус, то постараемся, чтобы Жаку дали слово. И после того, как он все про себя расскажет, мы рассыпемся в толпе и начнем кричать, например, «Я ему верю!» и «Правильно, правильно!». Тогда согласно законам психологии толпы все присутствующие потребуют освободить Жака.

— Думаешь, у нас получится? — усомнилась Вайолет.

— Конечно, я предпочел бы провести предварительное испытание, как тебе хотелось бы испытать автономный летучий дом.

Но времени на это нет. А ты, Солнышко, что тебе удалось выяснить ночью под деревом?

Солнышко раскрыла ладошку и показала клочок бумаги.

— Рифма! — с торжеством выкрикнула она, и старшие придвинулись ближе, чтобы прочесть стихи.

А если хотите быстрей нас избавить от бед,

Найдите в начальных словах долгожданный ответ.

Молодец, Солнышко, — похвалила ее Вайолет. — Это, безусловно, еще одно двустишие Айседоры Квегмайр.

— И оно отсылает нас в начало, — добавил Клаус. — Тут написано: «Найдите в начальных словах».

— Но почему Айседора отсылает нас к начальным словам? — Вайолет задумалась. — Она имеет в виду начальное слово в каждой строке?

— Возможно, — согласился Клаус. — Но слово «начальный» имеет также значение «первый». Мне кажется, Айседора хочет привлечь наше внимание к самой первой строке.

— Но мы и так знаем, что их похитили из-за драгоценных камней, — возразила Вайолет. — Квегмайрам незачем нам об этом сообщать специально. Давайте лучше прочтем все двустишия подряд. Может, тогда перед нами возникнет полная картина.

Вайолет достала из кармана первые два стихотворения, и все трое прочли:

Фамильные камни — причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл.

А если хотите быстрей нас избавить от бед,

Найдите в начальных словах долгожданный ответ.

Все-таки самое непонятное тут про клюв, — заметил Клаус.

— Лейкофриз! — выговорила Солнышко, что приблизительно значило «По-моему, я могу объяснить — стихи доставляют вороны».

— Как это? — удивилась Вайолет.

— Лойдиа! — ответила Солнышко, желая сказать «Я совершенно уверена, что ночью к дереву никто не подходил, но на рассвете записка упала сверху».

— Я слыхал про почтовых голубей, — сказал Клаус. — Они переносят письма, и это их профессия. Но мне не приходилось слышать про почтовых ворон.

— А может, они не знают, что служат почтальонами, — предположила Вайолет. — Квегмайры каким-то образом прикрепляют к ним записки, прячут им в перья или суют в клюв, а когда вороны засыпают на Дереве Невермор, стихи выпадают на землю. Ясно, что тройняшки где-то в городе. Но где?

— Ко! — крикнула Солнышко, показывая на стихи.

— Солнышко права, — возбужденно воскликнул Клаус. — Тут говорится: «… и ждем, чтоб рассвет наступил». То есть они отдают записки воронам утром, когда те располагаются в дальнем районе.

— Вот еще один повод идти туда, — сказала Вайолет. — Мы можем спасти Жака и поискать Квегмайров. Солнышко, без тебя мы бы не знали, где искать Квегмайров.

— Хассерин, — ответила Солнышко, что означало «А без тебя, Клаус, мы бы не знали, как спасти Жака».

— А без тебя, Вайолет, — сказал Клаус, — у нас не появился бы шанс вырваться из этого города.

— Но если так и стоять дальше, — заключила Вайолет, — мы никого не спасем. Пошли разбудим Гектора и отправимся в город. Совет Старейшин собирался сжигать Жака сразу после завтрака.

— Ийкс! — произнесла Солнышко, желая сказать «Да, времени у нас в обрез».

Поэтому Бодлеры, не тратя времени зря, пошли в сарай, через гекторовскую библиотеку, такую обширную, что сестры и представить себе не могли, как удалось Клаусу отыскать среди всех бесконечных полок, заставленных книгами, что-то полезное. Одни полки были такой высоты, что дотянуться до самых верхних можно было, только приставив лестницу, а другие — такие низкие, что прочесть заглавие можно было, только распластавшись на полу. Одни книги были на вид такие тяжелые, что, казалось, поднять их невозможно, но зато другие были на вид такие легкие, что удивительно, как они не слетали с полок. Имелись тут и книги такие скучные на вид, что сестры не могли себе представить, чтобы кто-то взялся их читать. Но именно эти книги все еще лежали высокими стопками на столе, где их всю ночь напролет изучал Клаус. Вайолет и Солнышку хотелось тут задержаться и тоже полистать их, но они сознавали, что времени у них мало.

За последней полкой находилась изобретательская мастерская Гектора, и Клаус с Солнышком впервые увидели автономный летучий дом — поистине фантастическое изобретение. Весь угол занимали двенадцать огромных корзин, каждая величиной с небольшую комнату, соединенные всевозможными трубами, трубками и проводами, а вокруг корзин громоздились бесконечные металлические канистры, деревянные решетки, стеклянные кувшины, бумажные мешки, пластмассовые контейнеры, мотки шпагата, а также множество больших механических устройств с кнопками, выключателями и зубчатыми шестеренками и там же куча огромных сплющенных шаров, из которых выпущен воз-дух. Автономный летучий дом был таким же громадным и таким же сложным, каким в представлении младших Бодлеров был изобретательный мозг Вайолет. Каждая деталь летучего дома казалась до то-го интересной, что у Клауса и Солнышка глаза разбежались. Но Бодлеры знали, что времени у них в обрез, поэтому, вместо того чтобы пускаться в объяснения, Вайолет подошла к одной из корзин и Клаус с Солнышком с удивлением увидели там постель, а в постели — спящего Гектора.

— Доброе утро, — сказал мастер, когда Вайолет легонько потрясла его за плечо.

— Утро действительно доброе, — отозвалась она. — Мы обнаружили разные удивительные вещи. Но мы расскажем вам все по дороге, когда пойдем в дальний квартал.

— В дальний? — переспросил Гектор, выбираясь из корзины. — Но ведь вороны сейчас именно там. Мы же выполняем по утрам задания в центре, вы забыли?

— Сегодня утром мы не выполняем никаких заданий, — отрезал Клаус. — И это не требует объяснения.

Гектор зевнул, потянулся и протер глаза. После чего улыбнулся детям.

— Пли! — сказал он, что в данном случае означало «Давайте рассказывайте, в чем дело».

Дети повели Гектора через мастерскую и тайную библиотеку к выходу и подождали снаружи, пока он запирал сарай. Как только компания двинулась по плоской равнине к городу, бодлеровские сироты приступили к рассказу. Вайолет рассказала Гектору об исправлениях, которые внесла в его изобретение. Клаус рассказал о тех сведениях, которые почерпнул в гекторовской библиотеке, а Солнышко, с некоторой помощью брата и сестры, переводивших ее слова, рассказала о своем открытии, а именно: как доставляются стихи Айседоры. К тому моменту когда Бодлеры развернули последний из полученных ими клочков бумаги и показали Гектору третье двустишие, они как раз достигли оккупированной воронами окраины Г.П.В.

— Выходит, Квегмайры где-то в дальнем районе? — проговорил Гектор. — Но где?

— Не знаю, — призналась Вайолет. — Но сперва надо попытаться спасти Жака. Где находится тюрьма?

— По ту сторону Птичьего Фонтана, — ответил Гектор. — Впрочем, дальнейших указаний нам, кажется, не потребуется. Посмотрите, что там делается.

Дети посмотрели и увидели, что впереди, примерно в квартале от них, идет толпа горожан с зажженными факелами.

— Должно быть, завтрак закончился, — заметил Клаус. — Идем скорее.

Бодлеры спешили, как могли, с трудом пробираясь между воронами, сидевшими прямо на земле. Гектор робко плелся сзади. Вскоре они завернули за угол и увидели Птичий Фонтан, вернее, с трудом разглядели его: он был облеплен воронами, вороны плескались в воде и били крыльями, принимая утреннюю ванну и целиком скрывая собой безобразный металлический символ города. По другую сторону площади виднелось здание с решетками на окнах. Горожане с факелами в руках собрались перед дверью, образуя полукруг. Отовсюду стекались все новые группы горожан, и дети заметили несколько вороноподобных шляп. Члены Совета Старейшин собрались вокруг миссис Морроу и слушали, как она им что-то втолковывает.

— Кажется, мы поспели вовремя, — сказала Вайолет. — Пора уже рассеиваться в толпе. Солнышко, ты движешься на левый край, а я беру на себя правый.

— Роджер! — желая сказать «Будет исполнено!», откликнулась Солнышко и поползла сквозь полукруг собравшихся в указанном ей направлении.

— Я, пожалуй, останусь здесь, — тихо произнес Гектор, глядя в землю.

Детям было некогда переубеждать его. Клаус направился прямо в гущу собравшихся.

— Подождите! — закричал он, с трудом продираясь сквозь толпу. — Согласно правилу номер две тысячи четыреста девяносто три, человеку, которого должны сжечь на костре, дают слово!

— Правильно! — закричала Вайолет с левого фланга. — Дайте Жаку слово!

В этот момент Капитан Люсиана встала прямо перед Вайолет и нагнулась так низко, что та чуть не стукнулась головой о блестящий шлем. Вайолет увидела, как накрашенный рот Люсианы растянулся в узенькую щелочку, изображая улыбку.

— Поздно, — сказала она, и кое-кто из стоящих вблизи двери что-то забормотал, соглашаясь с ней. Щелкнув каблуками, Люсиана отступила в сторону, чтобы Вайолет увидела, что произошло. Солнышко переползла через башмаки человека, стоящего ближе всех к тюрьме, а Клаус выглянул из-за плеча мистера Леско, чтобы увидеть, куда смотрят остальные.

На земле лежал с закрытыми глазами Жак, а двое членов Совета Старейшин натягивали на него простыню, как будто укладывали его спать. Но как бы ни хотелось мне написать, что так и было, Жак не спал. Бодлеры действительно явились к тюрьме до того, как жители Г.П.В. сожгли его на костре. Однако они все равно не поспели вовремя.

Глава девятая

На свете не так уж много людей, которые любят сообщать плохие новости, но, с сожалением должен сказать, что именно к их числу относилась миссис Морроу. Едва завидев Бодлеров около Жака, она тут же кинулась к ним, чтобы рассказать подробности.

— Вот погодите, «Дейли пунктилио» узнает об этом, — объявила она с восторгом и махнула розовым рукавом халата в сторону Жака. — Прежде чем графа Омара успели сжечь на костре, его загадочным образом убили в камере!

— Графа Олафа, — машинально поправила Вайолет.

— А-а, так вы наконец признаете, что знаете, кто он такой! — торжествующе воскликнула миссис Морроу.

— Нет, не знаем, — заверил ее Клаус, беря на руки младшую сестру, которая начала тихонько плакать. — Мы знаем только, что он невиновен!

Капитан Люсиана, стуча каблуками, двинулась вперед, прямиком к детям, горожане и Старейшины расступились, чтобы пропустить ее.

— Я думаю, не детское дело обсуждать такие вещи, — сказала она и подняла руки в белых перчатках вверх, чтобы привлечь всеобщее внимание. — Граждане Г.П.В., — торжественно произнесла она, — вчера вечером я заперла Графа Олафа в камере, а когда пришла сегодня утром, то нашла его мертвым. Ключ от тюрьмы один, и он у меня, так что его смерть — тайна.

— Тайна! — в возбуждении повторила миссии Морроу, и стоявшие за ней горожане зашушукались. — Какая захватывающая новость!

— Шоарт! — горестно всхлипнула Солнышко, желая сказать «Мертвый человек — что же тут захватывающего!». Но никто, кроме брата и сестры, ее не слушал.

— Все вы будете рады узнать, что расследовать убийство согласился знаменитый Детектив Дюпен, — продолжала Капитан Люсиана. — Сейчас он там, внутри, осматривает место преступления.

— Знаменитый Детектив Дюпен! — воскликнул мистер Леско. — Подумать только!

— Никогда про такого не слыхала, — сказала стоящая рядом Старейшина.

— Я тоже, — признался мистер Леско, — но не сомневаюсь, что он знаменит.

— Но что произошло? — спросила Вайолет, стараясь не глядеть на белую простыню. — Как его убили? Почему его никто не караулил? Каким образом кто-то проник в камеру, если вы ее заперли?

Люсиана обернулась к Вайолет, и та увидела свое удивленное лицо, отражающееся в блестящем шлеме.

— Повторяю — я считаю не детским делом обсуждать такие вещи. Пусть-ка тот мужчина в комбинезоне отведет их куда-нибудь на детскую площадку.

— Или в центральный район, чтобы выполняли свою работу, — добавил один из Старейшин, качнув вороноподобной шляпой. — Гектор, уведи детей.

— Не торопитесь, — раздался голос из дверей тюрьмы. Голос, который, к моему прискорбию, дети узнали мгновенно. Голос был хриплый, и он был скрипучий, и в нем слышалась зловещая насмешка, как будто говорящий отпустил удачную шутку. Но при звуках этого голоса детям совсем не захотелось смеяться, как смеются после удачной шутки. Этот голос дети узнавали везде, где им приходилось скитаться после смерти родителей. Этот голос снился им в самых неприятных кошмарах. И это был голос Графа Олафа.

С упавшим сердцем, они повернули головы и увидели стоящего в дверях тюрьмы Олафа в новом и, как всегда, нелепом обличье. На нем были: клубный пиджак бирюзового цвета такой яркости, что Бодлеры зажмурились; серебряные брюки, украшенные крохотными зеркальцами, сверкающими на утреннем солнце; громадные темные очки, которые закрывали ему верхнюю часть лица, скрывая одну-единственную бровь и блестящие, блестящие глаза. Он был обут в ярко-зеленые спортивные туфли на желтых молниях и с широкими застежками, которые закрывали татуировку на щиколотке. Но самое неприятное заключалось в том, что на Олафе не было рубашки, а только толстая золотая цепь с жетоном детектива. Перед глазами Бодлеров маячила его бледная волосатая грудь, добавляя к страху оттенок гадливости.

— Было бы неэтично, — произнес Граф Олаф, прищелкивая пальцами, чтобы подчеркнуть слово «неэтично», — отпускать подозреваемых с места преступления, пока Детектив Дюпен не дал согласия.

— Но ведь сироты не являются подозреваемыми, — возразил один Старейшина. — Они, в конце концов, еще дети.

— Просто неэтично, — Граф Олаф снова щелкнул пальцами, — возражать Детективу Дюпену.

— Согласна, — Капитан Люсиана широко улыбнулась ярко накрашенным ртом выходящему на улицу Олафу. — А теперь перейдем к делу, Дюпен. Есть у вас какая-нибудь важная информация?

— У нас есть важная информация, — храбро заявил Клаус. — Этот человек — не Детектив Дюпен. — В толпе послышались возгласы удивления. — Он — Граф Олаф.

— Вы хотите сказать — Граф Омар, — поправила миссис Морроу.

— Мы хотим сказать Олаф. — Вайолет повернулась и взглянула прямо в очки Графу Олафу. — Может, очки и скрывают вашу одну-единственную бровь, а туфли скрывают татуировку, но они не могут скрыть вашей сущности. Вы — Граф Олаф, и это вы похитили тройняшек Квегмайров и убили Жака.

— А кто же тогда Жак? — задал вопрос один из Старейшин. — Я совсем запутался.

— Запутываться неэтично. — Олаф прищелкнул пальцами. — Поэтому я попробую вам помочь. — Он горделивым жестом показал на себя. — Я — знаменитый Детектив Дюпен. Я ношу пластиковые башмаки и темные очки потому, что это этично. Графом Олафом звали человека, которого убили этой ночью, и эти трое детей, — он сделал паузу, чтобы убедиться, что все внимательно слушают, — виновны в совершенном преступлении.

— Но это просто нелепо, Олаф, — с отвращением проговорил Клаус.

Олаф улыбнулся Бодлерам зловещей улыбкой.

— Вы делаете ошибку, называя меня Графом Олафом, — прошипел он, — и если вы будете упорствовать, то очень скоро убедитесь, какую большую ошибку вы делаете. — Детектив Дюпен оторвал взгляд от Бодлеров и обратился к толпе: — Но, разумеется, самая большая их ошибка — воображать, будто убийство сойдет им с рук.

В толпе послышался одобрительный гул.

— Эти трое детей никогда не вызывали у меня доверия, — сказала миссис Морроу. — Они плохо справились с заданием привести в порядок мои изгороди.

— Покажите им улики, — посоветовала Люсиана, и Детектив Дюпен щелкнул пальцами.

— Неэтично обвинять кого-то в убийстве, не предъявляя улик, но мне посчастливилось кое-что найти. — Он сунул руку в карман пиджака и вытащил длинную розовую ленту, всю в пластиковых маргаритках. — Я нашел ленту перед дверью в камеру Графа Олафа. Именно такими лентами Вайолет Бодлер завязывает себе волосы.

Горожане ахнули, Вайолет обернулась к ним и увидела, что жители Г.П.В. смотрят на нее с подозрением и страхом, а ловить на себе такие взгляды весьма неприятно.

— Это не моя! — закричала Вайолет и достала ленту у себя из кармана. — Вот моя лента!

— Откуда нам это знать, — отозвался один из Старейшин. — Все ленты одинаковы.

— Нет, не все, — вступился за сестру Клаус. — Та, которая найдена на месте преступления, розовая и нарядная, а сестра любит простые и вообще не любит розовый цвет!

— А внутри камеры, — продолжал Детектив Дюпен как ни в чем не бывало, — я нашел вот что. — И он поднял кверху маленькое круглое стеклышко. — Это стекло из очков Клауса.

— Но у меня оба стекла целы! — закричал Клаус, когда взгляды, полные подозрения и страха, обратились на него. Он снял с себя очки и показал толпе. — Вот, видите.

— Оттого только, что вы успели подменить ленту и очки, вы не перестаете быть убийцами, — заметила Капитан Люсиана.

— На самом деле они не убийцы, — поправил ее Детектив Дюпен. — Они — пособники. — Он наклонился вперед, приблизив свое лицо к лицам Бодлеров, так что они почуяли его вонючее дыхание. — Вам, сиротам, невдомек, что значит слово «пособник». А это значит «помощник убийцы».

— Мы знаем слово «пособник», — огрызнулся Клаус. — О чем вы говорите?

— Я говорю о четырех следах от зубов на теле Графа Олафа. — Детектив Дюпен щелкнул пальцами. — Есть только одна достаточно неэтичная личность, которая способна загрызть насмерть, и это — Солнышко Бодлер.

— Да, правда, зубы у нее очень острые, — вставил какой-то Старейшина. — Я это заметил, когда она принесла мне мороженое в горячем шоколаде.

— Наша сестра никого не загрызала! — воскликнула Вайолет негодующе, то есть в данном случае «выступая на защиту невинного ребенка». — Детектив Дюпен лжет!

— Неэтично обвинять меня во лжи, — возразил Дюпен. — Вместо того чтобы обвинять других, скажите-ка лучше, где вы были этой ночью?

— У Гектора в доме, — ответил Клаус. — Он и сам вам это скажет. — Средний Бодлер привстал на цыпочки и крикнул в толпу: — Гектор! Подтвердите, что мы были ночью с вами!

Горожане завертели головами, вороно-подобные шляпы запрыгали, все прислушивались, но тщетно. В напряженной тишине не раздалось ни звука. Трое детей с минуту подождали, надеясь, что Гектор преодолеет робость ради их спасения. Но мастер молчал. Слышался лишь плеск Птичьего Фонтана да бормотанье сидевших вокруг ворон.

— Гектор иногда робеет в присутствии большого количества людей, — объяснила Вайолет, — но мы говорим правду. Я провела ночь в мастерской Гектора, Клаус читал в его тайной библиотеке, а…

— Хватит нести вздор, — оборвала ее Капитан Люсиана. — Неужели мы поверим, что наш почтенный мастер создает механические приспособления и владеет тайной библиотекой? Вы еще, чего доброго, скажете, что он делает вещи из перьев?!

— Мало того что вы убили Графа Олафа, — сказал один из Старейшин, — вы еще пытаетесь очернить Гектора и приписать ему какие-то преступления! Заявляю: Г.П.В. больше не является опекуном этих ужасных сирот!

— Правильно, правильно! — послышались голоса рассеянных в толпе людей — в точности, как намеревались сделать дети.

— Я немедленно свяжусь с мистером По, — продолжал Старейшина, — Банкир приедет и заберет их через несколько дней.

— Несколько дней — чересчур долго! — возмутилась миссис Морроу, и несколько горожан поддержали ее одобрительными возгласами. — Детей надо взять под присмотр как можно скорее.

— Я предлагаю сжечь их на костре! — закричал мистер Леско. Он выступил вперед и погрозил детям кулаком. — Правило номер двести один решительно возражает против убийств!

— Мы никого не убивали! — закричала Вайолет. — Лента, стекла очков, следы укусов еще недостаточное доказательство убийства.

— Для меня — вполне достаточное! — воскликнул один из Старейшин. — У нас с собой факелы — сожжем их прямо сейчас!

— Постойте, — остановил его другой Старейшина. — Мы не можем сжигать людей когда вздумается! — Бодлеры переглянулись, обрадованные тем, что хотя бы один горожанин не заразился психологией толпы. — У меня через десять минут важная встреча, — продолжал Старейшина. — Начинать сжигать сейчас поздно. Может, вечерком, после обеда?

— Не получится, — проговорил еще один член Совета. — Вечером я приглашен на обед. А если завтра в середине дня?

— Отлично! — закричал кто-то из толпы. — Сразу после ланча. Самое подходящее время!

— Правильно, правильно! — прокричал мистер Леско.

— Правильно, правильно! — подхватила миссис Морроу.

— Гладжи! — крикнула Солнышко.

— Гектор, помоги нам! — позвала Вайолет. — Скажи этим людям, что мы не убийцы!

— Я уже говорил. — Детектив Дюпен улыбнулся из-под темных очков. — Убийца — только Солнышко, а вы двое сообщники. Сейчас я вас всех отведу в тюрьму, где вам и место. — Дюпен схватил Вайолет и Клауса за запястья одной своей костлявой лапищей, а другой сгреб Солнышко. — Увидимся завтра днем у костра! — крикнул он толпе и потащил сопротивлявшихся Бодлеров в здание тюрьмы. Дети спотыкаясь ввалились в темный мрачный коридор, дверь за ними захлопнулась, с улицы до них донеслись слабые одобрительные крики.

— Я помещаю вас в Камеру-Люкс, — объявил Дюпен. — Она самая грязная.

Он провел их по темному коридору со множеством поворотов. Дети разглядели ряды камер с распахнутыми тяжелыми дверь-ми. Единственным источником света в каждой камере было маленькое зарешеченное окошко. Еще дети увидели, что все камеры пусты и одна грязнее другой.

— В тюрьму скоро угодите вы, Олаф, — сказал Клаус, надеясь, что голос его звучит уверенно, хотя в душе у него никакой уверенности не было.

— Я — Детектив Дюпен, — оборвал его Детектив Дюпен, — и моя единственная цель — совершить правосудие над вами, преступниками.

— Но если вы сожжете нас на костре, — быстро нашлась Вайолет, — вам не видать бодлеровского наследства.

Дюпен еще раз завернул за угол и втолкнул детей в маленькую сырую камеру, где в качестве мебели имелась лишь небольшая деревянная скамейка. При свете, падающем из зарешеченного окошка, Бодлеры убедились, что камера действительно, как и обещал Дюпен, очень грязна. Детектив хотел было закрыть дверь, но в темных очках не сумел разглядеть дверную ручку, поэтому он отбросил всякое притворство, то есть на минуту снял с себя часть своего маскарадного костюма, а именно — темные очки. Если детям раньше казался отвратительным его смехотворный маскарад, то еще отвратительнее им показалась одна-единственная бровь и блестящие, блестящие глаза их врага, давно преследовавшие их в кошмарных снах.

— Не волнуйтесь, — проскрипел он. — Вас не сожгут на костре, во всяком случае не всех. Завтра днем один из вас будет чудесным образом спасен. Если, конечно, вы сочтете спасением быть выкраденными из Г.П.В. моим помощником. А другие двое будут все-таки сожжены, как и планировалось. Вам, малявкам, по глупости не осознать того, что знает такой гений, как я: чтобы вырастить одного ребенка, может, и нужен целый город, но чтобы унаследовать состояние, требуется только один ребенок. — Негодяй рассмеялся своим громким, грубым смехом и начал закрывать дверь камеры. — Но я не хочу быть жестоким, — добавил он и улыбнулся, показывая всем своим видом, что на самом деле он как раз хочет быть очень, очень жестоким. — Предоставляю вам самим решать, кто из вас троих будет иметь честь провести остаток своей жалкой жизни со мной, а кто сгорит на костре. Я приду во время ланча узнать ваше решение.

Бодлеровские сироты слышали визгливый смех своего недруга, пока он захлопывал дверь и шлепал своими спортивными туфлями по коридору, и у каждого возникло екающее ощущение в животе, где все еще переваривались уэвос ранчерос, которыми накануне вечером накормил их Гектор.

Прижавшись друг к другу в тускло освещенной камере, бодлеровские сироты слушали, как затихает вдали, отражаясь от стен городской тюрьмы, смех Графа Олафа, и размышляли — не превратились ли уже цветочки в их жизни в ягодки.

Глава десятая

Отказаться занимать свои мысли какой-то идеей, равно как отказаться занимать сказками свою малолетнюю племянницу или занимать беседой стаю гиен — крайне опасно. Если отказаться занимать сказками маленькую племянницу, малютка может соскучиться и в поисках занятий куда-нибудь забрести и свалиться в колодец. Если отказаться занимать беседой стаю гиен, они тоже могут соскучиться и в поисках занятий сожрать вас. Но чтобы отказаться занимать свои мысли чужой идеей (а если выразиться менее вычурно, то просто отказаться обдумать ее), вам потребуется куда больше храбрости, чем для встречи с кровожадными животными или с огорченными родителями, обнаружившими свое дитя на дне колодца. Ведь совершенно неизвестно, куда могут завести ничем не занятые мысли, особенно если они родились в мозгу безжалостного негодяя.

— Мне наплевать, что говорит этот кошмарный тип, — сказала своим младшим Вайолет, когда шлепанье пластиковых башмаков Детектива Дюпена затихло вдали. — Мы и не подумаем выбирать, кто из нас спасется, а кто сгорит на костре. Я наотрез отказываюсь занимать свои мысли таким предложением.

— Но что же нам делать? — спросил Клаус. — Попытаться сообщить мистеру По?

— Мистер По нам не поможет, — ответила Вайолет. — Он сочтет, что мы губим репутацию его банка. Нет, мы должны бежать.

— Фрульк! — заметила Солнышко.

— Я знаю, мы в тюремной камере, — продолжала Вайолет, — но наверняка должен же найтись какой-то способ убежать отсюда.

— Вайолет достала из кармана ленту и завязала волосы. Пальцы ее при этом слегка дрожали. Старшая из Бодлеров говорила уверенным тоном, но в душе у нее вовсе не было уверенности. Камеры строятся с таким расчетом, чтобы человек не мог выбраться из нее сам» и Вайолет вовсе не была уверена, что ей удастся изобрести что-то такое, с помощью чего Бодлеры оказались бы на свободе. Но едва Вайолет убрала волосы наверх, ее изобретательский мозг заработал в полную силу и Вайолет начала оглядывать камеру в поисках пути к спасению. Сперва она осмотрела дверь, обследуя дюйм за дюймом.

— А ты не могла бы опять изобрести отмычку? — с надеждой спросил Клаус. — Ты сделала превосходную отмычку, когда мы жили у Дяди Монти.

— На этот раз не выйдет, — отозвалась Вайолет. — Дверь отпирается снаружи, отмычка тут не поможет. — Она прикрыла глаза, напряженно думая, а затем уставилась на маленькое окошко с решеткой. Младшие проследили за ее взглядом, то есть «тоже посмотрели на окошко, пытаясь придумать что-нибудь полезное».

— Бойклио? — вопросительно проговорила Солнышко, что означало «А ты могла бы еще раз сделать паяльные лампы и расплавить прутья? Ты сделала превосходные паяльники, когда мы жили у Скволоров».

— На этот раз они ни к чему, — ответила Вайолет. — Даже если я встану на скамью, а Клаус встанет мне на плечи, а ты — на плечи Клаусу, мы, может, и достанем до окна. Но даже если расплавить прутья, окошко все равно такое маленькое, что в него не пролезет даже Солнышко.

— Но Солнышко могла бы крикнуть в окошко, — предположил Клаус, — и привлечь чье-нибудь внимание и тот бы пришел и спас нас.

— По законам психологии толпы, все жители Г.П.В. считают нас преступниками, — напомнила Вайолет. — Никто не станет помогать обвиненной в убийстве и ее сообщникам. — Вайолет снова закрыла глаза и сосредоточилась. Потом вдруг встала на колени и принялась тщательно осматривать деревянную скамейку. — Дьявол!

Клаус дернулся:

— Олаф?!

— Я не его имела в виду, — успокоила брата Вайолет, — просто у меня нечаянно вырвалось. Я надеялась, что скамейка сделана из досок, скрепленных шурупами или гвоздями. Шурупы и гвозди очень полезны, когда что-то изобретаешь. Но эта скамья — сплошная, она вырезана из цельного куска и это неудобно. — Вайолет со вздохом уселась на сплошную, из цельного куска дерева, скамью. — Не знаю, как и быть, — призналась она.

Клаус и Солнышко со страхом посмотрели друг на друга.

— Ты наверняка что-нибудь придумаешь, — сказал Клаус.

— А может быть, ты что-нибудь придумаешь? — Вайолет поглядела на брата. — Вдруг нам пригодится что-нибудь из того, что ты читал.

Наступила очередь Клауса прикрыть глаза и сосредоточиться.

— Если наклонить скамью, — проговорил он после недолгого молчания, — получится трап. Древние египтяне использовали трапы, когда строили пирамиды.

— Но мы не собираемся строить пирамиды! — с раздражением воскликнула Вайолет. — Мы хотим убежать из тюрьмы!

— Но я же пытаюсь помочь! — выкрикнул Клаус. — Если бы не ты со своей дурацкой лентой, нас бы не арестовали!

— Если бы не твои дурацкие очки, — огрызнулась Вайолет, — мы бы не оказались в тюрьме!

— Стоп! — крикнула Солнышко.

Вайолет с Клаусом еще с минуту сердито сверкали друг на друга глазами, но потом вздохнули и Вайолет подвинулась на скамье, освобождая место для младших.

— Садитесь, — хмуро сказала она. — Извини, Клаус, что накричала на тебя. Ты, конечно, не виноват, что мы оказались здесь.

— Ты тоже не виновата, — отозвался Клаус. — Я просто расстроен. Всего несколько часов назад мы воображали, что скоро найдем Квегмайров и освободим Жака.

— Но мы опоздали его спасти. — Вайолет вздрогнула. — Не знаю, кто он был и почему у него татуировка, но знаю одно: он не был Графом Олафом.

— Может, он работал у Графа Олафа? — предположил Клаус. — Он сказал, что татуировка у него из-за профессии. Как ты думаешь, не мог он быть участником олафовской театральной труппы?

— Вряд ли, — ответила Вайолет. — Ведь больше ни у кого из сообщников Олафа нет такой татуировки. Будь он жив, он открыл бы нам эту тайну.

— Перег, — проговорила Солнышко, что значило «А будь тут Квегмайры, они открыли бы нам другую тайну — что такое Г.П.В».

— Словом, мы нуждаемся в деус экс махина, — заключил Клаус.

— Кто это? — спросила Вайолет.

— Не кто, а что. «Deus ex machina» — латинское выражение и значит «бог из машины», то есть неожиданное появление чего-то очень нужного, когда уже совсем отчаялся. Нам необходимо вырвать тройняшек из рук злодея и разгадать окружающую нас зловещую тайну. Но мы заперты в самой грязной камере городской тюрьмы и завтра днем нас должны сжечь на костре. Сейчас самое время, чтобы неожиданно появилось что-то очень нужное.

В тот же момент раздался стук в дверь и звук отпираемого замка. Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и на пороге Камеры-Люкс показалась Капитан Люсиана. Она злобно скалилась из-под забрала и протягивала одной рукой каравай хлеба, а другой — кувшин с водой.

— Сама бы я вам этого ни за что не дала, — сказала она, — но, согласно правилу номер сто сорок один, всем заключенным полагается хлеб и вода, поэтому получайте. — Начальник Полиции сунула Вайолет хлеб и кувшин, захлопнула дверь и опять заперла ее. Вайолет поглядела на хлеб, неаппетитный и похожий на губку, а потом на кувшин с изображением семи ворон, летящих кружком.

— По крайней мере хоть какое-то питание, — проговорила она. — Чтобы мозг работал, необходима пища и вода.

Она протянула кувшин Солнышку, а хлеб Клаусу, и тот долго-долго смотрел на хлеб. Затем он обернулся к сестрам, и они увидали в его глазах слезы.

— Я только что вспомнил, — сказал он тихо и печально. — Сегодня мой день рождения. Мне сегодня исполняется тринадцать.

Вайолет положила брату руку на плечо.

— Ох, Клаус, — сказала она. — И правда твой день рождения. Мы совсем про это забыли.

— Я и сам забыл, только сейчас вспомнил. Почему-то хлеб напомнил мне о моем двенадцатилетии, родители тогда испекли хлебный пудинг.

Вайолет поставила кувшин на пол и села рядом с Клаусом.

— Помню. — Она улыбнулась. — Это был худший десерт, какой мы ели.

— Вом, — согласилась Солнышко.

— Они пробовали новый рецепт, — продолжал Клаус. — Им хотелось приготовить что-то особенное, но пудинг получился горелый, кислый и сырой, и они пообещали, что на следующий год, когда мне стукнет тринадцать, я получу вкуснейший десерт на свете. — Клаус взглянул на сестру и снял очки, чтобы вытереть слезы. — Я не хочу показаться избалованным, — сказал он, — но все-таки я надеялся, что получу что-то повкуснее, чем хлеб и вода в Камере-Люкс в тюрьме Города Почитателей Ворон.

— Чифт, — произнесла Солнышко и легонько куснула Клаусу руку.

Вайолет обняла его и почувствовала, что глаза у нее тоже мокрые.

— Солнышко права. Избалованным тебя не назовешь.

Бодлеры посидели так немножко и тихонько поплакали, занятые мыслями о том, в какой ужас превратилась их жизнь за совсем короткое время. Казалось бы, прошлый день рождения был не так уж давно, и тем не менее воспоминание о противном хлебном пудинге превратилось в нечто смутное и расплывчатое, как город Г.П.В., когда он впервые предстал перед ними на горизонте. Странно было ощущать что-то таким близким и в то же время таким далеким. Они сидели и оплакивали маму и отца и все то хорошее, что ушло из их жизни после того ужасного дня на пляже. Наконец дети выплакались как следует, Вайолет вытерла глаза и выдавила из себя улыбку.

— Клаус, — сказала она, — мы с Солнышком готовы предложить тебе любой подарок на выбор. Все, что есть в Камере-Люкс, — твое.

— Спасибо большое. — Клаус тоже улыбнулся, оглядывая грязное помещение. — Вообще-то я хочу деус экс махина.

— Я тоже, — сказала Вайолет и взяла у Солнышка кувшин, чтобы попить. Но едва она запрокинула голову и подняла глаза кверху, взгляд ее остановился на потолке в дальнем углу камеры. Она поставила кувшин на пол, быстро подошла к стене и стерла грязь, чтобы понять, из какого материала сложена стенка. Затем она поглядела на младших и широко улыбнулась.

— Поздравляю тебя, Клаус, Капитан Люсиана доставила нам бога из машины.

— При чем тут бог из машины? — запротестовал Клаус. — Она принесла кувшин воды.

— Кекс! — выкрикнула Солнышко, что означало «И хлеб!».

— Лучшего бога из машины мы здесь не получим, — ответила Вайолет. — Встаньте оба. Мне нужна скамейка. В конце концов она нам, возможно, сослужит службу. Мы используем ее как трап, о котором говорил Клаус.

Вайолет положила хлеб у стены под самым окошком и затем туда же прислонила стоймя скамейку.

— Мы будем лить воду из кувшина так, чтобы вода стекала по скамье и попадала на стену, — начала она объяснять. — Вода будет падать прямо на хлеб, который сыграет роль губки и будет впитывать воду.

Потом мы выжмем хлеб прямо в кувшин и начнем сначала.

— И что нам это даст? — осведомился Клаус.

— Стены камеры сделаны из кирпича, — ответила Вайолет, — их скрепляет известковый раствор. Он похож на глину и застывает, как клей. Вода растворит известь, расшатает кирпичи, и в конце концов мы сможем убежать. Я думаю, что нам удастся растворить известь, если поливать стену водой.

— Но как это возможно? — не поверил Клаус. — Ведь стены прочные, а вода легкая.

— Вода одна из самых могучих сил на Земле — ответила Вайолет. — Океанские волны разрушают каменные скалы.

— Донакс! — воскликнула Солнышко, желая сказать что-то вроде «Но на это уходят годы и годы, а нас, если мы не убежим, сожгут на костре уже завтра днем».

— Тогда хватит заниматься рассуждениями и давайте начнем лить воду на стенку, — скомандовала Вайолет. — Придется делать это всю ночь, если хотим растворить известь. Я буду наклонять стоящую торчком скамейку. Ты, Клаус, встань рядом со мной и лей воду. Солнышко, ты держись поближе к хлебу и, как только он пропитается водой, неси его ко мне. Готовы?

Клаус взял кувшин и приставил его к верхнему концу скамьи. Солнышко подползла к хлебу, который был ненамного меньше ее.

— Готовы! — хором ответили младшие Бодлеры, и все трое начали приводить в действие растворяющее изобретение старшей сестры. Вода стекала по скамье и попадала на стену, потом текла по стене и впитывалась губчатым хлебом. Солнышко быстренько относила хлеб Клаусу, тот выжимал его в кувшин, — и весь процесс начинался сначала. Сперва могло показаться, что Бодлеры опять идут по ложному пути и лают не на то дерево — вода оказывала на стену камеры не большее действие, чем шелковый шарф на атакующего носорога. Но скоро стало ясно, что вода, в отличие от шелкового шарфа, действительно одна из самых могучих сил на Земле. К тому времени как Бодлеры услышали шум вороньих крыльев, перед перелетом ворон Г.П.В. в центр для дневного времяпрепровождения, раствор извести между кирпичами немного размягчился, а когда последние лучи солнца заглянули в окошко сквозь решетку, известь начала уже порядком размываться.

— Греспо, — заметила Солнышко, имея в виду примерно «Смотрите-ка, известь начала уже порядком размываться».

— Здорово, — отозвался Клаус. — Вайолет, если твое изобретение спасет нам жизнь, это будет твой лучший подарок на мой день рождения, даже если считать сборник финской поэзии, который ты мне подарила в мои восемь лет.

Вайолет зевнула:

— Кстати о поэзии — почему мы пере-стали обсуждать двустишия Айседоры Квегмайр? Мы так и не вычислили, где спрятаны тройняшки, и, кроме того, когда разговариваешь, легче не заснуть.

— Отличная идея, — похвалил Клаус и прочел наизусть:

Фамильные камни — причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл.

А если хотите быстрей нас избавить от бед,

Найдите в начале стихов долгожданный ответ.

Бодлеры выслушали стихи и принялись занимать свои мысли всеми возможными способами, которые помогли бы им разгадать смысл стихов. Вайолет держала наклонно поднятую скамейку, но все ее мысли были сосредоточены на вопросе: почему первое двустишие начиналось со слов «Фамильные камни — причина ужасного плена», ведь Бодлеры и без того давно знали про наследство Квегмайров. Клаус лил воду из кувшина, чтобы она стекала по стене, но все его мысли были сосредоточены на словах «Найдите в начальных словах долгожданный ответ» и на том, что Айседора имела в виду. Солнышко следила за хлебом, раз за разом впитывавшим воду, но мысли ее крутились вокруг второй строки двустишия, а главное — вокруг слова «клюв». Трое Бодлеров трудились до утра, используя растворяющее изобретение Вайолет и беспрерывно обсуждая стихи Айседоры. И если они сильно продвинулись в растворении извести, скреплявшей кирпичи в стене камеры, то разгадывание стихов Айседоры не сдвинулось с места.

— Может, вода и одна из самых могучих сил на Земле, — проговорила Вайолет, когда рано утром послышался шум крыльев прибывающих в дальние кварталы ворон, — но зато поэзия, пожалуй, самая непонятная. Мы гадаем и гадаем и все равно не можем догадаться, где Квегмайры.

— Не мешало бы еще раз получить бога из машины, — сказал Клаус. — Если в самое ближайшее время не подвернется что-то полезное, нам не спасти наших друзей, даже если самим и удастся сбежать отсюда.

— Тс! Тс! — неожиданно раздалось из-за окошка, и дети так перепугались, что разроняли все растворяющие устройства. Они взглянули вверх и увидели за прутьями чье-то неясное лицо. — Эй, Бодлеры! — прошептал голос.

— Кто там? — шепнула в ответ Вайолет. — Нам не видно.

— Это я, Гектор. Считается, что я сейчас делаю утреннюю работу в центре, но я прокрался сюда.

— Вы можете нас отсюда выпустить? — спросил Клаус шепотом.

Несколько секунд дети не слышали ничего, кроме бормотанья ворон, плещущихся в Птичьем Фонтане. Затем они услышали вздох.

— Нет, — ответил Гектор. — Единственный ключ от тюрьмы у Капитана Люсианы, а стены тут сделаны из прочного кирпича. Пожалуй, мне не удастся вас отсюда вызволить.

— Дейла? — спросила Солнышко.

— Сестра спрашивает, сказали ли вы Совету Старейшин, что в ночь убийства Жака мы были с вами, так что не могли совершить этого преступления?

Снова последовало молчание.

— Нет, — наконец ответил Гектор. — Сами знаете, я так робею в их присутствии, что не в состояний говорить. Мне хотелось выступить в вашу защиту, когда Детектив Дюпен обвинил вас в убийстве. Но как взглянул на вороньи шляпы, так рта не мог открыть. Но я придумал кое-что, чтобы помочь вам.

Клаус пощупал стенку. Изобретение Вайолет дало ощутимый результат — известь размякла, но гарантии, что они успеют выбраться из тюрьмы до того, как явится толпа горожан, по-прежнему не было.

— И что же вы придумали? — спросил Клаус.

— Я подготовлю автономный летучий дом к полету, — ответил Гектор. — Я буду ждать в сарае всю вторую половину дня, и если вам удастся каким-то образом бежать, мы улетим вместе.

— О'кей, — проговорила Вайолет, хотя, по правде говоря, она ожидала от вполне взрослого человека какой-то более реальной помощи. — Мы как раз пытаемся сейчас совершить побег, так что, возможно, нам это и удастся.

— Ну если вы собираетесь сбежать прямо сейчас, мне лучше уйти, — проговорил Гектор. — Мне не хочется неприятностей. На тот случай, если вам не удастся бежать и вас сожгут на костре, я хочу, чтобы вы знали — мне было очень приятно с вами познакомиться. Ах да, чуть не забыл. — Гектор просунул пальцы между прутьями, и на пол упал комок бумаги. — Еще одно двустишие, — добавил он. — Я ничего не понял, но, может, вам оно принесет пользу. До свидания, дети. Надеюсь, что мы с вами еще увидимся позднее.

— До свидания, Гектор, — с хмурым видом отозвалась Вайолет. — Я тоже надеюсь.

— Пока, — пробормотала Солнышко.

Гектор подождал немного, когда Клаус тоже попрощается, но, не дождавшись, молча ушел. Шаги его затихли, смешавшись с бормотаньем и плесканьем ворон. Вайолет и Солнышко обернулись к брату, удивленные его невежливым поведением, хотя визит Гектора их тоже настолько разочаровал, что невежливость Клауса была вполне объяснима его раздосадованностью. Но, взглянув на брата, они поняли, что дело не в досаде. Глаза среднего Бодлера были прикованы к последнему двустишию Айседоры, и в разгорающемся утреннем свете, проникающем в Камеру-Люкс, сестры увидели на лице брата широкую улыбку. Вы улыбаетесь, когда что-то вас занимает, скажем, вы читаете увлекательную книгу или видите, как кто-то вам несимпатичный облил себя всего апельсиновым лимонадом. Но в тюрьме не было книг, и Бодлеры старались не пролить ни капли воды зря, когда использовали растворяющее изобретение. Поэтому сестры Бодлер поняли, что брат улыбается по какой-то другой причине. Он улыбался, занятый своими мыслями, так как у него возникла новая идея. И когда он дал сестрам прочесть последние стихи, те быстро догадались, в чем состоит его идея.

Глава одиннадцатая

Среди этих слов — напрягите внимательный глаз —

Секрет Г.П.В. и друзья ваши близко от вас.

Разве это не чудесно? — улыбаясь, проговорил Клаус, когда сестры прочли четвертое двустишие. — Разве это не бесподобно?

— Уайбон, — откликнулась Солнышко, желая сказать «Скорее непонятно, чем бесподобно. Мы все равно не знаем, где Квегмайры».

— Нет, знаем, — возразил Клаус, доставая из кармана остальные бумажки со стихами. — Обдумайте все три двустишия по порядку, и вам станет ясно, что я имею в виду.

Фамильные камни — причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл.

А если хотите быстрей нас избавить от бед,

Найдите в начальных словах долгожданный ответ.

Видимо, ты лучше разбираешься в поэзии, чем я, — заметила Вайолет, и Солнышко кивнула, соглашаясь с ней. — Последнее двустишие ничего не проясняет.

— Но ведь именно ты предложила решение, — попытался подсказать ей Клаус. — Когда мы получили третьи стихи, ты подумала, что «начальных» относится к начальным словам каждой строки.

— Но ты сказал, что «начальный» означает «первый», — напомнила Вайолет. — И что Айседора хочет привлечь наше внимание к самой первой строке.

— Я ошибался, — признал Клаус. — И я как никогда счастлив, что ошибался. Айседора имела в виду именно начальные буквы. Я понял это, только когда прочел: «… среди этих букв… увидит…» Она спрятала то место, где их держат, среди стихов, как Тетя Жозефина прятала место, где находилась она, внутри своей записки. Помнишь?

— Конечно, помню. Но все равно пока не понимаю.

— «Найдите в начальных словах…» — повторил Клаус. — Мы думали, Айседора имеет в виду первые слова, а она имела в виду первые буквы. Она не могла сообщить нам прямо, где они с братом находятся, поэтому Айседора воспользовалась своего рода шифром. Если прочесть начальные буквы каждой строки трех двустиший, мы поймем, где они с Дунканом спрятаны.

— «Фамильные камни — причина ужасного плена», — процитировала Вайолет. — Это «Ф». «Однако друзья нас спасут и спасут непременно». Это — «О».

— «Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил», — подхватил Клаус. — Это — «Н». «Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл». Это — «Т».

— «А если хотите быстрей нас избавить от бед», — возбужденно продолжила Вайолет.

— «Н»! — торжествующе выкрикнула Солнышко.

И все трое закричали вместе: «ФОНТАН»!

— Птичий Фонтан! — повторил Клаус. — Квегмайры прямо перед окном нашей камеры.

— Каким образом они могут сидеть в фонтане? — с недоумением произнесла Вайолет, — и каким образом Айседора передает записки воронам Г.П.В.?

— На эти вопросы мы сможем ответить, как только очутимся на свободе, — сказал Клаус. — Пора дальше растворять известь, пока не явился Детектив Дюпен.

— А с ним горожане, которые так мечтают по закону психологии толпы сжечь нас на костре, — закончила Вайолет и вздрогнула.

Солнышко подползла к хлебу и приложила ладошки к стене.

— Каша! — крикнула она, что означало приблизительно «Раствор почти размяк, еще немножко!».

Вайолет сняла с головы ленту, а потом завязала ее заново. Она всегда так поступала, когда хотела передумать все заново, то есть «Еще усерднее поразмыслить над тяжелой ситуацией, в какой очутились Бодлеры».

— Боюсь, у нас совсем не осталось времени. — Вайолет устремила глаза на окошко. — Видите, какое яркое солнце. По-моему, утро уже позади.

— Тогда надо торопиться, — сказал Клаус.

— Нет, — поправила его Вайолет. — Надо подумать заново. Я уже придумала насчет скамейки. Мы можем использовать ее по-другому, не только как трап. Мы используем ее как таран.

— Хонц? — переспросила Солнышко.

— Таран — это бревно, которым проламывали дверь или стены, — объяснила Вайолет. — Военные изобретатели в Средние века использовали таран, чтобы ворваться в обнесенные стеной города, а мы с вами используем скамью, чтобы вырваться из тюрьмы. — Вайолет подняла скамейку и положила ее себе на плечо. — Скамья должна лежать как можно горизонтальнее, — сказала она. — Солнышко, залезай Клаусу на плечи. Если вы оба возьметесь за тот конец, я думаю, таран сработает.

Клаус и Солнышко заняли указанную позицию, и все приготовились пустить в ход новое изобретение. Сестры крепко держали скамью за два конца, а Клаус крепко держал Солнышко, чтобы она не свалилась, на пол Камеры-Люкс, когда они начнут долбить стену.

— А теперь, — скомандовала Вайолет, — отходим назад, насколько хватит места, и на счет «три» бросаемся вперед. Цельте таран в то место, где мы обработали стенку растворителем извести. Готовы? Раз, два, три!

Бух! Бодлеры бросились вперед и ударили скамьей в стену со всей силы. Грохот раздался такой, что, казалось, сейчас рухнет вся тюрьма. Однако на двух-трех кирпичах осталась лишь слабая отметина, как будто стену лишь слегка царапнули.

— Еще раз! — приказала Вайолет. — Раз, два, три!

Бух! Дети услышали, как снаружи дико захлопали крыльями несколько испуганных грохотом ворон. Еще несколько кирпичей получили вмятины, а один лопнул посередине.

— Получается! — закричал Клаус. — Таран действует!

— Раз, два, минга! — выкрикнула Солнышко, и дети снова ударили тараном в стену.

— Ой! — вскрикнул Клаус и слегка пошатнулся, чуть не уронив младшую сестру. — Кирпич на ногу упал!

— Ура! — закричала Вайолет. — То есть жаль, что тебе больно, Клаус, но раз кирпич вывалился, значит, стена поддается. Опустим таран, посмотрим, что получилось.

— Нечего рассматривать! — остановил ее Клаус. — Давайте дальше. Главное, выбраться поскорее.

Бух! Бодлеры услышали, как еще несколько обломков брякнулось на грязный пол Камеры-Люкс. Но, кроме того, они услышали и другие знакомые звуки: сперва тихий шелест, он разрастался и становился все громче, пока им не начало казаться, будто листают одновременно миллион страниц. Это вороны Г.П.В. делали круг за кругом, собираясь перелететь в центр на свои дневные квартиры. И тогда дети поняли, что время уже на исходе.

— Юрол! — с отчаянием выкрикнула Солнышко. И затем что есть мочи «Раз! Два! Минга!» На счет «минга», что, естественно, означало «Три!», Бодлеры ринулись вперед и ударили в стену Камеры-Люкс тараном с оглушительным «Бух!». Одновременно послышался страшный треск — орудие разломилось пополам. Дети потеряли равновесие, Вайолет отбросило в одну сторону, Клауса и Солнышко в другую, а там, куда ударил таран, из стены вылетело огромное облако пыли.

Огромное облако пыли — это не то, чем можно любоваться. Художники редко пишут портрет огромного облака пыли или включают его в свои пейзажи или натюрморты. Поставщики фильмов редко выбирают огромное облако пыли в качестве главного персонажа романтических комедий, и, насколько показало мое расследование, огромное облако пыли никогда не поднималось выше двадцать пятого места на конкурсе красоты. Тем не менее Бодлеры, хотя их и раскидало по камере и они выронили свои половинки тарана, не спускали глаз с огромного облака пыли, любуясь им, точно чудом красоты. Они любовались им потому, что это облако пыли состояло из частиц кирпича, извести и других строительных материалов, из которых складывают стены, и зрёлище это подсказало Бодлерам, что изобретение Вайолет сработало. Когда огромное облако пыли осело, сделав пол еще грязнее, на покрытых пылью лицах детей появилась широкая улыбка: они увидели и еще более прекрасное зрелище — огромную зияющую дыру в стене Камеры-Люкс, словно созданную для поспешного бегства.

— Получилось! — воскликнула Вайолет и вышла через дыру на площадь. Она подняла лицо кверху и успела увидеть в небе последних ворон, отбывающих в центральные кварталы. — Мы убежали!

Клаус, все еще державший Солнышко на плечах, остановился, вытер очки от пыли и шагнул наружу. Он прошел мимо Вайолет, направляясь прямо к Птичьему Фонтану.

— Но мы еще не выкрутились, — сказал он, желая сказать «неприятностей впереди еще хватит», и показал на расплывчатое пятно — на удаляющихся ворон. — Они полетели к центру. Теперь в любой момент можно ждать горожан.

— А как же нам вызволить Квегмайров? — спросила Вайолет.

— Уок! — крикнула Солнышко, сидевшая на плечах у Клауса. Она хотела сказать что-то вроде «Фонтан на вид крепкий как скала».

Разочарованные брат с сестрой кивнули в ответ. Птичий Фонтан выглядел столь же непроницаемым (то есть «в него было не-возможно проникнуть и спасти похищенных тройняшек»), сколь уродливым. Металлическая ворона сидела и плевала на себя, как будто от намерения Бодлеров спасти тройняшек ее тошнило.

— Дункан и Айседора, наверно, заперты внутри Фонтана, — предположил Клаус. — Может, где-то тут есть механизм, с помощью которого открывается потайной ход.

— Во время дневных работ мы отчищали тут каждый дюйм, — возразила Вайолет. — Мы бы заметили секретный механизм, когда скребли металлические перья.

— Джиду! — сказала Солнышко, имея в виду что-то вроде «Наверняка Айседора намекает в стихах, как их спасать».

Клаус спустил младшую сестру на землю и достал из кармана четыре записки.

— Пора опять подумать заново. — И он разложил записки на земле. — Надо как можно тщательнее изучить стихи. Там должно быть указание, как проникнуть в Фонтан.

Фамильные камни — причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл.

А если хотите быстрей нас избавить от бед,

Найдите в начале стихов долгожданный ответ.

Среди этих слов — напрягите внимательный глаз —

Секрет Г.П.В. и друзья ваши близко от вас.

«Тоскливый безмолвствует клюв»! — воскликнула Вайолет. — Мы решили, что она имеет в виду живых ворон Г.П.В., но, может быть, речь идет о Птичьем Фонтане?! Вода бьет из клюва, значит, там есть дыра.

— Выходит, надо залезть наверх и посмотреть, — сказал Клаус. — Давай, Солнышко, забирайся опять мне на плечи, а я встану на плечи Вайолет. Нам надо сильно подрасти, чтоб достать до самого верха.

Вайолет кивнула и опустилась на колени у подножия Фонтана. Клаус подсадил Солнышко себе на плечи и сам встал на плечи старшей сестры, после чего Вайолет осторожно-осторожно поднялась с колен, так что трое Бодлеров балансировали теперь друг на друге, точно труппа акробатов, каких они однажды видели в цирке, когда их водили туда родители. Существенная разница состоит в том, что акробаты тренируются, повторяя одни и те же упражнения изо дня в день в помещениях с натянутыми сетками и множеством подушек на полу, чтобы не разбиться, если сделаешь ошибку. А у бодлеровских сирот не было времени на тренировки и поиски подушек, чтобы разложить их на мостовой Г.П.В. В результате балансировка получилась шаткая. Вайолет шаталась оттого, что держала двоих. Клаус шатался оттого, что стоял на шатающейся сестре. А бедную Солнышко шатало до такой степени, что она еле удерживалась на плечах у Клауса, приподнимаясь и заглядывая в клюв плюющей металлической вороны. Вайолет при этом следила — не покажутся ли вдали горожане, а Клаус продолжал изучать стихи, лежавшие на земле.

— Что ты видишь, Солнышко? — спросила Вайолет, только что заприметившая далеко-далеко несколько фигур, направляющихся в сторону Фонтана.

— Шиз! — откликнулась сверху Солнышко.

— Клаус, клюв недостаточно широк, через него не попасть в Фонтан! — отчаянно крикнула Вайолет. Она шаталась все сильней, и улицы города, казалось, тоже качались из стороны в сторону. — Что нам делать?

— «Среди этих слов — напрягите внимательно глаз…» — бормотал про себя Клаус, как часто делал, когда размышлял над тем, что в это время читал… Ему пришлось очень сосредоточиться, чтобы прочесть двустишия Айседоры, раскачиваясь взад и вперед. — Как странно она выразилась. Почему было не написать «В этих буквах вы, надёюсь, увидите» или «Среди этих букв можно увидеть…»

— Сабишо! — выкрикнула Солнышко. На самой верхушке пирамиды из родных брата с сестрой Солнышко колыхалась, как цветок на ветру. Она пыталась ухватиться за Птичий Фонтан, но от воды, постоянно вытекавшей из вороньего клюва, металл сделался слишком скользким.

Вайолет старалась, как могла, стоять прямо, но фигуры в вороноподобных шляпах, появившиеся из-за ближайшего угла, не способствовали ее устойчивости.

— Клаус, — сказала она, — я не хочу тебя торопить, но, пожалуйста, думай заново побыстрее. Горожане уже близко, а я не знаю, сколько еще смогу вас удерживать в равновесии.

— «Среди этих слов — напрягите внимательный глаз…» — опять забормотал Клаус, закрыв глаза, чтобы не видеть, как все вокруг качается.

— Тук! — взвизгнула Солнышко, но никто ее не расслышал из-за крика, который издала Вайолет, потому что ноги у нее подломились, она хлопнулась на землю, ободрала коленку и уронила Клауса. Очки у него свалились с носа, падая, он ударился о мостовую локтями, а ушибать локти — очень больно, особенно когда на локтях сразу образовались ссадины. Но гораздо больше Клауса беспокоили кисти рук, которые больше не сжимали ног младшей сестры.

— Солнышко! — позвал он и прищурился, потому что плохо видел без очков. — Солнышко? Где ты?

— Хени! — крикнула Солнышко, на этот раз было еще труднее обычного понять, что она хочет сказать. Младшая из Бодлеров сумела уцепиться за клюв вороны, но, поскольку из Фонтана не переставая струилась вода, зубы у Солнышка заскользили по гладкой металлической поверхности.

— Хени! — взвизгнула она опять, когда с металла соскользнул один из ее передних зубов. Она начала съезжать ниже, ниже, отчаянно хватаясь за все подряд, чтобы задержаться. Но единственным кроме клюва выступом на голове у металлической вороны был ее выпученный глаз, однако и он был гладкий и не давал возможности зацепиться зубами. Солнышко катилась вниз и даже закрыла глаза, чтобы не видеть своего падения.

— Хени! — взвизгнула она в последний раз, в панике грызнув зубами вороний глаз. И вдруг глаз поддался под ее зубами и ушел в себя. «Ушел в себя» — выражение, которое обычно употребляют, желая описать того, кто впал в депрессию, выглядит хмурым и неразговорчивым. Но в данном случае речь идет о потайной кнопке, спрятанной в статуе птицы, и кнопка эта, должен сообщить, пребывает в отличном состоянии духа, лучше некуда. С громким скрипом она ушла в себя, металлический клюв раскрылся во всю ширину, обе поло-вины медленно разошлись и благополучно опустили Солнышко вниз. Клаус нашел очки и успел увидеть, как его младшая сестра упала прямо в протянутые руки Вайолет. Трое Бодлеров с облегчением посмотрели друг на друга, а потом на раскрывшийся клюв вороны. В потоке воды они разглядели две пары рук, схватившиеся за клюв, а потом двух людей, вылезающих из Птичьего Фонтана. Их толстые вязаные свитеры настолько пропитались водой, стали темными и тяжелыми, что эти двое выглядели большими бесформенными чудищами. Они осторожно выбрались из клюва и спустились на мостовую, и Бодлеры бросились их обнимать.

Мне не надо рассказывать вам, как счастливы были Бодлеры видеть перед собой Дункана и Айседору Квегмайр, дрожавших в мокрых свитерах. Не надо рассказывать, как благодарны были Квегмайры за то, что кончилось их заточение в Птичьем Фонтане. Мне не надо рассказывать, какую радость и облегчение испытывали пятеро юных друзей, воссоединившихся наконец после столь долгой разлуки, и мне не надо рассказывать, сколько восторженных слов наговорили тройняшки, пока стаскивали с себя тяжелые намокшие свитеры и пытались их отжать. Но мне кое-что придется вам сказать, и это кое-что был показавшийся вдали Детектив Дюпен, который с факелом в руках направлялся прямо в сторону бодлеровских сирот.

Глава двенадцатая

Если вы дочитали до этого места, сейчас самое время остановиться. Если вы отступите на шаг и окинете взглядом книгу, которую читаете, то увидите, как мало уже осталось этой злополучной истории. Но если бы вы знали, сколько горя и невзгод вмещают оставшиеся страницы, вы сделали бы еще шаг назад, а потом еще и еще и продолжали бы отступать, пока гадкий городишко не сделается таким же маленьким и далеким, какой была приближающаяся фигура Детектива Дюпена в тот момент, когда бодлеровские сироты обнимали своих друзей, испытывая облегчение и радость. К сожалению, бодлеровские сироты не могли остановиться на этом месте, да и я не имею возможности вернуться назад во времени и предупредить Бодлеров, что облегчение и радость, испытываемые ими возле Птичьего Фонтана, надолго останутся последними в их жизни. Но вас я могу предупредить. Вы, в отличие от бодлеровских сирот, от тройняшек Квегмайров и меня с моей дорогой покойной Беатрис, можете тут же бросить эту злосчастную историю и вместо нее посмотреть, что происходит в конце «Крошки эльфа».

— Нам нельзя тут оставаться, — сказала Вайолет. — Мне не хочется портить нашу встречу, но сейчас уже вторая половина дня и вон там идет Детектив Дюпен.

Все пятеро поглядели в ту сторону, куда показывала Вайолет, и увидели лазурное пятно пиджака и яркую точку горящего факела, которые приближались вместе с Дюпеном.

— Как ты думаешь, он нас видит? — спросил Клаус.

— Не знаю, — ответила Вайолет, — но торчать здесь и выяснять это не будем. Здешняя толпа еще больше разъярится, когда горожане поймут, что мы удрали из тюрьмы.

— Детектив Дюпен — это теперешнее обличье Графа Олафа, — объяснил Клаус, — и он…

— Мы все знаем про Детектива Дюпена, — прервал его Дункан. — И мы знаем, что произошло с вами.

— Вчера мы все слышали из Фонтана, — добавила Айседора. — Когда вы чистили Фонтан, мы шумели изо всех сил, но нас заглушал шум льющейся воды.

Дункан отжал целую лужу из левого рукава толстой вязки, затем сунул руку под рубашку и извлек оттуда темно-зеленую записную книжку.

— Мы старались не дать промокнуть нашим записям, — объяснил он. — Все-таки там содержится решающая информация.

— У нас тут все сведения о Г.П.В., — сказала Айседора, доставая свою, черную как смоль, книжку. — В смысле о настоящем Г.П.В., а не о Городе Почитателей Ворон.

Дункан раскрыл книжку и подул на слипшиеся страницы.

— Нам известна вся история бедного Жа…

Дункана прервал пронзительный крик где-то сзади. Дети обернулись и увидели двух членов Совета, которые таращились на дыру в стене тюрьмы. Бодлеры и Квегмайры быстро юркнули за Птичий Фонтан, пока их не успели заметить.

Один из Старейшин вскрикнул еще раз и, сняв шляпу, вытер лоб матерчатой стороной.

— Они сбежали! — крикнул он. — Правило номер тысяча семьсот сорок два категорически запрещает сбегать из тюрьмы! Как они посмели нарушить правило!

— Чего еще ожидать от убийцы и двух пособников, — добавил второй Старейшина. — Глядите — они повредили Птичий Фонтан. Клюв развалился. Наш прекрасный Фонтан погиб!

— Эти трое сирот — худшие преступники на свете, — продолжал первый. — Смотри — вон идет Детектив Дюпен. Пойдем расскажем ему, что случилось. Может, он догадается, куда они делись.

— Ты иди рассказывай Дюпену, — отозвался второй, — а я схожу в «Дейли пунктилио». Может, мое имя попадет в газету.

Члены Совета поспешили прочь делиться новостью, и дети вздохнули с облегчением.

— Лизко, — проговорила Солнышко.

— Да, слишком близко, — сказал Клаус. — Скоро весь район заполнится горожанами, охотящимися за нами.

— Ну а за нами никто не охотится, — проговорил Дункан. — Мы с Айседорой пойдем перед вами и заслоним вас, и вас никто не заметит.

— Но куда мы пойдем? — спросила Айседора. — Этот гадкий городишко находится невесть где.

— Я помогла Гектору доработать автономный летучий дом, — сказала Вайолет, — и он обещал держать его для нас наготове. Нам нужно только добраться до окраины — и тогда мы спасены.

— И что же, мы навсегда останемся жить в небе? — Клаус нахмурился.

— Ну, может, и не навсегда, — ответила Вайолет.

— Сцилла! — выпалила Солнышко, имея в виду «либо автономный летучий дом, либо костер!».

— Ну, если представить дело так, — отозвался Клаус, — тогда вы меня убедили.

Все с этим согласились, и Вайолет оглядела площадь — не появился ли кто-нибудь еще.

— В такой плоской местности, — сказала она, — людей видно издалека, и мы воспользуемся этим преимуществом. Мы пойдем по любой пустой улице и, если кого-нибудь увидим вдали, свернем за угол. Добраться до дома Гектора вороньим курсом мы не сможем, но рано или поздно мы все равно доберемся до Дерева Невермор.

— Кстати, о воронах, — обратился Клаус к двоим тройняшкам. — Каким образом вы ухитрялись передавать стихи с помощью ворон? И почему вы были уверены, что записки до нас дойдут?

— Тронулись, — сказала Айседора. — Мы расскажем все по дороге.

И друзья тронулись в путь. Но сперва Квегмайры встали впереди, потом все пятеро огляделись вокруг, проверили все улицы и, обнаружив наконец одну, где не было ни души, покинули площадь.

— Олаф выкрал нас на Модном Аукционе при содействии Эсме Скволор. — Дункан начал с того момента, когда Бодлеры видели их в последний раз. — Какое-то время он держал нас в башенной комнате своего мерзкого дома.

Вайолет содрогнулась.

— Я так давно уже не вспоминала о той комнате, — сказала она. — Трудно поверить, что когда-то мы жили с таким гнусным человеком.

Клаус показал на фигуру, которая двигалась в их направлении, и дети поскорее свернули в соседнюю пустынную улицу.

— Эта улица не ведет к дому Гектора, — заметил Клаус, — но мы попробуем потом вернуться назад по своим следам. Продолжай, Дункан.

— Олаф разнюхал, что вас троих поселят у Гектора на окраине города, и велел своим сообщникам построить этот жуткий фонтан.

— Затем он засунул нас внутрь, — подхватила Айседора, — и мы оказались тут на площади, где он мог следить за нами, пока охотился на вас. Мы знали, что вы — наш единственный шанс на спасение.

Дети дошли до угла, остановились, и Дункан выглянул на следующую улицу — удостовериться, что там пусто. Потом он сделал знак, что все спокойно, опасности нет, и продолжал рассказывать:

— Необходимо было дать вам знать о себе, но мы боялись, что сообщение попадет в чужие руки. Айседоре пришло в голову передавать сообщения стихами и спрятать наше местопребывание в первых буквах каждой строки.

— А Дункан придумал, как доставлять записки к дому Гектора, — добавила Айседора. — Когда-то он изучал миграционные маршруты больших черных птиц, поэтому знал, что здешние вороны будут проводить каждую ночь на Дереве Невермор, как раз около гекторовского дома. Каждое утро я писала двустишие, и мы оба карабкались наверх внутри клюва.

— На самой верхушке фонтана всегда сидела какая-нибудь ворона, — продолжал рассказ Дункан, — и мы обертывали ей лапку запиской. Мокрая бумага плотно прилипала и держалась надежно.

Наш план удался, как нам и не снилось, —

Бумага просохла и ночью свалилась, —

продекламировала Айседора.

— Рискованный план, — заметила Вайолет.

— Не рискованнее, чем побег из тюрьмы, чтобы спасти нас, — возразил Дункан и бросил благодарный взгляд на Бодлеров. — Вы опять нас спасли.

— Не могли же мы просто сбежать и бросить вас тут, — сказал Клаус. — Такая мысль нам и в голову не приходила.

Айседора улыбнулась и похлопала Клауса по руке.

— А пока мы делали попытки спастись с вами, — сказала она, — Олаф вынашивал новый план, как украсть ваше состояние и одновременно избавиться от старинного врага.

— Ты имеешь в виду Жака, — догадалась Вайолет. — Когда мы увидели его на собрании Совета Старейшин, он пытался что-то нам рассказать. Почему у него была такая же татуировка, как у Олафа. Кто он такой?

— Его полное имя… — Дункан перелистнул несколько страниц черной записной книжки. — Жак Сникет.

— Знакомое имя, — заметила Вайолет.

— Неудивительно, — сказал Дункан. — Жак Сникет — брат того человека, который…

— Вон они! — послышался крик, и дети моментально осознали, что перестали оглядываться назад, а также смотреть вперед и заглядывать за угол. Сзади, в двух кварталах от них, шел мистер Леско во главе небольшой группы горожан с горящими факелами.

День уже клонился к закату, и факелы отбрасывали на тротуар длинные тощие тени, как будто толпу вели извилистые черные змеи, а не мужчина в клетчатых брюках.

— Впереди сироты! — торжествующе выкрикнул мистер Леско. — За ними, сограждане!

— А кто там еще двое? — поинтересовался Старейшина, шедший в толпе.

— Какая разница! — Миссис Морроу махнула факелом. — Наверное, тоже сообщники! Их тоже сожжем на костре!

— Почему бы и нет? — отозвался еще один Старейшина. — У нас достаточно факелов и растопки, а мне как раз сейчас нечего делать.

Мистер Леско остановился на углу улицы, которая детям не была видна, и заорал:

— Эй, все сюда! Они тут.

Пятеро детей не спускали глаз с группы горожан и от страха не могли сдвинуться с места. Первой опомнилась Солнышко.

— Лилилк! — крикнула она и во всю прыть поползла вдоль улицы. Она хотела сказать что-то вроде «Пошли! Не оглядывайтесь! Скорее к Гектору! Надо добраться до автономного летучего дома, пока толпа нас не настигла и не сожгла на костре!». Ей не понадобилось подгонять своих спутников — они бросились вперед, не обращая внимания на топот и крики за спиной. Топот и крики разрастались по мере того, как распространялся слух, что арестованные сбежали из тюрьмы Г.П.В. Дети мчались по узким улочкам и по широким улицам, через парки и мосты, и вся дорога была усеяна черными перьями. Иногда им приходилось петлять, то есть «круто поворачивать и бежать в другую сторону, завидев приближающихся горожан». Частенько им приходилось нырять в дверные проемы или прятаться за кустами, чтобы пропустить рассерженных горожан, как будто беглецы играли в прятки, а не спасались бегством всерьез. День клонился к вечеру, тени на улицах Г.П.В. все удлинялись и по-прежнему гулко разносились крики толпы, и в стеклах окон отражалось пламя факелов, которые несли жители города. Наконец пятеро детей достигли окраины города и всмотрелись в плоскую голую равнину. Они в отчаянии искали взглядом мастера и его изобретение, но на фоне неба виднелись только очертания гекторовских дома и сарая и Дерева Невермор.

— Где же Гектор? — в панике спросила Айседора.

— Не знаю, — ответила Вайолет. — Он обещал ждать около сарая, но я не вижу его.

— Куда же нам деться? — закричал Дункан. — Тут нигде не спрячешься. Горожане мигом нас заметят.

— Мы пропали, — хриплым от ужаса голосом произнес Клаус.

— Вирео! — крикнула Солнышко, что означало «Бежим, то есть ползем как можно скорее!».

— Никакая быстрота нам не поможет, — проговорила Вайолет, показывая рукой назад. — Смотрите.

Дети обернулись и увидели все население Города Почитателей Ворон. Собравшись большой толпой, оно вышло из-за ближайшего угла и теперь двигалось прямо на детей с громким, точно раскаты грома, топотом. Но детям не показалось, что на них накатывает гром. Приближение сотен рассерженных и кровожадных горожан показалось им скорее похожим на катящуюся громадную ягоду, которая способна раздавить в лепешку всех рептилий в коллекции Дяди Монти в пять секунд. Ягоду, которая может в один миг высосать всю до капли воду из Озера Лакримозе. Приближающаяся толпа показалась им громадной ягодой, перед которой деревья в Конечном Лесу гляделись маленькими прутиками, огромная лазанья, подаваемая в столовой Пруфрокской подготовительной школы, — легкой закуской, небоскреб номер 667 на Мрачном Проспекте — кукольным домиком для детей-лилипутов. Ягодой такой непомерной величины, что начиная с этого дня и до скончания века она занимала бы первое место на любом конкурсе садовых культур на сельских ярмарках любого штата и графства во всем мире. Факельное шествие толпы, жаждущей схватить Вайолет, Клауса и Солнышко вместе с Дунканом и Айседорой и сжечь всех на костре, показалось бодлеровским сиротам и тройняшкам Квегмайрам величайшей ягодой, какая попадалась им в жизни до сих пор.

Глава тринадцатая

Бодлеры посмотрели на Квегмайров, а Квегмайры посмотрели на Бодлеров, и затем все пятеро посмотрели на толпу. Члены Совета Старейшин шагали все вместе, так что вороноподобные шляпы подпрыгивали враз. Миссис Морроу скандировала: «Сожжем детей! Сожжем детей!», а семейство Верхогенов с воодушевлением ей вторило. Глаза у мистера Леско горели не менее ярко, чем его факел. Не хватало только Детектива Дюпена, которого дети думали увидеть во главе толпы. Вместо него шествие возглавляла шагавшая в своих блестящих черных сапогах Капитан Люсиана, скаля ярко-красный рот из-под забрала. Одной рукой в белой перчатке она сжимала нечто закутанное в покрывало, другой указывала на оцепеневших от ужаса детей.

— Вот они! — крикнула Капитан Люсиана, указывая рукой в белой перчатке на оцепеневших в ужасе детей. — Теперь они не уйдут!

— Она права! — воскликнул Клаус. — Нам уже не спастись!

— Машина! — взвизгнула Солнышко.

— Никаких признаков бога из машины, Солнышко, — сказала Вайолет, и глаза ее наполнились слезами. — Не думаю, чтобы сейчас вдруг пришла какая-то помощь.

— Машина! — упрямо повторила Солнышко и показала на небо. Старшие отвели взгляд от приближающейся толпы и посмотрели вверх, и там увидели самый гигантский deus ex machina, какой им приходилось встречать. Прямо у них над головой летел автономный летучий дом, являя собой невиданное зрелище. Хотя изобретение, находясь в мастерской, казалось чудесным, сейчас оно и вовсе казалось чудом. Даже разъяренные жители Г.П.В. на минуту прекратили погоню, чтобы полюбоваться этим потрясающим зрелищем. Автономный летучий дом был такой огромный, как будто с места снялся целый коттедж и, покинув родные места, парил в воздухе. Двенадцать корзин были соединены друг с другом и казались группой паромов, густо оплетенных трубами, трубками и проводами. Над корзинами плыли несколько воздушных шаров зеленого цвета разных оттенков. Теперь, наполненные воздухом, они напоминали плавучий сбор яблок с целого сада. Эти спелые, налитые яблоки поблескивали в предвечернем свете. Все механические детали работали на полную мощность, сверкали огоньки, вращались шестерни, тихонько звенели колокольчики, из кранов капало, жужжали шкивы, и сотни других приборов действовали одновременно, но, что самое удивительное, — весь целиком автономный летучий дом плыл тихо, словно облако. В тот момент, когда летающий аппарат начал снижаться, в тишине раздался торжествующий голос Гектора:

— Я тут! — Он стоял в корзине управления. — Вот и мы, точно гром среди ясного неба! Вайолет, твои поправки действуют замечательно. Лезьте наверх, и мы улетим из этого скверного города. — Он щелкнул ярко-желтым выключателем, и над тем местом, где стояли дети, стала раскручиваться длинная веревочная лестница. — Поскольку летучий дом — автономный, — пояснил Гектор, — он не рассчитан на посадку, вам придется карабкаться по этой лестнице.

Дункан поймал ее за нижнюю ступеньку и держал, пока Айседора забиралась наверх.

— Я — Дункан Квегмайр, — быстро представился он, — а это моя сестра Айседора.

— Да, Бодлеры мне рассказывали, — отозвался Гектор. — Я рад, что вы тоже полетите с нами. Как всем механическим устройствам, для управления автономным летучим домом требуется несколько человек.

— Ага! — крикнул мистер Леско, когда Айседора быстро стала взбираться наверх, а Дункан последовал за ней. Толпа перестала глазеть на deus ex machina и снова двинулась к детям. — Я так и знал, что это механическое устройство! Меня всякими кнопками да рычагами не обманешь!

— Как ты мог, Гектор! — упрекнул его Старейшина. — Согласно правилу номер шестьдесят семь, ни один горожанин не имеет права создавать механические устройства или пользоваться ими.

— Его тоже сожжем на костре! — крикнула миссис Морроу. — Кто-нибудь! Принесите еще хворосту!

Гектор набрал воздуху в легкие и крикнул толпе без малейших признаков робости в голосе.

— Никого не сожгут на костре! — заявил он решительно, когда Айседора как раз долезла доверху и присоединилась к Гектору в корзине управления. — Сжигать людей на костре — омерзительное занятие!

— Омерзительно твое поведение! — громко крикнул еще один Старейшина. — Дети убили Графа Олафа, а ты создал механическое устройство — вы все нарушили очень важные правила!

— Я не хочу жить в городе, где так много правил, — тихим голосом ответил Гектор. — И потом, тут так много ворон. Я улетаю отсюда и забираю с собой этих детей. Бодлерам и Квегмайрам пришлось пережить тяжелое время после смерти родителей. Город Почитателей Ворон должен был заботиться о них, а не обвинять в преступлениях и гнаться за ними по улицам.

— Но кто же будет делать для нас черную работу? — возмутился еще один Старейшина. — Кафе забито грязными вазочками из-под мороженого в горячем шоколаде.

— Будете делать черную работу сами, — ответил мастер, перегибаясь через борт и втаскивая Дункана в корзину. — Или делайте это по очереди, по справедливому расписанию. Ведь афоризм гласит: «Чтобы вырастить ребенка, целый город нужен», а не «Трое детей обязаны убирать за целым городом». Бодлеры, поднимайтесь наверх. Скорее покинем этих ужасных людей.

Бодлеры улыбнулись друг другу и начали взбираться по веревочной лестнице: Вайолет — первая, сжимая изо всех сил шершавые веревки, Клаус и Солнышко — вплотную за ней. Гектор повернул какую-то рукоятку и поднял летучий дом повыше, прежде чем горожане добежали до нижнего конца лестницы.

— Они удирают! — закричала одна из Старейшин, и ее вороноподобная шляпа закачалась от возмущения. Женщина подпрыгнула, пытаясь ухватиться за лестницу, но Гектор успел сманеврировать, так что летучее изобретение оказалось вне досягаемости. — Нарушители улетают! Капитан Люсиана, сделайте что-нибудь!

— И сделаю, будьте уверены, — со злобой откликнулась Капитан Люсиана и сбросила покрывало с предмета, который держала в руках. Бодлеры, добравшиеся до середины лестницы, посмотрели вниз и увидели большую, зловещего вида вещь с красным спусковым крючком и четырьмя длинными острыми гарпунами. — Не только у тебя есть механическое устройство! — крикнула она Гектору. — Мой дружок подарил мне особое ружье. В нем четыре гарпуна. Отлично будет стрелять по шарам!

— Ох, нет, нет! — Гектор заглянул через борт вниз, на карабкающихся по лестнице детей.

— Поднимай автономный летучий дом выше, Гектор! — закричала Вайолет. — Мы будем продолжать карабкаться.

— Наша Начальник Полиции использует механическое устройство?! — с изумлением воскликнула миссис Морроу. — Значит, она тоже нарушает правило номер шестьдесят семь!

— Представителям закона можно нарушать правила, — отозвалась Люсиана, целясь в летучий дом. — И потом, это исключительный случай. Нужно во что бы то ни стало заставить убийц спуститься.

В толпе началось замешательство, но Люсиана, улыбнувшись накрашенным ртом, нажала спусковой крючок, последовал резкий «щелк», а за ним громкое «вж-ж-ж!» — и один из гарпунов полетел прямо в гекторовское изобретение, но Гектору удалось проделать ловкий маневр, так что гарпун попал не в шар, а в металлический бак, висящий на боку одной из корзин, и проделал в нем большую дыру.

— Черт! — не выдержал Гектор, когда из дыры хлынула струя красноватой жидкости. — Там у меня был запас клюквенного сока! Бодлеры, торопитесь! Если она нанесет какой-то серьезный урон, мы все обречены!

— Мы торопимся как можем! — крикнул Клаус, но оттого, что Гектор взмыл еще выше, веревочная лестница так закачалась, что о быстром темпе не могло быть и речи.

Щелк! Вж-ж-ж! Второй гарпун взвился в воздух и поразил шестую корзину, отчего на землю посыпалось облако коричневой пыли, а вслед за тем — тоненькие металлические трубочки.

— Она попала в запас непросеянной пшеничной муки! — крикнул Гектор. — И в ящик с запасными батарейками!

— Сейчас я попаду в шар! — закричала Капитан Люсиана. — Сразу все окажетесь на земле, и мы вас всех сожжем на костре!

— Капитан Люсиана, — подал голос один из Старейшин, стоящий в толпе, — я не думаю, что вы имеете право нарушать правило, когда ловите тех, кто нарушает правила. Это лишено смысла.

— Правильно, правильно! — крикнул горожанин с другого фланга. — Почему бы вам не убрать гарпунное ружье? А после этого мы бы пошли в ратушу и устроили собрание Совета.

— Устраивать собрания неэтично! — послышался голос. Раздался грохот, как будто надвигалась еще одна громадная ягода, толпа расступилась, и сквозь толпу проехал Детектив Дюпен на мотоцикле, тоже лазурном под цвет пиджака. На лице его, наполовину закрытом темными очками, виднелась торжествующая улыбка, его голая грудь раздувалась от гордости.

— Как?! Детектив Дюпен тоже использует механическое устройство? — изумился Старейшина. — Не можем ведь мы сжигать на костре всех подряд.

— Дюпен не гражданин Г.П.В., — возразил другой Старейшина, — значит, он не нарушает правило номер шестьдесят семь.

— Но он едет прямо на людей, — сказал мистер Леско, — и он без шлема. Не очень-то он благоразумно себя ведет, точно могу сказать.

Детектив Дюпен пропустил мимо ушей возмущенное замечание мистера Леско относительно неправильной езды на мотоцикле и затормозил рядом с Капитаном Люсианой.

— Неэтично опаздывать. — Он щелкнул пальцами. — Но я покупал сегодняшний выпуск «Дейли пунктилио».

— Ваше дело не газеты покупать, — сказал один из Старейшин, неодобрительно тряся вороньей шляпой. — Ваше дело — ловить преступников.

— Правильно, правильно! — послышались голоса. В целом решительности у толпы явно поубавилось. Все-таки трудно быть разъяренным в течение всей второй половины дня. По мере того как ситуация усложнялась, жители Г.П.В. несколько растеряли свою кровожадность. Кое-кто даже опустил тяжелый факел, устав держать его все время кверху.

Но Детектив Дюпен не обратил внимания на такую перемену в настроении толпы.

— Оставьте меня в покое, болван в вороньей шляпе, — сказал он Старейшине и щелкнул пальцами. — А вот стрелять этично, Капитан Люсиана.

— Еще бы, — отозвалась Люсиана и задрала голову кверху, чтобы снова прицелиться. Однако автономный летучий дом был уже не одинок в небе. Из-за всей суматохи никто не заметил, что день подошел к концу, вороны Г.П.В. покинули центр и начали описывать круги перед тем, как отправиться ночевать на Дерево Невермор.

Вороны все прибывали, за несколько секунд небо закрыли тысячи и тысячи черных бормочущих птиц. Капитан Люсиана уже не видела Гектора и его изобретение. Гектор не видел Бодлеров. А Бодлеры Не видели вообще ничего. Веревочная лестница оказалась как раз на пути мигрирующих ворон, и дети попали в плотное окружение ворон Г.П.В. Птицы задевали их крыльями, перья запутывались в веревочной лестнице, и троице оставалось только держаться за лестницу как можно крепче.

— Бодлеры! — позвал их сверху Гектор. — Держитесь как можно крепче! Я собираюсь подняться еще выше, чтобы оказаться над воронами.

— Нет! — выкрикнула Солнышко, желая сказать нечто вроде «Не уверена, что это разумно, нам не уцелеть, если мы упадем с такой высоты».

Но Гектор не расслышал ее из-за нового щелк и вж-ж-ж! Бодлеры ощутили, что лестница резко дернулась, а потом закрутилась в густом от ворон воздухе с головокружительной быстротой. Тройняшки Квегмайры выглянули из корзины управления и сквозь толпу мигрирующих ворон заметили, что дело приобретает очень скверный оборот.

— Гарпун угодил в лестницу! — в отчаянии крикнула сверху Айседора своим друзьям. — Веревка разматывается!

И так оно и было. Поскольку вороны уже рассаживались по ветвям Дерева Невермор, небо над Бодлерами немного прояснилось, и они смогли разглядеть верхушку лестницы. В одной их толстых веревочных прядей они со страхом увидели торчащий гарпун, и в этом месте веревка медленно расплеталась. Это напомнило Вайолет, как, будучи совсем ребенком, она упросила маму заплести ей волосы в косы, чтобы походить на знаменитого изобретателя, чья фотография попалась ей в каком-то журнале. Несмотря на все материнские усилия, косы не желали сохранять свою форму и расплетались, как только их завязывали на концах лентами. Пряди волос медленно выкручивались из заплетенной косы, как сейчас выкручивались пряди веревки из веревочной лестницы.

— Лезьте скорей! — завопил Дункан. — Скорей!

— Нет, — тихим голосом сказала Вайолет, и повторила это слово еще раз, чтобы брат с сестрой расслышали ее. Все больше и больше ворон громоздились на дереве, и ничто не мешало Клаусу с Солнышком разглядеть хмурое лицо с отчаянием глядевшей на них Вайолет. — Нет. — Старшая из Бодлеров бросила еще один взгляд на разматывающуюся веревку и поняла, что им не долезть до корзины гекторовского автономного летучего дома. Это было так же невозможно, как пытаться заплести ей косы. — Ничего не выйдет. Если мы полезем дальше, мы скоро упадем и разобьемся насмерть. Остается спуститься вниз.

— Но… — начал было Клаус.

— Нет, — повторила Вайолет, и по щеке у нее скатилась слеза. — Ничего не выйдет, Клаус.

— Иойл! — выкрикнула Солнышко.

— Нет, — еще раз сказала Вайолет и посмотрела младшим Бодлерам прямо в глаза.

На миг все трое испытали чувство разочарования и отчаяния от того, что не могли присоединиться к своим друзьям, а потом начали спускаться по раскручивающейся лестнице сквозь полчища ворон, летящих в сторону Дерева Невермор. Когда Бодлеры спустились вниз на девять ступенек, веревка окончательно расплелась и дети приземлились на плоскую равнину несчастные, но невредимые.

— Гектор, опускайте ваше изобретение вниз! — крикнула Айседора. Снизу голос ее был едва слышен. — Мы с Дунканом перегнемся за борт и устроим живую лестницу. Еще есть время поднять Бодлеров!

— Не могу, — печально ответил Гектор, глядя вниз на Бодлеров, которые как раз поднялись на ноги и выпутывались из свалившихся веревок, а к ним, хлопая пластиковыми подошвами, уже шагал Детектив Дюпен. — Корабль не рассчитан на посадку.

— Должен же быть какой-то выход! — закричал Дункан.

Но автономный летучий дом как раз сделал рывок вверх.

— Мы можем залезть на Дерево Невермор, — предложил Клаус, — и с верхних веток запрыгнуть в корзину управления.

Вайолет покачала головой.

— Большая часть Дерева уже закрыта воронами, — возразила она, — да и летучий дом летит слишком высоко. — Она подняла лицо кверху и приставила ко рту ладони рупором, чтобы ее услышали друзья там, наверху. — Сейчас нам до вас не добраться! — крикнула она. — Мы постараемся догнать вас позже!

До них долетел голос Айседоры, такой тихий, что они еле расслышали ее слова из-за бормотанья устраивавшихся на ночлег ворон.

— Как вы сможете догнать нас позже? Мы уже высоко.

— Не знаю! — ответила Вайолет. — Но, обещаю, мы найдем способ!

— А пока получайте вот это! — крикнул сверху Дункан, и Бодлеры разглядели в руках у тройняшек их записные книжки, которые брат с сестрой высунули за борт. — Здесь все, что мы узнали про злодейский план Графа Олафа, и про тайну букв Г.П.В. и про убийство Жака Сникета. — И без того еле слышный голос Дункана задрожал, и Бодлеры поняли, что друг их плачет. — Это самое большее, что мы можем сделать!

— Подберите книжки, Бодлеры! — закричала Айседора. — Может, когда-нибудь встретимся!

Тройняшки Квегмайры бросили за борт записные книжки и крикнули Бодлерам: «До свидания!», но их прощальный возглас заглушили новое щелк! и новое вж-ж-ж! — это Капитан Люсиана выстрелила четвертым гарпуном. И с сожалением должен сказать, что долгая практика принесла свои плоды: гарпун попал именно туда, куда Люсиана и метила: острый гарпун, просвистев в воздухе, пронзил даже не одну, а обе записные книжки насквозь. Послышался громкий треск рвущихся обложек, и по воздуху разлетелись белые листки. Они заметались во все стороны, куда их с шуршанием отбрасывали крылья летящих ворон. Квегмайры издали отчаянный вопль и попытались крикнуть напоследок что-то важное, но гекторовский автономный летучий дом уже поднялся на такую высоту, что до Бодлеров донеслось только слабое «волонтер…», а затем летучий дом взмыл еще выше, и больше сироты уже ничего не слышали.

— Теспер! — выкрикнула Солнышко, что означало «Попробуем собрать как можно больше листков!».

— Если «теспер» означает «все пропало», тогда, значит, девчонка не так уж глупа, — проговорил Детектив Дюпен. Он как раз подошел к Бодлерам. Расстегнув пиджак и еще больше обнажив бледную волосатую грудь, он достал из внутреннего кармана сложенную газету и посмотрел с высоты своего роста на детей с таким видом, как будто это были три жука, которых он собирался раздавить. — Я подумал, что вам захочется прочитать «Дейли пунктилио». — Он развернул газету и показал заголовок: «Бодлеровские сироты на свободе!», что в данном случае означало «не в тюрьме». Под заголовком виднелись рисунки, изображавшие лица всех трех Бодлеров.

Детектив Дюпен снял темные очки, так как они мешали ему читать в угасающем свете.

— «Полиция пытается поймать Веронику, Клайда и Сьюзи Бодлер, — прочел он вслух, — которые бежали из тюрьмы Города Почитателей Ворон, куда их посадили за убийство Графа Омара».

Детектив Дюпен улыбнулся гадкой улыбкой и бросил газету на землю.

— Некоторые имена, конечно, перепутаны, — добавил он, — но всем свойственно ошибаться. Завтра, естественно, тоже выйдет специальный выпуск, и уж я постараюсь, чтобы все детали того, как Детектив Дюпен сверхэтично задержал общеизвестных Бодлеров, были переданы правильно. — Дюпен низко пригнулся к детям, так что они почуяли запах сэндвича с яичным салатом, который он ел за ланчем. — Само собой, — добавил он тихо, так чтобы его слышали только дети, — один из Бодлеров сумеет в последнюю минуту сбежать и будет жить у меня, пока наследство не станет моим. Вопрос о том, который Бодлер? Вы до сих пор не сообщили мне ваше решение.

— Мы не собираемся занимать наши мысли подобной идеей, Олаф, — с горечью сказала Вайолет.

— О нет! — вдруг вскричал один из Старейшин, показывая куда-то в сторону горизонта. Там, на фоне заката, Бодлеры увидели какой-то узкий длинный предмет, торчащий над землей, и порхающие над ним странички записных книжек. Это был последний гарпун Люсианы и кроме записных книжек он проткнул кое-что еще: пригвожденная к земле лежала одна из ворон Г.П.В., разевая от боли клюв.

— Вы нанесли вред вороне! — Миссис Морроу в ужасе уставилась на Капитана Люсиану. — Вы нарушили правило номер один. Самое главное правило!

— Подумаешь, это всего лишь глупая ворона. — Детектив Дюпен повернулся лицом к потрясенным горожанам.

— Глупая ворона?! — повторил Старейшина, тряся в гневе вороноподобной шляпой. — Глупая ворона? Детектив Дюпен, здесь Город Почитателей Ворон и…

— Стойте! — раздался вдруг из толпы голос. — Глядите! У него только одна бровь!

Детектив Дюпен, снявший темные очки, когда читал газету, сунул руку в карман пиджака и снова их надел.

— Мало ли у кого одна бровь, — сказал он, но толпа не обратила внимания на его слова, так как психология толпы брала верх.

— А ну-ка пусть снимет башмаки! — крикнул мистер Леско, и одна из Старейшин, опустившись на колени, ухватила Дюпена за ногу. — Если у него есть татуировка, мы сожжем его на костре!

— Правильно, правильно! — одобрила часть горожан.

— Обождите! — Капитан Люсиана положила ружье и в замешательстве оглянулась на Дюпена.

— И Капитана Люсиану тоже сожжем! — крикнула миссис Морроу. — Она ранила ворону!

— Зря мы, что ли, зажигали факелы! — закричал один Старейшина.

— Правильно, правильно!

Детектив Дюпен открыл рот, чтобы заговорить, и дети поняли, что он лихорадочно думает, как бы одурачить горожан Г.П.В. Но тут же он закрыл рот и лягнул Старейшину, которая держалась за его башмак. Толпа ахнула, со Старейшины слетела шляпа, сама она повалилась на землю, но не выпустила из рук дюпеновский башмак.

— У него там татуировка! — завопил один из Верхогенов, показывая пальцем на глаз, вытатуированный на левой щиколотке Детектива Дюпена, или, правильнее сказать, Графа Олафа. Граф Олаф с ревом бросился к мотоциклу и завел мотор.

— Прыгай, Эсме! — крикнул он Капитану Люсиане. Начальник Полиции улыбнулась и сняла шлем. Бодлеры увидели, что это и впрямь Эсме Скволор.

— Это Эсме Скволор! — закричал один Старейшина. — Она была шестым по важности финансовым городским советником, но сейчас она заодно с Графом Олафом!

— Я слыхала, что эта парочка встречается! — с ужасом прибавила миссис Морроу.

— Да, встречаемся! — хвастливо заявила Эсме. Она села на мотоцикл позади Олафа и швырнула шлем на землю, показывая, что соображения безопасности волнуют ее не больше, чем благополучие ворон.

— Пока, Бодлеры! — крикнул Граф Олаф, пуская мотоцикл сквозь рассерженную толпу. — Скоро я вас найду, если вас раньше не сцапает полиция!

Эсме хихикнула, и мотоцикл с ревом умчался по плоской равнине со скоростью, вдвое превышающей допустимую законом, так что в одно мгновение мотоцикл превратился в такое же пятнышко на горизонте, как и автономный летучий дом в небе. Толпа с разочарованием глядела вслед обоим негодяям.

— Нам их не догнать. — Одна из Старейшин нахмурила брови. — Во всяком случае без механического устройства.

— Ну и пусть, — отозвалась другая. — У нас есть дела поважнее. Скорее идемте все. Срочно несем ворону в ветеринарную клинику.

Бодлеры в изумлении переглянулись, когда горожане Г.П.В. осторожно вытащили из вороны гарпун и понесли ее в город.

— А нам что делать? — сказала Вайолет. Она обращалась к брату и сестре, но один из членов Совета услыхал ее и обернулся.

— Оставайтесь здесь, — приказал он. — Хотя Граф Олаф со своей бессовестной подружкой удрали, но вы-то все равно преступники. Мы вас сожжем на костре, как только вороне будет оказана медицинская помощь.

Старейшина поспешил вдогонку толпе, несшей ворону, и через минуту дети остались одни на плоской равнине в обществе шелестящих страничек из квегмайровских записных книжек.

— Давайте собирать, — сказал Клаус, нагибаясь и поднимая сильно пострадавшую страницу. — Они — наша единственная надежда на то, чтобы разгадать тайну букв Г.П.В.

— И победить Графа Олафа, — добавила Вайолет, шагнув к кучке листков, сбившихся вместе.

— Фелон! — заметила Солнышко, ползя за страничкой, на которой мелькнула нарисованная карта. Солнышко хотела сказать «И доказать, что мы не убийцы!».

Дети остановились, увидев валявшуюся на земле «Дейли пунктилио». На них из-под заголовка «Бодлеровские сироты на свободе» глядели собственные лица. Однако дети не чувствовали себя на свободе. Они чувствовали себя очень маленькими, оказавшись в одиночестве на пустынной окраине Г.П.В. и гоняясь за немногими уцелевшими страничками из записных книжек Квегмайров. Вайолет удалось поймать шесть страниц, Клаусу — семь, а Солнышко ухитрилась схватить девять, но многие из страниц оказались либо рваными, либо пустыми, либо смятыми ветром.

— Мы рассмотрим их позже. — Вайолет сложила страницы вместе и перевязала пачку своей лентой. — Отсюда надо скорее уходить, пока толпа не вернулась.

— Куда же мы пойдем? — задал вопрос Клаус.

— Бурб, — ответила Солнышко, желая сказать «Куда угодно, только прочь из этого города».

— И кто там о нас будет заботиться? — Клаус посмотрел вдаль, на пустынный горизонт.

— Никто, — отозвалась Вайолет. — Придется самим о себе позаботиться. Надо стать автономными.

— Как летучий дом, работающий на принципе нагретого воздуха, — добавил Клаус, — который перемещается и существует самостоятельно.

— Как я, — заявила Солнышко и неожиданно встала на ноги. Вайолет и Клаус ахнули от удивления, когда их младшая сестра сделала первые неуверенные шаги. Они пошли с ней рядом, готовые подхватить ее, если она не удержится на ногах.

Но Солнышко не упала. Она сделала еще несколько самостоятельных, автономных, шагов, а потом все трое стали рядышком и их длинные тени вытянулись перед ними на пустынной равнине, освещенной последними закатными лучами. Бодлеры посмотрели вверх и увидели крохотное пятнышко далеко и высоко в небе, где отныне Квегмайрам предстояло жить в безопасности вместе с Гектором. Потом они посмотрели вдаль, на равнину, по которой Граф Олаф умчался с Эсме Скволор, чтобы собрать своих сообщников и состряпать новый злодейский план. Дети оглянулись на Дерево Невермор, на котором с бормотаньем рассаживались вороны Г.П.В., готовясь провести там ночь, а потом они представили себе окружающий их мир и то, как в каждой семье скоро прочтут все про трех сирот в специальном выпуске «Дейли пунктилио». Бодлерам подумалось, что обо всех существах в мире кто-то заботится — обо всех, кроме них.

Но разумеется, дети могли заботиться друг о дружке, как заботились до сих пор, с того ужасного дня на пляже. Вайолет, Клаус и Солнышко обменялись взглядом и сделали глубокий вдох, собирая все свое мужество, чтобы встретить удары грома среди ясного неба, которые, как они догадывались (и догадывались, увы, справедливо), поджидали их впереди. А затем автономные, иначе говоря, самостоятельные бодлеровские сироты сделали первые свои шаги вон из города, в сторону последних лучей заходящего солнца.

Телеграфная компания Вестерн Плюнион

Телеграмма от Л.С. за счет издательства Харперколлинз


Моему любезному издателю


Прошу простить мне слово «точка» в конце каждой фразы ТОЧКА Телеграмма — самый быстрый способ послать сообщение из сельской лавки «Последний Шано, а точка в телеграмме дает понять, что фраза окончена ТОЧКА Когда в следующий раз Вас пригласят на вечеринку, наденьте Ваш третий по элегантности костюм и сделайте вид, что посадили на него пятно ТОЧКА На следующий день отнесите костюм в чистку ТОЧКА Когда придете за ним, вместо костюма получите бумажный мешок с моим полным отчетом под названием „Лютая лечебница“ (описывающим все, что пришлось пережить бодлеровским детям в этом округе) плюс динамик, одну из ламп, ошибочно врученных Хэлу, и лопнувший воздушный шарик в форме сердца ТОЧКА К этому я прилагаю эскиз ключа от Хранилища Документов, чтобы помочь мистеру Хелквисту при иллюстрировании книги ТОЧКА Помните, вы моя последняя надежда на то, что история бодлеровских сирот будет наконец рассказана широкой публике ТОЧКА

Со всем должным почтением

Лемони Сникет

Р.S. Костюм будет вам прислан по почте позднее ТОЧКА

Примечания

1

Насмешка автора: английское «punctilio» означает «точность до мелочей». (Здесь и далее прим. Перев.)

2

Лемони Сникет использует слово из знаменитого стихотворения Эдгара По «Ворон», в котором вещая птица повторяет «Невермор» — «Никогда»

3

Герой знаменитой книги Франсуа Рабле; великан, неимоверный толстяк и силач.

4

Наоборот (фр.).

5

Имеется в виду «Алиса в Стране чудес» Льюиса Кэрролла.

6

Сникет имеет в виду широко употребляемое выражение «дежа вю» — «уже виденное» (от фр. Vu).


home | my bookshelf | | Гадкий городишко |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 14
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу