Book: Коровка, коровка, дай молочка



Коровка, коровка, дай молочка

Анатолий Семёнов

КОРОВКА, КОРОВКА, ДАЙ МОЛОЧКА

Глава первая

1

Никогда не забыть Галине Максимовне Верхозиной того страшного дня, когда надёжно шелестящий под колёсами «газика» лёд, припорошенный свежевыпавшим снежком, вдруг надломлено хрустнул и покрылся уродливыми трещинами, из которых хлынула чёрная глубинная вода. Автомобиль забуксовал и ощутимо быстро начал уходить вниз. Муж Павел Петрович рванулся с перекошенным лицом к жене, беспамятно прижавшей к груди закутанного в одеяло ребёнка, и, навалившись на её ноги, дрожащими руками сумел-таки распахнуть уже чиркающую по льду дверцу. Автомобиль, кренясь, на мгновение застыл, и этого кратчайшего мига хватило на то, чтобы Павел Петрович вытолкнул жену с ребёнком наружу. Галина Максимовна упала боком на заснеженную кромку, к счастью оказавшуюся достаточно крепкой, и отчаянно поползла к берегу, одной рукой придерживая ребёнка, другой отталкиваясь ото льда.

Берег был крутой, но чуть ниже по течению — буквально в нескольких шагах — ложбинка, и Галина Максимовна все с той же поспешностью и тяжёлой, до хрипоты, одышкой, увязая в глубоком сугробе, поднялась по ложбинке наверх и только теперь оглянулась и увидела в том месте, где провалилась машина, всплывающие мелкие осколки льда. Вдруг громко и утробно булькнули пузыри, и стало тихо-тихо. Казалось, успокоился и ребёнок, но он просто закатился в крике. Озираясь по сторонам, Галина Максимовна искала и нигде не видела мужа. На заснеженной поверхности реки виднелись лишь чёткие следы от протектора, которые уводили в большой неровный овал воды, где громоздился прибитый быстрым течением ворох наломанного льда. Галина Максимовна, глядя на взломанный лёд, вспомнила как там, между торосов, последний раз булькнули пузыри, и в этот миг волосы встали дыбом и зашевелились под белой пуховой шапочкой, причём ощущение было совершенно явственным, словно чьи-то невидимые руки наспех поправили причёску. По всему телу забегали мурашки, а ноги сделались как ватные. Галина Максимовна широко открыла глаза, рот перекосился и так и остался на несколько мгновений открытым. Она не голосила, не кричала, не звала на помощь (это было бессмысленно — вокруг на несколько километров ни жилья, ни людей). Она просто удивилась, что такие вот ощущения могут возникнуть одновременно во всём теле, от макушки головы до пят, и что после них вовсе и не хочется ни плакать, ни кричать, ни звать на помощь, а хочется уяснить до конца, что происходит вокруг и в себе самой.

Пребывая в этом совершенно необычном состоянии страха, удивления и желания понять до конца все, она долго ещё ходила с ребёнком на руках по берегу, стояла напротив того места и машинально качала плачущего сына. Понимала, что ждать больше нечего, и всё-таки стояла, пока было терпимо. Её мокрое пальто и подмоченное одеяло, в которое был закутан сынишка, быстро замёрзли и затвердели. Внутри валенок была вода, а снаружи они покрылись инеем, и ноги тоже замёрзли. Все тело начинало дрожать. Галина Максимовна, вспомнив о сыне, склонилась над ним:

— Несчастье-то какое, Витенька!

Дорога была несколько выше по течению, и Галина Максимовна пошла вдоль берега. В валенках хлюпала застывшая вода, колени и ноги ныли от холода, подол замёрзшего пальто поднялся коробом, и полы стучали друг о друга как деревяшки.

Вышла на дорогу. Малыш все ещё не мог успокоиться. Села на снег, сняла перчатки, кое-как окоченевшими пальцами расстегнула верхние пуговицы пальто; подняла до самой шеи шерстяную кофту, и опять же с превеликим трудом — совершенно не слушались пальцы — вынула из лифчика грудь и дала малышу. Сынишка зачмокал губами, закрыл глаза и успокоился. Галина Максимовна запахнула его в пальто и, едва поднявшись со снега, дрожащая, с подкашивающимися коленями, как пьяная, пошла дальше по накатанной машинами снежной колее в сторону своего села, до которого осталось ещё около пятнадцати километров.

Сумерки сменились вечерней мглой. Темнота сгущалась. На небе высыпали звёзды. Галина Максимовна замёрзла ещё сильнее. Попробовала прибавить шаг, но тут же поскользнулась, упала и снова растревожила ребёнка.

Баюкая сына неузнаваемо-жалобным заунывным тихим голосом и покачивая его на ходу, Галина Максимовна изредка останавливалась, прислушивалась — не идёт ли где какая-нибудь машина — она рада была бы не только попутной, любой встречной, но вокруг стояла мёртвая тишина. Слышен был лишь скрип обледеневших валенок, когда Галина Максимовна переступала с ноги на ногу или шла дальше.

Вокруг на многие километры простиралась голая степь. Лишь кое-где по обочинам дороги стояли сонные, покрытые куржаком, корявые кусты боярышника и невысокие, с поникшими ветвями, берёзки.

Галина Максимовна сгорбилась под тяжестью — сыну было уже девять месяцев, и весил он немало. Смуглое, худощавое, озабоченное лицо её осунулось и на нём появилось выражение, какое бывает у людей, знающих исключительно что-то важное и ищущих достойного человека, с кем можно было бы этим поделиться.

Больше она ни разу не останавливалась до тех пор, пока не выбилась из сил. Вода из валенок каким-то образом испарилась — больше не хлюпала, — но боль в ногах была нестерпимая, и Галина Максимовна, сев на снег у обочины дороги и положив рядом уснувшего ребёнка, сняла левый твёрдый, как колодка, валенок, который тёр обмороженную ногу особенно больно, зубами сняла перчатки, затем нагнувшись, сбросила мокрый тонкий шерстяной носок и стала отогревать пальцы ноги скрюченными от холода руками. Дула в ладони и снова жала ими голые побелевшие пальцы ног. Боль от этого только обострялась. Заплакал ребёнок. Он плакал не очень громко, но со стонами и навзрыд, будто его жестоко обидели, и Галина Максимовна, наскоро обувшись, подняла его, стряхнула снег с одеяла и, прижав к себе, запахнула в пальто. Сын ещё несколько раз жалобно пискнул и затих.

В этот раз едва удалось подняться. В ослабевшее, дрожащее от холода тело словно вонзались сотни иголок, и Галина Максимовна, собрав последние искорки воли, сделала несколько шагов и больше не могла. После отдыха боль в ногах стала ещё сильнее и с каждым новым движением становилась нестерпимой. Галина Максимовна опустилась на колени, села на пятки и, склонив чуть-чуть вперёд голову, сидела так недвижимая около четверти часа, прислушиваясь к тишине и своему тяжёлому дыханию. Потом на коленях же, выставив вперёд замёрзшие полы пальто, которые при движении скребли снег как два пехла и не мешали двигаться, отползла к обочине дороги, разгребла одной рукой сугроб, положила в ямку ребёнка, легла рядышком так, чтобы теплом своей груди защищать его от холода сверху, а с боков стала засыпать его и себя снегом. Она легла возле самой колеи, так что любой проезжий мог задеть её колесом и не проехал бы мимо.

Мучительный холод пронизывал Галину Максимовну, и она дрожала всем телом. Потом дрожь прошла, и она стала засыпать.

2

По дороге медленно шёл самосвал, ярко освещая путь фарами и покачиваясь на ухабах. Мотор на малой скорости подвывал то громче, то слабее. В кабине самосвала двое — шофёр и пассажир. Пассажир — сухощавый мужик лет сорока — не так давно был острижен наголо. Это хорошо заметно, так как замызганная чёрная шапка с суконным верхом сдвинута на макушку.

— Что-то ты молчишь все да молчишь, — молвил шофёр. — Сказал бы хоть слово. Я специально беру пассажиров, чтоб не уснуть за рулём.

— А чего говорить-то?

— Ну, скажи хотя бы откуда и куда путь держишь, — шофёр прищурил в улыбке глаза.

— Оттуда, — с иронией произнёс пассажир и усмехнулся. — Из мест не столь отдалённых.

— Это я понял, когда ты ещё голосовал на дороге… Куда едешь-то?

— Домой. К матери.

— Жены нет что ли?

— Поговорку такую слышал? — сорок лет жены нет и не будет.

— Не так говорят.

— А как?

— Тридцать лет — жены нет и не будет. Сорок лет — квартиры нет и не будет. Пятьдесят лет — ума нет и не будет.

— Ага… Это как раз про меня. Ни ума, ни жены, ни квартиры.

— Чего ты так на себя? Зачем добровольно в дураки-то?

— Умный был бы, не сидел бы.

— Ну, как сказать, — возразил шофёр. — От тюрьмы и от сумы не зарекайся… Много и умных людей там побывало. Ты из какой породы? В законе? Или как?

— Я беспородный. Как шавка.

— Что это? — вдруг спросил шофёр, уткнувшись в ветровое стекло. — Человек что ли лежит?

— Точно, — сказал пассажир, всматриваясь. — Баба лежит. Тормозни.

Самосвал остановился.

Оба выскочили из кабины и подошли к женщине.

Шофёр тронул её за плечо. Она чуть шевельнулась. Шофёр стал трясти её. Она с трудом подняла голову.

Пассажир вздрогнул, схватив с шумом воздух, как будто его ударили кулаком поддых. Уставился на женщину. Вдруг резко схватил её за плечи, поставил на ноги и встряхнул.

— Галина! — крикнул он. — Это ты?! Ты почему здесь?

— Смотри, — сказал шофёр. — Там ребёнок ещё… Вон, в снегу. Закутанный в одеяло.

— Галина! — кричал мужик. — Ты меня не узнаешь? Это я, Афанасий!

Женщина беспомощно свалилась ему на грудь.

— Давай, забирай ребёнка и — в кабину, — сказал Афанасий. Сам подхватил женщину за талию и потащил волоком к машине.

Вдвоём подняли её в кабину, усадили на сиденье. Шофёр положил ей на колени ребёнка.

— Крепче держи его, — сказал шофёр. — Парень у тебя или девка? Парень… Ну вот, держи крепче.

— Рук… не чую, — всхлипнула женщина. Афанасий взял ребёнка.

— Знакомые? — спросил шофёр.

— Соседи, — ответил Афанасий, раскрывая одеяло. — Рядом живём.

Ребёнок закряхтел и захныкал. Афанасий снова укутал его.

— Что это всё значит? — шофёр удивлённо смотрел на ребёнка и на женщину. — Почему они здесь?

— Ой, мать твою! — завопил Афанасий. — Что да почему. Давай разворачивай обратно. Скорее! В районную больницу!

Шофёр послушно развернул самосвал.

— Жми на всю катушку! — кричал Афанасий. Старый самосвал, бренча и лязгая железным кузовом, набрал скорость и помчался по степи.

Афанасий положил плачущего ребёнка на сиденье. Прижал его слегка для надёжности коленом и стал растирать женщине лицо и шею своей суконной шапкой. Тёр старательно… Расстегнул у неё пуговицы пальто и кофты. Начал растирать грудь. Ближний к Афанасию сосок, плохо заправленный в бюстгальтер на холоде, когда женщина кормила ребёнка, выскочил наружу. Афанасий словно не замечал этого. Продолжал мять и тереть грудь теперь уже не столько своей шапкой, сколько ладонью.

— Ты что делаешь? — сказал шофёр, косясь на голую грудь женщины.

— Заткнись! — рявкнул Афанасий, сверкнув глазами.

Афанасий заправил вывалившуюся грудь в бюстгальтер и стал застёгивать пуговицы.

Женщина, закрыв глаза и откинув голову на спинку сиденья, была ко всему безучастна.

3

Ясным морозным утром Афанасий вошёл в посёлок. Из печных труб белыми султанами поднимался кверху. дым.

Вот и дом родной. Афанасий открыл калитку. Навстречу ему бросилась, повизгивая и повиливая хвостом, небольшая дворняжка.

— А, Шарик! — сказал Афанасий. Нагнулся и погладил собаку между ушей. — Не забыл меня…

На порог вышла Марфа Николаевна Бобылева в фартуке. Простоволосая и без верхней одежды.

— Явился не запылился, Лебёдушка. Беспутная твоя головушка.

Афанасий оставил собаку, поднял на старуху усталые глаза.

— Чего так рано? — спросила Марфа Николаевна. — Тебе ещё год сидеть.

— Выпустили досрочно. За ударный труд и примерное поведение.

— Чего не написал-то?

— Хотел обрадовать тебя. Вот и приехал неожиданно. А тут по дороге ещё одна неожиданность… В голове не укладывается. — Афанасий вздохнул и покачал головой.

— Чё такое? — насторожилась хозяйка.

— Горе в нашем селе, мать. Пойдём в избу. Марфа Николаевна уставилась на сына. Афанасий прошёл в дом. Следом за ним — озабоченная старуха.

4

И разнеслась по селу новость — утонул механик гаража Павел Петрович Верхозин. Столь невероятное среди зимы происшествие и нелепая гибель здорового молодого мужчины, которому жить бы да жить, потрясли всех от мала до велика.

Наталья Сорокина была дома одна, — муж рано ушёл на работу, сына только что накормила и отправила в школу, — и собралась сама позавтракать, когда к ней ворвалась соседка Анисья Пустозерова и с порога объявила новость. Наталья вскрикнула и уронила в тарелку ножик, которым хотела разрезать огурец.

— Когда? Где? — спросила она, выпучив глаза и вставая из-за стола.

— Вчера вечером. Вместе с машиной. Говорят угодил в полынью.

— Ой, какой ужас! Неужели он не видел?

— Кабы видел, так наверно не заехал бы в неё.

— Господи, — прошептала Наталья, — трое ребятишек… Как же это? — заехать в полынью… Он что, ослеп что ли?

Наталья подошла к вешалке и наспех стала одеваться.

— Пойдём в контору, — сказала она.

Женщины вышли на улицу и, вздыхая и охая, направились к конторе леспромхоза.

Павел Петрович не был им ни сват, ни брат, но они хорошо знали его с детства, уважали за трудолюбие, смекалку и особенно за мастеровитость, и знали за ним эти качества не понаслышке, а видели собственными глазами как быстро и ловко он устранял любую поломку в механизмах. Однажды, — в то время он заведовал мастерскими в колхозе, а они обе работали доярками на молочной ферме, но уже года два как бросили это дело и занялись собственными огородами и торговлей, — однажды целый день не было воды на ферме: сломался двигатель, подающий воду в автопоилки, и целая бригада мужчин, среди них были и механизаторы, провозились с ним весь день и никто не мог отремонтировать. Шумно было в тот день на ферме. Надсадно мычали коровы, без конца тыкаясь мордами в пустые поилки, и от этого стоял сплошной рёв, вдобавок кричали доярки, ругались бригадир и председатель, и весь этот тарарам продолжался до тех пор, пока не вернулся из райцентра Верхозин — он ездил туда по поводу запасных частей для ремонта комбайнов. Павел Петрович за полчаса отремонтировал движок, и вода пошла, и с той поры он стал любимцем доярок и для них самым уважаемым в селе человеком. После этого случая, если что-нибудь не ладилось на ферме с механизмами, доярки приглашали его, и он никогда не отказывал.

Жил Павел Петрович недалеко от фермы, и шефство над ней, которое установилось как-то само собой, не было ему в тягость. Оно продолжалось несколько лет, пока в колхозе не сменилось руководство. С новым председателем Верхозин не поладил, бросил заведывание мастерскими и устроился шофёром в леспромхоз, который из года в год расширял свою производственную базу здесь же, в посёлке.

Шофёрил он недолго, меньше года. Директор леспромхоза знал его раньше и при первой возможности отправил на шестимесячные курсы автомехаников. После их окончания Павел Петрович снова вступил в руководящую должность, а в этом году уже учился на первом курсе заочного отделения автодорожного техникума, и вот — такая глупая смерть.

… Женщины подошли к конторе. Там уже толпился народ. Лица у всех озабочены и серьёзны.

Шофёр леспромхоза Алексей Тигунцев стоял в центре толпы. Его окружили плотным кольцом и слушали.

Подошёл председатель профкома Иван Васильевич Дементьев. Народ расступился, пропуская Дементьева.

— Сейчас я был у Афанасия, — сказал Тигунцев. — Узнавал подробности. Страшное дело… Павел Петрович сделал ошибку, свернул с дороги, которая идёт через реку.

— А почему он свернул? — спросил Иван Васильевич.

— Вроде бы не мог подняться с реки на крутой берег, — ответил Алексей. — Там крутизна-то о-ё-ёй! Забуксовал, а пятиться назад и разгоняться на полную скорость не стал. Жену с ребёнком боялся, наверно, зашибить. У берега намёрзли какие-то бугры. Я сам видел, по той дороге часто езжу. Шибко-то в том месте разгоняться опасно — это точно. Словом, Павел Петрович вниз поехал, по реке вниз — искать пологий подъем, и… — Алексей тряхнул головой и умолк.

— Нашёл себе могилу, — вздохнула Анисья.

— Не понятно, что там за лёд — «газик» провалился, — сказал кто-то из толпы. — Трактора везде по льду ходят, а «газик» провалился.

— А что тут понимать, — ответил смуглый, похожий на цыгана Иван Мартынов, водитель служебного автобуса. — В полынью угодил. Она всего несколько дней как замёрзла. А позавчера снежок был — запорошило. Знаю я ту полынью. Она чуть ниже переезда.

— Где это чуть ниже? — спросил мужчина в собачьих унтах, стоявший напротив Мартынова.

— Да не больше километра. Её с дороги видно было, пока она не замёрзла.

— Ничего себе — чуть!

— Ты знаешь то место, где полынья? — спросил Дементьев Ивана Мартынова.

— Слава Богу! Почти каждый день езжу.

— Завтра здесь будет милиция, водолазы. Поедешь с ними.

Дементьев пошёл в контору, и люди стали расходиться.

5

Несколько женщин шли по улице.

— Жалко-то как их, господи боже мой! — сказала Анисья.

— Кто из них старшая? — спросила одна из женщин.

— Нинка старшая, — ответила Наталья.

— Сколько же ей лет?

— Лет четырнадцать.

— Меньше, — поправила Анисья. — Она с Генкой, моим племянником, в один класс ходит. Тому — двенадцать и, наверно, ей — двенадцать. Просто бойкущая, потому и кажется старше.



— А Любке сколько?

— Во второй класс ходит.

— Значит, восемь — не больше.

— Горе-то какое, — вздохнула Наталья. — Зачем они ездили в райцентр? Чего там забыли? Да ещё с ребёнком.

— Так они его специально возили, — сказала Анисья. — К детскому врачу. Захворал.

— М-м… Лечиться ездили.

Так с разговорами, женщины незаметно подошли к дому Верхозиных и поняли, что соболезнующих там больше чем достаточно. Калитка ограды то и дело хлопала. Люди, в основном женщины и дети, заходили и выходили.

В доме в это время была Любкина учительница Антонина Трофимовна. Она собирала обеих сестёр в интернат, который выстроили недавно при школе — небольшой, мест на сорок, для ребятишек из отдалённых таёжных деревень. Всё необходимое было уложено в чемодан, но сестры не спешили покинуть дом. Старшая молча вынимали из одного отделения портфеля завёрнутые в старенькие газеты, запачканные чернильными пятнами, учебники и старательно укладывала в другое отделение. Некоторые туда не помещались, и она снова их толкала в первое отделение или клала на стол и склонялась над портфелем все ниже и ниже, избегая встречаться взглядом с кем-нибудь из присутствующих. Антонина Трофимовна помогла ей втиснуть все книжки, закрыть сильно разбухший портфель и стала одеваться.

— Пора, Нина, пора, — сказала учительница. — Там вовремя будете есть, учить уроки. А что ж тут одни? Рано ещё самостоятельно жить.

Женщины шептались между собой, вздыхали и, соглашаясь с учительницей, кивали головами.

Старшая прошла от стола к вешалке и сняла своё пальто и сестренкино. Своё не торопясь надела, а сестренкино положила перед ней на диван. Младшая стояла в углу за диваном, как и старшая была подавлена внезапностью и необычностью того, что происходило в их доме, и всё время стояла не шевелясь и опустив глаза, но когда ей подали пальто, демонстративно отвернулась.

— Люба, что же ты? — ласково сказала Антонина Трофимовна и, наклонившись, погладила её тёмные коротко подстриженные волосы.

— К маме хочу, — еле слышно произнесла девочка и насупилась, склонив голову ещё ниже.

— Мама далеко, в больнице, и не скоро вернётся. Давай я помогу тебе, — Антонина Трофимовна взяла с дивана пальто и стала одевать свою ученицу.

В этот момент кто-то возле дверей заплакал навзрыд. Все обернулись и увидели Аню Белькову, секретаршу директора леспромхоза, — девушку лет двадцати. Рыдания, верно, вырвались у неё неожиданно, и она, испуганно зажав рот рукой, выскочила, давясь плачем, на улицу. Женщины заволновались, захлюпали носами и постепенно одна за другой запричитали и заголосили на все лады. Антонина Трофимовна не успела застегнуть девочке все пуговицы, не выдержала и пошла в соседнюю комнату, где никого не было, на ходу вынимая из кармана пальто носовой платок. Слившийся воедино душераздирающий детский вопль застал учительницу уже в комнате, и она опустилась на первый попавшийся стул и закрыла лицо платком.

Нинка, обняв сестру, вопила громче всех.

И младшая скулила как собачонка.

И началось.

Кому невмоготу было, спешили на улицу вслед за девушкой и уходили куда-нибудь подальше, чтобы не видеть ничего этого или поплакать отдельно; оставшиеся садились на диван и, закрыв лицо руками, ревели принародно, как на похоронах, или, отвернувшись и вздрагивая всем телом облокачивались на стену там же, где стояли; кое-кто суетился, пытаясь успокоить народ; соседка Марфа Николаевна Бобылева взяла под руку одну слабонервную женщину и увела отпаивать водой в соседнюю комнату, где тихонько сидела на стуле, вытирая лицо платком, Антонина Трофимовна. Она вдруг решительно поднялась со стула, вышла в прихожую, где толпился народ и стояли заплаканные девочки.

… Народ вышел на улицу. Те, кому было по пути, сопровождали девочек и учительницу. Следом шли ребятишки, отдавая по очереди друг другу чемодан и тяжёлые портфели.

На крыльце интерната поджидали учительницу с детьми преподаватель истории Виталий Константинович Завадский и председатель профкома леспромхоза Иван Васильевич Дементьев.

— Оплату за интернат возьмём на себя, — сказал Иван Васильевич, обращаясь к Завадскому. — Если нужно купить дополнительно две кровати, постели или ещё там чего, мы сегодня же сделаем.

— Ничего не нужно, — ответил Завадский.

— Ну смотри. Ты мужик серьёзный. Тебе виднее.

6

Наталья Сорокина и Анисья Пустозерова с красными заплаканными глазами и с выражением на лицах искреннего сочувствия прошли вместе со всеми ещё немного и свернули на свою улицу.

— Хозяйство-то без присмотра осталось, — сказала Наталья. — Куры, утки, индюки…

— Поросёнок, — добавила Анисья.

— Кто за ними ходить будет?

— Лебёдушка.

— А, Марфа Николаевна!.. Попросили её или как?

— Говорят, сама вызвалась.

— Там хлопот много. Одной птицы полон двор.

— Ничего. Рядом живёт. Управится как-нибудь. Где Афанасий поможет… Слыхала, Афанасий вернулся?

— Слыхала… Бедная Марфа! Пожила маленько спокойно. Начнётся опять маята…

7

В поселковой чайной, за столом, заставленной посудой, Афанасий Бобылев и шофёр служебного автобуса Иван Мартынов. Под столом возле ног — пустая бутылка из-под водки. Афанасий — небритый, неряшливо одетый — горестно покачал головой:

— Как же он не знал про полынью-то?

— А откуда ему знать! — Иван, размахивая руками, громко доказывал: — Всегда ездил в объезд, через мост, а тут дёрнуло напрямую. Домой торопился. — Тут Иван взглянул в окно: — Во! Глядика-ка! — вдруг произнёс он. — Девчонок в интернат ведут.

Афанасий уставился в окно, увидел шествие. Кое-как поднялся, вышел из-за стола и поплёлся на улицу. Идёт, пошатываясь из стороны в сторону. Ноги заплетаются. Но всё-таки настиг шествие у самого интерната. Обратился к Завадскому:

— Я хочу забрать девчонок к себе. Они будут жить у меня.

Завадский изменился в лице, но промолчал. Дементьев спустился на ступеньку, закрыл собой Завадского.

— Афанасий, не шуми. Выпил так веди себя прилично. А то быстро усмирим.

— А я сказал, девчонки будут жить у меня!

— Где у тебя они будут жить? В твоей избушке на курьих ножках? Тесно у тебя. Да и вообще нельзя.

— Почему это — вообще нельзя? Я что, прокажённый?

— Нельзя да и все. — Дементьев повернулся к учительнице: — Устраивайте девочек, Антонина Трофимовна.

Афанасий упрямо, как бык, нацелился сначала на учительницу, потом на сестёр. Заплаканные девочки, посмотрев на него, решительно скрылись за дверью. Следом за ними пошла Антонина Трофимовна и ребятишки с портфелями и чемоданом.

— Ты мне ответь, Иван Васильевич, — почему нельзя? — Афанасий уставился теперь на Дементьева.

— А кто ты им? Родственник? — спросил Дементьев.

— Родственник, — с вызовом ответил Афанасий.

— И по какой линии? — улыбнулся Дементьев.

— По той самой! — Афанасия вывела из себя начальственная снисходительная улыбка, и он закричал: — Что ты лезешь в душу? Чего пристал? Родственник — не родственник? Буду родственник! Я удочерю их!

— Вот даже как! — удивился Дементьев. — А ты Галину Максимовну спросил? Она согласна?

— Спросил, — ответил Афанасий. Он резко переменил агрессивный тон на дружелюбно-ироничный: — Согласна.

— Врёт, — сказал Завадский. — В наглую врёт.

— Ежу ясно, что врёт, — сказал Дементьев. — Иди домой, Афанасий, проспись.

— Нет, ты мне скажи, Иван Васильевич, — домогался Афанасий. — Почему мне, по-соседски, по-дружески нельзя приютить осиротевших детишек, если моя душа просит этого? Ведь я же хочу, чтоб им было лучше… Чтоб жили по-домашнему… Правильно?

— Правильно, — кивнул Дементьев. — Я ценю твой благородный порыв. И хвалю за это. Но у тебя им лучше не будет. Во-первых, тесно. Я уже сказал об этом. И кроме того… — Дементьев окинул взглядом Афанасия. — К тебе часто будет ходить участковый. Девочки могут спросить, зачем он ходит. Не станешь же объяснять им, что под надзором милиции. Объяснишь одно — это породит новые вопросы: почему под надзором? почему сидел? где сидел? И так далее. Лагерные рассказы — развлечение не для детей. В общем, сам понимать должен. И давай закончим этот разговор.

— А-а-а!.. Разговаривать не хошь. Упрятали, осудили невиновного. А теперь и разговаривать не хошь?

— Не надо! — Дементьев выставил вперёд ладонь. — Тебя судили народным судом.

— Да. Судили, — вздохнул Афанасий. — Но ты ведь знаешь меня, Иван Васильич, не первый год. Знаешь, что я чужого не возьму. Пусть сгниёт у меня под ногами, но никогда чужого не возьму. А то, что нашли у меня точно такие же сети, какие украли со склада, так я объяснял всем тыщу раз: привёз из города. А следователь, этот осел вислоухий, одно твердит: упёр со склада. И ещё поджёг склад, чтоб замести следы. Да не поджигал я ничего.

— Не ты воровал. Не ты поджигал. А четыре года за что получил?

— Да, — тряхнул головой Афанасий. Добавил тихо и деловито: — Я сидел. Но зря. Потому что следователь заставил подписать фальшивый протокол.

— Как это — заставил? — усмехнулся Дементьев, оглядываясь по сторонам. — Ты что? — Иван Васильевич постучал себя по голове. — Совсем ума лишился. Чокнулся что ли?

— А вот когда тебя, Иван Васильевич, посадят ни за что ни про что… Да следователь начнёт лупсовать по башке футбольным мячом, набитым тряпками, да бить головой о сейф, и ты чёкнешься.

— Но-но!.. Ври да не завирайся.

Дементьев опять огляделся по сторонам, явно не желая, чтобы были свидетели этого разговора. Обратился к Афанасию:

— Злобу водкой не заглушишь. Выпил и плетёшь не весть что. Иди домой.

Афанасий уставился на Дементьева, будто хотел возразить:

— Да, — произнёс он, наконец, и уронил голову на грудь. — Счас я выпивший. Но не из-за этого. А потому что у меня горе. Друг утонул. Погиб… Он мне был не просто сосед, а друг.

— Ладно, Афанасий. Иди.

— Давай девчонок сюда, и я пойду вместе с ними домой.

— Девочек вы не получите, — твёрдо сказал Завадский, выйдя вперёд. — Вопрос исчерпан.

— Ишь ты!.. Ишь ты! — осклабился Афанасий. — Ну, ладно. Историк хренов. С тобой у меня разговор особый.

— Не о чём мне с вами разговаривать.

— Э не-ет! Шалишь! — Афанасий погрозил пальцем. — Есть! Есть о чём побалакать. Есть! Поговорим… когда-нибудь. — Я ведь знаю, как ты смотришь на Галину. Рад, небось, что она овдовела… А? Че вытаращил зенки-то?.. Девчонок-то чего забрал в интернат? На вороных хочешь подъехать? Да?..

Завадский побледнел. Двинулся на Афанасия.

— Повтори что сказал.

— Ох! Ох! — усмехнулся Афанасий. — Глядите-ка на него! Наступает. Испугать хочет.

— Повтори, сволочь, что сказал!

— Да не пуга-ай! Не пуга-ай! Не боюсь я тебя. Сам сволочь! Тебе не о бабах надо думать. Место на кладбище…

Афанасий не договорил. Завадский резким ударом сбил его с ног. Афанасий кувыркнулся в сугроб. Кое-как поднялся. Потряс головой.

— Ладно. Поговорим в другой раз.

— Поговорим, — ответил Завадский.

Дементьев испуганно озирался по сторонам. К счастью поблизости никого не было.

Афанасий повернулся и, слегка пошатываясь, пошёл по улице прочь от интерната.

8

На следующий день на берегу реки тарахтел трелёвочный трактор, вытягивая из воды с помощью длинного троса затонувший «газик». Когда «газик» был уже на берегу, сотрудники милиции и рабочие с пешнями и совковыми лопатами с опаской подошли к машине. Все дверцы были закрыты. И только одна правая передняя покачивалась из стороны в сторону при каждом рывке трактора. Трактор остановился и приглушил мотор. Старший по званию с погонами капитана милиции заглянул внутрь.

В машине — пусто, сыро, смрадно.

— А утопленник где? — спросил капитан, обращаясь к бригадиру водолазов — высокому плечистому парню лет двадцати пяти.

— А я откуда знаю! — ответил бригадир, снимая с себя скафандр. — Ниже по течению где-нибудь.

Капитан пристально смотрел на водолаза, но тот никак не реагировал, продолжал стягивать с себя резиновый скафандр.

К капитану подошёл участковый уполномоченный старший лейтенант Замковский.

— Подпиши.

— Чего?

— Акт.

— Чего подпиши? Человека-то искать надо.

— Где искать? Кто его сейчас найдёт? Подо льдом-то, — сказал Замковский. — Я пишу вот — утопленника нет в машине. Подписывай. Чего тут тянуть волынку.

Капитан повернулся к бригадиру водолазов. Подошёл Дементьев.

— Мы можем раздолбить лёд ниже, сделать проруби, — сказал он. — Вон сколько нас тут… А? Мужики?..

Никто не ответил. Бригадир продолжал стаскивать с себя скафандр…

9

В приёмном покое больницы несколько женщин, Нина и Люба. Тут же шофёр автобуса Иван Мартынов и учитель Виталий Константинович Завадский.

В сопровождении нянечки вошёл главный врач — мужчина в очках лет тридцати в белоснежном халате и колпаке.

— Вы по поводу Галины Максимовны? Верхозиной?

— Да, — загалдели женщины. — Повидаться хотим.

— С этим придётся повременить.

— Мы ехали-то сколько. Вот дочушек её привезли.

— Нельзя. Ей сделали тяжёлую операцию.

— А когда можно навестить?

— Через недельку или дней через десять.

— Гостинцы-то хотя бы можно оставить?

— Гостинцы оставьте. Вот, нянечка потом передаст ей.

Помолчали.

— Как мальчик? — тихо спросил Завадский.

— Плохо дело. Двустороннее воспаление лёгких.

— Хоть какая-нибудь надежда есть?

Главный врач ничего не ответил, но уходя в коридор, кивком позвал Завадского. Когда тот подошёл, врач спросил:

— Вы на автобусе?

— Да.

— Надо бы увезти его отсюда.

— Кого?

— Мальчика.

— Он что, умер?

— Сегодня ночью.

… Женщины и дети разместились в автобусе. Нянечка вынесла укутанный в одеяло труп ребёнка. Завадский стоял у входной двери автобуса и принял покойника.

— Куда его? — спросил Завадский у шофёра, который стоял рядом.

— На заднее сиденье. Куда же ещё. — Шофёр открыл багажник в боковой части автобуса и вытащил тряпку. — Накрой мешковиной.

— Привезём в посёлок, — сказал Завадский. — А потом что делать? Куда девать? Родственников никого же нет.

— Отвезём Дементьеву. Пусть хоронит.

— Сам же он не будет хоронить.

— Конечно не будет. Поручит кому-нибудь.

10

На лошади, запряжённой в сани, к кладбищу подъехал пожилой колхозник в старом рваном полушубке с заплатами из разноцветных лоскутков. Лицо широкое, чёрное от грязи и копоти. Борода редкая, неопрятная. Руки совершенно чёрные — такие, наверно, могут быть только у человека, который ни разу не мыл их с самого рождения. В санях стоит маленький гробик, закрытый крышкой. Возле гробика сидит Афанасий.

Колхозник остановил лошадь. Афанасий вылез из саней. Взял гробик и понёс к вырытой могиле. Опустил на землю у края могилы. Вернулся к саням, взял лопату и старую хозяйственную сумку. Подошёл к колхознику и крикнул ему на ухо:

— Сандаренкин!

Колхозник, тугой на ухо, сутулый и угрюмый, обернулся.

— Спасибо тебе! — кричал Афанасий. — Езжай с Богом!

Сандаренкин кивнул и тронул вожжи. Чмокая губами, стал заворачивать лошадь.

Афанасий — у могилы. Пока вынимал из сумки и приготавливал верёвки, подошли Наталья Сорокина и Анисья Пустозерова. Они жили неподалёку и пришли из любопытства.

— Чего ж ты один-то? — спросила Наталья.

— А чего тут вдвоём делать? — ответил Афанасий.

— Да я не о том. Почему народу-то никого?

— А зачем народ? Генерала хороним что ли?

— Ой, Афанасий, Афанасий. Креста на тебе нет. Хоть бы Марфу привёз. И Нинки с Любкой нет. Где они?

Афанасий промолчал. Взял верёвки и стал подсовывать под гробик.

— Погоди, — сказала Анисья. — Вон автобус идёт полный народа. Кажись Нинка с Любкой там.

Афанасий выпрямился. Смотрит на подъезжающих.

Автобус остановился у ограды. Шофёр Иван Мартынов открыл дверцу. Первым вышел Виталий Константинович Завадский. За ним спустились девочки — Нина и Люба. Потом — старухи и женщины.

— Ты зачем их сюда привёз? — сказал Афанасий, глядя на девочек и обращаясь к Завадскому. — Чё ты травишь им душу?

— Ты совсем дурак, что ли? — ответил Виталий Константинович.

— Вы, мужики, не ссорьтесь. Грех на кладбище ссо-риться — сказала одна бойкая старуха и добавила, энергично жестикулируя при этом руками: — А ты, Афанасий, не прав. Младенец не младенец, а хоронить надо как положено. Всем миром. И сестры хоть и маленькие, а должны проститься… по русскому обычаю. Нина, Люба, подойдите ближе.

Сестры покойного встали у гроба, прижавшись друг к дружке. Сзади встал Иван Мартынов. Снял шапку. Женщины, старухи, мужчины без головных уборов постояли с минуту молча. Бойкая старуха вдруг заплакала, запричитала:

— Ой, какая Галинушка-то несчастная! Ой, какое горюшко-то на неё навалилося! Ой, да где же оно такое по свету шлялося! Ой, да зачем же оно сюда заявилося!

Старухи стали подвывать.

Женщины вынули из карманов платочки, вытирают слезы.

— И сыночка-то своего похоронить не может, — причитала старуха, прижав руки к груди. — Лежит, бедненькая в больнице — руки — ноги покалечены. Ой, да зачем же такая лихоманка-то на неё!.. О-о-о-ой-ой-ой!..

— Еремеевна. — Наталья взяла старуху за локоть. — Еремеевна!.. Шибко-то не расходись. Чё тут шибко-то плакать. Прибрал Господь маленького, ну и ладно. Может Господь и прибрал, чтоб ей легче было. — Наталья повернулась к женщинам, добавила: — Куда она, калека, с тремя-то? Грех, наверно, беру на себя, говорю такое. Ну а что кривить душой, если так оно и есть. Если доля наша бабья такая…



Женщины и старухи, вздыхая, стали кивать в знак согласия.

— Я тоже об этом думала, — сказала Еремеевна, прекратив причитания также внезапно как и начала. — Прости ты, Господи, мою душу грешную. — Старуха помолилась на церковь. Подошла к девочкам.

— Попрощаться надо, — сказала она. — Встаньте на колени. Поклонитесь братику до земли. Сначала Нина. Ты старшая.

Нина послушно выполнила ритуал. За ней то же самое проделала Люба.

Афанасий приготовил верёвки.

Подошёл Иван Мартынов. Вдвоём они опустили гробик в могилу.

— Теперь бросьте по горстке землицы, — сказала опять старуха, обращаясь к сёстрам.

Нина и Люба бросили в могилу по комку мёрзлой глины. Все присутствующие тоже бросили по комку глины.

Афанасий взял лопату и стал закапывать. Иван принёс из автобуса свою лопату. Дело пошло вдвое быстрее.

— Говорят, Галине-то руки — ноги анпутировали, — сказала сухонькая согбенная старушка. — Лежит как чурка обтёсанная…

— Пошла молоть старая мельница. — Еремеевна покачала головой.

— Чирей тебе на язык, — добавила другая.

— Так ведь говорят же.

— Говорят в Москве кур доят, — возразила Еремеевна. — Слушай кого ни попадя — наговорят с три короба.

— А чего тогда болтают?

— Язык без костей, вот и болтают. От фершала слышала, ей анпутировали всего два пальца на левой руке. И то не целиком, а кончики. А вот на левой ноге — три пальца отхватили. Только вот не знаю — целиком или кончики. Забыла фершала спросить. Седни спрошу.

— А откуда фершал-то знает? — не унималась старушка.

— Вот те раз! — сказала Еремеевна. — Фершал и не знает. Позвонил, а может сам ездил в больницу. Он по своим делам туда часто ездит.

Иван и Афанасий завершили дело, поправили могильный холмик.

— С нами поедешь? — спросил Иван, стряхивая с лопаты налипшую землю.

— Нет, — ответил Афанасий.

— Почему?

— Компания не устраивает. — Афанасий зыркнул в сторону Завадского, который стоял у автобуса. Протянул Ивану свою лопату. — Поедешь мимо моего дома — забрось во двор.

— А ты куда?

— А! — махнул рукой Афанасий. — Куда глаза глядят. Не хочу ни видеть никого, не слышать…

— Чего так?

— Да чёрт его знает… Пусто у меня внутри. Неуютно как-то. Тоска навалилась…

— Такие дела кого обрадуют… — Иван кивнул на могильный холмик.

— Не в этом дело. Белый свет не мил — вот в чём дело.

— Да, — кивнул Иван. — Судьба твоя — не малина.

— А! — Афанасий опять взмахнул рукой. Поднял хозяйственную сумку с земли.

11

Афанасий шёл по лесу с хозяйственной сумкой в руках. Остановился. Стал «читать» следы зверей. На заячьей тропе проверил петлю из тонкой проволоки, настроил её заново и пошёл дальше. В одном месте на краю небольшой поляны, где стояли кусты, внимательно огляделся по сторонам. Подошёл к одному кусту и вынул из снега капкан, прикреплённый с помощью проволоки к основанию куста. Капкан с приманкой из мыши был насторожён. Афанасий опять сунул его в сугроб и присыпал сверху снежком. Наверху осталась только мышь.

Пошёл дальше. Проверил другой капкан, прикреплённый к высокому дереву. Этот капкан сработал. Но в нём остались лишь две лапы от филина. Самого же филина, видимо, съела лиса. Вокруг валялся пух, перья, и были видны пятна крови. Афанасий плюнул с досады, бросил капкан. Он ударился о дерево, и снег посыпался с ветвей.

Афанасий сел на пенёк. Злоба на весь мир вдруг заклокотала в нём. Он взвыл и стал истерично бить кулаком по коленке.

— Будь проклята!.. Будь проклята эта собачья жизнь!

Утих. Перевёл дыхание. И вдруг услышал сзади осторожные шаги по снегу. Обернулся. Увидел сохатого с огромными ветвистыми рогами. Лось остановился в нескольких шагах и смотрел на Афанасия большими чёрными глазами. Афанасий поначалу оторопел, но лось очень робко приблизился ещё на два шага, и Афанасий понял, что это ручной лось, который бродит в окрестностях села. Зовут его Стёпкой.

Афанасий достал из сумки начатую буханку хлеба, разломил пополам, посыпал солью и протянул одну краюху лосю, а другую пока придержал. Лось неспеша подошёл и взял хлеб из рук. Стал есть. Часть хлеба упала на снег, но лось подобрал все до крошки и опять уставился на Афанасия, который посыпал солью другую краюху.

— Варнак эдакий. На, бери.

Лось стал откусывать и есть прямо из рук.

— Умный ты, Стёпа. Умный зверь, — приговаривал Афанасий. — Посоветуй, как жить дальше.

Афанасий поднял капкан с земли.

— Вот хотел поймать лису… Никогда этими капканами не баловался. Но люблю я одну тут… Тайно люблю… Давно… Много лет мучусь как червь на раскалённом асфальте. Теперь она свободна. И мне захотелось воротник ей добыть… Лисий. — Развёл руками. — Правда, ей сейчас не до воротников. Но впрок на всякий пожарный случай не помешал бы… А?..

Лось стоял и слушал.

— Ну, ладно. Ни чё, Степа. Мы ещё повоюем. Первым делом узнать бы, кто поджёг склад и на меня свалил… Все равно узнаю. По сетям узнаю… По зелёной нитке. Продать сети тогда не успели. Значит, кто-то поживился. Ну, ни че… Шила в мешке не утаишь. У кого-то да все равно объявятся. А уж если найду, спуску не дам. Сотру в порошок, падлу. Никому больше спуску не дам!..

Афанасий поднялся с пенька.

— До свиданья, Степа. Спасибо за приятную беседа.

12

В каюте старого катера, что стоял в самом конце затона между причалом и самоходной баржей, за небольшим столом сидела компания ремонтных рабочих. Четверо стучали костяшками домино, остальные следили за игрой. В каюту спустился ещё один человек в брезентовой спецовке и прямо с лестницы, не спускаясь до конца, а лишь нагнувшись, чтобы было видно игроков, крикнул, обращаясь к рослому широкоплечему парню в сером вязаном свитере:

— Антон! Тебя тут ищут!

— Кто?

— Женщина.

— Какая женщина? — Антон держал в обоих руках костяшки и застыл от удивления.

— А шут её знает. Какая-то хромая, на костыле. Антон вопросительно уставился на парня в спецовке.

— Иди, иди! Тебя разыскивает, — парень лихо повернулся и побежал по лестнице вверх.

Следом за ним нехотя поднялся на палубу Антон. Он не одевался — на улице стояла весенняя оттепель. С палубы ещё раз внимательно осмотрел женщину с головы до ног, сошёл по трапу на причал и приблизился к ней.

— Вы бригадир водолазов?

— Я, — ответил Антон.

— Мне сказали, вы зимой поднимали машину со дна реки.

— Было дело.

— Там утонул один мужчина.

— Да, мы искали его, но не нашли. Кругом лёд, сами понимаете.

— Мне хотелось бы поговорить с вами.

— Пожалуйста.

— Не здесь, мне неудобно стоять. Антон взглянул на костыль.

— Кажется, я догадываюсь кто вы. Идёмте в контору, — Антон показал рукой на стоявшую поблизости сколоченную из досок будочку. — Нам рассказывали, как вас нашёл на дороге один шофёр. Легко отделались, — прибавил бригадир, разглядывая забинтованные пальцы на левой руке, которой она опиралась на костыль. — Могло быть хуже.

Галина Максимовна лишь вздохнула в ответ и, внимательно глядя под ноги, медленно костыляла вслед за бригадиром к будочке.

Конторка была пуста — все ушли на обед. Антон и Галина Максимовна расположилась за столом.

— Я заплачу вам тысячу рублей[1], — сказала Галина Максимовна, положив костыль возле себя на лавку, — если вы в течение недели найдёте моего мужа.

— Ну, а если не найдём?

Галина Максимовна развела руками:

— Что ж, деньги получите и, как говорится, с Богом.

— А если найдём в первый же день?

— Сразу получите тысячу рублей.

— Вы хоть немного представляете, что такое поиски подо льдом?

— Представляю. Надо долбить проруби и, вообще, много неудобств.

— Не в том дело, что много неудобств. Опасно, рискованно — вот в чём дело. Места там незнакомы.

— Вам мало тысячи рублей?

— Нет, но ведь вы, наверное, знаете — утопленники не всё время лежат на дне. Проходит какое-то время, и они всплывают. Их несёт вниз. Стоит ли нести такие расходы? Подумайте.

— Времени прошло ещё не так много. Я советовалась кое с кем: надо скорее искать… Надо попробовать… Может быть зацепился где-нибудь поблизости за корягу или прибило к берегу и вмёрз в лёд…

Бригадир вздохнул и, облокотившись на стол, почесал лоб.

— Проруби долбить тоже придётся вам, — прибавила Галина Максимовна.

— Это само собой, — ответил Антон. — А между прочим, дни стоят тёплые. Подождите, когда тронется лёд. Дешевле всё обойдётся.

— Весной и летом вода в реке очень мутная, как в луже — у самого берега ничего не видно. И главное — нельзя упускать время. Если прибило к берегу и вмёрз в лёд, то каждый день дорог.

Антон в знак согласия кивнул головой.

— Сейчас всё-таки есть хоть какая-то надежда, — продолжала Галина Максимовна. — А потом её вовсе не будет. Река таёжная. На сотни километров ни единой живой души. Где искать?

— Ладно, — сказал бригадир. — Я посоветуюсь с ребятами. Свою работу в затоне мы в основном закончили. Остались мелочи. В принципе можем взять отпуск и поехать. Но поскольку дело артельное, будем решать сообща. Посидите пока здесь. И напишите сразу заявление на имя начальника с просьбой о помощи. Чтобы официально разрешили нам выехать. Без этого не выдадут скафандры и инвентарь. Вот вам бумага и ручка.

Антон вышел из конторки и побежал на катер. Совещались водолазы недолго. Через несколько минут с бригадиром пришли ещё четверо.

— Нас интересуют два вопроса, — сказал Валентин, коренастый молодой человек с тёмными усиками. — Во-первых, где мы будем жить?

— Есть в посёлке заезжий двор, а можете жить у меня. Только, к сожалению, я не смогу готовить, — Галина Максимовна показала руки с толстыми слоями бинтов на ампутированных пальцах. — Но у нас есть столовая.

— С этим ясно. Теперь второй вопрос: на чём будем ездить к реке? Насколько мне известно, от посёлка до реки…

— Дежурка каждый день будет возить вас туда и обратно. С директором я договорилась.

— В таком случае я не против, — сказал Валентин.

13

Водолазы продолбили около десятка широких прорубей, расположив их в шахматном порядке ниже того места, где провалилась машина. Двое в скафандрах спустились с зажжёнными фонарями в воду. Один следил за шлангами, а двое долбили новую прорубь, так что никто не сидел без дела ни минуты. Галина Максимовна была на берегу у костра. Сидя на перевёрнутом вверх дном ящике, она подбрасывала в огонь сухие сучья и ветки, чтобы не остывал подвешенный на железной треноге чайник.

Весь день водолазы трудились без отдыха, а Галина Максимовна сидела у костра.

Вечером уже в сумерки пришла леспромхозовская дежурка. Алексей Тигунцев приехал за водолазами. Спустился к проруби, возле которой собрались водолазы. Наконец из воды показался шлем. Антон вышел из воды. Костя, самый молодой водолаз помог ему снять шлем.

— Все, — сказал бригадир. — На сегодня хватит. — Обратился к шофёру. — Завтра надо выехать пораньше.

14

Несколько женщин собрались возле магазина и в ожидании, пока откроют, разговорились между собой.

— Не слыхать? — спросила одна из женщин. — Водолазы не натокались?

— Кого там! — махнула рукой Анисья Пустозерова. — Попробуй найди подо льдом.

— Надо же! Целую неделю лазят подо льдом. Как им не боязно то? Меня озолоти — не полезла бы в прорубь зимой, в эту преисподню…

— Зря Максимовна затеяла поиски. Ой зря! — покачала головой Наталья Сорокина. — Ведь не бесплатно же они трудятся от темна до темна. Наверно, за деньги.

— Да уж конечно не за красивые глаза, — сказала Анисья.

— Деньги некуда девать, — с желчью и завистью сказала толстозадая Софья, жена столяра Михаила Шастина.

— В выходные дни Афанасий помогает долбить проруби, — сказала Марфа Николаевна по прозвищу «Лебёдушка».

— А что толку? Помогай не помогай. Шутка дело — искать подо льдом. — Наталья махнула рукой.

15

Галина Максимовна сгорбилась у костра. Водолазы и шофёр дежурки Алексей Тигунцев собрались у последней проруби. Антон вышел. из воды. Костя, как обычно, помог ему снять шлем.

Алексей кивнул в сторону Галины Максимовны.

— Всю неделю так и сидит у костра?

— Так и сидит, — ответил Валентин — коренастый водолаз с усиками.

Алексей усмехнулся.

— Вот если я бы утонул, — сказал он, продолжая усмехаться. — Даже летом. Моя жена вряд ли стала бы искать. Ну может быть раз другой сходила бы на берег посмотреть то место где утоп. И на этом все, шабаш. Поиски кончились. Но чтобы нанимать водолазов, да ещё зимой, да сидеть целую неделю тут у костра… Алексей кивнул в сторону Галины Максимовны: — Знаю её много лет, но никогда бы не поверил.

— Да, — сказал Валентин. — Баба с характером.

— Тихоня такая была, — продолжал Алексей. — В жизни ни с кем не связывалась.

— Вот-вот, — подхватил Николай, — красивый брюнет. Единственный из водолазов он был чем-то рассержен. — В тихом омуте черти водятся.

— Что, Коля, — хохотнул Валентин. — Все ещё не можешь придти в себя?

— Иди ты!.. — злобно фыркнул Николай.

— А что случилось? — спросил Алексей.

— Да случилось… кое-что, — улыбнулся Валентин. — Со смеху подохнуть можно. — И Валентин захохотал.

— Ладно, Валентин, — сказал Антон, стягивая с себя скафандр. — Нашёл над чем смеяться. Помоги лучше.

— Ребята, — просил Алексей умоляющим тоном и сам при этом улыбался. — Расскажите в чём дело.

— Да вот, чудило… — Валентин, посмеиваясь, кивнул на Николая. — Искал утопленника и сам чуть не утоп.

— В водоворот наверно, попал? Или на быстрину?..

— Ага…

— Понятно, — покачал головой Алексей.

16

Галина Максимовна пришла на постоялый двор, чтобы рассчитаться с водолазами за отработанную неделю. Парни сидели за столом и ужинали. Николай собирал в рюкзак свои вещи. Галина Максимовна сразу положила на стол перед бригадиром тысячу рублей — запечатанную банковскими лентами пачку десяток. Антон, не говоря ни слова, отсчитал деньги, отдал Николаю и остальные разделил поровну. Сунув свою долю в карман, обхватил обеими ладонями гранёный стакан с крепким чаем и задумался. Все молчали.

— Вы уезжаете? — спросила Галина Максимовна, сев на предложенный ей стул, и обращаясь к Николаю.

— Да, — ответил он, застёгивая ремни рюкзака.

— Я хотела попросить вас ещё остаться на неделю, — взволнованно заговорила Галина Максимовна. — За такую же сумму, разумеется.

— Я и за миллион не останусь, — сказал Николай. Галина Максимовна растерянно посмотрела на бригадира, на Николая и на остальных.

— Что случилось? — спросила она.

— Куста испугался, — сказал Валентин, улыбаясь, и кивнул на Николая. — Говорит, куст бросился на него и начал топить.

— Хотел бы я видеть тебя на моём месте, — огрызнулся Николай.

— Вообще-то ты, Валентин, не прав, — сказал Антон, задумчиво глядя в стакан. — Храбриться тут нечего. На стремнине подо льдом шутки плохи. — Бригадир взглянул на Галину Максимовну и продолжал: — Шланг запутался в ветках затонувшего куста, а наш Коля от большого-то ума — вместо того, чтобы тихонько высвободить, — зашёл ниже по течению и стал дёргать. Расшевелил куст. Тот поднялся со дна и попёр на него. Ну и поволок вниз по течению. Хорошо, что силёнка есть да я тут вовремя подоспел.

— Жаль, что в это время я был наверху, — весело сказал Костя. — Вот, наверно, была потеха!.

— Дурак, — ответил ему Антон. Все умолкли.

— Ну, а вы как? — после небольшой паузы, обведя взглядом всех сидевших за столом, спросила Галина Максимовна.

Водолазы взглянули на бригадира, предоставляя ему слово, и тот ответил, по-прежнему не отрывая глаз от зажатого в ладонях стакана:

— Денег с вас больше не возьмём, но дней на пять, так и быть, ещё останемся. А вообще, боюсь, что дальнейшие поиски уже не имеют смысла. Поблизости все обшарили. Где искать? — ума не приложу.

Галина Максимовна помрачнела и словно пришибленная согнулась над костылём, который лежал у неё между колен.

С минуту длилось тягостное молчание.

— Попробуем искать в уловах, в излучинах реки, — сказал бригадир. — Авось повезёт.

17

Наталья Сорокина и Анисья Пустозерова пили чай с вареньем и пирогами. Наливали в фарфоровые чашки из самовара, который стоял посреди стола.

— Максимовна-то с ума сошла, — сказала Наталья, поддевая чайной ложкой клубничное варенье из розетки. — Заставила водолазов ещё целую неделю блудить подо льдом.

— М-м… — Анисья, набрав в рот варенье и отхлебнув из блюдечка чаю, отрицательно замотала головой: — М-м! Не! Алексей Тигунцев говорит — ещё на пять дней подрядились. Сегодня пятница. Последний день работают. Завтра уедут.

— Да-а, — сказала Наталья, поставив блюдце на пальцы по-купечески и потягивая чай. — Не везёт нынче Галине. За что же это Господь послал на неё таку напасть… В самом деле с ума можно сойти — беда за бедой. Да ещё кучу денег напрасно выбросила… псу под хвост.

— Пришла беда, — ответила Анисья, смакуя варенье, — отворяй ворота…

18

Галина Максимовна сидела на диване. Рядом с собою положила костыль. Водолазы были угрюмы и ждали отбоя, но она молчала. Ждала, что они скажут. Антон сидел за столом напротив Галины Максимовны. Валентин стоял у окна и курил. Костя сидел возле жарко натопленной голландки — задумчивый, рассеянный, сильно исхудавший за эти две недели. Долговязый Саня лежал на кровати, вытянув свои длинные ноги.

— Я понимаю, — сказал, наконец, бригадир, подняв на Галину Максимовну красные от усталости глаза. — Муж есть муж. И дело не только в этом. Человек пожертвовал собой ради вас, и вы не можете быть спокойны, пока он не будет найден и похоронен по-человечески. Но я, ей-богу, не знаю, что делать, где искать.

— Поищите ещё хотя бы денёк где-нибудь ниже, — сказала Галина Максимовна, сглотнув подкатившийся к горлу комок и моргая полными слёз глазами. — Вот я чувствую, что где-то он близко…

Бригадир вздохнул тяжело и покачал головой. Галина Максимовна вытерла платком глаза и нос.

— Что ж, ниже так ниже, — сказал Антон, облокотившись на стол и пригладив руками зачёсанные назад длинные светлые волосы. — Только завтра мы отдохнём* У Сани язва желудка, а Костя еле на ногах держится.

— Пожалуйста, пожалуйста! — подхватила Галина Максимовна.

— В воскресенье работаем последний день, — сказал Антон. — Если найдём, то найдём, а если нет, — бригадир развёл руками, — то уж не обессудьте. Соберите на помощь как можно больше людей. И обязательно скажите своему соседу, Афанасию. Толковый мужик. Работящий. И главное, он как и вы, верит в успех.

— Да, конечно, — согласилась Галина Максимовна. — Я постараюсь собрать людей. И Афанасию скажу.

19

Галина Максимовна шла по улице, опираясь на костыль. Свернула к дому с палисадником и скворечниками. Вошла в ограду и спугнула стайку воробьёв и синиц, кормившихся на доске, подвешенной прямо у входа в веранду. Поднялась на веранду. Постучала в дверь.

— Войдите! — услышала в ответ женский голос.

Вошла в просторный дом с широкой русской печкой у входа. На кухне — хозяйка. Это Маргарита Куликова, щупленькая смуглая женщина. Миловидная и добродушная. Чистит картофель у кухонного стола.

— Здравствуйте. Георгий дома?

— Дома, — приветливо с улыбкой ответила хозяйка. — Георгий, где ты там! — хозяйка заглянула в комнату и повернулась к Галине Максимовне. — Проходи, Максимовна, садись.

— Спасибо. Я на минутку.

Из комнаты вышел Георгий — подтянутый мужик средних лет.

— Я к тебе с большой просьбой, Георгий, — сказала Галина Максимовна. — Завтра водолазы работают последний день. Надо побольше людей долбить проруби.

— Я знаю. Вся деревня об этом толкует.

— Как у тебя завтра со временем?

— Да какое это имеет значение! — сказал Георгий. — Раз так стоит вопрос, все дела в сторону. Во сколько надо быть?

— Сбор в семь утра. У конторы леспромхоза.

— Буду как штык. Не сомневайся.

— Садись, Максимовна, отдохни, — сказала хозяйка. — Я чай поставлю.

— Ой, что вы! Мне некогда рассиживать. Ещё полдеревни надо обойти.

… Другая добротная усадьба. Но без скворечников и птичьих кормушек. На кухне сидят хозяйка Марина Макарова и её восьмилетняя дочь Людмила. Лепят пельмени. Хозяин сидит, развалившись, у печки. Читает газету.

— Тимофей, — сказала Марина, глядя в окно. — По твою душу идут.

Тимофей поднялся с лавки и увидел Галину Максимовну.

— Э, нет! — сказал он. — Я на это дело не подписываюсь. Меня нет дома.

Скрылся в комнате и спрятался за занавеску. Марина с укором посмотрела на него. Он прижал палец к губам, когда раздался стук в дверь. Стоит за занавеской, слушает.

— Здравствуйте. Я к Тимофею.

— Проходи, садись.

— Ой, нет. Сидеть некогда. Собираю людей на помощь.

— Я скажу ему.

— Спасибо, Марина. Я пойду. Сбор в семь утра у леспромхоза, — добавила уходя, Галина Максимовна нарочито громко, словно чувствовала, что Тимофей стоит в соседней комнате за занавеской и слушает.

Когда хлопнула дверь, Тимофей вышел в кухню.

— Бесстыжая морда, — сказала в сердцах Марина. — Человек из последних сил выбивается, а ты, свинья, наел харю, растрясти своё пузо не хочешь.

— Да я это…

— Чего это?

— Дрова остатки хотел исколоть завтра.

— Совесть у тебя есть? Скотина ты безрогая. Скажи, совесть есть у тебя?

— Есть, есть… — Тимофей стал щупать карманы. — Была где-то.

Он вынул из карманов сигареты и спички.

— Была, — передразнила его Марина. — Где была она у тебя, там хрен вырос.

— Ладно, поеду. Только успокойся ради Бога. — Тимофей сунул в рот сигарету, закурил. — Где моя меховая тужурка? Надо подготовить все загодя. Чтоб завтра утром не бегать, не суетиться.

— Успокойся, — передразнила опять Марина, взявшись за пельмени. — Так и хочется иной раз взять чугунную сковороду и огреть по твоей башке окаянной.

— Я же сказал — поеду. Чего завелась-то?

— Стыдно мне за тебя. Стыдно!

— Все. Я собираюсь. Прямо сейчас — Тимофей пошёл в закуток собирать одежду. Вышел оттуда с ворохом старого тряпья. Снял с печки валенки.

— Чего там прячешь? — спросила Марина.

— Где прячу? Ничего никуда не прячу.

— В валенок что запихал? Водку?

— Это на всякий случай, если замёрзну. Чтоб не простудиться.

— Нет, определённо сковорода плачет по твоей башке.

— По прогнозу завтра мороз обещают.

— Возьми пешню потяжелее, чтоб не замёрзнуть.

— Пешню — само собой…

… Галина Максимовна подошла к самому роскошному на селе, крытому железом пятистенному дому с амбарами, баней и прочими постройками. Здесь жил столяр леспромхоза Михаил Шастин.

Галина Максимовна вошла в ограду. На неё бросился цепной пёс. Залаял, захрипел, задыхаясь от злобы и ошейника. Цепь не доставала до порога, и можно было войти в дом. Сразу было видно, что хозяин — мастер на все руки. Наличники окон и ставни — с резными узорами, расписаны масляной краской. В ограде под окнами стоят ульи — старые и новые, недавно сделанные. По количеству ульев видно, что хозяин не только разводит пчёл, но имеет целую пасеку.

Прежде чем войти в дом, Галина Максимовна постояла на крыльце, подумала, стоит ли беспокоить этого человека. Но бригадир водолазов просил людей как можно больше, и она вошла в сени.

Хозяин сидел у самого входа. Делал рамки для ульев. Мужик в годах, сухощавый, светловолосый. Лицо розовое, пышет здоровьем, как у всех, кто разводит пчёл. Но выражение лица суровое, властное. Глаза бесцветные, узкие. Услышав стук, открыл дверь, впустил гостью.

— Хожу вот по домам, собираю людей на помощь.

— Много собрала?

— Человек двадцать. Может быть больше. Но надо ещё. Вдруг кто-нибудь из тех, кто пообещал, не придёт или опоздает.

— Даже если соберёшь всю деревню, ничего это не даст.

— Почему? — Галина Максимовна насторожилась.

— Пустое это дело. Ничего глупее придумать не могла? Придумала — искать подо льдом.

— Извините. — Галина Максимовна повернулась к выходу.

— Обиделась что ли? Правду же говорю! Я приду, конечно. Помогу.

— Не надо! Ради всего святого… Не приходите. Не надо. Я очень прошу вас…

Галина Максимовна скорей-скорей, сопровождаемая пёсьим лаем — за ограду. На улице поскользнулась и упала. Почувствовала сильную боль в ампутированных пальцах. Сняла варежку. Один палец стал кровоточить. Бинт окрасился кровью. Галина Максимовна надела варежку, кое-как, опираясь на костыль, поднялась и со слезами на глазах медленно пошла дальше.

Вечером, обойдя всю деревню, Галина Максимовна возвращалась домой. Еле доползла. Села на лавочку возле своего дома, положив костыль между ног. Подмораживало, и слезы застыли под её глазами двумя белыми серёжками.

20

Утром у конторы леспромхоза собралось человек тридцать с пешнями и совковыми лопатами.

— В дежурку все не войдут, — сказал Алексей Тигунцов, подходя к Дементьеву.

— Так, — сказал Дементьев, слегка возбуждённый тем, что народу больше чем достаточно собралось. — Езжай к Ивану Мартынову, и вместе с ним — в гараж. Пусть заводит автобус. На автобусе и в твоей дежурке, я думаю, разместимся.

… Уже рассветало, когда приехали к реке. День обещал быть ясным, солнечным. Мужики, разделившись на несколько групп, приступили к работе. Афанасий наметил проруби в шахматном порядке вдоль всего русла реки, и люди стали долбить лёд тяжёлыми пешнями, отбрасывать совковыми лопатами.

21

Галина Максимовна осталась дома. Она понимала, что все эти люди, не веря в её затею с поисками с самого начала, собрались из уважения к памяти покойного, чтобы исполнить перед ним свой последний долг. Большинство были уверены, что эта последняя поездка, как и все предыдущие, ничего не даст, но никто не посмел отказать в просьбе о помощи, — по крайней мере совесть перед погибшим и перед людьми будет чиста. И Галина Максимовна, теперь уже потеряв надежду, подводила итог всем хлопотам, размышляя о том, выполнила ли свой долг до конца и можно ли ещё что-нибудь предпринять.

В этот день она встала рано и с утра была в напряжении. Дважды ходила к конторе леспромхоза: сначала — насчёт транспорта, а потом — узнать собрались ли люди. Один из ампутированных пальцев вдруг стал кровоточить, и она сходила на фельдшерский пункт на перевязку. Вернувшись домой, почувствовала усталость и, сняв пальто, села на диван. Её измученный вид угнетал дочерей, и они больше старались находиться в своей комнате и не попадаться ей на глаза.

Время близилось к обеду, а Галина Максимовна все сидела на диване и боялась лишний раз шевельнуться, чтобы не травмировать натруженную ногу и кровоточащий палец. Мысли её были с теми, кто трудился на реке. Порою ей казалось, что в её воспалённом мозгу кроме воображения излучины реки, припорошенной снегом, на которой возятся мужчины и без конца долбят лёд, ничего не осталось. Отчётливо вырисовывалась пешня с толстой берёзовой ручкой, которую будто бы методично поднимает и опускает Афанасий, а от её ударов разлетаются во все стороны мелкие осколки льда. Тяжёлая пешня с блестящим стальным наконечником, меховые рукавицы Афанасия. Брызги льда и — ничего больше. Видение исчезало и снова появлялась мысль о том, выполнила ли она свой долг до конца…

22

В полдень Афанасий стоял в раздумье в обнимку с пешней и курил. В последний раз затянулся, бросил окурок на лёд. Неспеша надел меховые рукавицы и взялся за ручку пешни. Несколько раз ударил нехотя, вроде бы через силу, но потом, раз за разом пешня уходила все глубже в лёд. Наконец так разохотился, в такую пришёл ярость, что мужики с пешнями и лопатами, которые были рядом с ним, невольно вынуждены были прибавить в работе.

Афанасий остервенело долбил лёд. Наконечник пешни сверкал на солнце. Лёд брызгами разлетался в разные стороны.

Работа на соседней проруби продвигалась не так быстро. Верховодил здесь Тимофей Макаров. Он устроил очередной перекур. Мужики из его бригады, опершись на пешни и лопаты, курили, посматривая как работают остальные бригады. Тимофей вынул из кармана складной стаканчик, из другого кармана — начатую бутылку водки. Мужики побросали окурки, окружили Тимофея плотным кольцом.

— По маленькой. Для настроения, — сказал Тимофей, наливая в стаканчик.

По соседству с бригадой Тимофея Макарова, ближе к берегу, трудилась бригада более расторопных мужиков. Верховодил здесь Георгий Куликов, любитель птиц, усадьба которого увешала скворечниками и птичьими кормушками.

Прорубь Афанасия готова. Один из мужиков вылавливал совковой лопатой последние осколки льда. Водолазы подошли к проруби. Валентин надел на голову шлем, Костя помог закрепить его. Антон опустил в прорубь металлическую лестницу и стал готовить шланги. Долговязый Саня надевал на себя другой скафандр.

Валентин спустился под лёд. Через минуту, когда долговязый Саня, надев шлем, тоже готовился к спуску, Валентин, находясь подо льдом, вдруг стал дёргать шланг. Это было сигналом, что водолаз намерен подняться наверх. Антон, следивший за шлангом, удивился столь скорому возвращению напарника, но тут же стал выбирать шланг.

Валентин выбрался на лёд, снял с головы шлем, отдал Косте и, не говоря ни слова, подошёл к Афанасию и взял у него пешню. Сделал несколько шагов к берегу. Мужики расступились, молча наблюдая за ним. Валентин наконечником пешни провёл большой овал в нескольких шагах от берега и сказал, обращаясь к мужикам:

— Долбите.

Бросил пешню на лёд. Сам пошёл к Антону, который с надеждой пристально смотрел на него.

В первые мгновения никто даже не шелохнулся. Никто не поверил. Афанасий первым подошёл к линии овала, поднял пешню и, недоверчиво поглядывая на водолаза, робко ударил пешней. Осколки льда отлетели в сторону.

Люди, подхватывая друг у друга пешни, словно осатанели. Долбили, помогая друг другу, изо всех сил. Вдруг кто-то вскрикнул. Все окаменели, глядя на вмёрзший в лёд рукав белого овчинного полушубка, из которого торчала зажатая в кулак сморщенная рука утопленника.

Тело Павла Петровича, опутанное блеклой зеленовато-серой рыболовной сетью, осторожно подняли наверх и понесли на берег, где стояли машины. Опустили на землю возле кузова дежурки. Дементьев снял шапку. И все сняли шапки, склонили головы.

— Ну что, давайте его в кузов, — сказал Дементьев, вздыхая и надевая шапку.

— Надо же, — сказал Алексей Тигунцев, — какая удача, что запутался в сети.

— А сеть зацепилась за корягу, — подхватил Тимофей Макаров. Он был слегка навеселе.

— Да-а, — покачал головой Иван Мартынов. — Иначе бы…

— А кто в наших краях такими сетями промышляет? — спросил Алексей. — Я что-то не видал ни у кого. Из белой нитки сети — видел. А эти…

— Кто промышляет, тот на показ свои сети не выставляет.

— Это так. А всё-таки — интересно. Узнать бы — чья…

— Милиция дознается.

Афанасий был бледный. Лицо его застыло как маска. Подошли водолазы со своим снаряжением.

— Поехали! — скомандовал Дементьев.

23

Галина Максимовна сидела у окна на диване. Дочери находились в своей комнате, стараясь не шуметь, ни чем не досаждать матери.

Она сглотнула подкатившийся к горлу комок. Погладила шею пальцами здоровой руки. На улице послышались чьи-то быстрые шаги. Мимо дома, заглядывая в окна странными испуганными глазами шла соседка Марфа Николаевна, которую в селе все звали Лебёдушкой. Стукнула калитка в ограде, и Галина Максимовна насторожилась. Соседка распахнула дверь и сказала с порога:

— Нашли!

Закрыв дверь, она остановилась, запыхавшаяся, бледная, добавила со слезами на глазах:

— Нашли, Лебёдушка моя. Только что привезли к конторе. Страшно смотреть на него. Шутка ли, столько времени в ледяной воде.

Галина Максимовна посмотрела на Марфу Николаевну с недоверием.

— Народ-то как с ума сошёл — весь туда бежит, — продолжала соседка. — Участковый не велел сюда везти. Говорит, надо составить акт. Ждут врача. Вот и автобус за тобой.

В глазах Галины Максимовны поплыли радужные круги. Она потеряла сознание и повалилась на спинку стула…

Служебный автобус остановился возле ворот. Когда шофёр Иван Мартынов вошёл в дом, Марфа Николаевна, придерживая одной рукой Галину Максимовну чтобы совсем не свалилась на пол, махала свободной рукой перед её лицом и закричала:

— Врача! Врача надо! Вези скорей врача!

Иван подбежал к баку с водой, зачерпнул ковшом воды. Марфа Николаевна стала тыкать краем ковша в губы Галины Максимовны и лить воду на пол.

— Да ты не лей, а брызгай на лицо! — крикнул Иван.

Старуха набрала полный рот воды и брызнула с такой силой, что Галина Максимовна вздрогнула и открыла глаза. Когда она мало-мальски очнулась, соседка стала поить её из ковша, приговаривая:

— Что же ты, Лебёдушка, напугала меня до смерти. Галина Максимовна дрожащей рукой взяла костыльи, опираясь на него, попыталась подняться, но костыль выскользнул и с грохотом упал на пол. Марфа Николаевна нагнулась за ним.

— Погоди ты с костылём! — крикнул Иван. — Давай оденем её сначала.

— А может не надо? Вишь какая она.

— Ничего. Это лёгкий обморок.

— Ну да, лёгкий, — возразила старуха. — Я не успела сказать, а она уж готово дело — помирать начала.

— Не умрёт.

— Ну гляди, как бы чего не стряслось.

— Давай, давай, не торгуйся, — поторапливал шофёр. — Участковый сказал, её надо для опознания.

Старуха сняла с вешалки пальто и с помощью Шофёра стала одевать Галину Максимовну, сидевшую с поникшей головой на стуле.

Когда закончили, Марфа Николаевна увидела стоявших в дверях детской комнаты испуганных девочек.

— Их-то брать с собой или нет? — сказала старуха срывающимся от волнения голосом.

— Зачем? — ответил Иван. — Пусть дома сидят. Марфа Николаевна несколько мгновений смотрела на шофёра мутными, ничего не выражающими глазами, которые придавали её широкому, слегка рябоватому лицу совершенно тупое, беспомощное и жалкое выражение. Подбородок и руки её все ещё слегка дрожали. Высокая грудь поднималась и опускалась при дыхании как кузнечный мех.

— И правда, — согласилась она наконец. — Нечего им там смотреть. Насмотрятся, когда приберут да в гроб положат.

Поддерживаемая с обеих сторон под руки, Галина Максимовна прошла к автобусу. Марфа Николаевна вернулась в дом и принесла костыль.

Когда подъезжали к конторе, старуха воскликнула:

— Народу-то! — тьма тьмущая.

Люди толпились большим плотным полукругом в скверике возле «Доски почёта», на которой под стеклом среди прочих всё ещё висела фотография Павла Петровича. Многие стояли небольшими группами поодаль. Стена людей расступилась, когда из автобуса вышла поддерживаемая со всех сторон женщинами Галина Максимовна. Её пропустили к низенькой длинной лавке, накрытой брезентом. На брезенте в мокром полушубке, валенках, в тёмном костюме и без шапки лежал Павел Петрович, опутанный зелёной рыболовной сетью. Белые сморщенные руки его покоились на животе, правая была зажата в кулак. Галина Максимовна скорбно опустилась перед ним на колени, положила одну руку на грудь, а другой погладила светлые заиндевевшие волосы.

— Лежишь-поляживаешь, — сказала она слабым-преслабым голосом, будто сама была при последнем издыхании, наклонив голову и осматривая его немного распухшее синевато-бледное лицо, обострившийся нос и плотно закрытые глаза. — А мне каково?

Стоявшие в толпе женщины взволнованно зашептались.

— Горе-то какое, господи! — сказала одна из впереди стоящих.

— Сколько времени был в воде, а хорошо сохранился, — сказала другая печальным голосом.

Подошёл местный врач и, нагнувшись к Галине Максимовне, сказал:

— Дать заключение о смерти я не могу. Надо делать вскрытие, а я этим не занимаюсь. Придётся везти в районную больницу.

— Машина уже разнаряжена, и шофёр ждёт, — добавил участковый с погонами старшего лейтенанта милиции. — Без медицинской справки хоронить нельзя.

Галина Максимовна словно не слышала их и продолжала стоять на коленях. Подошёл Афанасий и сказал:

— Водолазы собрались уезжать. Хотят проститься. Галина Максимовна кивнула и стала подниматься.

Афанасий потом ей.

— Автобус к твоим услугам, — сказал Иван Васильевич, подойдя к Галине Максимовне. — Если куда нужно срочно — езжай.

24

Галина Максимовна попросила шофёра подвезти её сначала домой. Дома взяла две пачки пятирублёвок и приехала на постоялый двор. Водолазы уже упаковали свои вещи и ждали её. Среди них был Алексей Тигунцев — шофёр леспромхозовской дежурной машины, которая стояла на улице. Он должен был отвезти водолазов до станции.

Галина Максимовна положила деньги на стол и, повернувшись к Антону, сказала со слезами на глазах, поклонившись:

— Дай Бог вам счастья.

— Вы не меня благодарите, а его, — бригадир кивнул в сторону Валентина. — Он нашёл.

Валентин сидел на кровати, и когда бригадир сказал о нём, поднялся, вынул из кармана сигареты и стал закуривать.

— Дай Бог вам счастья, — опять сказала Галина Максимовна, вытерла дрожащей забинтованной рукой слезы и поклонилась ему как могла низко.

— Спасибо, — ответил Валентин.

— Вам всем спасибо. Сколько же трудов было положено! — Галина Максимовна опять заплакала.

— Да, — подтвердил бригадир, кладя одну пачку пятирублёвок в свой саквояж, а другую возвращая Галине Максимовне. — Досталось нам. Но лишнего не возьмём. Эти заберите обратно.

Галина Максимовна попыталась возражать, но Антон положил деньги ей в сумочку и вышел на улицу. Вслед за ним все вышли на улицу. Костя помог Галине Максимовне сесть в автобус.

Глава вторая

1

На краю села, недалеко от дома Верхозиных, была молочная ферма. Коровник, телятник. и всякие подсобные помещения стояли впритык друг к другу.

Шла обеденная дойка. Широкая двустворчатая дверь коровника, которая выходила на улицу, была открыта. Изнутри шёл пар. Кисловатый запах кукурузного силоса распространился далеко вокруг.

Анфиса Баранова бегала от одной группы коров к другой и звала доярок туда, где стояла её группа. Она не поленилась сбегать в дальний конец фермы, где трудилась Дарья Михайловна Латышева.

— Дарья, — крикнула Анфиса, подходя к женщине, которая только что сняла с вымени электродоильный аппарат и переносила в другое стойло. Анфиса, улыбаясь, подала рукой знак остановиться. — Иди-ка скорей в мою группу. Нинка здесь. Корову доит. Смех и грех.

— Какая Нинка?

— Верхозина.

Дарья опустила руку со шлангом, на конце которого болтались соединённые вместе четыре соска доильного аппарата.

— Как она тут оказалась?

— Одна пришла — ни подружек, никого с ней, — ответила Анфиса и вдруг, прогнав с лица улыбку, вопросительно уставилась на Дарью. Пожала плечами и добавила: — Сама удивляюсь, чего её сюда занесло. Все наблюдала как работаю. Начала я вручную Зорьку додаивать, а она привязалась: дай подоить, да дай подоить. Иди-ка, взгляни на неё.

Дарья повесила аппарат на гвоздь, вбитый в столб и, озадаченная, пошла следом за Анфисой.

Девчонка в белой пуховой шапочке и коричневом демисезонном пальтишке залезла под самое брюхо корове, согнулась над зажатым между колен подойником и пыталась добыть молоко. Она пробовала тянуть то один сосок, то другой, то два сразу, подвигалась со скамейкой все ближе и ближе к вымени, пока не коснулась его своей пуховой шапочкой, но всё было тщетно. Ни одной капли не упало в подойник. Когда подошла Анфиса, девочка съёжилась, стыдливо пряча лицо, и опустила худенькие руки на дужку подойника.

— Чего нос повесила? — сказала Анфиса, подмигнув подругам. — Напросилась — дои.

Женщин разбирало любопытство, и они окружили горе-доярку со всех сторон.

— Давай работай, нечего сидеть, — сказала Анфиса.

Подошли трое мужчин. Один очень полный с крупным мясистым лицом — бригадир фермы Александр Егорович Бархатов, одетый по-чистому, в демисезонном пальто, в синих бриджах и в меховой шапке; другой, худой и сутулый в засаленной телогрейке, подпоясанный широким солдатским ремнём, из-за которого торчали две брезентовые рукавицы, — скотник Николай Тарбеев; третий — низенький и коренастый, весь в муке, как мельник — фуражир Василий Наумов.

— Что за цирк? — спросил бригадир, подойдя к — женщинам и выставив вперёд толстое брюхо. — Кто такая? Верхозина, что ль?

— Старшая.

— Доить учится?

— Учится.

— А что? — это хорошо, — сказал бригадир, вдруг изменив тон. — Замена Марье Дмитриевне будет. Слышь, Марья Дмитриевна? — бригадир обратился к пожилой доярке. — Скоро на пенсию пойдёшь, пора тебе замену искать.

— Пора, — ответила доярка.

— Ну, вот. Давай шпарь, девка.

Нинка понимала, что бригадир шутит, но то, что он не заругался, а отнёсся положительно к её упражнениям, немножко приободрило, и она снова попробовала доить за два соска. Не получилось. Тогда она схватила обеими руками за один сосок. Потянула его вниз, отпустила и снова потянула.

— Оторвёшь титьку, — сказал скотник.

— Точно оторвёт, — поддакнул фуражир. — Тянет как кота за хвост. Смотри, корова-то лягнёт.

Но замухрышная коровёнка с длинной бурой шерстью смирно стояла и медленно жевала жвачку.

Нинка испугалась, когда ей сказали, что корова может лягнуть, и, отпустив сосок, немножко отодвинулась.

Скотник нагнулся и заглянул под корову.

— Э-э, — сказал он с серьёзным видом и покачал головой. — Тут молока не добиться.

— Почему? Как так — не добиться? — загалдели доярки, подмигивая с улыбками друг дружке и заглядывая под брюхо животному.

— Так это не корова, а бык.

Присутствие наблюдателей с их смешками, шутками и улыбками в конце концов вывело девочку из терпения. Она приподняла одной рукой скамейку и сердито отодвинулась ещё дальше.

— Рассердилась. Сейчас уйдёт, — сказала Мария Дмитриевна.

Но Нинка продолжала сидеть и вроде бы и не думала уходить, а наоборот — приняла выжидательную позу, стараясь всем своим видом показать, что ей мешают.

— Какая настырная, — сказала вполголоса одна из доярок.

Дарья подошла к Нинке.

— Давай я помогу.

Нинка нерешительно подвинулась к корове и подставила подойник под вымя.

— Вот как берись, — сказала Дарья, показывая искусство доения. — Берись не за конец, а вот здесь, чуть повыше.

Косая струйка молока вышла из зажатого в кулаке доярки соска и дзинькнула о дно подойника. Дарья стала доить двумя руками, поработала немного в наклонку, выпрямилась и сказала:

— Туго идёт. Шибко туго. Ну-ка попробуй. Нинка взялась за соски.

— Не тяни их, а выжимай из них молоко-то, — сказала Анфиса, подойдя вплотную с другой стороны.

Девочка старалась делать так, как советовали, но молока не добилась, а лишь смочила себе ладони.

— А ты попроси её, скажи: коровка, коровка, дай молочка, — сказал, улыбаясь, фуражир Василий Наумов.

— Тугая твоя Зорька, — сказала Дарья, обращаясь к Анфисе. — Нинка-то и правда тянула кота за хвост.

— Ничего не тугая, — возразила Анфиса. — Просто к чужим не привыкшая. Не всякому молоко отдаст.

Дарья и Анфиса заспорили, не соглашаясь друг с другом, и мало-помалу в спор втянулись остальные доярки, вставляя в доказательство повадки своих коров. Спорили громко, при этом энергично жестикулировали руками.

Евдокия Муравьёва была самой заметной фигурой на ферме — ростом выше всех, ноги тонкие и длинные, как жерди, обуты в кирзовые сапоги огромного размера. Она стояла в сторонке, за спинами других. Ей и оттуда было все видно. Подняв над головами доярок веснушчатое лицо, она смотрела на все, казалось, равнодушными бесцветными глазами, ни разу не засмеялась, не улыбнулась, не вставила ни одного слова и вдруг поправив выбившиеся из-под серого шерстяного платка оранжево-рыжие волосы, подошла сзади к Нинке и тронула её за плечо.

— Пойдём, — сказала Евдокия.

Нинка встала и пошла, бренча подойником.

Евдокия на ходу подхватила чью-то скамейку и, пройдя ещё несколько шагов, энергично сунула её под приземистую корову с чёрными пестринами.

— Садись, — скомандовала она.

Нинка села и зажала подойник между ног. Евдокия встала сзади, взяла девочку за руки, приладила её пальцы к соскам так, как положено держать их при дойке, и вместе с ней, зажав её маленькие кулачки в своих заскорузлых ладонях, начала доить. Сильные струи молока брызнули в подойник. Евдокия почувствовала, что девочка поняла, что от неё требуется, отпустила руки, сказала: «пробуй» — и выпрямилась. Следом толпой подошли животноводы. Нинка, боясь опять оконфузиться, осторожно взялась за соски по всем правилам, слегка жиманула их с оттяжкой, как учили доярки, и сразу пошло молоко. Тоненькими струйками, вкривь-вкось, а пошло.

— Ну вот, — сказал Василий Наумов, повернувшись к Тарбееву, — чем не доярка?

— Молодчина, — ответил Николай. — Ай-да мастерица!

Нинка тянула соски раз за разом, краснела оттого, что её хвалили, и старалась изо всех сил.

— Примем в доярки? — вдруг спросил Николай, обращаясь к бригадиру.

— Примем, — ответил Бархатов. — Если поднимет корзину с брюквой. Бригадир кивнул головой в сторону огромных плетёных корзин, сваленных кучей в углу коровника.

Доярки развеселились. Некоторые захохотали.

— Хватит доить, — сказала Анфиса, хлопнув Нинку по спине и загоревшись очередной шуткой. — Катерина, брось-ка сюда корзину.

Екатерина Шевчук поняла, что от неё требуется. Выбрала самую большую корзину. Принесла. Поставила, фыркая от смеха, на пол.

— Надевай, Нинка, лямки на плечи, — сказала Анфиса, помогая девочке. — Вот та-ак. Во-от. Вот теперь ты заправская доярка.

Нинка хоть и надела лямки, но корзина так и осталась стоять на полу.

— Теперь иди за брюквой на кормокухню, — командовала Анфиса.

Нинка конфузилась, краснела. Доярки покатывались со смеху.

Бригадир сказал:

— Довольно. Позабавились и хватит. Живо по местам. А тебя, Евдокия, — Александр Егорович обратился к Муравьёвой, — я что-то не пойму. То жаловалась, что не можешь отучить Милку от ручной дойки, а теперь снова приучаешь.

— Про Милку я ничего не говорила.

— А про которую говорила?

— Вот, стоит, зараза. — Евдокия показала стойло рядом, в котором стояла крупная, с длинными рогами породистая корова.

— Ладно, — махнул рукой бригадир. — Все по местам. Скоро молоковоз придёт, а у вас не в шубу рукав.

Доярки разошлись. Нинка пошла не торопясь, разглядывая на пути животных, в другой конец фермы…

2

В чайной за одним из столов, заставленном кружками, где мужики сгрудились особенно плотно, сидел Афанасий. Вид у него грустный, в разговоре с приятелями не участвовал. Пялил пьяные глаза на Завадского. Завадский стоял у буфета и разглядывал витрину, на которой кроме плавленных сырков и рыбных консервов ничего не было.

— Виталий Константинович! — позвал Афанасий. — Давай к нашему шалашу.

— Некуда там у вас, — ответил Завадский.

— А мы потеснимся.

— Не стоит, — Виталий Константинович стоял боком к Афанасию и лишь слегка поворачивал к нему лицо.

— Давай выпьем на брудершафт.

— Я не пью.

— За шиворот льёшь? В Молдавии родился и вино пить не научился?

Завадский промолчал.

— Знаю я как ты не пьёшь… Интеллигенция вшивая. Чистоплюй.

К буфету подошли Нинка и Любка Верхозины. Посмотрели на сырки. И на ценник. «Цена — 26 коп.»

— Нинка! — крикнул Афанасий.

Девочка обернулась. Увидела соседа. Подошла поближе. Поздоровалась со всеми, кто был за столом.

— Зорово, — сказал Афанасий. — Как мать-то?

— Болеет.

Афанасий понимающе кивнул.

— А чё сюда пришли? — спросил он.

— Купить что-нибудь.

— Ну иди покупай.

Девочка подошла к буфету и снова уставилась на ценник. Вынула из кармана мелочь, в основном медяки, и стала считать. Шепнула сестре:

— Хватит только на два сырка.

Любка недовольно надула губы. Нинка протянула худенькую руку к буфетчице:

— Тётя Лиза, продайте нам два сырка. Буфетчица взяла мелочь, стала считать.

— Продам, — сказала она, вздыхая. — Что ж не продать.

Бросила мелочь на блюдечко. На прилавок — два сырка. Нинка положила их в хозяйственную сумку.

Виталий Константинович наблюдал все это, стоя в сторонке. Подошёл к девочкам.

— Галина Максимовна сильно болеет?

— Че тебе далась Галина Максимовна? — повысил голос Афанасий. — Без тебя есть кому пожалеть. Пристал: Галина Макси-имовна! Галина Макси-имовна! Девочки в интерна-ат, пожалуйста! Галина Макси-имовна! Тра-ля-ля… Историк хренов… Чё ты лезешь во все дыры как затычка?

Завадский терпеливо выслушал тираду. Повторил вопрос:

— Сильно болеет? Температура?

— Температуры нет, — ответила Нинка. — Просто слабая она.

— Иди попроведуй, — опять встрял Афанасий. — Там мёдом намазано.

3

Дарья была уже в годах, на вид лет сорока пяти, но ещё как принято выражаться в народе, в соку: роста невысокого, сложения крепкого, с широкой костью. Словом, женщина старой крестьянской закваски. Она заканчивала электродойку. Подключив аппарат к последней корове, которая стояла у самой стены, и сняв с фляги перевёрнутый вверх дном подойник, села додаивать вручную рядом стоявшую пеструшку. Все коровы её группы были чёрно-пёстрой масти, и только одна, что стояла третьей от стены, была чисто красная с желтовато-оранжевыми подпалинами на брюхе и вымени.

Нинка подошла и встала сзади доярки.

— Что, хочешь подоить? — спросила Дарья, обернувшись, но не прекращая работу.

Девочка кивнула.

— Вот беда-то, — сказала Дарья с улыбкой. — С чего это вдруг?

Нинка опустила глаза.

— Ну ладно, — сказала доярка. — Сейчас закончу и так и быть уж, дам тебе подоить Ласточку. Вот эту, — Дарья кивнула на красную корову, стоящую в соседнем стойле.

Выжав из сосков последние капли молока, Дарья встала и перешла вместе с подойником и скамейкой в соседнее стойло.

— Ну, что стоишь? — сказала она, обращаясь к девочке.

Нинка боязливо осмотрела коридор: нет ли где бригадира.

Подойдя к корове, Нинка опять с опаской посмотрела вдоль коридора и, убедившись, что никто её не видит, села на скамейку и подвинулась вместе с ней к вымени. Дарья подала ей подойник. Девочка начала доить и была поражена, удивительно нежные и мягкие соски растягивались как тонкая резина, молоко шло сильными струями, как у заправской доярки. В подойнике появилась пена, и струи с шумом секли её, образуя новые пузыри. Но вдруг напор молока стал резко слабеть и исчез совсем.

— Все, — сказала доярка. — Молока больше нет. — Дарья нагнулась, выжала ещё несколько капель, взяла из рук Нинки подойник и прибавила: — На сегодня хватит. Беги домой, а то мать хватится. Она знает, что ты здесь?

Девочка встала и отрицательно качнула головой.

— Ну вот, тем более. Надо уроки учить. Беги.

— Спасибо, до свидания, — сказала Нинка и быстро пошла по коридору к выходу.

4

У входа в чайную висит плакат:

«Дорогие женщины!

Поздравляем вас с праздником 8 марта!»

По краям ватманского листа нарисованы голубые и розовые цветочки.

В чайную ввалились две колхозные доярки — энергичная розовощёкая Анфиса Баранова, баба лет тридцати с мощным бюстом и миловидная сухопарая смуглянка невысокого роста Маргарита Куликова — примерно того же возраста. Доярки держат за ручки с двух сторон большую алюминиевую флягу. Обе в рабочей одежде и кирзовых сапогах.

— Лизавета! — крикнула Анфиса буфетчице чуть не от дверей. — Пиво ещё есть?

— Есть! — ответила буфетчица. — Навалом!

— Наливай сюда.

Доярки внесли флягу за стойку буфета и поставили рядом с бочкой, в которую был ввинчен насос.

Анфиса расстегнула верхние пуговицы телогрейки.

— Уф! Запыхалась! — сказала она, переводя дыхание. — Я уж думала, эти охломоны, — доярка окинула взглядом мужиков за столиками, — выжрали все. Слава Богу, не зря бежали…

— Сколько вам? — спросила буфетчица.

— Полную наливай.

— А сколько в неё входит?

— Пятьдесят литров.

— Молодец, Анфиса! — крикнул Геннадий Сурков, вздымщик леспромхоза, сидевший за столом рядом с буфетом. Он подмигнул ей, улыбаясь во весь рот: — Гулять так гулять!

— А что мы хуже вас? — сказала Анфиса. — Вам можно гулять, а нам нельзя? Наш сегодня праздник. Тоже будем гулять…

— А кто коров доить будет?

— Подоим. Не твоя забота.

— Эх, Анфиса! Где мои семнадцать лет? Дай-ка обниму тебя.

— Отстань. — Анфиса отбросила руку Суркова. — У меня есть кому обнимать.

— Так ведь, наверно, не справляется. Тут без помощника не обойтись.

— Пошёл к чёрту!

Нинка и Любка молча наблюдали эту сцену. Они опять пришли за сырками.

5

Доярки несли наполненную пивом флягу на ферму. Ферма стояла недалеко от дома Верхозиных, так что дояркам и девочкам было по пути.

— Мужики узнают, — сказала, посмеиваясь, Маргарита. — Будет нам на орехи.

— А пошли они!.. — ответила Анфиса. — Никакого от них проку. Давай поменяемся. Рука устала.

Доярки поменялись местами и пошли дальше.

— В самом деле, что это за мужик, — продолжала Анфиса. — если я его не уважаю? Я не уважаю своего Петьку. Дылда два метра ростом, а ума ни на грош. Дурак дураком. Был у нас в селе один человек, Павлуша, который мне нравился умный, красивый, и тот утоп…

Доярки шли впереди. Девочки отставали шагов на двадцать. Нинка, глядя на женщин, была явно чем-то озабочена. Когда подошли к калитке, она отдала Любке хозяйственную сумку и сказала:

— Ты иди домой, а я скоро приду. И пошла вслед за доярками.

— Ты куда? — спросила Любка.

Нинка остановилась, сказала приказным тоном:

— Иди, говорю домой!

— Ну куда ты пошла-то?

— Не твоё дело. Куда надо, туда пошла.

Любка открыла щеколду калитки и посмотрела вслед сестре.

6

В школьной оранжерее — обилие растений. Есть и цветущие розы. Ботаничка Елена Викторовна осматривала своё хозяйство вместе со сторожихой — бойкой старухой Еремеевной. Елена Викторовна ножницами подстригала некоторые растения, старуха поливала их из лейки.

Вошёл Завадский.

— С праздничком вас, дорогие женщины! — сказал он.

— О, кто к нам пожаловал! — воскликнула Елена Викторовна. — Какими судьбами? По-моему, впервые в жизни…

— Точно. Первый раз я зашёл сюда. Все как-то недосуг. А сегодня к вам большая просьба, уважаемая Елена Викторовна.

— Слушаю.

— Мне нужно штук пять цветков, — сказал Завадский.

— Вам!? — Елена Викторовна в изумлении широко открыла глаза, готовая расхохотаться.

— Да. Мне. А что тут смешного?

— Я? Нет. Я не смеюсь. Я просто так. Но извините. Виталий Константинович, это так неожиданно… Впрочем, сегодня восьмое марта. Многие мужчины дарят женщинам цветы.

Завадский смутился.

— Боже мой! Виталий Константинович! С вами что-то происходит… Хорошо, я нарежу вам цветов. Выбирайте сами, какие. нравятся.

— А я в них не очень разбираюсь. Какие дадите. На ваш вкус.

Елена Викторовна быстро сделала роскошный букет из роз. Завернула в плотную бумагу.

— Огромное спасибо вам, Елена Викторовна. — Завадский приложил руку к сердцу. — Буду обязан.

— Да что вы! Не стоит. Я рада услужить вам… — Елена Викторовна загадочно улыбнулась, — в такой ситуации… — Вдруг перешла на шёпот: — Скажите по секрету — кто она?..

Виталий Константинович смущённо улыбнулся, раскланялся.

Когда закрылась за ним дверь оранжереи, ботаничка повернулась к Еремеевне.

— Вот это номер! Он всегда и всем говорит, что убеждённый холостяк. Жениться второй раз не собирается. — Елена Викторовна недоуменно пожала плечами. — За три года после смерти жены ни разу никого не удостоил вниманием. Это уж я точно знаю. Он близкий друг моего мужа. Кто же, кто же тут объявился у нас?..

— Может химичка? — спросила Еремеевна. — Она холостая. И по литературе тоже холостая.

— Да что вы, Глафира Еремеевна! Они же совсем девчонки. Только закончили институт. А у него седина…

— Так ведь говорят в народе: седина в бороду, а бес в ребро.

— Все, конечно, может быть, но чтобы замухрышная химичка или эта ослица в юбке, которая литературу преподаёт?.. Нет, это маловероятно. Просто теряюсь в догадках. Совершенно не представляю, кто мог взволновать его так?

— А сегодня же и узнаем, — сказала Еремеевна. — В нашей деревне никакого секрета не утаить.

7

Галина Максимовна развернула сырки и сказала дочерям, которые сидели за столом:

— Ну и сырки вы купили. Эти ещё хуже. Совсем жёсткие.

Стала резать их тонкими пластиками. Положила на тарелку.

— У нас, кажется, ещё немного осталось варенья, — Галина Максимовна обратилась к Нинке: — Где оно?

— В шкафу на веранде, — ответила Нинка.

— Принеси.

Нинка нерешительно шевельнулась.

— Неси, неси… Чего уж там? Сколько его можно экономить. Сегодня праздник.

Нинка выскочила на веранду и пулей залетела обратно в дом, забыв про варенье.

— Виталий Константинович к нам идёт! — крикнула она с порога. — С цветами…

Галина Максимовна стояла у стола и нарезала чёрный хлеб. Она вздрогнула. Понадобилось несколько мгновений, чтобы оправиться от неожиданности.

— Где он? — спросила Галина Максимовна, кладя нож на скатерть.

— В ограде уже, — ответила Нинка.

— Пусть входит и подождёт меня здесь. Я сейчас. Галина Максимовна скрылась в своей комнате.

В дверь тихонько постучали.

— Да, да! Можно! — крикнула Нинка.

Виталий Константинович открыл дверь и с красивым букетом в руках переступил порог.

— Здравствуйте, — сказал он, щуря карие глаза в улыбке и глядя на девчонок.

— Здравствуйте, — ответила Нинка. Любка, сидя за столом, молча кивнула.

— Хозяйка дома? — спросил Виталий Константинович.

— Дома, — ответила Нинка. — Она в комнате. Сейчас выйдет.

Любка медленно сползла со своего стула и пошла вслед за матерью.

Виталий Константинович стоял у порога одетый во всё новое, как говорится, с иголочки. Пальто из серого ратина, тёмно-синий костюм, голубой клетчатый шарф, на голове ондатровая шапка, на ногах модельные туфли, в белой рубашке и при галстуке. Даже Нинка поняла, что так пододелся он неспроста. И пришёл к ним в гости тоже, конечно, неспроста.

Галина Максимовна, наконец, появилась в шёлковом голубом платье. На шее — янтарные бусы.

Она старалась не показывать волнения. Приветливо улыбнулась и поздоровалась. Предложила раздеться и пройти к столу.

Виталий Константинович кивнул, показав жестом, что согласен раздеться, но прежде снял с букета прозрачный целлофановый мешок и, вогнав в краску хозяйку и ошеломив её дочерей, вручил Галине Максимовне букет роскошных бордово-красных роз, от которых в комнате сразу стало как-то светлее.

— Поздравляю с праздником восьмое марта, — сказал он с улыбкой. — Желаю счастья, здоровья и долгих лет жизни.

— Спасибо, — сказала Галина Максимовна и повернулась к старшей из дочерей.

— Нина, там на комоде стоит ваза. Налей в неё воды.

Дочь бросилась выполнять задание.

Виталий Константинович вынул из внутренних карманов пальто бутылку шампанского, три плитки шоколада и выложил все на стол.

Пока он раздевался, Нинка принесла вазу с водой. Галина Максимовна поставила букет в вазу и стала искать подходящее место. Пришлось водворять на столе рядом с самоваром. Не нашлось другого более. подходящего места, чтобы все могли любоваться букетом.

Хозяйка пригласила гостя к столу и достала из серванта праздничный чайный сервиз и фужеры.

— Нина, а про варенье-то мы забыли. Старшая дочь опять пошла на веранду…

— Извините, Виталий Константинович, за скромное угощение, — сказала Галина Максимовна. — Я ничего не готовила. Пальцы все ещё болят. Она показала растопыренные забинтованные пальцы.

— Это я вас прошу извинить за вторжение, — ответил Завадский, садясь за стол. — А насчёт закуски не беспокойтесь. Я сыт. Между прочим, за три года научился так готовить, пальчики оближешь. Приглашаю сегодня всех на ужин.

— Спасибо, — Галина Максимовна смущённо улыбнулась. Глянула на шампанское. — Ну, открывайте, раз уж принесли.

8

Вечером, когда уже стемнело, Нинка подошла к ферме. Попробовала открыть одну дверь, другую… Все заперты. Из красного уголка, окна которого занавешены, доносились песни и частушки, хором распеваемые доярками. В перерывах разноголосый шум.

Нинка постояла, послушала залихватски исполненный хором куплет из «Калинки», пошла домой.

9

На столе рядом с букетом роз — откупоренная бутылка шампанского и фужеры с недопитым вином. Одна из плиток шоколада развёрнута и начата. Две плитки лежали не тронутыми. Плавленые сырки, варенье в розетках, нарезанный тонкими ломтиками чёрный хлеб — все на столе.

— Если нет душевного спокойствия, раны заживают очень долго, особенно после операции, — говорил Виталий Константинович, покручивая пальцами свой фужер с вином. — Прежде всего надо обрести душевный покой. Не волноваться за завтрашний день. Есть же верный способ избавиться от всех этих забот.

— Какой? — спросила Галина Максимовна, глядя на свой фужер и перебирая здоровой рукой янтарные бусы.

— Выйти за меня замуж.

— И как вы это мыслите? — с улыбкой спросила Галина Максимовна, опустив руку на стол.

— А как хотите, — с готовностью ответил Виталий Константинович. — Могу к вам переехать хоть сегодня. Можете вы ко мне. У меня, правда, квартира поменьше, но для девочек отдельная комната найдётся. Кроме того, я полностью благоустроил свою квартиру. Есть даже ванная. Воду нагреваю в титане. Натаскал воды, подбросил дровишек, и мойся сколько душе угодно. Это я к тому, если вы хотите комфорта. Но вы, наверное, привыкли к своему дому. В общем, для меня не имеет значения где жить. Лишь бы вместе.

— Но ведь чтобы жить вместе, нужна любовь.

— Согласен.

Завадский взглянул на Галину Максимовну и осёкся. Понял, что начал разговор преждевременно.

— Извините, Виталий Константинович. Я не могу. Наступила пауза.

— Понимаю, понимаю, — сказал педагог, понурив голову. — Но ведь я хотел как лучше, зная, что вам трудно сейчас.

— Да как бы не было трудно, разве можно выходить замуж, если после смерти мужа и года ещё не прошло, — сказала Галина Максимовна, стараясь придать своему голосу как можно больше мягкости и сочувствия. — В чрезвычайной ситуации может быть и можно. И вы мне, честно говоря, нравитесь. Но этого мало. Без любви я не могу. Извините меня, пожалуйста.

— Это вы меня извините, — сказал Виталий Константинович, вставая из-за стола. — За то, что своим сватовством поставил вас в трудное положение. А себя — в глупое. Наполеон правильно говорил: от великого до смешного один шаг.

— Ну что вы! Разве кто-нибудь позволит над вами смеяться. Я очень благодарна вам за цветы и… за то, что навестили нас. А уж если что не так вышло, то извините.

— Ничего, переживу как-нибудь.

— Да вам ли переживать, Виталий Константинович! — воскликнула Галина Максимовна. — Любая за вас пойдёт. Ведь стоит только захотеть.

— Как выяснилось, не любая. Спасибо за угощение. — Завадский покосился на плавленые сырки, нарезанные пластиками, и стал одеваться.

10

Утром следующего дня Нинка опять ходила вокруг фермы. Все двери заперты. У главного входа — толпа мужиков. Доярки внутри фермы заунывно пели последний куплет «Подмосковных вечеров». Кончилась песня. Затихли.

Один здоровенный мужик в большой рыжей шапке из лисьего меха постучал пудовыми кулаками в дверь.

— Анфиса! — крикнул он басом. — Я тебе ноги повыдергаю. Открой дверь!

Доярки затянули «Позарастали стёжки-дорожки…

Председатель колхоза Олейников и его заместитель по животноводству зоотехник Шитиков стояли в сторонке. Молоковоз чуть поодаль. Шофёр молоковоза подошёл к начальству.

— Что делать будем? — спросил он, глядя на председателя.

— Вот, зоотехника спрашивай, — сказал председатель. — Это по его части.

— Я не знаю что делать, — раздражённо ответил Шитиков.

— Вот это да, — сказал шофёр, глядя на мужиков, толпившихся у входа. Бригадир Бархатов ломиком пытался сорвать дверь, но дверь не поддавалась.

— Если к вечеру не сдадутся, будем брать штурмом, — сказал председатель не то в шутку, не то всерьёз.

— Надо позвать Замковского, — сказал Шитиков. — Пригрозить им судом. Что это такое, в конце-то концов!

11

Вечером Нинка прибежала из школы, бросила портфель в прихожей на диван и — как ветром её сдуло — скорей на улицу. За углом откуда просматривалась вся ферма, остановилась. Возле фермы толпы народу. Коровы ревут. Три мужика с ломами забрались на крышу и пытались разобрать кровлю.

В одном месте приподняли доски. Нашёлся смельчак — муж Анфисы. У него уже был синяк под глазом, но он свесил вниз ноги, просунул зад и хотел спрыгнуть в коровник, но вместо этого вдруг заорал как кот, которому прищемили хвост, и поспешно стал выбираться наверх.

— А-а-а-ай-я-яй! — крикнул он опять. — Что вы делаете? Дуры!.. Ай!.. Ну мать вашу…

Доярки внизу хохотали.

Мужики сверху посмотрели в щель и увидели железные вилы.

— Ну, Фиска, заказывай гроб с музыкой! — крикнул пострадавший, глядя в щель и почёсывая зад. — Хоронить тебя буду, стерва. Так и знай!..

Возле фермы — толпа людей и теперь уже два молоковоза. Шофёры возле своих машин, покуривают, ухмыляются. Подошёл третий молоковоз. Шофёр вылез из кабины, удивился:

— Вы чего тут стоите?

— Не загружались, потому и стоим.

— Как не загружались?

— А так. Утренней дойки не было, я — пустой. Стою с утра тут.

— Обеденной дойки тоже не было, и я пустой, — сказал другой шофёр.

— Так ведь уже вечер. Порожняком что ли возвращаться?

— Мы бы давно уехали. Председатель справку не даёт. Наверно хочет в один раз загрузить все три молоковоза.

— Так что придётся постоять тебе вместе с нами? — сказал другой шофёр.

— А что творится-то? Забастовка что ли?

— Сам чёрт не разберётся, что тут творится. Но по-моему что-то похуже чем забастовка. Видишь, милиционер с пистолетом бегает.

Шофёры стали наблюдать, как происходила осада фермы мужьями доярок под руководством участкового уполномоченного старшего лейтенанта милиции Замковского.

Мужики вооружены ломами, топорами. Несколько человек подкатывают на тележке осадное орудие — длинное толстое бревно — и нацеливают его на ворота. Из окон фермы выглядывают доярки с железными вилами в руках. Кто-то затянул, пересиливая надсадное коровье мычание, «Сормовскую лирическую».

— Откройте ворота! — кричал Замковский, потрясая пистолетом. — Бросьте вилы! Вооружённое сопротивление властям!.. Знаете что за это бывает?!

— Ты припугни их, — посоветовал мужик в лисьей шапке и с синяком под глазом — муж Анфисы. — Пульни в окошко раза два — они и лапки кверху.

— Я те пульну! — крикнула Анфиса. — Приду домой, я тебе так пульну!..

— Ага! Приди только домой.

— Все равно ворота сейчас собьём!.. — крикнул кто-то из мужиков. — Бревно уже подкатили!

— Сдавайтесь, бабы, пока не поздно! — крикнул другой мужик.

— Если ворота собьёте, мы вам покажем! — крикнула Ксения Налетова, молодая задиристая доярка, похожая на бурятку. — У нас оружие поострее вашего. — Она высунула в окно четырёх рогие железные вилы.

— Они с ума сошли, — сказал Замковский. — Они же круглые идиотки! Вот к чему приводит юридическая неграмотность! Это же двести шестая статья часть вторая. Злостное хулиганство да ещё вооружённое сопротивление властям. Им же по пять лет припаяют. Кто-нибудь их вразумит наконец? — Замковский повернулся и уставился на руководителей колхоза.

Олейников горько усмехнулся, опустил глаза. Шитиков подошёл к воротам.

— Дарья! — крикнул зоотехник. — Ты же член правления. Как тебе не стыдно?

— А где обещанный транспортёр? — крикнула изнутри Дарья. — Обещали поставить новый транспортёр? Обещали. Гордей Игнатьич, ответь! Ты знаешь сколько раз я поднимала этот вопрос на правлении? А? Не знаешь? Зато я знаю. Сто раз! А воз и ныне там.

— Да где мы сейчас возьмём тебе транспортёр?

— Где хотите, там берите.

— Нет их нигде!

— А почему нет? — возник изнутри чей-то другой голос. — Мы что, каторжные, каждый день таскать на горбу турнепс и брюкву! Одень-ка на себя эту корзину! Потаскай сам! Тогда узнаешь. А мы не ишаки, чтобы вьючили нас корзинами.

— Ну не может государство сейчас пока обеспечить всем необходимым. Дай срок…

— Какой?

— Какой-какой! — передразнил Шитиков и добавил шутливо: — Обещанного три года ждут, сама знаешь.

— Вот через три года я тебе и открою.

— Да вы что! Сивухи там обожрались что ли? У вас у одних проблема? У всех проблемы. Везде нехватка. И люди не возникают… Работают…

— Это их дело. А мы молчать больше не будем.

— И нечего нас агитировать, — появился новый решительный голос — Я удивляюсь тебе, Гордей Игнатьевич! Удивляюсь как такому солидному умному человеку не надоест каждый день жевать эту жвачку про временные трудности. Семьдесят лет сидим по горло в дерьме, а он все своё — временные трудности.

— Это ты, Маргарита? Ну, погоди, доберусь до тебя.

— Ага, сначала доберись.

— Дарья, угомони баб, пока не поздно!

— А я тут причём? Они натёрли мозоли на спинах и требуют своё, законное.

— Да я не про это. Вишь, Маргариту куда занесло?

— Я про это. Нет нового транспортёра, ремонтируйте старый.

— Как его ремонтировать? Он уже заржавел. Лежит третий год на свалке.

— Когда будет транспортёр, тогда и откроем. Кто-то высоким приятным голосом, перекрывая мычание коров, затянул песню «Вологда». Остальные доярки дружно подхватили.

Шитиков покачал головой, повернулся к председателю, развёл руками.

— Ну что, начнём? — сказал Бархатов, кивая на осадное орудие. — Ворота крепкие. Ничем больше не пробьёшь.

— Может быть попробуем пролезть через окна с другой стороны, — сказал Шитиков. — Жалко такие ворота ломать.

— Пробовали уже через окна и через крышу, — сказал Олейников. — У них там дисциплина как в армии. Организована патрульная служба. Вот, полюбуйся. — Олейников кивнул на мужика в лисьей шапке, у которого под глазом был синий фингал. — Пытался пролезть через окно. Кто тебя звезданул? Твоя благоверная Анфиса? Он же пробовал и через крышу. А ему — вилы в задницу… Кто? Тоже Анфиса?

— Я ей, курве, сегодня задам перцу, — сказал мужик, сжимая пудовый кулак. — Она у меня попляшет.

— Если сегодня возьмём эту крепость, — усмехнулся председатель.

Доярки кончили петь «Вологду». Шитиков снова подошёл к воротам.

— Дарья! Последний раз прошу. Открой!

— Сейчас. Разбежалась. Открою когда транспортёр будет.

— Все. Переговоры окончены, — сказал зоотехник, обращаясь к председателю. — Командуй дальше сам.

К воротам подошёл пожилой сухонький мужичок.

— Марья! — крикнул он. — Ты жива?

— Жива! — откликнулась Марья Дмитриевна.

— Ты что, на старости лет спятила? В тюрьму или в психушку захотела?

— Ага! Давно хочу в психушку. Хоть отдохну маленько от этой каторги.

— Вот дура старая.

Председатель посмотрел исподлобья на ворота, покосился на бревно.

Коровы мычали все громче и громче, надсаждая утробы.

Председатель повернулся к мужикам, нацелившим бревно на ворота, и взмахнул рукой:

— Начинайте!

Мужики только этого и ждали. Смачно поплевали на ладони, взялись дружно, разогнали тележку и с криком «А-а-ах!» — ударили комлем по воротам. Ворота хрустнули, но не сдались.

12

К огромной толпе улыбающихся зевак, стоявшей рядом с фермой, торопливо подошла Анисья Пустозерова. Отыскала свою соседку Наталью Сорокину.

— Ты что? — спросила Наталья. — Собаки за тобой гнались что ли?

— Да вот торопилась. Боялась опоздать. Говорят тут бесплатное представление, — сказала Анисья, переводя дыхание.

— Концерт так концерт, — сказала Наталья, посмеиваясь. — Такого и по телевизору не увидишь.

13

Мужики ещё раз разогнали тележку и ударили бревном по воротам. Покоробились, согнулись, но устояли. Лишь с третьего удара они рухнули.

Доярки во время штурма громко пели частушки, хлопали в ладони и плясали. Они словно взбесились. Когда упали ворота, они как ни в чём не бывало продолжали петь и плясать возле поваленных ворот.

— Стойте, мужики, — сказал Шитиков, поднимая руку. — Пока не входите.

Один вошёл внутрь. Доярки, взявшись за руки, устроили вокруг него хоровод.

— Хватит дурачиться, — сказал он дружелюбно. — Устроили представление. Вот вся деревня собралась. Люди смеются над вами.

— И над вами, — сказала Маргарита Куликова, — потому что вы виноваты во всём. Тра-ля-ля-ля-ляй-ля! Тра-ля-ля-ляй-ля!

— Ага. Мы с Олейниковым притащили вам сюда полный бидон пива и ящик водки.

— Мы — женщины, — сказала Маргарита, прекратив петь, но продолжая танцевать в хороводе. — Нам в свой праздник и погулять не грех. Тра-ля-ля-ля-ляй-ля! Тра-ля-ля-ля-ляй-ля!

— Праздник-то вчера был. Сегодня будний день. И, между прочим, уже вечер на дворе.

— Тра-ля-ля-ля-ляй-ля! Тра-ля-ля-ля-ляй-ля! — хором пели доярки.

Евдокия Муравьёва, долговязая, худосочная, неопрятно одетая, ходила в танце по кругу и повторяла понравившуюся ей реплику Маргариты:

— Мы — женщины, мы — женщины, мы — женщины…

Оставила хоровод, подошла к зоотехнику, тронула его за плечо:

— Мы ведь женщины? Правда?

— Да, конечно. Женщины, — бормотал Шитиков. — Красавицы. Райские птицы.

Евдокия начала вытанцовывать перед ним своими страшными тонкими длинными ногами, обутыми в кирзовые сапоги огромного размера, запачканные навозом. Вдруг прекратила плясать, подошла к нему совсем близко и сказала в полголоса:

— Никто меня за бабу не считает. Разве не обидно?.. — Жирафой называют. А я такая же как все. Хочешь подол подниму? Докажу, что я баба! И не такая уж страшная. Хочешь? — Евдокия схватилась обеими руками за подол.

— Не надо. Я итак вижу твою красоту.

— Ну тогда давай с нами в хоровод. — Доярка схватила его за рукав.

— Прекрати, Евдокия! Трезвая как человек: а сейчас посмотри на кого ты похожа.

Вошёл Олейников.

— Они все пьяные в стельку, — сказал Шитиков.

— Вижу.

— Коровы целые сутки не доены и не кормлены. Олейников заглянул в ближайшие кормушки. В них не было ни единой соринки.

… Животные, выпучив глаза, смотрели на людей и мычали надсадно, протяжно. У некоторых под глазами были влажные полосы и, казалось, что они, целые сутки не доёные, не кормленые, не только ревут от боли и голода, но и плачут.

14

Поселковый клуб битком набит людьми. Места все заняты. Кому не нашлось места, сгрудились в дверях.

На сцене — длинный стол, накрытый красным сатином, и три стула.

Внизу у самой сцены с одной стороны — скамья подсудимых, на которой плотно прижались друг к другу доярки, и охрана в лице участкового уполномоченного старшего лейтенанта милиции Замковского; с другой стороны — прокурор в форме юриста со звёздочками в петлицах и адвокат.

На сцену вышла девушка-секретарь и объявила:

— Встать! Суд идёт!

Зал зашумел, поднимаясь со своих мест.

Следом за секретарём вышли на сцену женщина и двое мужчин. Женщина встала на своё судейское место, раскрыла папку и начала читать:

— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики… Выездная сессия районного суда в составе председателя Соколовой и народных заседателей Варламова и Редькина рассмотрела уголовное дело по обвинению в хулиганстве по статье 206 часть вторая, в неподчинении и вооружённом сопротивлении властям, а также в умышленном нанесении материального ущерба колхозу в размере двух тысяч рублей.

Изучив все обстоятельства дела и заслушав мнение сторон, суд постановил: всех подсудимых оправдать. Взрыв аплодисментов потряс зал. Судья переждала овацию и продолжала читать:

— Иск правления колхоза имени Чапаева в размере двух тысяч рублей признать недействительным и судебные издержки отнести за счёт колхоза.

Опять взрыв аплодисментов и опять судье пришлось пережидать.

— Суд вынес также несколько частных определений.

Первое. Районному агропромышленному объединению следует учесть конфликтную ситуацию, возникшую в колхозе, и принять все необходимые меры к тому, чтобы не допустить подобных ситуаций в остальных хозяйствах района.

Второе. Правлению колхоза необходимо срочно принять меры по механизации трудоёмких процессов на ферме, чтобы предотвратить подобные конфликтные ситуации в будущем, и усилить борьбу с пьянством и алкоголизмом.

И третье. — Судья подняла голову. — Это относится к мужьям доярок. Товарищи мужчины! Будьте повнимательней к своим жёнам! Ведь не от хорошей жизни они бросили вас в самый любимый свой праздник и ушли на ферму…

Аплодисменты и хохот не дали ей договорить. Судья закрыла папку и вместе с народными заседателями ушла со сцены…

15

Дарья Латышева вошла в коровник.

— Нечестно! Нечестно, Дарья! — кричали доярки, загадочно улыбались и подмигивали друг другу: — И так по надоям идёшь впереди всех, да ещё завела себе помощницу.

Дарья не понимала в чём дело, пока не увидела Нинку, ходившую возле кормушек с охапкой сена. Девочка помогала скотнику Тарбееву разносить корм животным, норовя побольше других дать Ласточке, которая стояла в группе Латышевой.

— Ох, Господи! — вздохнула Дарья и подошла к Нинке. — Ты опять здесь?

— Я уроки выучила, — ответила Нинка слабеньким испуганным голосом и, бросив сено в кормушку, замерла.

— Горюшко ты моё — луковое, — улыбнулась доярка. — Мне ведь не жалко. Ходи. Только зачем же ты такую шапочку на ферму носишь? Смотри, ухализила всю.

Нинка сняла белую пуховую шапочку и убедилась, что кругом — насыпался на неё сор.

— А я завтра платок надену, — сказала она.

— Вот-вот, — ответила доярка. — Так я и знала. Завтра, чего доброго, на утреннюю дойку прибежишь — ни свет, ни заря. Тебе когда в школу?

— С утра.

— Слава Богу, — сказала Дарья и пошла искать флягу под молоко.

16

Галина Максимовна положила несколько вымытых картофелин в кастрюлю с водой нечищенными и поставила варить на плиту.

— Где Нина? — спросила она у младшей дочери. — Ты не знаешь, куда она ходит каждый день?

— Знаю, — ответила Любка.

— Куда?

— На ферму.

— На ферму?! — удивилась Галина Максимовна. — Зачем?

— Доить коров.

Галина Максимовна широко открыла глаза и села на диван.

17

Доярки собрались в красном уголке. По обыкновению лузгали семечки. На столе горы шелухи.

— Нинки сегодня что-то не видать, — сказала Анфиса. Посмотрела на Дарью: — Не приходила?

— Нет.

— Удивительно.

— А что она обязана сюда ходить каждый день? — громко сказала Евдокия Муравьёва. И ещё презрительно фыркнула. Дескать, какая глупая Анфиса.

— Не кричи, — сказала Анфиса. — Не обязана, конечно. Но две недели путалась тут под ногами, изо дня в день, а сегодня нос не кажет. Вот я об чём.

Доярки умолкли.

— Может на вечернюю дойку заявится? — сказала Маргарита.

— Может и заявится, — вздохнула Дарья, закончив лузгать семечки и не спеша отодвигая свою шелуху в общую кучу.

— Спроси-ка её, если придёт, — сказала Анфиса, обратившись к Дарье, — чего её с этих лет на ферму потянуло?

— Я уж спрашивала. Молчит.

— Странно. Непонятно мне все это.

— А чего тут понимать, — сказала Марья Дмитриевна, которая по годам была старше всех на ферме и собиралась на пенсию. — Мой Венька когда маленький был, все лето, бывало, с пахарями. От зари до зари. Хлебом не корми, лишь бы самому борозду пройти за плугом да верхом прокатиться.

— На чём верхом? — спросила Анфиса.

— На тракторе, — съязвила Евдокия.

— В войну дело было, — пояснила Марья Дмитриевна, — в войну больше на лошадях пахали.

— А-а, — Анфиса закусила губу, усиленно соображая: — А чего это Нинка такая худющая? По-моему она не была такой.

— Точно, кожа да кости. В чём душа держится.

— Хворает, наверно.

— Хворала бы так не бегала бы сюда, а дома сидела.

— А кто видел Максимовну? Я как-то встретила её на улице. Ой! — страшно смотреть. Один скелет.

— Переживает, наверно.

— Да уж, переживать-то есть о чём. … Вечерняя дойка кончилась. Доярки расходились по домам. Анфиса спросила Дарью, когда они вышли на улицу с электрическими фонарями на столбах.

— Так и не пришла?

— Нет.

— Не нравится мне все это. Ой, не нравится! Чует моё сердце…

— Да я уж сама чую, — ответила Дарья.

— Давай завтра сходим к Максимовне и поговорим, — предложила Анфиса.

— Надо зайти и в самом деле, — согласилась Дарья. — Утром, сразу после дойки.

Но сходить к Верхозиным они не успели. События их опередили.

18

В тот день, когда Нинка не пришла на ферму, погода стояла неустойчивая. С утра было тихо, свежо. Потом сильно пригрело солнце. Мутные ручейки покрыли густой сетью окрестные поля и распадки, вытекая из огородов, ложбин и отовсюду, где ещё оставался заледенелый покров, соединялись в бурные потоки; матовое небо наполнилось трелями жаворонков и гулом колхозных тракторов, первый раз вышедших в поле на задержание влаги, а к вечеру поднялся холодный ветер, заморочало, и пошёл снег, — сначала мелкий, крупкой, потом хлопьями, и закружила метель.

Было уже совсем темно, и ветер выл всё сильнее, кружа возле труб и охлупней, забиваясь в щели, заметая снег к канавам и подворотням, когда Нинка и её младшая сестра Любка подошли к дому продавщицы Ольги Мартыновой. Девочки были одеты налегке, в демисезонных пальтишках. Любка тащила большую хозяйственную сумку. Сестры остановились у калитки и * молча стояли несколько минут, поглядывая то на ремешок от щеколды, качающейся на ветру, как маятник, то друг на дружку. Обе начинали уже дрожать от холода.

— Ты иди, — вдруг сказала Нинка, — а я подожду здесь.

— Ага! Какая хитрая! Иди сама.

Громко хлопнула доска на крыше и задребезжала мелкой дробью. Возле ног с шумом пронеслась скомканная газета. Снег хлопьями летел в лицо. Девочки встали спиной к ветру. Стояли рядом и молчали, пока не стихло.

— Хочешь, в ограде подожду или в сенях, — снова сказала Нинка.

— Иди сама, — повторила Любка.

— Меня заругают и выгонят. А ты маленькая, тебя не заругают.

Любка отвернулась, не желая слушать.

— Ну, если хочешь, пойдём домой, — равнодушно сказала Нинка, и, отойдя на два шага, добавила: — Мама умрёт — будешь знать.

Любка уставилась на сестру и долго молча таращила на неё глаза.

— Если мама умрёт, я сразу утоплюсь, а ты останешься одна, вот тогда будешь знать, — продолжала пугать Нинка.

Скривив губы в плаксивой гримасе, Любка подошла вплотную к калитке и стала дёргать за ремешок. Щеколда не поднималась. Нинка подошла и дёрнула ремешок со всей силы, открыла калитку. Вошли в ограду, робко осмотрелись по сторонам. Дверь в сени была открыта, внутри — темно. Девочки поднялись на крыльцо, и Нинка сказала:

— Иди. Попроси тётю Олю, как я тебя учила, и всё будет.

Любка, явно не желая иметь дело с тётей Олей и не желая возвращаться домой с пустыми руками, через силу сделала один шаг в темноту и остановилась. Нинка толкнула её в спину.

— Иди же. Ну чего ты?

… Ольга сидела на стуле в прихожей и вязала свитер из грубой серой пряжи. Рядом за столом сидел её сын Стасик, лет десяти вихрастый светловолосый мальчуган, — читал книжку. Ольга первая услышала подозрительный шум в сенях и прислушалась.

— Кошка скребётся, что ли? — сказала она и обратилась к сыну: — Посмотри-ка кто там.

Стасик вышел из-за стола и открыл дверь. Увидел бледную девочку всю в снегу с хозяйственной сумкой в руках, шире распахнул дверь. Любка перешагнула порог и остановилась.

— Батюшки мои! — воскликнула Ольга и положила на стол моток пряжи и недоконченный свитер со спицами. Встала и подошла к девочке: — Ты что, за покупками? А чего ж в магазин не пришла?

Любка вместо ответа склонила голову так низко, что лица её не видно стало совсем.

— Магазин уже закрыт и опечатан. Я сейчас не буду открывать, — сказала продавщица.

Девочка молчала, втягивая голову в плечи.

— Ты что, язык проглотила? — Ольга осмотрела девочку с головы до ног. — В такую метель пришла и сказать ничего не хочешь?

Любка чуть-чуть приподняла голову, стряхнула варежкой рыхлый снег с плеч, с груди, с живота; на сером шерстяном платке он начал таять, и влага собралась капельками между ворсинок; на хозяйственной сумке, на чулках и красных поношенных ботинках лежал и висел белыми хлопьями, но Любка не стала его стряхивать.

Снова воцарилось молчание. Ольга и Стасик смотрели на незваную гостью, а гостья смотрела себе под ноги на вязаный из пряжи коврик, на котором уже образовалось пятно от растаявшего снега.

— Вот так миленькая, приходи завтра в магазин, да пораньше.

Но Любка лишь покосилась на дверь, а уходить не думала. Это. порядком удивило продавщицу и озадачило.

— Вот так номер, — сказала она и повернулась к сыну. — Чего ей надо?

Стасик пожал плечами.

— Чего тебе надо? — спросила Ольга, наклонившись и стараясь заглянуть ей в лицо, но Любка отвела в сторону глаза. Ольга выпрямилась и, вконец растерявшись, смотрела с мольбой то на сына, то на упрямую девочку.

С минуту длилась мёртвая тишина. Слышно было лишь как повизгивает на валике диск электрического счётчика.

— Пойдём, Стасик, спать, — сказала Ольга, а она пусть стоит хоть до утра.

Люба встрепенулась и подняла голову.

— Ну! — понукала Ольга. — Говори скорее, что тебе нужно.

Любка проглотила подкатившийся к горлу комок и с трудом выдавила из себя, пролепетав еле слышно:

— Подайте Христа ради.

Ольга чуточку подалась вперёд и окаменела. В потемневших глазах её застыл ужас.

— Что… Что ты сказала? Стасик повернулся к матери.

— Она сказала…

Мать резко подняла руку и жестом приказала сыну замолчать, чтобы не слышать этих страшных слов. Теперь ей понадобилось время, чтобы прийти в себя. Опомнившись, все ещё с трудом верила своим глазам и ушам. Наклонившись и стараясь дать своему голосу как можно больше ласки, спросила:

— Есть хочешь?

Любка утвердительно кивнула, и слезинки, прозрачные и круглые как бусинки, покатились по её бледным щекам.

— Господи, Боже мой, — сказала Ольга и засуетилась, хватаясь за голову. — Иван! — вдруг закричала она, глядя в комнату, из которой стал доноситься храп: — Иван! Вставай! Стасик, буди отца. Сейчас, сейчас… Что же делать-то?.. Ой, Господи, — она подошла к Любке и наспех стала раздевать её. Сняла варежки, платок, пальто, и всё это вместе с хозяйственной сумкой бросила на диван.

— Нинка-то где?

Любка снова покосилась на дверь. Ольга поняла и в одном платье выскочила в ограду. Там было пусто. Снег кружил как в вихре. Прижав одной рукой разметавшиеся волосы, Ольга внимательно осмотрела все углы, прислушалась к свисту ветра и вышла из ограды. Нинка была на противоположной стороне улицы и как только увидела продавщицу, отвернулась и пошла прочь.

— Нина! — крикнула Ольга. — Постой!

Нинка остановилась. Ольга подбежала к ней и позвала домой.

— С ума сойти, в такой ветер стоять на улице, — сказала она, и, переходя через дорогу, пожурила слегка: — Что ж ты, голубушка, младшенькую посылаешь, а сама за углом прячешься. Нехорошо.

Войдя в прихожую, хозяйка помогла старшей раздеться, приговаривая:

— Сейчас, мои родненькие, сейчас разогрею чай, щи остались от ужина. Сейчас… Как же всё это случилось-то? Господи Боже мой! Кто бы мог подумать?

Иван! — крикнула она, повернувшись лицом к спальне. — Встал, нет? Пьяная харя. Налил шары, — сказала Ольга в сердцах и пошла в спальню.

Иван оказывается уже встал, разбуженный сыном, и натягивал брюки, сидя на кровати. Пока хозяйка наливала в тарелки щи, в прихожую вошёл хозяин в помятых брюках, в майке и босиком. Он сел на стул возле печки и, склонив кудлатую голову с тёмными густыми вьющимися волосами, уставился исподлобья на девчонок, часто моргая красными заспанными глазами. К нему подошёл и стал рядом Стасик, совсем непохожий на отца, — и светлыми волосами, и лицом, — весь в мать.

Ольга суетливо поставила щи на стол, нарезала хлеб, принесла из сеней тарелку с творогом и вазу с вареньем, обильно полила творог сметаной и посыпала сахаром. Пригласила девочек к столу, а сама быстро оделась, наказывая мужу и сыну никуда их не отпускать до её прихода и выключить чайник, когда закипит. Застёгивая на ходу пальто, выбежала из квартиры.

Она вернулась довольно скоро и привела с собой толпу женщин, человек десять, в основном пожилых домохозяек, живших по-соседству. Они ввалились как на святках, гурьбой, напустили холоду и были в крайнем возбуждении. Рассматривая дочерей уважаемой всеми Галины Максимовны и теснясь на диване и на стульях, стали рассаживаться. Девочки съёжились под пристальными взглядами и отложили ложки, которыми доедали творог.

— Худущие-то, мать моя родная! — воскликнула Наталья Сорокина, отпыхиваясь и расстёгивая пуговицы фуфайки. Она выпростала концы платка, чтобы было свободнее круглому оплывшему лицу и прибавила: — Я удивляюсь, как это всё могло получиться. Картошку вроде садили как все.

— Картошки они мало садили — на жарево да суп заправить, — сказала Анисья. — Ну ещё поросёнку немножко…

— Так ведь и хозяйство было — поросёнок, птицы всякой полон двор.

— На поминках все подобрали дочиста. Афанасий всех кур зарубил, индюков и уток и поросёнка зарезал.

— Про Максимовну-то разве пришло бы кому в голову, — вдруг громко сказала Ольга: — Водолазам тыщами фуговала.

— А сколько угрохала на поминки, на ограду с памятником! — подхватила Марина Макарова: — Говорят, в городе на заводе заказывала.

— Потратила все денежки, — добавила Анисья, качая головой. — Наверно, на руки надеялась, что заживут скоро… Что работать начнёт. Оно вон как вышло.

— Сели на одну картошку, и вот результат, — сказала Наталья.

— Да, — согласилась Анисья, — если в доме ни копейки. Ни хлеба, ни мяса, ни молока… Одной картошки надолго ли хватит? В общем, гадай теперь как получилось.

— Ну, детки, отмочили номер.

— Максимовна, наверно, ни сном ни духом. Знает мать-то или нет? — спросила Марина Макарова, которая сидела ближе всех к девочкам.

— Нет, — ответила Нинка.

— А разве не видела, что вы пошли?

— Она хворает, на кровати лежит. Мы потихоньку. — Потихоньку, — усмехнулась Марина. — Задаст она вам перцу.

Нинка, чувствуя, что заварила кашу на всю деревню, повесила нос.

— В наше-то время! — сказала Анисья, сокрушённо качая головой. — Сорок лет Победы готовимся праздновать.

— А что тут особенного, — сказала одна из женщин. — Голод — не тётка.

— А что дома-то совсем нечего есть? — спросила девочек Анисья. — Шаром покати?

— Лук и морковку давно съели, а картошку позавчера, — ответила старшая.

— И два дня ничего не ели? — допытывалась Анисья.

Нинка молчала.

— Господи! Кто бы мог подумать! Про Максимовну-то!..

— Зато памятник отгрохала — залюбуешься.

— Не могла обождать с этим памятником.

— Обождать, конечно, надо было, но её и понять можно. Любимый человек не просто погиб на глазах, а ради неё погиб. Тут уж ни о чём не думала — лишь бы найти, похоронить и воздать почести как полагается, чтобы люди не могли упрекнуть ни в чём.

— Да уж, похороны-то были — — мать моя родная, — сказала Наталья, — у нас в селе таких отродясь не было. С музыкой, со знамёнами. Знамени однако два было.

— Два, два, — поддакнула женщина, забившаяся в самый угол возле вешалки. — Одно от колхоза, другое от леспромхоза.

— А народу-то сколько! — как сейчас помню — еле протискалась. Всю улицу запрудили.

— Почитай все село хоронило от мала до велика.

— Речи говорили. Куда там! Сам директор, потом Дементьев, потом ещё кто-то от колхоза. Кто третий-то?

— Михаил Бобрышев, комбайнёр.

— А речи-то какие! И в обиду не дадим, и в беде не оставим, и поможем.

— Речи говорить мастера-а.

— Недаром бедную Максимовну после каждой водой отпаивали.

— Ещё бы! — так трогательно. И про покойного и про сирот.

— Показать бы сейчас им этих сирот.

— Ой, еханьки, — вздохнула Наталья. — Языком болтать — не косить, спина не болит. — Она помолчала, глядя на девчонок и вдруг, улыбнувшись чему-то, толкнула под бок сидевшую рядом женщину: — Скажи-ка, Прасковья, как по-твоему, почему они с того конца деревни сюда пришли, и не к кому-нибудь, а к Ольге? А? Как ты думаешь?

— Так ведь не с бухты-барахты, наверно, пошли, а посоветовались, — ответила Прасковья. — В магазине много всякого добра, значит и у Ольги все есть.

Женщины переглянулись и, улыбаясь, стали кивать в сторону девчонок, толкать друг друга под бока, и мало-по-малу их разобрал смех, а одна из них вроде бы совсем ни с чего закатилась как дурочка и заразила других, и в конце концов поднялся дружный хохот.

— К пчеловоду… к пчеловоду Шастину, — бормотала сквозь смех женщина, которая начала первой, — к пчеловоду Шастину надо было идти… Вот куркуль-то… Маленько ошиблись адресом.

И все хохотали ещё дружнее. Девочки покраснели и отвернулись.

— Ой беда, — сказала Наталья, вытирая концом платка слезы. — И смех, и грех. Меня больше всего удивляет откуда они вот эти слова знают? У нас же в посёлке, сколько помню, отродясь нищих не было.

— Как не было? А в войну ходил один старик. Я совсем маленькая была, а помню.

— Так-то в войну. Их ещё и на свете не было.

— А в самом деле, откуда они знают?

— В книгах вычитали или в кино увидели. Откуда ещё.

Ольга Мартынова, стараясь побороть тоже накатившуюся на неё смешливость, суетилась возле стола, накладывая в розетки варенье. Она подала к чаю целую гору песочников, самодельный бисквитный торт, принесла вазу конфет и стала угощать девочек.

— Ты их не пичкай особенно с голодухи-то, вредно говорят.

— И то правда, — поддержали другие женщины.

— Ну, ничего, — сказала Ольга. — Пусть отдохнут немного и снова поедят. А мы давайте решать что делать.

— А что решать? Надо напомнить тем, кто речи говорил. Пора, мол, переходить от слов к делу.

— Я завтра увижу Дементьева. Наплюю ему в глаза.

— Ладно, бабы, — сказала Наталья, махнув рукой. — Соловья баснями не кормят. У меня нынче картошки много. Я пять кулей даю.

— Да я три добавлю.

— Да я два — для ровного счету.

— Вот им и хватит за глаза. Сейчас же надо это дело организовать, чтобы сегодня картошка была на месте. Ну и так, бабы, по мелочи кто что может. Вишь, говорят, лук и морковку давно съели.

— Машину надо. На чём везти-то?

— А вот шофёр сидит, — Анисья показала на Ивана Мартынова. Он смирно сидел все в той же позе возле печи, склонив кудлатую голову и поджав под себя босые ноги. — Заводи машину.

— Где он её заведёт? — сказала Ольга. — Она в гараже, на замке, и ключ у завгара. Да и пьяный он. С утра нализался — ни тяти, ни мамы.

— А я видела у Тигунцевых в ограде стоит машина, — сказала Марина Макарова. — Если Алексея попросить. У него крытая дежурка. Очень удобно.

— Вот ты и попроси, — подхватила Наталья.

— Так мне надо картошку нагребать.

— Ничего, пока он там шель-шевель, нагребёшь. Своих заставь. Давайте, бабы, живо по домам. Собирайте, что есть. А вы девок пока домой не пускайте, — наказывала Наталья хозяевам. — А то Максимовна узнает, закроется на все крючки.

Алексея Тигунцева упрашивать не пришлось. Поняв в чём дело, он пошёл в амбар, положил в мешок свиную голову, большой кусок сала, бросил мешок в кузов и начал объезжать соседей. Женщины несли всё, что попало под руку: грибы, капусту, маринованные помидоры, солёные огурцы, лук, морковь, чеснок, свёклу, редьку, банки с вареньем и всякое снадобье. Торопились, помогали друг другу, снарядили своих мужей грузить мешки и самих загнали в кузов, чтобы потом разгружать у Верхозиных. Когда подъехали к Пустозеровым, Анисья была ещё в погребе.

— Чего там возишься? — с досадой крикнула ей Наталья.

— Медку маленько хочу, — донеслось снизу. — Засахарился, застыл окаянный. Никак не добуду.

— Ну, мёд — ещё ничего, — смирилась соседка. — Можно подождать.

Наконец из погреба вынырнула керосиновая лампа, потом двухлитровая стеклянная банка, наполненная доверху кусками белого цветочного мёда, и сама Анисья с большим кухонным ножом. Она поставила банку на стол и пошла искать пластмассовую крышку. И опять задержала всех на несколько минут, пока разыскала эту крышку.

Приехали к Мартыновым. Девочки были уже одеты и сидели на стульях. Возле их ног стояла туго набитая и прикрытая сверху плотной бумагой хозяйственная сумка, которую Любка принесла с собой. Девочек посадили в кабину, остальные все забрались в кузов и поехали. Все понимали, что сделана только половина дела, что главное впереди, и всяк пытался представить себе, как отнесётся ко всему этому Галина Максимовна.

19

Когда машина подъехала к дому Верхозиных, Галина Максимовна лежала на кровати. Она насторожилась, но подумала, что приехали к соседям, и снова мысли её были обращены к тому, куда без спросу удрали её дочери и почему целых два часа не являются домой. Кроме подружек им идти было некуда. Втайне Галина Максимовна надеялась, что у подружек они могут угадать под ужин, и их напоят чаем, но внезапное исчезновение тайком, в такую погоду ей не нравилось, а долгое отсутствие невольно вызывало тревогу, которая с каждой минутой все нарастала.

В ограде хлопнула калитка, послышались голоса, и Галина Максимовна снова насторожилась. Вместе с женскими вдруг стали яственно слышаться мужские голоса, и первая мысль была самая страшная — не случилось ли что с дочерьми, и эта мысль так обожгла душу, что Галина Максимовна вскрикнула и как ошпаренная вскочила, села на кровати, схватила с головки халат и трясущимися руками стала надевать его на себя.

Люди вошли уже в дом и, судя по всему целая толпа. Галина Максимовна встала и, превозмогая головокружение и слабость, зажав одной рукой ошалевшее от нехороших предчувствий сердце, а другою держась за стенку, пошла в прихожую. Она была ещё в своей комнате, когда кто-то из женщин крикнул:

— Чего раскорячился в дверях? Заходи.

Это был очень знакомый голос, и в нём не чувствовалось ничего такого, что могло бы предвещать несчастье, но Галина Максимовна не верила и лишь прибавила шаг.

То, что она увидела в прихожей, её поразило как гром среди ясного неба. Женщины толкались возле двери, стряхивали с фуфаек и платков снег, некоторые раздевались, не спрашивая ни у кого разрешения, а посреди комнаты стоял мужчина, согнувшийся под тяжестью мешка. В дверях, переступая порог, шевелился ещё один мужчина с мешком на спине, и туда дальше тоже виднелись мешки и сгорбленные спины и крепкие мужские руки, придерживающие эти мешки.

— Куда сыпать-то? — спросил тот, что стоял, согнувшись, посреди комнаты.

— Ты что, первый день на свет родился? — сказала своему мужу Марина Макаровна. — Не знаешь куда картошку сыпят?

— В подполье, — смеясь подсказала одна из женщин.

— Знаю, что в подполье, а где оно?

— Тут оно, тут! — крикнула из кухни Сорокина. — Иди сюда, Тимофей.

Мужчины гуськом потянулись на кухню, и послышался шорох спускаемой в подполье картошки.

— Погоди, Николай, это морковь со свёклой, их отдельно, — командовала Наталья. — Сначала картошку давай.

Галина Максимовна, держась одной рукой за спинку дивана, разинула рот и не могла произнести ни единого слова. Вид у неё был до того жалкий и растерянный, что, казалось, стоит не женщина, а девчонка, одураченная и околпаченная со всех сторон.

— А, Максимовна, здравствуй, — сказала Марина, подходя с улыбкой к хозяйке. — В этой суматохе забыли поздороваться.

— Здравствуй, Максимовна!

— Здравствуй! — закричали женщины наперебой. — Извини, что хозяйничаем. Тут иначе нельзя.

Максимовна успевала только переводить взгляд с одной на другую и тут увидела в дверях дочерей, которые перетаскивали через порог большую туго набитую хозяйственную сумку. И все поняла. И опустилась на диван в изнеможении.

— Вот кто устроил все это, — еле слышно вымолвила она. — Родные доченьки. Полысы… Космы выдеру.

— Чем выдирать будешь? — сочувственно сказала Марина, глядя на её забинтованные руки.

— А вы немедленно прекратите, — сказала Галина Максимовна слабым голосом, подняв на неё помутившиеся от страданий глаза. — Заберите все и увезите обратно, немедленно. Слышите?

— Ой, Максимовна! Ведь еле дышишь. Уже ходить не можешь, за стенку держишься. А какого-то черта из себя корчишь. Сиди уж не рыпайся, Думаешь тебя мы пожалели? Девчонок жалко. Довела их до такого состояния. Что же думала над своей головой? Занять не могла? Ни один человек не отказал бы. Разве что последний гад. Да таких у нас и нет в посёлке.

Галина Максимовна до боли закусила губу и, с трудом поднявшись с дивана, пошла, пошатываясь, в свою комнату. Уже вслед услышала голос одного из мужчин:

— Мы закончили, — сказал он. — Что ещё надо?

— Капусту в погреб спустили? — сказал женский голос — Больше ничего не надо. Идите по домам.

Когда мужчины ушли, женщины ещё долго возились в кухне, в подполье и кладовой, наводили порядок и устанавливали все к месту.

На шум пришла соседка Марфа Николаевна Бобылева, и лавина упрёков обрушилась на неё.

— Не знала, — оправдывалась старуха. — Ей-богу не знала.

— Проведать надо было. Рядом живёшь.

— Я проведовала. Так она хоть бы словечком.

— Что уж, ни о чём так и не говорили?

— Она все на руки жаловалась, что не заживают долго и болят ещё хуже.

— Ну вот! — воскликнула Анисья. — А я о чём говорила! На руки надеялась, что заживут скоро. Потратила все денежки.

Марина и за ней все остальные вошли в комнату, где сидела на кровати Галина Максимовна. Женщины понимали её состояние и не знали, с какого боку подступиться. Захлопнув крышку подполья, последней пришла из кухни Наталья Сорокина.

— Ну, Максимовна, — весело сказала она, расталкивая женщин и проходя вперёд, — картошки навалом. Редьку, свёклу, морковь я положила в угол возле лесенки. Крысиные норы тряпками заткнула. Крыс и мышей можешь не бояться. Удрали к соседям или с голоду подохли.

— Зачем вы сделали это? — спросила Галина Максимовна, не поднимая головы.

— Ты это, Максимовна, выбрось из головы, — сказала Наталья, по привычке жестикулируя руками. — Слава Богу, тебя знаем не первый год. Всегда уважали и уважать будем. Может, в горячах что и не так сделали, деликатней надо было как-то, так ты уж прости. Когда тут было соображать? Господи! Умом рехнулись.

Галина Максимовна выпрямила спину, гордо подняла голову и, борясь со слезами, навернувшимися на глаза, сказала срывающимся голосом:

— Я со дня на день… жду перевод из города.

— От кого?

— Из комиссионного магазина.

— А-а…

Протяжными унылыми возгласами женщины выразили своё отношение к комиссионному магазину.

— Пока из комиссионки дождёшься, — сказала Марина, — двадцать раз сдохнуть можно.

— У меня там хорошие вещи.

— Сейчас везде полно хороших вещей. Никого этим не удивишь.

— Я послала письмо, чтобы уценили, и послала письмо сестре в Воронеж. Оттуда должны прислать.

— Все это ты ерунду говоришь, Максимовна, — сказала Наталья. — Всё это тебя не спасёт. Вот картошки мы запасли — другое дело. И на семена хватит, и до нового урожая, и ещё останется. А чтоб добро зря не пропадало, поросёнка заведи. Поросёнка я тебе дам. Моя свинья скоро опоросится. Во какая свиньища. — Наталья подняла руки в обхват и, будучи сама толстой, показала, что её свиньища раза в три толще её, и опустила руки. — Свинья ещё супоросная, а покупателей бывало — перебывало. Кому-нибудь и за деньги не дам, а тебе даром дам.

— Ничего мне даром не надо. За всё, что вы привезли, я рассчитаюсь. И картошку верну. С нового урожая. Я отдам, — Галина Максимовна окинула всех взглядом и разволновалась ещё больше. — Я вам все верну. Спасибо за помощь, но я… я…

— Хорошо, хорошо, Максимовна, — торопливо начали поддакивать женщины. — Не спеши отдавать-то. Выздоравливай да выходи на работу. Главное — выздоравливай.

— Бабы, ну вас к монаху. Идите на улицу, — сказала Наталья и энергично замахала руками. — Идите и подождите меня там. Мне надо сказать пару слов. По секрету.

Выпроводив женщин, Наталья подошла к кровати и взяла ремень, который лежал сбоку от Галины Максимовны, прикрытый подушкой.

— Для девчонок приготовила, — сказала Наталья, усаживаясь рядом на кровать. — Ты их не трогай. Не надо. Не выдержали они. — Наталья вдруг прослезилась и, вздохнув, добавила: — И так им детство-то выпало… Вишь какое.

Галина Максимовна прикрыла лицо забинтованными руками, и плечи её затряслись. Наталья бросила ремень на пол, обняла Галину Максимовну, и дали они волю слезам, по-бабьи, от всей души.

20

На другой день утром прибежала из конторы Аня Белькова.

— Ну, Максимовна, не икалось тебе с утра? — спросила она с порога и затараторила: — С восьми утра местный комитет заседал. Видела бы ты Дементьева, аж позеленел весь. Тебя ругал и всех нас. Ой, что там было! В общем, постановили выделить тебе из кассы взаимопомощи пока сто рублей, вот они, — Аня вынула из сумочки деньги и положила на стол. — И кроме того, пока не выйдешь на работу, по двадцать — тридцать рублей ежемесячно. Маловато, конечно, но наша организация-то сама знаешь какая. Хорошо, что это наскребли. Иван Васильевич хочет попытаться ещё дополнительно пенсию выхлопотать. Когда сможешь, зайти в контору. Надо расписаться в расходном ордере.

— Уже все знают, — с горечью произнесла Галина Максимовна.

— А что ж ты думала? Здесь же деревня.

— Спасибо, Анечка. Я зайду, распишусь.

— Сегодня необязательно, когда сможешь. А я пойду. У меня столько работы накопилось. Ужас! Так надоело печатать все эти приказы, сводки, — до чёртиков. Хоть бы ты скорей вышла на работу. Из меня машинистка-то, Господи! Сижу, клопов давлю, а печатать несут и несут. Ну, ] выздоравливай. Мне некогда, побегу.

Галина Максимовна почти следом за ней оделась и пошла, прихрамывая (недели две уже она обходилась без костылей) сначала в амбулаторию на перевязку, а на обратном пути завернула в контору. И где бы не шла, люди от мала до велика высовывались в окна, прохожие останавливались и молча смотрели ей вслед. Она непрерывно чувствовала на себе эти взгляды и ссутулившись, шла нарочито медленно, делая вид, что столь пристальное внимание её нисколько не беспокоит, но умом и сердцем понимая, что привыкнуть к этому не сможет никогда.

Аня была ошарашена, когда Галина Максимовна, раздевшись и повесив пальто, попросила её освободить место за машинкой, Аня послушно вылезла из-за стола, а Галина Максимовна села и попробовала печатать. Стукнула один раз по клавише забинтованным пальцем и сморщилась от боли. Попробовала другим пальцем, и вздрогнула всем телом.

Из кабинета директора вышел Дементьев с бумагами в руках.

— Не дури, — сказал он, останавливаясь перед Галиной Максимовной. — Брось эти фокусы. И до полного выздоровления чтоб за машинкой не видел. Обойдёмся как-нибудь. Пиши лучше заявление на пенсию.

Галина Максимовна вытерла тыльной стороной дрожавшей руки выступивший на лбу пот.

— С пенсией ничего не выйдет, — сказала она каким-то несвойственным ей глухим голосом. — Я уже ездила в райцентр.

— Как это не выйдет? — сказал Дементьев. — Тебе по закону обязаны дать пенсию по инвалидности и на детей.

— Не знаю. Я не читала этих законов. Инвалидность оформлять рано. Лечусь ещё. А в райсобесе сказали: дело моё сложное, муж работал то в колхозе, то в леспромхозе, сама больше года не работаю, временная нетрудоспособность и прочее. Одних справок надо воз. Да каждую заверить, каждую подписать. А я еле ползаю. Да и не на что ездить каждый день в город с этими справками. Пропади они пропадом. Заколдованный круг какой-то.

— Ну, вот что, — сказал Дементьев, кладя бумаги на стол, — ты пиши заявление, а мы подготовим без тебя всякие справки, сочиним ходатайство куда следует. Ходатайство подпишут директор, секретарь парторганизации и я. Это дело будет вернее, чем сидеть тут фокусничать.

По дороге домой Галина Максимовна вспомнила свою поездку в районный центр насчёт пенсии, и эти впечатляющие воспоминания отвлекли от мысли, что на неё теперь смотрят и долго ещё будут смотреть из всех окон как на диковинку.

С пенсионными хлопотами действительно вышла целая история. Однажды Галина Максимовна собрала все свои документы, метрики дочерей и поехала в райсобес. Мужчина пожилых лет со следами ранений на лице и орденскими колодками, нашитыми в несколько рядов на пиджаке, долго изучал документы, все выспрашивал что да как и под конец, вздохнувши, стал говорить монотонным тихим голосом, обстоятельно объяснять, перечислять причины, по которым быстро решить её дело довольно трудно и под силу разве что исполкому. Галина Максимовна пошла в исполком.

Председателя на месте не было, и она попросилась на приём к заместителю, которым оказалась женщина. Поначалу Галину Максимовну это вдохновило. Она спросила у секретарши, как зовут зампреда. Оказалось, что зовут её Елена Ивановна. Красивое русское имя теплом отозвалось в сердце, и Галина Максимовна думала, что эта Елена Ивановна скорее поймёт, откликнется, но сухопарая женщина с завитыми в крупные локоны пепельно-серыми волосами, подперев кулаком тонкое интеллигентное лицо, которое удачно гармонировало с волосами, равнодушно взирала на просительницу, пока та медленно шла по кабинету, опираясь на костыль. Галина Максимовна, сев в кресло, ещё не успела начать, зампред уже поняла, с какой целью пришли, и выслушивала неохотно, морщилась, брезгливо кривила губы, и когда была изложена суть дела, высказала своё мнение без обиняков: «Государство не обязано всех обеспечивать. Если у вас такое отчаянное положение, отдайте детей в детдом». В этот момент в кабинет вошёл молодой мужчина, и они занялись текущими делами. Галина Максимовна, поняв, что вопрос исчерпан, не сразу поднялась со стула, ещё сидела минуты две, зачем-то кивнула головой, будто была согласна, поднялась и вышла из кабинета, стараясь как можно тише стучать костылём о пол. Стыд и негодование охватили её некоторое время спустя, когда она была уже на улице. «Ничего себе, слуга народа, — возмущалась Галина Максимовна. — Детей в детдом. Ах, стерва!» Она каждый день вспоминала эту женщину, чудилась она ей и во сне, и наяву, и ежедневные раздумья о человеке, находящемся на ответственном посту, безупречном казалось бы на первый взгляд и чёрством душой, порождали нехорошие мысли в целом о районном руководстве, о безысходности её положения, и она ничего больше не предпринимала. И вот сейчас Иван Васильевич снова напомнил ей о пенсии и об этой женщине. Возвращаясь из конторы домой, Галина Максимовна негодовала, заведомо предполагая, что эта «кривляка», эта махровая бюрократка может оказаться помехой в деле, которое затеял Иван Васильевич, очень сомневалась в успехе, но решила обстоятельно написать заявление и торопилась домой, обдумывая по дороге содержание. Это немного отвлекло от мучительно-неприятного состояния, вызываемого тем, что из всех окон на пути её следования, прильнув сплющенными носами к окнам, выглядывали ребятишки, а за их спинами стояли женщины и старухи и с глубокомысленным видом наблюдали, как она ковыляла посреди улицы, обходя лужи и перешагивая мутные искрящиеся на солнце ручейки.

21

Через порог переступила соседка Марфа Николаевна. Галина Максимовна вышла ей навстречу из своей комнаты. Нинка и Любка тоже вышли из детской.

— Почему не пришла ко мне, — сказала старуха, обращаясь к Галине Максимовне. — Картошка есть. Поделилась бы.

— Не могла я, — вздохнула Галина Максимовна.

— Почему ж не могла-то. Чего тут зазорного? Соседи. Рядом живём. Пришла бы. Сказала. И все ладно было бы.

— Вы, Марфа Николаевна, кое-чего не знаете…

— Чего я не знаю?

Галина Максимовна опять вздохнула.

— Про Афанасия? — сказала старуха и насторожилась.

Галина Максимовна поморщилась. Неприятен ей был этот разговор.

— Да, — сказала неохотно. — Про Афанасия. Афанасий нехорошо смотрит на меня.

— Про это я раньше тебя знала. Всю жизнь он на тебя так смотрит.

— Ну вот. А говорите: пришла бы. Я на улице-то боюсь встречаться с ним. Не то, чтобы к вам домой идти. Сдурел он что ли?

— Ну и что? Велик ли грех… Может возьмёшь его к себе? Все легче будет. Мужик работящий. Авось и пить перестанет.

— Нет уж! Лучше в ту полынью головой. Вслед за Павлом…

— Ой, Господи! — перекрестилась Лебёдушка. — Что ты говоришь-то? Грех-то какой! При ребятишках…

— А я специально при ребятишках. Чтобы вы больше об этом никогда не заикались. Ни от вас, ни от кого другого не хочу больше слышать! Очень прошу вас, Марфа Николаевна…

— Ладно, ладно. Я так, к слову. Конечно, если душа не лежит к мужику, лучше одной. Может помочь чего?

— Ничего не надо. Управляемся сами.

— Может принести чего?

— Все есть.

— Ну ладно. Христос с тобой. Пошла я.

— Оставайтесь. Попейте чаю.

— Не-. е! Какой чай?.. Пошла я. Дома печка топится. А я сегодня всю ночь не спала. Все думала, как так могло случиться. Ну и грешным делом про тебя и про Афанасия думала. Да. Насильно мил не будешь. Ладно, пошла я…

22

Нинка стояла у открытой двери, но войти внутрь не хватало смелости. Она пришла до начала обеденной дойки, и перед тем, как войти, вдруг подумала, что сейчас неподходящее время заострять на себе внимание и в волнении замерла у самого входа, глядя внутрь на сырой засыпанный соломой цементный пол, вдыхая резкий запах только что поднятого из силосной ямы и завезённого в коровник кукурузного силоса и прислушиваясь к шумной разноголосице. На ферме царило обычное перед дойкой оживление. Мычали коровы, повернув рогатые головы как по команде в одну сторону и пристально глядя в конец корпуса, откуда начиналась раздача силоса, громко переговаривались доярки, бренчала посуда, где-то далеко покрикивал на доярок и смеялся бригадир Александр Егорович Бархатов. Судя по голосам, обстановка была благоприятная, и Нинка, поборов наконец робость, сделала шаг вперёд и, вытянув шею, заглянула в помещение.

— Заходи, не стесняйся, — вдруг сказал кто-то сзади.

Нинка вздрогнула и обернулась. Рядом стоял скотник Николай Тарбеев и прикуривал папиросу, прикрыв ладонями горящую спичку, чтобы не задуло её ветром.

— Чего боишься? Заходи, — сказал скотник, потушив спичку и бросая на землю. — Дарья чего-то хочет повидаться с тобой.

Он стоял в проходе, намереваясь войти, и Нинке надо было встать боком и пропустить его, либо самой идти вперёд, внутрь фермы и не загораживать дороги. Она пошла вперёд. Скотник, войдя следом за ней, закричал дояркам:

— Эй, бабы, нашлась потеря. Дарья! Где там Дарья? Скажите ей, пришла помощница.

Нинка напрасно волновалась, что доярки прекратят из-за неё работу, обступят со всех сторон и пристанут с расспросами. Или того хуже — будут удивлённо смотреть и показывать пальцами, как это делали ребятишки в школе. Большинству доярок просто было не до неё, а те, которые приготовились к дойке и ждали подкормку (коровы на этой ферме были приучены к доению во время подкормки), приветливо улыбались девочке, спрашивали, где пропадала два дня, мол, скучали без неё, некоторые при этом украдкой вздыхали и покачивали головами и все посылали в конец фермы и говорили, что Дарья её ждёт не дождётся.

Розовощёкая самая молодая из всех доярок Анфиса Баранова вызвалась проводить Нинку и пошла рядом с ней по коридору. Дарья была в узком проходе возле кормушек с другой стороны коровьего ряда и не заметила, когда они подошли. Энергично орудуя где вилами, где руками, она подбирала насыпавшиеся за кормушки силос и сено, и складывала в одну кучу. Кончив работу, разогнула, наконец, спину и тут только, поправляя сбившийся платок увидела их.

— Пришла, — сказала Анфиса, кивнув на Нинку.

— Вижу, — ответила Дарья и, стряхивая силос с фуфайки, вышла навстречу. Подойдя вплотную к девочке, доярка слегка нагнулась и спросила: — Почему мне не сказала?

Нинка опустила глаза.

— А мы-то, никто и невдомёк, — сокрушённо прибавила Дарья и выпрямилась.

— Я с самого начала не верила, что она просто так зашла, — сказала Анфиса.

— Толку-то, — ответила Дарья и снова повернулась к Нинке: — Это ж надо додуматься. Решила доить коров. В такие-то годы. Работница, язви тебя в душу. Дома-то, наверно, за хозяйку: и убирать, и стирать, и варить приходится.

— Любка помогает, — произнесла едва слышным голосом девочка.

— Любка помощница — из чашки ложкой.

— Ещё материно молоко на губах не обсохло, — поддакнула Анфиса и вдруг спохватилась: — Кстати, как насчёт молока?

— Председателя не могу поймать. Чуть свет укатил куда-то. — Дарья задумчиво посмотрела на Нинку. — Придётся сразу без подготовки ставить этот вопрос.

— Когда?

— Сегодня.

— А разве сегодня правление?

— В три часа, — ответила Дарья. — Закончу дойку и пойду собираться.

— И мы пойдём, — решительно заявила Анфиса. — Муравьиха, Садычиха, Куличиха — все пойдём.

— Правильно, — согласилась Дарья. — Всем коллективом опять дружно выступим, авось что и выгорит.

— Ничего, начальство ещё узнает наших, — угрожающе произнесла Анфиса. — Как припрёмся все до одной, да как поднимем базар. Бабы голосистые, за словом в карман не полезут. — Анфиса вдруг перешла на заговорческий шёпот: — Главное председателя уломать. Он ведь сама знаешь какой. И Егорыч хорохорится. Говорит, ничего не выйдет. Незаконно, говорит, это. Вместо того, чтобы помочь, зараза, права качает. — Анфиса оглянулась с опаской. Бригадир стоял далеко, и выставив вперёд толстое брюхо, которое дугой высовывалось из распахнутого пальто, разговаривал о чём-то с шофёром молоковоза.

— С Егорычем я сама поговорю. Никуда не денется, поддержит, — ответила Дарья уверенным тоном, каким привыкла говорить о бригадире давно, с тех пор, как стала передовой дояркой и членом правления колхоза. — Жаль, председателя не захватила утром. Сейчас бы точно знали, как он отнесётся.

— Так вот в чём и дело-то… — сказала Анфиса. — Почему я и спросила насчёт…

Дарья подняла палец к губам: девочка раньше времени не должна догадываться, о чём идёт речь. Анфиса умолкла и уставилась на Нинку, которая не столько вникала в разговор, сколько смотрела на красную корову с желтовато-оранжевыми подпалинами на брюхе и вымени, аппетитно жующую силос и переступающую изредка с ноги на ногу, пошевеливая при этом длинным хвостом с кисточкой на конце. Дарья нагнулась к девочке:

— Ласточку подоить хочешь? Нинка кивнула головой.

— Погоди, вот я управлюсь со своими делами. Потом.

— Потом тебе некогда будет, — сказала Анфиса.

— И правда, — согласилась Дарья. — Приходи завтра.

23

После дойки Анфиса, переодевшись в выходное платье, зашла за Дарьей. Время поджимало, и они торопились. В приёмной у председателя собрались уже почти все доярки. Сидя на лавке вдоль стены, они о чём-то оживлённо шептались. Последней пришла наряднее всех одетая, приятной наружности, стройная, с большими выразительными глазами и гордой осанкой, Маргарита Куликова, которую доярки звали между собой Куличихой, как впрочем Садыкову — Садычихой, Муравьёву — Муравьихой и так далее.

— Я не опоздала? — спросила Маргарита.

— Председателя ещё нет, — басовито ответила Евдокия Муравьёва, заталкивая как можно дальше под лавку свои длинные худые ноги в капроновых чулках и закрывая подолом крепдешинового платья острые колени.

— А что случилось?

— Опаздывает, как и ты.

— Начальство не опаздывает, а задерживается, — поправила Ксения Налетова, беспокойная женщина лет тридцати пяти, похожая на бурятку, которая долго не могла сидеть на одном месте и теперь с трудом выдерживала эту пытку, приплясывая в такт носками резиновых сапог.

— Он недавно вернулся из Гришкина. Заехал домой пообедать, — подал голос старик, сидевший на стуле возле открытой двери в председательский кабинет, откуда доносились голоса собравшихся членов правления колхоза.

— Ладно, будем ждать, — сказала Маргарита, снимая яркое сиреневое демисезонное пальто. Она повесила пальто на вешалку, вынула из кармана горсть семечек и стала угощать. Дарья, наказав женщинам держаться Дружнее, прошла в кабинет.

Несколько минут спустя пришёл председатель Кузьма Терентьевич Олейников — невысокий, костлявый, с седыми висками и глубокими морщинами на смуглом худощавом лице. Он был опытный руководитель, и проходя через свою приёмную, набитую людьми, не имеющими отношения к сегодняшней повестке дня, сразу оценил обстановку, прикинул возможные причины-, заставившие прийти сюда целиком весь коллектив фермы, чего никогда не было, и мысленно остановившись на варианте, о котором говорило сейчас все село, — о недавнем вечернем похождении дочерей Галины Максимовны, и зная, что старшая часто отирается на ферме, окреп в этом убеждении, и чтобы не томить доярок и себя, остановился посреди приёмной и, поздоровавшись, спросил:

— У вас что-то важное?

— Да, — ответила Маргарита. Ей негде было сидеть, и она стояла, прислонившись к стене, возле самой двери, щёлкая семечки и выплёвывая шелуху в кулак.

— Проходите, — сказал председатель.

Доярки встали и, толкаясь при входе, вошли в просторный кабинет с большим двухтумбовым столом и множеством стульев, расставленных вдоль стен. Убранство кабинета было очень скромное. Из роскоши, если можно назвать так единственный бросающийся в глаза предмет, был портрет Горбачёва в деревянной рамке и под стеклом, висевший над головой председателя, и тот типографский, отпечатанный на офсетной бумаге; на окнах простенькие шторы цвета хаки; в углу рядом с громоздким председательским столом ютился покрытый зелёным сукном столик-подставка, на котором обычно стоял графин с водой. За столиком теперь сидела молоденькая Ира Прихотько, работавшая счетоводом в конторе и писавшая каллиграфическим почерком все протоколы заседаний правления колхоза. Отодвинув графин в сторону и разложив перед собой листы чистой бумаги, она приготовилась писать.

Когда все расселись, председатель обратился к Латышевой, полагая, что сейчас удобнее обратиться не к бригадиру, а к ней.

— Что случилось? — спросил он.

Дарья понимала, что держать ответ за все происходящее на ферме она, как член правления колхоза, должна наравне с бригадиром, но из тактических соображений решила пока помолчать, предоставив возможность высказаться дояркам, и лишь тяжело вздохнула, задумчиво уставившись куда-то поверх головы председателя в одну точку.

— На ферме ничего не случилось, — сказала Маргарита и тоже вздохнула.

— Ничего не случилось, а что вздыхаете как после парной? — сказал председатель, закинув по привычке одну руку за спинку стула. Он пристально посмотрел на Дарью и, чуть заметно улыбнувшись уголками рта, как-то странно закатил глаза кверху и прибавил: — Коли привела с собой всех, значит опять что-то случилось.

— Я никого не звала, — резко ответила Дарья. — Все сами пришли.

— Ну ладно, пусть будет так, — согласился председатель. — Слава Богу, сегодня не восьмое марта. Так в чём же дело?

— Верхозиным надо помочь, — жалобно просящим голосом сказала Марья Дмитриевна Комлева. Марья Дмитриевна собиралась на пенсию, отдала ферме около тридцати лет, и руководство колхоза её уважало и теперь отнеслось с вниманием, ожидая, чем она объяснит столь странную просьбу.

— Каким Верхозиным? — спросил бригадир полеводов из соседнего села Гришкина. — Семье Павла Петровича?

— Да, семье Павла Петровича, — вызывающим тоном ответила Маргарита.

— Так ведь они никакого отношения к колхозу не имеют.

— Как это не имеют? — взорвалась Ксения. — А кто тебе десять лет комбайны и трактора чинил? Дед Мороз?

— А кто ферму механизировал? — вставила Раиса Садыкова, одна из лучших доярок, татарка, но с совершенно белой кожей и правильными, как ни странно, типично русскими чертами лица.

— Так ведь он в последние годы не работал в колхозе, — сказал бригадир из Гришкина, недоуменно пожав плечами и вообще ничего не понимая. Он жил в другой деревне и был не в курсе дела.

— Ну и что ж-то не работал! — повысила голос Ксения. — Все равно помогал. Трактористы и комбайнёры только к нему и бегали со всякой ерундой. А он взял хоть копейку? Ни разу ни копейки не взял.

Женщины загалдели, наперебой перечисляя факты, когда и чем Павел Петрович помог колхозу, и стали убеждать членов правления колхоза в том, что если бы не он, то до сих пор на ферме все делали бы вручную и в конце концов поднялся такой шум, что Кузьма Терентьевич вынужден был постучать карандашом по стеклу, которое закрывало почти весь его стол. Несмотря на свою типичную для экспансивного холерика внешность, человек он по натуре был спокойный и терпеливо ждал, когда наступит полная тишина.

— Тут вам не посиделки, — назидательно произнёс он, посмотрев на Куликову и Налетову, которые проявляли свои чувства особенно бурно. — Прошу соблюдать тишину и порядок.

— Я первый раз встречаю такое, — снова подал голос бригадир из Гришкина, — чтобы колхоз помогал посторонним людям.

— Он опять своё, — недовольно буркнула Маргарита.

— И я буду стоять на своём, пока мне не объяснят в чём дело.

Все, сколько было людей в кабинете, уставились на председателя, почему-то желая, чтобы именно он объяснил этому хлеборобу причину столь необычной постановки вопроса.

Кузьма Терентьевич, чувствуя, что всем не терпится поскорее узнать именно его мнение по этому вопросу, тем не менее не торопился удовлетворить жгучее любопытство доярок и членов правления колхоза. Прежде чем ответить, облокотился на стол, обхватил голову узенькими ладонями и потёр седые виски; затем пошевелил острыми ключицами узеньких плеч, и все подумали, что он нервничает и борется с собой, со своими закоренелыми привычками скупердяя. Доярки значительно переглянулись. Они притихли и не мешали думать председателю. Когда он, наконец, опустил руки на стол и посмотрел на бригадира из Гришкина, готовясь сказать первую фразу, все затаили дыхание.

— Семья бедствует, — сказал Кузьма Терентьевич и, помедлив, добавил. — Дело дошло до того, что девчонки пошли побираться.

Бригадир из Гришкина вылупил глаза и даже, как показалось некоторым, чуточку побледнел.

— Ну, словом, — продолжал председатель, — ситуация такова: по закону не имеем права, а по совести вроде бы надо помочь. Временно, разумеется, до восстановления трудоспособности матери.

Вздох облегчения разом вырвался у всех женщин.

— Вот-вот, — подхватила Марья Дмитриевна. — По совести, Терентьич, по совести давай.

Доярки зашевелились, заёрзали на стульях, заулыбались, и снова начался галдёж.

Председатель согнувшись над столом и чуть опустив голову, повернулся вполоборота к женщинам и смотрел на них умными карими глазами до тех пор, пока они не угомонились.

— Давайте по совести, мужики, — жалобно твердила, уговаривая членов правления, Марья Дмитриевна. — Какой тут закон? Ребятишки ведь.

— Правильно, — поддакнула Маргарита. — У нас все законы, писанные и неписанные, на стороне маленьких, и ничего тут рассуждать.

— В принципе возражений ни у кого нет? — спросил председатель, обведя взглядом членов правления: — Как ты, Гордей Игнатьевич?

Гордей Игнатьевич Шитиков, грузный мужчина с густыми седыми волосами, сидел справа от председателя.

— Нет, я не возражаю, — ответил зоотехник.

— Что ж, тогда приступим к деталям, — сказал Кузьма Терентьевич; — Что им в первую очередь нужно?

— Молока, — сказала Дарья. — Девчонки забыли, наверно, какой вкус у молока.

— Сколько? Литра в день хватит?

— Два, — решительно заявила Дарья. — Два литра. Председатель повернулся в угол, где сидела за маленьким столиком, жадно ловя каждое слово, Ира Приходько.

— Пиши, — сказал он. — Два литра в день до конца года.

Послышались одобрительные возгласы.

— Сегодня уже можно выдать? — спросил Бархатов.

— Можно, — ответил председатель.

— Я недавно читал в каком-то журнале, — сказал с улыбкой Гордей Игнатьевич. — Без молока дети учатся хуже, соображают труднее. Проверено, якобы, экспериментально.

— Да какой разговор!

— Детям разве можно без молока!

И доярки всем хором стали поддакивать и энергично жестикулировать руками.

— Ну, понесла родимая, — усмехнулся зоотехник. — Я просто так, к слову, а вы как пчелы, ей-богу.

Кузьма Терентьевич взял карандаш и постучал по стеклу. Доярки умолкли.

— Что ещё нужно?

— Яиц, мяса, муки, — стала перечислять Дарья, загибая пальцы на руке. — Овощей не мешало бы.

— Не надо овощей, — махнула рукой Марья Дмитриевна. — Картошек и этого добра им полное подполье насыпали. Вот если бы курей штук с десяток, хороших несушек.

Председатель помедлил с ответом.

— Ладно, — сказал он и взглянул в угол. — Ниши. Десять кур. И петуха. Для приплода.

— Петуха включать в эти десять или одиннадцатым? — спросила Ира.

— Пиши одиннадцатым, — ответил председатель и повернулся к кладовщику: — Емельян Ермолаич, сколько у тебя осталось несортовой пшеницы?

— Которая идёт на фураж? — спросил широкоплечий скуластый мужчина с чёрными и висячими, как у запорожца, усами.

— Да.

— Есть ещё.

— Выпиши два куля на корм. Куль белой муки. Килограммов двадцать баранины. Им есть где хранить? — Кузьма Терентьевич обратился к дояркам.

— У них холодильник, однако, — неуверенно сказала Дарья.

— Есть холодильник, я точно знаю, — сказала Анфиса. — Мы вместе покупали.

— Они уже, наверно, его забили свиными головами, — сказала Ксения. — Говорят, им свиных голов натащили.

— Ха! — подала наконец голос Евдокия Муравьёва, единственная из всех сидевшая всё время тихо и смирно как мумия.

— На тебе, Боже, что мне не гоже, — сказал председатель, резумируя этот неожиданный возглас — Ну, поскольку куры есть, я не знаю, надо ли яиц?

— Пока они на новом месте освоятся да разнесутся, — сказала Дарья.

— Хорошо, дадим сотню яиц. Емельян Ермолаевич, все это сегодня же оформи документами, организуй и увези.

Кладовщик кивнул головой и, вынув из кармана записную книжку, сделал для себя пометки.

— Жаль, что мы не опередили тех, — сказал Гордей Игнатьевич. — Черт те что раздули по всей деревне. Галина Максимовна теперь не скоро расхлебается.

— Они в тот же вечер все и сделали, — сказала Дарья.

— Да, сделали. Не подумавши, — ответил Кузьма Терентьевич.

— Скверная история, — покачал головой зоотехник. — Жаль.

— Теперь сожалей, не сожалей — факт свершился.

— В том-то и загвоздка, что свершился, и ничем его не прикроешь.

Наступила пауза.

— Ну что, вопрос исчерпан? — спросил председатель. — Доярки могут быть свободны.

Все, кроме Дарьи, поднялись и пошли к выходу. Не дожидая, пока закроется за ними дверь, Кузьма Терентьевич объявил главный вопрос повестки дня — о ходе подготовки к весеннему севу.

Выйдя на улицу, доярки стали делиться впечатлениями.

— Вот как Кузьма, — сказала Маргарита. — Вот уж не ожидала!

— Зимой льда не выпросишь, а тут удивил, — поддержала её Ксения.

— Ведь что интересно, — возбуждённо продолжала Маргарита, — зла не затаил против Павла.

— Кто же против покойников зло таит? — сказала Марья Дмитриевна.

— И всё-таки они всё время на ножах были. Из-за него Павел ушёл из колхоза. Всем известно.

— Кузьма шибко власть любит, — сказала Ксения. — А тот не любил, чтоб им понукали. Вот и грызлись как собаки.

— А по-моему хитрюга председатель, — сказала маленькая ростиком и толстая Екатерина Шевчук по прозвищу Коробочка, которая не любила обращать на себя внимание и поддерживала доярок лишь в общем хоре. — Знает, когда себе подстелить, чтоб было мягче упасть.

Дояркам эти рассуждения показались оригинальными, и они навострили уши.

— Нынче отчётно-выборное собрание, — продолжала таинственным голосом Екатерина. — Вот он и лебезит перед народом. Почву начинает подготавливать.

— Ну уж скажешь! — воскликнула ещё более раскрасневшаяся от возбуждения и свежего весеннего воздуха Анфиса.

— Может он здесь-то от чистого сердца, — сказала Марья Дмитриевна.

— Конечно, что он не человек, — ответила Анфиса.

— Нет, — продолжала стоять на своём Екатерина и даже сжала маленькие кулачки. — Хитрю-юга наш председатель.

— Заладила, — недовольно произнесла долговязая Евдокия Муравьёва, которая терпеть не могла несправедливости.

— Может в данном случае он и пожалел ребятишек, — сказала Коробочка, — но только жмот наш председатель, каких свет белый не видывал. На прошлой неделе попросил у него ведро сортовых картошек на семена взамен на свои. Просто так, ради интересу. Попробовать, что за сорт. Ведь не дал.

— Правильно и сделал, — сказала Анфиса. — Итак по сто кулей накапываешь. Всю осень на ферму глаз не кажешь, сидишь на своей картошке.

Екатерина умолкла. Тут подошли к перекрёстку, и женщины, разделившись на две группы, пошли в разные стороны, продолжая обсуждать знаменательное событие.

24

Вечером того же дня, ещё засветло, к дому Галины Максимовны подъехала подвода, гружёная мешками и ящиками, между которых стоял старый неизвестно кем пожертвованный ради такого случая курятник с белыми леггорнами и великолепным желтогривым петухом с ярко-красным свалившимся набок гребнем.

Галина Максимовна уже знала во всех деталях, что произошло на заседании правления, но встречать подводу не вышла и сидела съёжившись на кухне в каком-то странном оцепенении, будто решался жизненно важный для неё вопрос, и она не знала как поступить.

Заведующий колхозными складами Емельян Ермолаевич сам открыл ворота и завёл лошадь в ограду. Прежде чем разгружать, вынул из кармана документы и пошёл в дом.

— Есть тут кто-нибудь? — сказал зычным голосом кладовщик, войдя в прихожую.

Никто не отозвался. Емельян Ермолаевич заглянул в кухню.

— Вот вы где, здравствуйте. Привёз вам кур и продовольствие по решению правления колхоза. Вот документы, распишитесь. — Емельян Ермолаевич положил на стол бумаги и вынул из-за уха химический карандаш. — Все это можете брать не стесняясь. Не подачка какая-нибудь, а ваше законное. На вполне законных основаниях премия вашему мужу за хорошую работу в колхозе. Запоздалая, правда. К сожалению. Но что поделаешь. Так уж получилось. Вот в этом месте распишитесь.

Галина Максимовна чуточку подалась вперёд к столу, но почему-то вдруг застыла и опять расслабилась.

— Ну, ладно, — сказал кладовщик, понимающе кивнув головой. — Я пока пойду разгружать телегу.

— Спустя несколько минут он вернулся и взглянул на документы.

— Вот и правильно, и нечего мучить себя, — сказал Емельян Ермолаевич, разглядывая заковыристую подпись Галины Максимовны. Он полез во внутренний карман и вынул сложенный вчетверо лист бумаги. — Это выписка из протокола. Остаётся вам. По ней будете получать молоко на ферме до конца года. Все восемь месяцев каждый день по два литра. Сегодня уже можно получить. Скоро вечерняя дойка. Кого-нибудь из дочерей пошлите. Кур пока не выпускайте из ограды. Пусть привыкнут. Корму я им привёз — хватит на год. Мясо на столе в сенях. Я разрубил его на куски, сразу положите в холодильник, пока на растаяло. Ну и вроде, кажется, все, — сказал кладовщик, заталкивая бумаги в карман. — До свидания, дай Бог вам всего хорошего.

— До свидания. Спасибо за все, — сказала Галина Максимовна, поднимаясь со стула, чтобы проводить человека.

— Кушайте на здоровье, — поправляйтесь, — ответил Емельян Ермолаевич, — О воротах не беспокойтесь, я закрою. Выведу лошадь и закрою.

25

С неделю стояли тёплые дни, и на солнечных склонах окрестных гор стал расцветать багульник.

Младшая дочь Галины Максимовны любила цветы вообще, а багульник в особенности, и даже в школе не расставалась с пахучими малиновыми цветочками и каждый раз брала с собой маленькую ветку. Однажды по пути в школу решила завернуть к подружке, однокласснице, надеясь застать её дома, и как обычно несла в одной руке портфель, в другой ветку багульника. Пришлось сделать небольшой крюк, но времени впереди было достаточно, и Любка шла не торопясь. После злосчастного вечера, всколыхнувшего все село, она шла впервые по улице, где жила подружка, и встречные взрослые охотно отвечали ей на приветствие, некоторые останавливались, спрашивали о здоровье матери, и девочка, чувствуя к себе какое-то особенное душевное расположение и радуясь, что никто не напоминает ей о том вечере, спокойно шла себе дальше.

Напротив дома, где жила подружка, бесновалась, пиная футбольный мяч, ватага ребятишек. Кудлатая белая собачонка с урчанием и хриплым лаем носилась вслед за мячом, стараясь догнать и вцепиться в него зубами. Ревущие во всё горло сорванцы никого из прохожих не замечали, но как только прошла Любка и, забравшись на лавочку и подтянувшись на цыпочках, постучала в окно, они прекратили игру и стали молча наблюдать за ней.

В окно выглянула смуглая девочка и крикнула:

— Сейчас, Люба, подожди.

Любка спрыгнула с лавочки и, отойдя от окна, стала ждать.

Мальчишки, стоявшие посреди улицы, наконец зашевелились, снова стали перекатывать друг от друга мяч, и тут кому-то не утерпелось, и он крикнул на всю улицу:

— Нищенка!

Проходившие мимо Наталья Сорокина и Анисья Пустозерова остановились.

— Кто из вас это сказал? — спросила Наталья. Мальчишки оставили мяч в покое и переглянулись.

— Я спрашиваю, кто это сказал? — строже и громче повторила женщина.

Из соседнего двора вышел Михаил Шастин. Он посмотрел на бледных женщин, лихорадочно искавших глазами негодяя, на Любку, стоявшую лицом ко всей этой компании и поникшую как надломленная ветка, окинул взглядом всех остальных и, подойдя вплотную к выстроившимся в ряд шалунам, в упор уставился на своего сына Ганьку. Белобрысый, весь вываленный в пыли, с потрескавшимися от грязи руками, пацан лет двенадцати, славившийся на весь околоток хулиганскими выходками, съёжился, но не опустил головы, как это обычно бывало с ним, когда чувствовал себя виноватым и готов был принять наказание. Михаил, желая отвести от себя неприятность и смутно надеясь, что мог ослышаться и принять чужой похожий голос за Ганькин, стал озираться по сторонам и искать виновного среди других, но один чумазый карапуз, тоже весь вываленный в пыли, указал на Ганьку:

— Это он сказал.

Все молчали, ожидая последствий, и Ганька понурил голову.

Михаил искоса взглянул на женщин. Наталья смотрела на Михаила с болью и стыдом и покачала головой.

— Нашли чем укорить, — в сердцах сказала Анисья. — Совести ни грамма нет!

Михаил понял, что упрёк относится ко всем его домочадцам и в первую очередь к нему, как к главе семьи, и, слегка побледнев, согласно кивнул головой, причём сделал это совершенно естественно, будто был человеком, не имеющим отношения к делу, и хотел подтвердить: «Точно, совести ни грамма нет». Он взял своего отпрыска за ухо.

— Пошли.

— А че я такого сделал? — недовольно произнёс Ганька и, склонив голову на то ухо, за которое его взял отец, поплёлся рядом с ним.

Переходя улицу, отец, крутнул ухо сильнее, и Ганька, сморщившись от боли, стал приплясывать и завопил:

— Ну че я такого сделал-то?

Когда они вошли в ограду, Наталья подошла к Любке и подняла с земли рясную ветку багульника.

— Чем же ты, родненькая моя, им не угодила? — сказала она. — Тем, что вся чистая, опрятная да с цветочками? И хорошо, что ходишь с цветочками. На, возьми, не обращай на них, дураков, внимания.

Любка словно окаменела, и казалось не только протянуть руку, дышать боялась. Наталья сунула ей в ладонь конец ветки, выпрямилась, и в этот момент в доме Шастиных раздался пронзительный крик, к которому в ту же минуту присоединился визгливый женский голос. Вдруг настежь распахнулась калитка, и из ограды выбежала с растрёпанными волосами Софья, жена Михаила.

— Люди добрые, помогите! — закричала она, с трудом переводя дыхание, протянув вперёд руки, выкатив одичалые глаза. Остановилась посреди улицы и добавила в отчаянии: — Люди, что же вы!

Никто не пошевелился, да и, собственно, некому было встревать в это дело — стояли в основном женщины да ребятишки. Двое пенсионного возраста стариков лишь крякнули в ответ на её просьбу, и когда подошёл, одевая на ходу пиджак, настоящий на вид мужчина, Софья бросилась к нему.

— Георгий, помоги, — срывающимся голосом умоляла она.

— Изувечит парнишку, — сказала старуха, которая стояла рядом.

— А что он натворил? — спросил Георгий. Софья и сама не знала, что он такое особенное мог натворить, и стала водить вокруг глазами, чтобы кто-нибудь ей объяснил.

— Он на Любку сказал: нищенка.

Десятки глаз уставились сначала на карапуза, который выдал Ганьку и теперь объяснял его матери и всем людям, за что бедолагу наказывают, потом на Любку.

Георгий Куликов, муж Маргариты, взглянув на оцепеневшую девочку, нахмурил брови и гневно сверкнул глазами в сторону Софьи.

— Чего я буду вмешиваться в ваши дела. Разбирайтесь сами.

Он повернулся и пошёл прочь. Софья в отчаянии, а многие с одобрением посмотрели ему вслед. Ганька орал как под ножом.

— Участковый, — сказала Софья и схватилась за голову. На лице её можно было прочесть горькое сожаление о том, как это она раньше не догадалась. — Где участковый? Скорей к участковому… — и она побежала, тряся толстым задом, вдоль улицы по направлению к сельсовету, где был кабинет участкового уполномоченного милиции старшего лейтенанта Замковского.

Пока Софья бежала туда и вместе с участковым бежала обратно, Михаил был уже на работе, в столярном цехе. Замковский начал расследование и вскоре в сопровождении врача, осмотревшего Ганьку, и председателя местного комитета Дементьева пришёл в цех.

— Софья в сельсовете, — сказал участковый, остановившись напротив Шастина с другой стороны верстака, за которым Михаил работал. — Пишет заявление в суд.

— Пусть пишет, — ответил Михаил, не оборачиваясь и не выпуская фуганка из рук.

— Вот ты вроде толковый мужик, — сказал Замковский. — Мастеровитый. Хозяйственный. А кулак у тебя чесоточный. Софья редкий год без синяков ходит. То из-за ревности, то по пьянке, то по делу ей морду начистишь… Её, конечно, надо воспитывать. Как и Ганьку. Но не бить же каждый раз как Сидоровых коз обоих. А сегодня, говорят, ты как с цепи сорвался. Нельзя свои оплошности, злобу на самого себя вымещать на других.

Дементьев удивлённо поднял брови.

— Галина Максимовна пригласила его в числе прочих помочь водолазам, — пояснил Замковский. — А он наговорил ей гадостей. А Павла, вопреки его прогнозам, нашли. Да Ганьку сегодня черт за язык дёрнул. Одно к одному. Вот он и взбесился.

Замковский повернулся к Шастину.

— Только не подумай, что Галина Максимовна на тебя жаловалась. Это твоя Софья по всей деревне разболтала. Хвасталась всем, какой ты умный. В общем, она опять пишет на тебя заявление…

Михаил с остервенением сбил фуганком мешавший ему сучок и продолжал молча работать.

Старуха-уборщица, крутившаяся возле ног участкового и подметавшая стружки, выпрямилась.

— Зря его домой уволок, — сказала она, ткнув веником на Михаила. — Надо было принародно выпороть, чтоб другим неповадно было.

— Софья твоя — набитая дура, — продолжал участковый, не обращая внимания на старуху. — Напишет заявление, а потом требует его обратно. Сколько раз так было? Но в этот раз, поскольку дело касается пацана, я могу и не отдать заявление обратно. Ты подумал об этом?

— А Ганька подумал? — закричала старуха, энергично жестикулируя веником. — Ганька подумал, как Верхозины теперь жить будут? Кусок хлеба-то Максимовне колом в горле станет.

— Ещё называют этого пса по имени, — злобно произнёс молодой парень в солдатской форме, недавно демобилизованный из армии и донашивающий обмундирование. Он работал на соседнем верстаке с другой стороны от участкового и, швырнув в сторону складной металлический метр, которым измерял рейку, продолжал: — Разве это человек? Змеёныш, дерьмо. А от кого набрался? Он них же и набрался, — солдат кивнул на Михаила. — Не знаю, насколько от него, но от Софьи-то точно. Она не лучше своего выродка. Взять бы поганую метлу и всю семью из деревни, чтоб духу не было.

— Но ты, заткни хайло! — Михаил позеленел от ярости.

— Сам заткни! — дерзко ответил парень.

— Что, выбить тебе зубы, молокосос? — Михаил угрожающе двинулся из-за верстака.

— А ну, попробуй, — солдат пошёл ему навстречу.

— Вы что, ошалели? — участковый толкнул парня в грудь и сам побледнел как полотно. — Уймитесь!

— Яблоко от яблони недалеко падает, — с ехидцей произнесла старуха, озираясь пугливо по сторонам, и подметая пол. Выпрямившись, показала веником на парня. — Васюха прав. Насчёт Софьи правильно сказал. Я сама слышала, как она говорила на другой день, когда Павлик утонул, — старуха выпятила тощий зад, расправила плечи и начала копировать Софью, утрируя её голос, как это обычно делают женщины: — Отшиковала Верхозина-то, отшиковала. Будто так уж они шиковали, оборони Бог! Будто ей самой кто-то мешает шиковать. Ульев — целая пасека. Скота — полный двор. Сидит на мешках с деньгами и всем завидует. — Старуха нагнулась и стала махать веником, сметая стружку в одну кучу.

Михаил и Васюха; перекипев, подчинились власти и встали на свои места. Васюха с досадой посмотрел на остальных мужчин, которые трудились как ни в чём не бывало. Рабочие цеха, за исключением этого молодого парня, люди в основном, как и Михаил, среднего возраста или в годах, делали вид, что их все это не касается, хотя по сосредоточенным выражениям лиц, по какой-то особенной углублённости в работу и по тому, как старательно они избегали встречаться взглядами друг с другом, было заметно, что им очень неудобно за Михаила и за себя, что именно в их цехе «свой человек» влопался в эту историю.

Дементьев обратился к солидному мужчине в белом халате и колпаке.

— Что, Виктор Ильич, пацан здорово пострадал?

— Особых телесных повреждений нет.

— А говорят, он кричал.

— Осознал вину и, ожидая от отца побоев, а от матери защиты — кричал. Естественная защитная реакция, — сказал врач и обратился к участковому: — По-моему, было бы лучше всего мирно урегулировать этот вопрос. Видите как взбеленился молодой человек? Начнутся суды да пересуды, только распалят страсти у населения.

— Да, действительно, — согласился Дементьев. — Стоит ли теперь? Итак для всех послужило хорошим уроком.

— Посмотри, как будет вести себя Софья, — уклончиво сказал участковый.

— Справку я напишу, а там — как знаете. Извините, меня ждут больные, — сказал врач и направился к выходу.

— После работы зайди ко мне в сельсовет, — сказал участковый Михаилу и пошёл следом за врачом.

26

Вечером того же дня доярки, собравшись в красном уголке перед дойкой, с нетерпением ждали Пинку.

— Не придёт, вот посмотрите, не придёт больше за молоком, — твердила больше всех переживавшая Анфиса.

— Придёт, не сегодня так завтра придёт, — успокаивала доярок умудрённая житейским опытом Марья Дмитриевна. — Чего ж теперь, из-за одного паршивца молока лишаться?

— Михаил-то ладно, говорят, ему всыпал.

— Я своему Борьке наказала: если такое скажешь Нинке или Любке — голову оторву, а он мне говорит: я что дурак? Десять лет, а соображает.

— А тому злыдню двенадцать, и ни черта не соображает. Истукан истуканом.

— Господи! Мало ли истуканов по земле ходит.

— А Максимовна, говорят, забилась в свою комнату, закрыла ставни и сидит как сова.

— Вот такие пироги, — вздохнула Дарья. — Однако пойдёмте доить. Чего это? — она вопросительно уставилась на скотника Тарбеева, который стоял посреди коридора и звал к себе доярок, махая рукой.

Доярки подошли к нему. Он подвёл их к окну и сказал:

— Смотрите.

Между черёмуховых кустов на узенькой тропинке, ведущей к ферме задами через огороды, стояла Нинка с двухлитровым бидоном, с которым приходила за молоком всю неделю. Она в нерешительности топталась на одном месте, посматривая из-за кустов на ферму.

— Молодец, что пошла не по дороге, а огородами. Пялили бы глаза на её сейчас все кому не лень, — сказала Маргарита, — вытянув шею и глядя в окно.

— Слава тебе Господи, — вздохнула Дарья. — Беги, Фиска, за ней!

Анфиса побежала на улицу.

В тот же вечер Нинке внушили, что ей не так просто дают молоко, а за то, что она помогает на ферме, и Нинка не то чтобы поверила, потому что знала о решении правления колхоза, но была рада этому условию и каждый день приходила за час до дойки и что-нибудь делала вместе с доярками: таскала сено, мыла фляги, доила некоторых коров, и все мало-помалу, стали забывать тот неприятный случай, и у Нинки всё было хорошо и было бы хорошо и дальше, если бы не один казус, который произошёл вскоре.

Из районного центра приехал в колхоз важный представитель, главный зоотехник, и во время дойки побывал на ферме.

— Это что такое? — спросил он сопровождающих его зоотехника Шитикова, председателя колхоза и бригадира животноводов, увидев под одной коровой девчонку, скрючившуюся над подойником.

Кузьма Терентьевич и Гордей Игнатьевич усмехнулись, а Бархатов беспокойно огляделся по сторонам и окликнул Дарью Михайловну, в группе которой работала Нинка. Дарья сверяла с учётчицей результаты дойки и вышла из приёмного пункта на зов.

— Что? — спросила она подходя к начальству. Александр Егорович, высунув вперёд мясистый подбородок, указал на Нинку, которая втянула голову в плечи.

— Ну и что особенного? — сказала доярка.

— Это ваша дочь? — спросил представитель из района.

— Нет.

— Тогда объясните, в чём дело?

— Нравится ей, вот и приходит иногда.

— Нравится, — с иронией произнёс главный. — Так всех детей соберёте на ферму и поручите им животных.

— Не всех, а её одну пускаем.

— Ну вот что, — главный повернулся к председателю. — Доярку накажите, а её, — он кивнул на девочку, которая замедлила темп работы, но продолжала доить, — чтобы я больше здесь не видел.

— За что наказывать-то? — спросила Дарья.

— За грубое нарушение трудовой дисциплины.

— Эк, куда хватил! — сказала подоспевшая к этому моменту Марья Дмитриевна.

— А вы кто такая?

— Доярка.

— Что вам здесь нужно?

— Пришла узнать, чем помешала девочка. Главный зоотехник, не желая больше разговаривать на эту тему, подошёл к Нинке, хотел взять из её рук подойник и отправить домой, но успел лишь сказать «дай сюда», и тут произошло то, чего он совершенно не ожидал и ошеломлённый застыл на месте. Сидевшая вся в слезах девочка заплакала в голос, завыла протяжно и жалобно, склонившись над подойником и все ещё цепляясь за соски.

— Боже мой! — воскликнул специалист. — Что с ней?

— Не надо было нам вмешиваться, — ответил Кузьма Терентьевич. — Тут уж я виноват. Сразу не предупредил тебя.

— Да как это не надо вмешиваться? — удивлённо развёл руками главный. — Да в конце-то концов, что всё это значит?

— Тут, брат, целая история. Пойдём, по дороге расскажу.

Районный представитель быстро шёл подальше от этого места, оглядываясь на ходу на вздрагивающую плечами и продолжающую доить корову девочку, удивлённо качал головой и всё повторял: «Ну и ну».

Уже на выходе из фермы, не зная ещё в чём дело, но чувствуя, что пересолил, главный сказал председателю:

— Что же ты меня сразу-то не одёрнул? В каком свете выставил перед доярками.

— Откровенно говоря, не хотел я это дело выносить до района, — ответил Кузьма Терентьевич. — Тут хватает разговоров.

— Кто эта девочка?

— Дочь моего бывшего заведующего мастерскими. Он погиб.

Доярки с тревогой смотрели вслед руководителям, усаживающимся в «газик», стоявший неподалёку от входа, но всё обошлось благополучно, и Нинка продолжала ходить на ферму, брать молоко и в меру своих сил помогать дояркам.

27

Прошло ещё полгода пока руки у Галины Максимовны окончательно зажили, и после рождественских праздников она пришла в правление колхоза. Олейников, зная гордый характер Галины Максимовны, удивился, увидев в руках у неё сложенный вчетверо лист из ученической тетради. Он удивился, что гордая Галина Максимовна пришла к нему с какой-то письменной просьбой. Но когда прочитал заявление, обомлел и медленно перевёл взгляд с листа на Галину Максимовну и уставился на неё как баран на новые ворота. В этот момент в кабинет вошёл Гордей Игнатьевич Шитиков, и председатель молча протянул ему бумагу. Шитиков прочитал, не поверил своим глазам и ещё раз прочитал от буквы до буквы следующее: «Председателю колхоза им. Чапаева т. Олейникову К. Т. от Верхозиной Галины Максимовны, проживающей по ул. Лесная, 16. Прошу принять меня в колхоз, т. к. я хочу работать на ферме дояркой. Дата и подпись: Верхозина».

Зоотехник, когда пришёл в себя, отрицательно покачал головой.

— Вы никогда не работали со скотом, — сказал он. — У вас даже своей коровы никогда не было.

— Ну и что. Научусь.

— Да поймите, Галина Максимовна, — Гордей Игнатьевич положил заявление на стол к председателю, — ведь на ферме работать — это не бумажки в конторе перебирать. А у вас, извините, руки-ноги покалечены.

— Я знаю, что трудно будет. Трудностей не боюсь.

— Со здоровьем-то как?

— Врачи сказали, все хорошо. Можно работать.

— Ну я не знаю, — сказал Гордей Игнатьевич, глядя на председателя, и развёл руками.

Олейников взял заявление и положил его перед собой.

— Доярки нам позарез нужны, — сказал председатель. — Что ж, попробуем. Если тяжело станет, уйдёте в свою контору, в леспромхоз, или здесь подыщем что-нибудь полегче.

— Ну это другое дело, — согласился Шитиков. — В леспромхоз, конечно, мы вас не отпустим. Единственная квалифицированная машинистка на все село. Найдём у себя какую-нибудь должность. Иногда и здесь печатать кое-что приходится. Верно, Кузьма Терентьевич?

— Должность в конторе найде-ем, — весело и протяжно произнёс Кузьма Терентьевич. — Хоть сегодня.

— Нет, — сказала Галина Максимовна. — Сегодня же я хочу приступить к работе на ферме.

— Хорошо, — сказал председатель и начёркал в уголке заявления свою резолюцию. — Приступайте сегодня. Но пока только подменной дояркой. Когда освоитесь, закрепим за вами группу коров. Бархатову я сейчас позвоню, чтобы включил вас в табель, и можете идти на ферму, приступать к делам. Бригадир все покажет и расскажет. На ближайшем заседании правления официально примем вас в колхоз. Выделим землю для приусадебного участка, для личного хозяйства поросёнка, телку, корма — все как положено.

— Спасибо, — Галина Максимовна раскланялась и, прихрамывая, вышла из кабинета.

28

О прибавлении штата на ферме говорили во всех домах посёлка, и многие сомневались, что из этого что-нибудь получится. Такая щепетильная чистюля, пылинки в доме не терпит, и вдруг пошла работать туда, где грязь по колено, пошла месить навоз. Доярки тоже обсуждали событие, когда Галина Максимовна была назначена дежурной по ферме и мыла фляги.

— Это её Нинка поднаумила, — сказала Дарья. — Сама она не скоро бы догадалась.

— Точно! — подхватила Анфиса. — Нинка шляется сюда, вот и поднаумила.

— Максимовна правильно решила, — сказала Марья Дмитриевна. — Работа хоть и тяжёлая, зато денежная. Чего она там в своей конторе заработает?

— И то верно, — сказала Дарья. — Сколько ставка секретарши в конторе? Рублей семьдесят. Семьдесят рублей на троих как ни крути — маловато. А тут худо-бедно сотни две иметь будет. Да хозяйство снова заведёт — поросёнка, корову… Жить можно. Если разобраться, то дорога у неё была одна — на ферму.

— Правильно решила, — долдонила своё Марья Дмитриевна. — Живёт рядом. Нинка помогать будет. Правильно решила. Может пенсию ещё какую-нибудь дадут на девчонок. Она хлопочет или нет?

— Попустилась, говорят. — Дарья безнадёжно махнула рукой. — Две справки осталось, а она их не хочет добывать.

— Какие справки-то?

— Одну надо справку подтвердить, что они трезвые были, когда угодили в полынью.

— А зачем?

— А чёрт её знает, зачем. По инструкции, говорят, положено.

— Ну и кто такую справку даст? — возмутилась Маргарита. — Как теперь докажешь, что они трезвые или пьяные были?

— Как докажешь… — Дарья развела руками. — Когда возили на вскрытие, не догадались сразу взять, а теперь надо Павла выкапывать из могилы да везти в вытрезвитель на экспертизу. Как ещё докажешь?

— Ой-ой-ой! — вопила Анфиса. — Дикость какая! А ещё что за справка?

— А что он, Павлик-то, не сумашедший ли. Не стоял ли на учёте в психбольницах.

— А это зачем?

— Мало ли. Может он специально заехал в полынью, чтобы не воспитывать ребятишек, а повесить их на шею государству. Может быть по инструкции в таком случае пенсия не положена.

— Ой-ой-ой! Ну, а Галина что?

— А что Галина. Галина говорит, что лучше сдохнет на ферме, чем позволит над собой изгаляться.

— Ну че уж так-то, — сказала Марья Дмитриевна. — Мы ж не сдохли никто… Ничего, пообыкнется помаленьку. Втянется и будет работать.

— А я недавно смотрела передачу по телевизору, — вдруг оживилась Анфиса. — Интересная была передача. Вернулся, значит, офицер из Афганистана. Молодой совсем. Лет двадцать пять. А без ноги. Оторвало в бою. Значит, пришёл в райсобес оформлять пенсию. Весь в орденах. А в документах у него написано, что не в Афганистане был, а в заграничной командировке. А в райсобесе две толстые тётки сидят и говорят ему: ты мол, за границей-то, наверно, пьяный был где-нибудь в Париже и под трамвай попал. Где доказательства, что в Афганистане был? Он сует им орденские книжки, говорит, что это боевые ордена, дают их только в Афганистане. А они ему: ты нам орденские книжки в нос не суй. Давай справку, что был в Афганистане, а не в загранкомандировке. И все тут. А он не выдержал и как закричит: справка моя не нравится! Инструкциями окопались? Да как взял костыль, да как начал их этим костылём мутузить обеих. Ну тётки, конечно, под столы залезли, кричат лихоматом: «Караул! На нас душман напал!»

— Не ври, — сказала Евдокия. — Я тоже смотрела эту передачу. У него не костыль, а палка была в руках. И вовсе он их не бил, а ударил палкой по столу. А самих тёток не бил. И нечего врать тут.

— А надо бы им всыпать, — сказала Марья Дмитриевна. — Мне вот скоро пенсию оформлять. И боюсь идти. Не знаю с какого боку подступиться, какие бумаги запасать.

— Ой, Господи, Господи! — вздохнула Дарья. — Сколько всякой бумажной волокиты у нас! Это же ведь нервотрёпка-то какая! Уму непостижимо!..

Глава третья

1

Был родительский день. Две старушонки тащились на погост поминать своих предков. На дороге, которая шла в гору, после дождя и мокрого снега, зарядившего чуть не каждый день на всю весну, грязи было по колено, и старухи плелись по обочине, то и дело соскабливая с подошв налипавшую лафтаками грязь крючковатой палкой. День был ветреный, прохладный; солнце то выглядывало, то скрывалось за облака, и вот опять выглянуло и ярко осветило покрытое бурыми прошлогодними сорняками широкое поле, по которому петляла дорога. Еремеевна, прикрыв ладонью глаза от солнца, подняла свободную руку, прося шофёра, проходившего мимо грузовика, остановиться.

— Возьми их, — сказал шофёру молодой пассажир в очках, сидевший рядом в просторной кабине с портфелем на коленях.

— А куда посажу?

— Я в кузов пересяду.

Шофёр остановил грузовик. Пассажир, судя по приказному тону, имел право распоряжаться машиной, открыл дверцу и спрыгнул на обочину дороги, где была сухая прогалина. Старухи, подхватив свою поклажу с поминальным обедом, торопились к машине.

— Не спешите, успеете, — сказал молодой человек, улыбаясь и шире открывая дверцу. — И охота вам по такой грязи тащиться?

— Охота, не охота, а надо, — ответила подошедшая первой Еремеевна, пихая на сиденье корзину, наполненную всякой всячиной и закрытую сверху чистым белым платком.

— А как же, сынок, — сказала, отпыхиваясь, другая, совсем немощная старуха. Она подала Еремеевне узел с какой-то посудиной и прибавила слабым голосом: — Сегодня родительский день, голубчик. Все идут на кладбище. Вишь сколько народу? Все туда идут.

— А разве в прошлый раз мы не по этой дороге ехали?

— По этой, — ответил шофёр.

— Почему я не помню кладбища?

— Потому что спал всю дорогу. Есть кладбище. Вон оно, отсюда видно.

Молодой человек, осмотрев внимательно берёзовую рощу на вершине холма поправил очки, перекинул через борт объёмистый портфель и полез сам в кузов. Старухи уселись, и машина тронулась. Немного не доехали до кладбища, как что-то случилось в моторе, и он заглох и больше не заводился. Водитель вылез из кабины и открыл капот.

— Что случилось? — спросил молодой человек, свесившись из кузова.

— А чёрт его знает, — ответил водитель, разглядывая шипевший от перегрева мотор.

— Я рассчитываю сегодня вернуться обратно, имей в виду.

Шофёр подошёл к кабине, поднял сиденье, вынул завёрнутые в брезент ключи и, провозившись несколько минут с двигателем, объявил, что встали надолго и посоветовал старухам идти дальше пешком.

— А ну, бабуси, признавайтесь, кто из вас грешен? — сказал пассажир в кузове, когда две другие пассажирки с кряхтеньем и стонами вылезли из кабины.

— Да что ты, милый мой! — ответила Еремеевна. — Мы уж теперь только молимся. Какие из нас греховодницы.

— Ну, значит, раньше кто-то из вас того! — молодой человек с озорной улыбкой подмигнул сквозь очки и засмеялся, довольный своей шуткой.

— Вот уж правду сказать, мы и в молодости не грешили, — сказала другая на вид совсем немощная старуха, принимая от Еремеевны узелок с посудиной. — Всю жизнь прожили честно, не то что нынешняя молодёжь. А тебя сразу видать, что греховодник.

Представитель нынешней молодёжи, ухмыляясь, вскинул очки кверху и стал смотреть на жаворонка, который взлетел поблизости и оживил пустынную местность вокруг звонкими трелями.

Старухи подошли к шофёру, забравшемуся под капот.

— Может помянешь своих родственников? У нас вино есть и закуска.

— Спасибо, мне нельзя.

— Одну стопочку.

— Нет, нет. Спасибо.

— Тогда мы помянем. Кого назвать-то?

— Раба божьего Лаврентия.

— А ещё кого?

— Да ладно, идите с Богом. Старухи пошли дальше в гору.

— А что, в самом деле надолго встали? — спросил «греховодник», приятная внешность которого вкупе с несколько развязными манерами дала повод старухам думать о нём именно в такой плоскости.

— Часа полтора можешь погулять.

— Да, не повезло, — сказал молодой человек и спрыгнул с кузова. Он долго стоял возле шофёра, снимающего с двигателя одну часть за другой, и наблюдал за работой. Когда ему надоело, с тоской посмотрел на берёзовую рощу, в которой виднелись могильные кресты и ярко окрашенные тумбочки, обвешанные увядшими венками. Среди могил ходили люди, и молодой человек решил, что там легче можно коротать время. Сунув портфель в кабину, он пошёл вверх по дороге следом за людьми, группами и гуськом подвигающимися к кладбищенской ограде.

2

До рощи было. всего метров пятьсот, и молодой человек, подходя все ближе и ближе, видел все больше и больше людей, расположившихся возле деревьев и могил. Войдя в ограду, он стал читать надписи на крестах и тумбочках, даты рождения и смерти, рассматривать фотографии, и если попадались изображения с молодыми людьми, задерживался возле них, высчитывая век каждого и пытаясь представить его живым. Особенно долго он стоял возле могилы одной девушки, умершей девятнадцати лет от роду три года назад, которая если бы жила, была бы ему ровесницей. «Интересно, от чего она умерла?» — подумал он, всматриваясь в фотографию, с которой смотрела вполне здоровая на вид миловидная девушка. Окинув взглядом покрытый бурой травой холмик, он пошёл дальше между могил. Его внимание привлекла широкая покрашенная чёрной краской железная ограда, внутри которой стоял богатый отделанный мрамором памятник в виде пластины. Украшенная коваными узорами массивная чёрная ограда с единственным на все кладбище памятником резко выделялась среди других покрашенных в основном в белый цвет лёгких металлических оградок, и молодой человек направился к ней. Подойдя ближе, он увидел девочку лет восьми, которая возилась возле памятника, украшая его ветками багульника и подснежниками. Она не обращала внимания на проходивших мимо людей, — все обязательно останавливались и смотрели на ограду и на памятник, — и когда приблизился незнакомый молодой мужчина в очках, она и на него не обратила внимания, подошла к лавочке, на которой лежали цветы, выбрала самые рясные ветки багульника, самые свежие голубые подснежники и стала укладывать их с лицевой стороны памятника, стараясь делать так, чтобы было как можно красивее. Незнакомец прочитал две надписи, сделанные золочёными буквами на мраморе, посмотрел на фотографии мужчины и ребёнка и огляделся вокруг — нет ли где поблизости взрослого человека, с которым можно побеседовать и спросить о похороненных здесь людях. Ближе всех оказались старухи, которых подвезли на машине. Они разместились на сухом месте под берёзой, подложив под себя газеты и какие-то тряпки, очевидно специально принесённые для этой цели, и угощали подсевшую к ним третью, ещё более древнюю с трясущейся головой, подслеповатую старуху. Еремеевна увидела попутчика и крикнула:

— Эй, парень! — и поманила его рукой. Парень усмехнулся и подошёл к ним.

— На, выпей за упокой души своих родственников.

— В нашей семье все живы.

— Тогда выпей за тех, кто лежит здесь.

— Спасибо, не пью. Скажите, кто такой Павел Петрович Верхозин? Вон там похоронен вместе с ребёнком.

Старухи посмотрели в сторону ограды и увидели девочку.

— Там Любка, что ли? — сказала Еремеевна, всматриваясь пристально между решёток и кованых узоров.

— Кажись Любка, — поддакнула вторая. — Пошто она одна-то?

— Нинка в школе, а мать куда пойдёт по такой грязи с больной ногой.

— Кого? — спросила старуха с трясущейся головой, моргая подслеповатыми глазами.

— Никого, — громко ответила Еремеевна. — Сиди, тебя не касается, — и снова обратилась к собеседнице: — Любку-то надо бы позвать.

— Не знаю, пойдёт нет ли. Любка, а Любка! И обе стали кричать и звать Любку.

Девочка вышла из ограды и остановилась. Старухи опять стали её звать. Любка подошла ближе.

— Садись с нами, будем поминать всех по порядку. Любка отрицательно покачала головой и хотела уйти, но не успела и повернуться, как ей пригрозили:

— Вот уйдёшь, не помянувши, тебя Бог накажет. Мало он вас наказал? — ещё накажет.

— У, Бог на небе сердитый. Шибко сердитый, — добавила другая угрожающим голосом.

Любка застыла на месте, боясь теперь уже и уйти и по-прежнему не желая поддерживать мало подходящую компанию. Но её и не думали оставлять в покое.

— Давай, давай, не раздумывай.

— Не гневи Бога, и так он вас не шибко жалует.

— А что у них случилось? — спросил незнакомец.

— Что у них случилось, так не приведи Господь. Беда за бедой.

— А она ещё куражится, новую беду навлекает.

— Иди, детка, иди, ласточка, — сказала Еремеевна, заметив, что девочка колеблется и никоим образом не желает навлекать на себя очередную беду. — Иди, вот сюда садись, тут тебе места хватит.

Любка подошла ближе и села на уголок тряпицы,

— На блин, вот этот с маслицем, с сахаром, сразу-то не ешь, а сначала помяни наших. Говори: царство небесное бабушке Графиде, дедушке Парфену, мученице Агрипине, блаженному Дмитрию. Говори: царство небесное…

— Царство небесное, — пролепетала девочка, — бабушке Глафире.

— Графиде, — поправила старуха.

— Бабушке Графиде, — сказала Л юбка. — Дедушке…

— Дедушке Парфену.

— Дедушке Парфену, — повторила девочка.

— Остальных забыла? Ну ладно, ешь блин. Любка съела блин.

— Теперь своих помяни. Бери блин и говори: царство небесное отцу нашему Павлу, малому братцу Виталию.

— Царство небесное папе, Витиньке.

— Не так маленько. Ну да ладно, ешь. Любка с трудом съела второй блин.

— Хватит вам её мучить, — сказал незнакомец, глядя на обалдевшую от необычной процедуры девочку.

— А все, больше некого ей поминать. Беги, детка, прибирай ограду. Мать-то придёт сюда?

— Она после обеда приедет на автобусе с дядей Ваней Мартыновым, — ответила Любка, вставая.

— Вон как наши! Я бы знала, не пошла бы пешком. Дождалась бы Ивана.

— И я не пошла бы. Из ума вон Ивана-то спросить. Нинка-то с матерью приедет?

Девочка кивнула головой.

— А ты пошто не с ними?

— Мне в школу после обеда.

— Ну ладно, иди с Богом.

Любка ушла. Молодой незнакомец вынул носовой платок, снял очки и протёр отпотевшие стекла. Его бросило в жар не столько от этой сцены, сколько от мысли, что он не может ехать дальше по своим делам, пока не узнает всё, что касается этой девочки.

— Шофёр просил помянуть Лаврентия, — сказала Еремеевна, поддевая ложкой рис с изюмом, обычное поминальное кушанье.

— А? — спросила глухая низким грудным голосом, нагнув трясущуюся голову. — Какого Леонтия?

— Я про Лаврентия говорю. Не здешний он.

— Чего ты ей толкуешь, — сказала третья. — Все равно ни холеры не понимает.

— Так ведь пристанет как банный лист: а, да кого, да почему. Уж лет двадцать как оглохла, и все лезет с разговорами.

— Сколько же ей лет? Однако больше ста.

— Ой, оборони Бог дожить до этих лет. Это наказание какое-то. Я уж зажилась, не рада теперь и свету белому, а зачем же столько-то жить?

— Когда, Савельевна, помирать будешь?

— Нынче после покрова, — ответила Савельевна не раздумывая, видимо вопрос этот был для неё не нов и давно окончательно решён. — Лето как-нибудь продюжу, а после покрова, пока земля тала, Бог даст… — старуха приподняла высохшую руку и равнодушно махнула ею. — Какого Лаврентия поминать хотели?

— Шофёр просил, который нас подвёз, — громко ответила Еремеевна и хотела ещё что-то объяснить, да раздумала, сказала лишь «ну тя к лешему» и поднесла ко рту ложку со сладким рисом. — Царство небесно Лаврентию.

— Царство небесно, — ответила та, которая ехала вместе с ней в машине, и взяв ложку, тоже поддела немного рису.

Молодой человек подождал пока помянут Лаврентия и снова спросил, кто такой Павел Петрович Верхозин, похороненный вместе с ребёнком. Из кратких ответов он не мог представить полностью всю картину, но и того, что узнал, было достаточно, чтобы созрело твёрдое решение вернуться в посёлок.

3

Он поспешил обратно к грузовику и, подойдя к кабине с той стороны, где сидел шофёр, немного отдышался, опершись одной рукой о крыло.

— Садись, садись, поехали, — сказал шофёр, который уже наладил двигатель и поджидал начальника, сидя за рулём.

— Заворачивай машину обратно.

— Зачем?

— Поедем в посёлок.

— Нам же на Воробьевку надо. На объект.

— Объект подождёт.

— А что случилось?

— Тут одна семья гибнет. Хоронят одного за другим. Я знаю, как помочь этой семье. Учти, из посёлка сразу в райцентр.

— А груз?

— Ответственность беру на себя.

— Объясни хоть в чём дело.

— Потом. — Молодой человек склонил голову и задумчиво уставился на капот.

— Послушай, Юрий Александрович, чего-то ты не того… Не в себе маленько. Не выпил ли там, случайно, какой-нибудь отравы с этими старухами?

— Ну хватит. Заводи.

— В райцентр я не поеду.

— Поедешь.

— А с какой стати, скажи, я должен туда ехать? У меня путевой лист на Воробьевку.

— Эта машина в моём распоряжении трое суток. Куда хочу, туда и еду.

— Но ведь груз числится на мне. Я за него отвечаю, пока не доставлю на место.

— Я же тебе русским языком сказал: всю ответственность беру на себя.

— Не знаю.

— Послушай, друг любезный! — Юрий Александрович начал выходить из себя. — Послушай, если бы ты ехал, например, возле реки и вдруг увидел тонущего человека. Но машину не остановил, а пылил дальше, хотя тебе ничего не стоило остановиться и бросить утопающему конец верёвки. Вот как бы ты себя чувствовал после этого?

Шофёр заёрзал в кабине.

— Ты понял, что хочу этим сказать? — спросил Юрий Александрович.

— Понял, — ответил шофёр. — А в райцентр не поеду.

— Но что ж, без серьёзного разговора, видимо, не обойтись, — сказал Юрий Александрович.

— Не надо никаких разговоров. Не поеду и все. Юрий Александрович склонил голову, выждал паузу, чтобы успокоиться и обдумать то, что был намерен сказать и вдруг спросил:

— Ты когда-нибудь голодал?

— С какой стати, — сказал шофёр. — У нас, слава Богу, не Поволжье, и не двадцатые годы.

— А знаешь, мне приходилось.

Шофёр в первые мгновения даже не сообразил о чём речь. То, что сказал Юрий Александрович, было совершенно противоестественно. Если бы он сказал, что всю жизнь как сыр в масле катался и оттого у него такая холёная физиономия, это было бы естественно. Но молодому человеку с такой импозантной внешностью заявить, что он испытывал трудности с питанием — это было уже слишком. Даже бичи, совершенно опустившиеся люди на почве пьянства, которых в России, как утверждает статистика, около двух миллионов — даже эти нигде не работающие люди, никогда не испытывают трудностей с питанием. Насобирал пустых бутылок, которые валяются на каждом углу, снёс их на приёмный пункт, купил на вырученные деньги бутылку излюбленного «Агдама», — бичи, как правило, собирают ровно столько бутылок, сколько надо на «Агдам». Выпил, крякнул от удовольствия, опорожнённую бутылку тут же сдал и на эти 20 копеек купил буханку хлеба. За какие-то два часа бывший интеллигентный человек (бич) и пьян и сыт. И лежит где-нибудь в подвале или на чердаке целый день, пока не протрезвится. Как это можно голодать в наше время? Шофёр с явным недоверием уставился на собеседника.

— Давно это было. В детстве, — продолжал Юрий Александрович уже спокойным тоном, уловив по реакции шофёра, что подчинил всё его внимание. — Когда отец умер, мне было девять лет. Нас осталось трое короедов — я и две младшие сестрёнки. Мать работала учительницей в школе. Шили в городе. Своего хозяйства нет. Жили на одну зарплату от получки до получки. Матери надо самой выглядеть как подобает учительнице и нас всех троих одеть, обуть, накормить. Каждое лето, когда начинались каникулы, она всячески экономила за счёт растительности. Черемша, щавель, грибы, коренья, ягоды, щи из зелени — вот была наша главная еда в летнее время. Благо лес начинался сразу за городом, и мы с утра до вечера сочетали приятное с полезным — дышали свежим воздухом и искали чем бы прокормиться. Однажды мать потратила деньги на ремонт квартиры. Последний кусок хлеба отдавала нам, а сама полностью перешла на подножный корм и как-то раз объелась черёмухи. Попался куст очень вкусной спелой черёмухи, и она дорвалась, как говорится, до бесплатного. В результате — заворот кишок. Была уж при смерти, когда её отвезли в больницу. Я остался в семье за старшего. Экономить не умел. Какие гроши ещё были, мы их за неделю профинтили и повесили зубы на полку. Мать все ещё в больнице. Чем кормить сестёр? Одной зеленью не прокормишь. Что делать? Шастать по огородам и воровать с колхозных полей — не можем, ни я, ни сестры. Не так воспитаны. Пошёл в ближайшее кафе в надежде набрать остатков еды со стола — тоже не могу, стесняюсь. Тогда с отчаяния пошёл на городскую свалку. Там мигом насобирал полную сумку картошек. Картошка, конечно, плохая. Вся проросшая, наполовину гнилая, но я был доволен. Есть из чего варить суп. Когда уже собрался идти домой, случайно среди мусора наткнулся на фасоль. Выбросила какая-то хозяйка за ненадобностью. Я собрал эту фасоль в карман и не удержался — съел несколько зёрен прямо там, на свалке, не мытыми. Получил острое отравление. Меня привезли в ту же больницу, где лежала мать. Её едва спасли, и я еле выкарабкался с того света. Вот во что обошёлся нам ремонт квартиры. Обо всём этом каким-то образом узнал один бывший фронтовик, подполковник в отставке. Не знаю, как он об этом узнал. Наверно, случайно. Разговоры-то шли по городу. Так вот этот самый подполковник, совершенно посторонний нам человек, — я уже потом узнал его имя — Иван Фёдорович Кабанов, — специально из-за нас дважды ездил в Москву. В Министерство обороны. Поскольку отец мой был на фронте с самого начала и до конца войны и прошёл с боями от Буга до Волги и от Сталинграда до Берлина, Иван Фёдорович выхлопотал для нас пенсию. Вторично, когда поехал, собрал все справки о ранениях отца и о причинах преждевременной смерти, — как раз сказались эти ранения, — собрал документы, подтверждающие боевые награды, и добился своего. Ведь совершенно посторонний нам человек дважды ездил на свои деньги из Сибири в Москву. А ты не хочешь проехать каких-то сорок километров от посёлка до райцентра, чтобы помочь людям.

— Каким людям? Чем помочь-то? — спросил шофёр. — Ты объясни толком.

— Я ж тебе сказал. Тут в одной семье несчастье. Отца похоронили, мать болеет, не может ни работать, ни хлопотать о пенсии, а у неё двое ребятишек.

— Голодают, что ли?

— Хуже. Живут подачками со всей деревни. Что люди дадут, тем и живут. Мать-калека пошла работать на ферму, но у неё открылась рана на ноге, и она опять слегла.

— Тьфу, мать твою… — воскликнул шофёр. — Так бы сразу и сказал.

— Сразу, — пробурчал Юрий Александрович, обходя грузовик спереди. — Тебе пока втолкуешь, всю кровь испортишь.

Шофёр опять выругался и нажал на акселератор. Юрий Александрович сел в кабину и захлопнул дверцу. Разворачиваясь, шофёр, снова обратился к нему:

— Но ты-то чем можешь им помочь? Ты не подполковник и в райцентре нет Министерства обороны.

— Знаю чем, — важным тоном ответил Юрий Александрович и, устанавливая на коленях портфель, добавил: — Твоё дело жать на всю катушку, а об остальном не волнуйся.

Остановились возле школы, и Юрий Александрович строго наказав шофёру ждать его на этом месте если понадобится до второго пришествия, скрылся в двухэтажном деревянном здании. Часа через полтора он вернулся с женщиной, которая тоже была взволнована. Подходя к машине, она проверила надёжность причёски, спешно заправляя слабо пришпиленные тёмные с проседью волосы под мохеровую шапочку.

— Садитесь, Антонина Трофимовна, — пригласил обходительный молодой человек, открыв дверцу.

— Войдём все трое.

Втиснувшись последним, Юрий Александрович приказал:

— В райцентр. Кровь из носу, чтоб к пяти вечер быть на месте.

4

Заехали сначала в райсовет.

— Морозов у себя? — спросил в приёмной Юрий Александрович.

— Отсутствует, — ответила секретарша.

— И где же он?

— В совхозе «Гороховский».

— Сегодня, конечно, уже не приедет.

— Почему не приедет? Приедет. Только поздно.

— А что, он вообще поздно возвращается из хозяйств?

— В эти дни, пока идёт сев.

— Понимаю. Что же делать?

Секретарша пожала плечами.

— Подождите до утра.

Юрий Александрович растерянно посмотрел на Антонину Трофимовну.

— Не повезло, — сказал он.

— Ну что ж теперь, — с сожалением ответила Антонина Трофимовна.

— Если у вас очень срочное и важное дело, зайдите сначала к Глебу Родионовичу, — сказала секретарша. — Он поспособствует решить ваш вопрос в первую очередь.

— А кто такой Глеб Родионович?

— Помощник Евгения Афанасьевича.

— Он сейчас здесь?

— Да. В шестом кабинете.

Пока шли по ковровой дорожке к шестому кабинету Антонина Трофимовна высказала сомнение:

— Не вовремя мы. Идёт сев. Погода вон какая плохая. До нас ли ему теперь?

— Морозова я знаю, — ответил Юрий Александрович. — Это — человек. И вообще — толковый мужик. Должен понять обстановку. А обстановка у вас, прямо скажем, пахнет керосином.

— Дементьев тоже рассчитывал, что его поймут. Ездил-ездил, и никакого толку.

— С кем он беседовал? Наверно, с чиновником райсобеса? Или с каким-нибудь юристом? Тут крупное дело, в котором завязло все село, и надо решать его в высокой инстанции, а лучше всего сразу с Евгением Афанасьевичем и чем скорее, тем лучше, пока слава и сплетни о вашей деревне не распространились по всей Сибири.

— Вы хорошо с ним знакомы?

— Однажды вместе колесили по району целый день. Но дело не в этом. Дело в том, что он терпеть не может волынки и сразу ставит все точки над «и».

— Зачем же тогда идём к помощнику? Лишняя волокита.

— Все дела к Морозову идут через него. Пусть познакомится и с нашим. Порядок не будем нарушать.

Глеб Родионович, моложавый смуглый мужчина с шевелюрой жёстких иссиня-чёрных волос, выслушал посетителей с большим вниманием.

— К Евгению Афанасьевичу с этим вопросом до вас никто не обращался? — спросил он.

— Думаю, что нет, — ответил Юрий Александрович и взглянул на Антонину Трофимовну.

— Вряд ли кто-нибудь из наших к нему сунулся бы, — сказала Антонина Трофимовна.

— В таком случае понадобится дело с документами, которое в райсобесе, — сказал Глеб Родионович и взглянул на часы. — Сегодня уже не успеем. Придётся завтра.

— Ещё без десяти шесть, — сказал Юрий Александрович, глядя на свои часы. — Если поторопиться, можно кого-нибудь застать.

— Я как назло курьершу отправил по другим делам. Да и всё равно бы она не успела.

— У нас машина. Успеем. Позвоните, и нам выдадут. Какая разница?

Глеб Родионович снял трубку телефона и набрал номер.

— Занято.

Подождали с минуту, и Глеб Родионович снова набрал номер.

— Что? — с нетерпением спросил Юрий Александрович. — Опять занято?

Глеб Родионович вздохнул и теперь уже непрерывно раз за разом набирал номер минуты две подряд.

— Что такое? — сказал он. — Неужели что с телефоном.

— Скорее всего кто-нибудь висит на проводе, — сказал Юрий Александрович. — Мы сейчас поедем, скажем от вашего имени, что дело затребовал райсовет, и пусть они сами занесут вам. Идёт?

— Что ж, попробуйте. — Глеб Родионович поднялся со стула и показал в окно, как быстрее доехать.

5

В райсобесе Юрий Александрович и Антонина Трофимовна застали накрашенную и напудренную блондинку лет двадцати, которая, равнодушно скосив на посетителей большие голубые глаза с подведёнными ресницами, умилённо болтала по телефону с каким-то Вовиком.

— Вот почему было занято, — шепнул Юрий Александрович спутнице.

Посетители терпеливо ждали, пока девушка наговорится и положит трубку. Юрий Александрович обратился к ней:

— Мы по поручению Глеба Родионовича. Он просил вас срочно найти и занести ему в райсовет дело со всеми справками Верхозиной… как её?

— Галины Максимовны, — добавила Антонина Трофимовна.

— Верхозиной Галины Максимовны, — повторил Юрий Александрович.

— Заведующий ушёл, — сказала девушка, — а без него я такое поручение выполнить не могу.

— Почему?

— Все документы выдаёт только заведующий.

— Но это же для райсовета.

— Ну и что? Все равно без него не могу.

— Когда он ушёл?

— Только что… На минуту бы раньше, и вы бы его застали. — Девушка пошла к вешалке, где висело её голубое демисезонное пальто.

— Между прочим Глеб Родионович сюда звонил, а у вас всё время было занято.

— Рабочий день окончен. Пожалуйста, без претензий.

В этот момент раздался телефонный звонок, и девушка, подбежав к аппарату, схватила трубку.

— А, Толик, здравствуй. Ещё бы немного, и я ушла. Ты, знаешь, не развози, мне некогда, и кроме того, тут посетители. Кого выгнать? А, нет… Нет-нет. Я сейчас сама уйду… Когда? Нет, вечером я занята.

Антонина Трофимовна вздохнула.

— Ничего, пусть наговорится, — сказал вполголоса Юрий Александрович.

Прошло ещё минуты три, когда девушка, наконец, простилась и закончила словами:

— Хорошо, я постараюсь освободиться к восьми. Где? Там же где обычно. У магазина.

Как только она положила трубку, Юрий Александрович сказал:

— Если вам так некогда, дайте нам дело, мы занесём в райсовет.

— Вы, наверное, шутите, — ответила блондинка, подходя к своему столу, на котором стояла сумочка. Она вынула из неё зеркальце, посмотрелась и, поправляя волосы, добавила: — Если вам не ясно, я ещё раз могу повторить.

— Нечего нам повторять, — ответил Юрий Александрович. — Вы пойдёте и сами занесёте дело, как вам приказано.

— Ваши приказы мне до лампочки, — спокойно сказала девушка, продолжая смотреться в зеркальце и поправлять волосы.

— Позвоните Глебу Родионовичу. Он сидит на месте и ждёт. Позвоните.

— Отстаньте от меня.

— Девушка, почему вы так с нами разговариваете? — сказала Антонина Трофимовна.

— Ничего, пусть хамит. Но она отсюда не уйдёт, пока не сделает того, что от неё требуется, — сказал Юрий Александрович, подходя к двери и закрывая собою выход. — Её, видите ли, Вовик ждёт. Ничего, Вовик с Толиком подождут.

Девушка зло прищурила глаза, и ясной лучистой голубизны в них как не бывало.

— Одно из двух: или ты не выйдешь отсюда, или быстро выполнишь нашу просьбу.

— Сейчас, разбежалась. Расшибусь в лепёшку.

— Девушка, Юрий Александрович! — вмешалась Антонина Трофимовна. — Ну зачем вы так? Давайте по-хорошему. Девушка, я вам объясню сейчас. Это Юрий Александрович, инженер-строитель. Совершенно посторонний человек. Он беспокоится о людях, которых, за исключением одной маленькой девочки, и в глаза-то не видел. Он понял, и вы поймёте. Я расскажу вам вкратце обстоятельства дела, и вы поймёте.

— Здесь каждый день ходят и у всех обстоятельства.

— Ну, если вы даже выслушать не хотите, тогда что же, — Антонина Трофимовна развела руками.

— Она не выйдет отсюда, — решительно заявил Юрий Александрович.

— Я сейчас в милицию позвоню, — сказала девушка и снова подошла к столу, на котором стоял телефонный аппарат.

Юрий Александрович подбежал, и, выхватив трубку, бросил её на рычаг.

— Так, — сказала девушка и отступила на шаг. — Интересно, что будет дальше.

— Вот эта женщина, — сказал Юрий Александрович, показывая рукой на Антонину Трофимовну, — учительница. Она оставила класс, пропустила уроки. У нас в машине арматура, ценный груз — его ждут на стройке, но мы привезли эту женщину сюда. Знаешь почему? Там, в посёлке, — Юрий Александрович снова поднял руку, тыкая указательным пальцем в стену, — её ученица, второклашка, одна-единственная из детей сегодня была на кладбище. Принесла на могилу отца подснежники. Ты видела когда-нибудь детские руки, убирающие цветами могилы? Так вот, этой девочке не на что жить, — Юрий Александрович, вспомнив, как голодал сам, изменился в лице и в ярости поднял кулак. — А ты, сука! — он так грохнул кулаком по столу, что оторопевшая блондинка попятилась назад, потом боком-боком зашла за Антонину Трофимовну и шмыгнула на улицу, оставив в райсобесе пальто и сумочку.

Антонина Трофимовна сама оторопела и с ужасом смотрела на побелевшего от злости парня.

Юрий Александрович снял очки, протёр платочком отпотевшие стекла, снова надел и подошёл к стеллажам, на которых стояли плотными рядами скоросшиватели.

— Вы с ума сошли, — выдохнула Антонина Трофимовна, когда он стал рыться в делах. — Вас же арестуют.

— Ничего, пусть арестовывают, — ответил инженер с оттенком довольства и злорадства. — Найму адвоката. И кого-нибудь из вашего села попрошу быть общественным защитником. Сейчас, говорят, это модно: общественная защита, общественное обвинение. Думаю, что против меня общественного обвинителя не найдётся, а защитники-то найдутся. Это точно.

— Ну и шуточки у вас. Вошёл шофёр грузовика.

— Что это она выскочила как шальная?

— Я ей слегка поддал, — ответил Юрий Александрович, торопливо просматривая дела.

Шофёр от удивления разинул рот и перевёл недоуменный взгляд со своего начальника на Антонину Трофимовну и обратно.

— Юрий Александрович, уйдите лучше от греха, — посоветовала Антонина Трофимовна.

— Нет, — ответил инженер. — Я привык доводить любое дело до конца, чего бы мне это не стоило.

Роясь в папках и скоросшивателях, он аккуратно ставил их на место. Документы Галины Максимовны Верхозиной не попадались, и смельчак, как не старался быть хладнокровным, стал нервно кусать губы, когда подкатила к самому окну милицейская патрульная машина, но дела своего не бросил и продолжал просматривать фамилии на картонных обложках.

В сопровождении троих милиционеров вошла разгневанная блондинка.

— Вот он, уже хозяйничает, — сказала она.

— Молодой человек, пройдёмте с нами, — сказал старшина, подойдя к Юрию Александровичу и взяв его за локоть.

— Только без рук, — ответил молодой человек, пытаясь освободить локоть.

— Ничего, ничего, идёмте, — сказал старшина, и два милиционера, взявши Юрия Александровича за руки с двух сторон, повели его на улицу.

— Какая же вы всё-таки, — сказала Антонина Трофимовна, окинув презрительным взглядом блондинку.

— Вас я тоже прошу прогуляться с нами, — молодой лейтенант повернулся к Антонине Трофимовне. — Будете свидетелем. И вы тоже — лейтенант ткнул пальцем на шофёра.

— У меня машина, груз, — ответил шофёр.

— Давайте вместе с машиной и грузом. — Лейтенант небрежно махнул рукой. — Живо!

6

Утром следующего дня нарушителя общественного порядка привели к начальнику милиции.

— Воронин Юрий Александрович. Место работы — трест «Целинстрой». Так кажется? — сказал, рассматривая удостоверение, светловолосый с белесыми бровями капитан лет тридцати, на кителе которого красовались значок отличника милиции и красный ромб[2].

— Так, — ответил нарушитель.

— Получается, что вас надо привлекать за порядочность, — сказал капитан. — Кое-что мне не совсем ясно, и если бы не один звонок, обязывающий вас срочно явиться в райсовет, мы бы разобрались детальнее.

— Я свободен? — спросил Воронин.

— Да, свободны.

— Дайте мне паспорт и удостоверение.

— Пожалуйста, — начальник отдал документы. — Между прочим, заявление, которое поступило на вас, подходит под две статьи: мелкое хулиганство и оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей.

— Если бы при исполнении, — сказал Воронин, засовывая паспорт во внутренний карман пиджака.

— Заявление есть заявление, в корзину его не бросишь. Передадим в прокуратуру, и не исключена возможность, что вас ещё будут тревожить по повесткам. — Капитан нахмурил брови и добавил: — Протокол о том, что были задержаны на сутки передадим в прокуратуру.

— До свидания, — сказал задержанный и, выходя из кабинета, обернулся и добавил: — В КПЗ у вас тараканов больше, чем муравьёв в муравейнике. Хоть бы потравили их.

Капитан уткнулся в свои бумаги, лежавшие стопкой на столе, и ничего не ответил.

Молодой специалист, который только-только начал входить в доверие и самостоятельно тянуть ответственный участок работы по контролю над производством, нисколько не тужил, что на него завели бумаги и подводят под какие-то статьи. Вышел на улицу с лёгким сердцем. Гружённая арматурой машина стояла возле милиции, и шофёр сидел в кабине.

— Где учительница? — спросил Юрий Александрович, открыв дверцу.

— Не знаю, — ответил шофёр. — Вчера вечером после допроса мы расстались, и я её больше не видел. Воронин сел в кабину и повернулся к водителю.

— Где ночевал?

— В гостинице.

— Сам сюда подъехал или тебе сказали, что меня выпустят?

— Сам, — ответил шофёр. — С восьми утра здесь.

— А я думал, ты уехал на Воробьевку.

— У меня и в мыслях не было. Вчера никто ничего определённого не сказал, и я решил ждать, пока не скажут конкретно, на сколько тебя упекли.

— Ладно, — сказал Воронин. — Давай в райсовет.

— Опять в райсовет, — усмехнулся шофёр. — Снова да ладом.

— Давай-давай, жми.

7

Председатель райсовета Евгений Афанасьевич Морозов и Антонина Трофимовна беседовали в кабинете. Когда Воронин вошёл, Морозов с улыбкой встал из-за стола во весь свой высокий рост, протянул длинную руку и поприветствовал инженера.

— , Здравствуйте, — сказал Юрий Александрович, обращаясь к учительнице. — Когда начальник милиции сказал, что был звонок из райсовета, я так и подумал, что вы здесь.

Антонина Трофимовна улыбнулась, и по её радостным глазам и просветлённому лицу инженер понял, что по главному вопросу с Морозовым достигнуто взаимопонимание.

— Как наша кутузка? — спросил Морозов, усаживаясь на стул и жестом приглашая сесть посетителя.

— Я ведь не могу судить о ней, не побывав в других кутузках, — ответил Воронин, усаживаясь в глубокое обтянутое кожей кресло напротив Антонины Трофимовны. — А так вроде всё в порядке: духота, нары, тараканы бегают. Все так, как и должно быть.

— Делает вид, — сказал председатель, откинувшись на спинку стула, — что паинька-мальчик. Будто раньше никогда не бузотерил и не сиживал.

— Честное слово, Евгений Афанасьевич, первый раз.

— Ладно, поверим, — добродушно сказал Морозов. — Пусть будет первый и дай Бог, чтобы был последний. Только впредь учись культурному поведению и старайся сдерживать себя. Психопатством никому ничего не докажешь.

Воронин, вспомнив свою вчерашнюю выходку, смущённо посмотрел на Антонину Трофимовну.

— Городской парень, — прибавил шутливым тоном Морозов, — и не мог по-хорошему договориться с сельской девчонкой.

— Пока мы стояли у порога, ей двое назначили по телефону свидание. Куда уж мне там.

Морозов улыбнулся.

— На самом деле, — подтвердила Антонина Трофимовна.

— А его, конечно, это возмутило, — продолжал шутить Евгений Афанасьевич, кивнув на Воронина и прищурив хитровато-серые глаза. — Где ж такой праведник стерпит.

— Да не праведник я, — сказал Воронин, слегка покраснев, — но этот случай в посёлке. С детьми. Мне со стороны всё это показалось как-то… — и Юрий Александрович умолк, пожав плечами.

— М-да, — произнёс Евгений Афанасьевич, уже другим тоном. Сразу переменившись в лице, он облокотился на стол, обхватил широкими ладонями крупную плешивую голову и пригладил назад каштановые пышные по бокам волосы. — Посёлок, посёлок… Если не принять меры, верёвочка будет виться и дальше. — Морозов встал из-за стола и, пройдясь по просторному уютному кабинету, прибавил: — Пенсия, конечно, нужна, даже если эта несчастная женщина поправится и снова выйдет на работу. Дочери растут, их надо кормить, одевать, обувать…

— А если мать не сможет работать, — подхватил Воронин. — Что ж им опять по миру идти?

— Вот то-то и оно, — сказал Евгений Афанасьевич, усаживаясь и пододвигая к себе папку с документами, лежавшую посреди стола. Он прочитал заявление Галины Максимовны, ходатайство партийной и профсоюзной организации леспромхоза, полистал справки, закрыл дело и снова отодвинул на середину стола. — Так говорите, в этот раз даже Олейников не поскупился.

— Колхоз хорошо помог, — ответила Антонина Трофимовна. — Продуктов пока хватит, но Галину Максимовну страшно угнетает все это.

— Понятно. До любого доведись. — Морозов поднял телефонную трубку одного из трёх стоявших на краю стола аппаратов и попросил, чтобы соединили с секретарём райсовета.

— Когда заседание исполкома? — спросил Морозов и, зажав трубку между плечом и щекой, стал листать настольный календарь. Взял карандаш, сделал пометку. — На следующей неделе во вторник, говоришь? Включи в повестку дня вопрос о пенсии вдове механика леспромхоза. Да, Верхозиной. Кто у тебя там? А у меня целая делегация, — Евгений Афанасьевич, слушая секретаря, прикрыл ладонью микрофон и сказал вполголоса: — Приехал Дементьев по этому же вопросу.

— Председатель месткома, — сказала Антонина Трофимовна, оживившись. — Наш, из посёлка.

— Ну, поскольку без твоей и моей помощи дело не может двинуться с места, — сказал в трубку Морозов, — значит в законе по поводу пенсионного обеспечения в подобных случаях не всё ясно. Советоваться с юристами тут нечего. Народ взволнован, надо решать вопрос. Что же мы будем копаться в законах.

Антонина Трофимовна и Воронин переглянулись. Морозов положил трубку и сказал:

— Во вторник на следующей неделе вопрос решится. Много не обещаю. Рублей семьдесят-восемьдесят выделим из бюджета.

— В месяц, — уточнил Юрий Александрович.

— Ну не в год же, иначе что это будет за помощь, — сказал Евгений Афанасьевич и, пристально посмотрев на Воронина, продолжал: — То, что ты откликнулся всей душой на беду случайно подвернувшихся где-то там в пути незнакомых людей — это хорошо. Но заруби себе на носу: девяносто восемь процентов неудачников становятся неудачниками в жизни не потому, что они хуже по натуре, бездарнее или глупее других, — либо они болтуны, обсуждающе свои сокровенные мысли и всякую всячину с кем попало, либо крикуны, не умеющие держать себя в руках, — только и всего.

— Язык мой — враг мой, — сказала Антонина Трофимовна.

— Вот-вот, в самую точку, — поддакнул Морозов.

— Мы вам очень благодарны за все, — сказала Антонина Трофимовна, вставая с кресла.

— Благодарить меня не за что, — сказал Евгений Афанасьевич, поднимаясь из-за стола и пожимая на прощание руки. — Народ изъявил свою волю, и мы обязаны её выполнить.

Глава четвёртая

1

Галина Максимовна вошла в кабинет к терапевту. Виктор Ильич сидел за столом. В углу кабинета на процедурном столике работала медсестра Людмила Васильевна Тигунцева.

— Опять пришла лечиться, — сказала Галина Максимовна, направляясь к столу.

— Что случилось? — спросил врач.

— Вот. Не успела нога зажить, теперь — руки, — Галина Максимовна показала ему ладони. На ладонях, на пальцах — сплошные ссадины, мозоли.

— О-ё-ей! — Врач покачал головой. Подошла медсестра.

Виктор Ильич держал Галину Максимовну за руки.

— С вашими руками, — продолжал врач, — только на ферме трудиться… Никогда физически не работали?

— Ну как… Дома, по хозяйству.

— Дома, по хозяйству, — усмехнулся врач, отпуская Галину Максимовну. — Дома — вилочки, а на ферме — вилы. Разница большая. Разве можно такими нежными руками браться за вилы без рукавиц… Ну ладно. Сейчас Людмила Васильевна вам обработает все это, перевязку сделает. Мозольные лейкопластыри у нас есть? — спросил он медсестру.

— Есть штук пять ещё.

— Дайте их Галине Максимовне. Но это на будущее. Для профилактики. А сейчас мази и перевязки. — И бросайте ферму к чёртовой матери. Не для вас эта работа.

Галина Максимовна промолчала.

— Здоровье дороже денег, — добавил врач.

— Да, — вздохнула Галина Максимовна. — Здоровье дороже всего на свете.

— Золотые слова, — подхватил врач. — Надо ж ими руководствоваться в своей жизни.

2

Антонина Трофимовна пришла в класс взволнованная, бросила на стол стопку тетрадей и классный журнал. Обычное «здравствуйте» и «садитесь» произнесла довольно резко и сердито. Села сама за стол и, не снижая тона, сказала:

— Макарова, подойди сюда.

Люда Макарова, стройная высокая девочка со светлыми косичками и вплетёнными в них бантиком розовыми лентами была лучшей ученицей в классе. Она не была отличницей, но до третьего класса лидировала по успеваемости и по этой причине была очень горда и самолюбива. Несмотря на необычно высокий разгневанный тон учительницы, девочка в привычной своей манере легко и быстро встала из-за парты, вытянула тонкую длинную шею, гордо подняв голову, тряхнула косичками и подошла к столу. Антонина Трофимовна подала ей учебник.

— Открой страницу, где задачи и примеры на повторение.

Люда раскрыла учебник по математике и, листая страницу за страницей, нашла нужную.

— Теперь поищи задачу, которая тебе не знакома. Любую.

Девочка провела пальцем сверху вниз и остановилась на условии, которое сопровождалось рисунком — линией, разделённой на несколько отрезков.

— Нашла, — сказала учительница. — Как ты считаешь, это трудная задача?

Люда помедлила с ответом, внимательно изучая данные и рисунок.

— Ну так как? — нетерпеливо произнесла Антонина Трофимовна.

— Трудная, — ответила Люда.

— Вот и хорошо. Даю тебе пять минут на решение. Девочка сникла.

— Не бойся, оценку ставить не буду. Впрочем, если решишь за пять минут, поставлю отлично.

Люда подошла к доске, взяла мел и, глядя в учебник начертила линию. Разделив её на отрезки, обозначила расстояние между ними. Попробовала что-то складывать, вычитать, делить, но тут же стёрла все цифры мокрой тряпкой. Потом стояла, не шевелясь, лицом к доске, спиной к классу.

— Пять минут истекли, — сказала Антонина Трофимовна, глядя на часы. — Ещё подождать или нет?

Дополнительные три минуты тоже ничего не дали.

— Всё ясно, — сказала Антонина Трофимовна. — Не по зубам орешек.

— А я все равно её решу, — сказала расстроенная девочка, кладя учебник на стол.

— Когда? — спросила Антонина Трофимовна.

— Сегодня или завтра.

— Ах, завтра. Ну-ка, прочитай условие вслух. Люда прочитала.

— Верхозина — к доске, — сказала Антонина Трофимовна, и взбудораженные необычной сценой ученики с затаённым смешанным чувством надежды и тревоги уставились на Любку, которая сидела за второй партой крайнего ряда возле окна.

Верхозина подошла к доске, взяла мел и, вытянув кверху руку и подняв голову с коротко подстриженными тёмными волосами, сразу стала писать цифры.

— Я могу сесть? — спросила Люда.

— Садись, — сказала Антонина Трофимовна.

Макарова ушла на своё место. Пока она усаживалась и что-то недовольно ворчала себе под нос, Любка уже написала готовый ответ. Антонина Трофимовна посмотрела на доску и обратилась к классу:

— Проверьте ответ по учебникам.

Застучали доски у парт, защёлкали замки портфелей, зашелестели страницы — класс оживился.

— Правильно! — крикнул наголо остриженный лопоухий мальчик, сидевший на первой парте напротив Антонины Трофимовны.

Все остальные подтвердили.

— Найди ещё какую-нибудь задачу, — сказала Антонина Трофимовна, обращаясь к стриженному.

— Вот эту мы не решали, — сказал он.

— Диктуй.

Мальчик продиктовал. Одна минута, и задача была решена.

— Опять правильно, — удивились ребята.

— Надеюсь, теперь все удовлетворены, — сказала Антонина Трофимовна, повышая голос и глядя в дальний угол, где сидела Макарова. — Или ещё кому-нибудь взбредёт в голову нелепая мысль, будто Верхозина лишь потому стала отличницей, что я питаю к ней какую-то особенную слабость. Её, видите ли, люблю больше всех и поэтому ставлю пятёрки. Ведь это ж надо додуматься до такого абсурда! Постыдились бы! — Антонина Трофимовна побагровела и, взяв кое-как себя в руки, спросила уже спокойным голосом: — Макарова, что за вздор ты сеешь среди учеников?

— Я этого не говорила, — сказала Люда, вставая. Девочка, сидевшая на соседней парте через проход, повернулась к ней.

— Говорила, Людочка, говорила. Не отпирайся, — сказала девочка с места. — Вчера на переменке.

— Что я сказала?

— А то, что Любка получает пятёрки по блату.

— Выражение-то какое! — воскликнула Антонина Трофимовна. — «По блату!» Где только нахватались таких словечек. Кто тебя научил этому, Макарова?

— Никто не учил, и первая вовсе не я сказала, — отрывисто произнесла девочка и села на место, хлопнув доской парты.

— Встань, встань, Макарова, — сказала Антонина Трофимовна. — Встань, когда с тобой разговаривают.

Люда снова поднялась и, тряхнув косичками, презрительно посмотрела на подружку, которая сидела через проход от неё.

— Любка стала отличницей, а ты не стала, так тебя завидки взяли, — ответила девочка на её презрительный взгляд.

— А ты бессовестная ябеда, и больше не подходи ко мне.

— Ну и не надо. Думаешь, заплачу. А хочешь знать, я вовсе не ябедничала.

При этих словах кое-кто из учеников обернулся назад и посмотрел на худенькую девочку с вороватыми голубыми глазами и рыжими волосами, заплетёнными в две жиденькие косички, забавно торчащие в разные стороны. Девочка, когда на неё обратил внимание класс, втянула голову в плечи и спряталась за спины впереди сидящих. За ней и прежде водился подобный грешок, а теперь, когда она, затаившись, выдала себя с головой, сомнений ни у кого не оставалось.

— Рыжая, тебя мало били, ещё получишь, — сказала Макарова, показывая ей из-за спины кулак.

— Людмила! — Антонина Трофимовна хлопнула ладонью по столу. — Ты что себе позволяешь в конце-то концов! Сядь на место!

Людмила села за парту, и класс затих.

— А пусть Любка решит задачу на «х», — сказал стриженый мальчик с первой парты.

— Какую ещё тебе задачу на «х»? — строго спросила учительница.

— А вот, — мальчик ткнул пальцем в одну из последних страниц учебника.

— Во-первых, — сказала назидательным тоном Антонина Трофимовна, — это не «х», а икс. Запомни раз и навсегда. Во-вторых, такие задачи и примеры называются с одним неизвестным и решать их будем ещё не скоро. Требуешь невозможного, Колосов.

— А может она решит, — сказал карапуз (Колосов был низенького роста и крепкого телосложения).

— Прекрати болтовню! Верхозина, садись на место. Пять. — Антонина Трофимовна поставила в журнал отличную отметку.

Любка продолжала стоять у доски.

— Почему не идёшь на место? — спросила Антонина Трофимовна.

Любка посмотрела на Колосова и на учебник, который он держал в руках.

— Что, можешь решить пример с одним неизвестным? — Антонина Трофимовна застыла от удивления.

Девочка утвердительно кивнула головой. Учительница насупила брови и стала внимательно разглядывать стоящую у доски ученицу.

— Пусть решит!

— Пусть! Класс загалдел.

— Что ж, попробуй, — сказала Антонина Трофимовна, повернувшись к Верхозиной вместе со стулом.

Колосов, не дожидаясь команды, диктовал один пример за другим, и Любка мгновенно их решала, ни разу не ошибившись. Антонина Трофимовна, борясь с вновь нахлынувшим на неё волнением, сказала: «Достаточно».

— Ты что, самостоятельно прошла все темы? — спросила она.

Любка опустила глаза.

— Чем же сейчас занимаешься?

— Решает за четвёртый класс, — громко сказал кто-то из ребят.

Дружный смех прокатился по классу, но Любка равнодушно посмотрела на того, кто развеселил ребят, и Антонина Трофимовна поняла, что кроется за этим невозмутимым взглядом.

— Ты знаешь, что проходят в четвёртом классе? — спросила учительница.

— Знаю, — ответила девочка.

— Сможешь решить?

Любка стёрла тряпкой написанное на доске, взяла мел и приготовилась.

Антонина Трофимовна в. замешательстве окинула взглядом с головы до ног совершенно спокойную ученицу и, облокотившись одной рукой на стол, задумалась. Прошла томительная минута. Антонина Трофимовна подняла глаза на Колосова.

— Сбегай в восьмую комнату, что рядом с учительской, возьми у Валентины Сергеевны учебник по математике для четвёртого класса. Скажи, что я просила.

Колосов, подавшись вперёд своей стриженной с оттопыренными ушами головой, кинулся со всех ног из класса и мигом возвратился, листая на ходу учебник.

— Вот, — сказал он, ткнув пальцем в страницу. Антонина Трофимовна взяла раскрытый учебник, показала Верхозиной, и та молча согласилась. Антонина Трофимовна стала диктовать, а Любка не торопясь писать на доске, чётко выводя каждую цифру.

— Что она пишет? — спросили ребята.

— Это дроби, — ответила учительница. — Те, кто сейчас учится в четвёртом классе, с ними ещё не знакомы. Будут проходить в конце учебного года.

Класс замер.

Любка писала длинный пример с бесконечными скобками минуты три, а решила его устно за одну минуту и написала готовый ответ. Антонина Трофимовна открыла последнюю страницу, и ученики с первых парт бросились к столу. Антонина Трофимовна подчеркнула ногтем то, что ребята жадно искали глазами, и все ахнули.

— Сядьте на место, — сказала учительница ребятам и повернулась к Верхозиной. — За пятый класс пробовала решать?

Любка искоса посмотрела на однокашников. Все были ошеломлены и ждали ответа.

— Ну? — Антонина Трофимовна тоже ждала ответа.

— Примеры мы почти все решили.

— Кто мы? С кем ты решала?

— С мамой.

— Понятно, — произнесла Антонина Трофимовна. — Значит мама помогала. А кто понуждал к этому? Тоже мама? Или ты сама?

Любка молчала.

Колосов вылез из-за парты и стремглав бросился бежать.

— Колосов, ты куда?

— Я сейчас, — откликнулся он в дверях.

— Вернись!

Но мальчик уже скрылся, и все прислушивались к топоту его ног. Вернулся он не один, а с преподавателем математики Анной Иосифовной, высокой пожилой женщиной, и следом толпой шли пятиклассники, которые остались в коридоре и стали подглядывать в приоткрытую дверь.

— Что, серьёзно? — спросила Анна Иосифовна, озабоченная известием.

Антонина Трофимовна развела руками.

— Что-то невероятное, — сказала Анна Иосифовна. Колосов тем временем нашёл в задачнике для пятого класса пример и показал его Антонине Трофимовне. Антонина Трофимовна показала его Анне Иосифовне.

— Да ну, что за глупости! — воскликнула Анна Иосифовна. — Не может этого быть. Тут квадратные и фигурные скобки. Не каждый пятиклассник справится.

А Любка справилась. И когда прозвенел звонок, поставила знак равенства и жирную единицу — как раз то, чего затаив дыхание ждали педагоги.

— Правильно! — крикнул кто-то за дверью, и толпа девчонок и мальчишек, не спрашивая разрешения, ввалились, в класс.

Понадобилось вмешательство педагогов, чтобы навести порядок и разогнать школьников по местам.

Антонина Трофимовна долго отсутствовала и вернулась в гудевший как улей класс, когда прошла уже половина второго урока. Ребята быстро успокоились, но тишину нарушила девочка, сидевшая через проход от Макаровой и конфликтовавшая с ней с самого начала.

— Вот так Людочка, хоть ты и фасоня, а утёрли тебе нос. — сказала она с ехидцей. — Можешь теперь его не задирать.

— Конечно, — ответила красная как рак фасоня. — С тех пор как её обозвали нищенкой, мать всё время сидела с ней, так конечно всему научила.

— Макарова! — крикнула не своим голосом Антонина Трофимовна и хлопнула ладонью по столу.

Неуместное заявление ученицы и неестественный окрик учительницы угнетающе подействовали на весь класс. Ребята украдкой стали посматривать на вторую парту крайнего ряда возле окна, где сидела Верхозина. Девочка опустила грустные глаза, и все поняли, какую боль причинила ей Макарова. С тех пор никто и никогда больше не напоминал ни сёстрам, ни самой Галине Максимовне о трудных днях.

В тот же день известие дошло до районного центра. Заведующий районо относился к разряду скептиков, был человеком весьма начитанным и давно уже ничему не удивлялся. Директору школы он ответил, что случаи, когда одарённые дети по своему развитию на два-три года опережают сверстников, теперь не редки, посоветовал не поднимать шума, тем более, что здесь замешана воля матери и, судя по обстоятельствам, не без причины.

3

Доярки, изумлённо тараща глаза, окружили Галину Максимовну, как только она вошла в красный уголок фермы.

— Правду про Любку говорят? — спросила Анфиса.

— А что говорят? — улыбнулась Галина Максимовна.

— Как будто не знаешь…

— Не знаю.

— Ну ладно, Максимовна, давай не будем! Скажи — это правда?

— Даже если правда. Что тут особенного? — скромничала Галина Максимовна.

— Ничего себе! — воскликнула Анфиса, оглядываясь на женщин. — Дочь из третьего класса в шестой переводят, а для неё — ничего особенного!

— Конечно. — Галина Максимовна подняла голову. Продолжала с гордостью: — Просто способная девочка… И все… Хочет, чтобы её не только обзывали, но и похвалили за что-нибудь.

Дарья подошла к Галине Максимовне.

— Ну что ты все старое-то вспоминаешь! Мы уж забыли.

— А я помню. Такое не забывается.

— Наконец-то Бог повернулся к тебе лицом. Уймись, Галина. Не гневи Бога. Он тебя и так не шибко жалует.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — сказала Ксения.

— Не вспоминай больше. Грех это, — продолжала Дарья. — Теперь все у вас будет по-другому. Потому что Бог повернулся лицом. Дай я тебя поцелую.

— Ой! — Галина Максимовна смутилась, но подставила щёку, позволила трижды себя поцеловать.

Доярки бросились обнимать и целовать Галину Максимовну.

4

Афанасий догнал Тимофея Макарова в узком переулке между огородами и схватил его за рукав.

— Постой, Тимофей. Надо поговорить.

— Чего тебе? — Тимофей попытался высвободить руку. — Отпусти.

— Скажи, откуда у тебя сети?

— Какие сети? — насторожился Тимофей.

— А такие, которые на чердаке… Из зелёной нитки.

— По чужим чердакам лазишь? — произнёс в страхе и злобе Тимофей.

— Да, твой чердак я проверил. Потому что давно подозревал тебя.

— Тебе померещилось, — сказал Тимофей с надеждой в голосе. — Нет там никаких сетей.

— Есть… Сушатся на гвоздях. Понятые и участковый уже на месте. Тебя поджидают.

— Ах ты, сука!.. — Тимофей задрожал всем телом.

— Кто из нас сука лагерная шелупонь разберётся. Так что суши сухари. Готовься в дорогу.

Тимофей бросился на Афанасия, но получил удар в скулу такой силы, что отлетел к изгороди и повалил эту изгородь на землю и сам завалился, взмахивая руками и ногами…

5

Возле сельсовета — милицейская машина.

В кабинете участкового писал протокол молодой следователь в штатском. Двое милиционеров в форме сторожили Тимофея Макарова. Участковый уполномоченный Замковский сидел у двери, рядом с Афанасием.

Следователь дал Афанасию протокол:

— Прочитайте и подпишите. Афанасий, не читая, подписал.

— Вы свободны, — сказал следователь Афанасию и повернулся к Тимофею: — А вам придётся проехать с нами в райотдел.

— Когда вернусь, — сказал Тимофей, злобно глядя на Афанасия. — Посчитаемся.

— Ага, посчитаемся, — ответил Афанасий. — Если тебе мало дадут, прокурора просить не буду, чтоб добавил. Сам добавлю. — И показал Тимофею кулак.

6

Галина Максимовна занималась починкой одежды, когда вошёл Афанасий.

— Мир дому сему, — сказал он, остановившись у порога. — Я по делу.

— Говори.

— У Павла было ружье, кажется.

— А что? — спросила Галина Максимовна, оторвавшись от рукоделия.

— Продай.

— Можешь забрать бесплатно.

— Но ведь ты нуждаешься…

— Сейчас не нуждаюсь. Получаю зарплату и пенсию.

Афанасий замялся. Застенчиво произнёс:

— А с меня сняли надзор. Полная реабилитация. Не я поджигал склад…

— Я знаю. Слышала.

— Поэтому и пришёл за ружьём… Теперь свободный гражданин. Могу приобретать такие вещи.

— Вон там оно в комнате на стене.

Афанасий пошёл в комнату. Вынес двуствольное ружье.

— Это дорогое ружье, — сказал он. — Неудобно в подарок.

— Вы с Павлом, кажется, были друзья?

— Да. — Афанасий кивнул. — Мы друзья с детства. Вместе пахали в колхозе, боронили… Ещё пацанами. В школе сидели за одной партой.

— Ну вот. Будет тебе память о нём. Бери.

— Ну раз так, спасибо.

— Вон там в углу ящик какой-то, — сказала Галина Максимовна. — С патронами и прочим… Забери, чтоб не занимал место.

— Спасибо.

Афанасий прихватил небольшой деревянный ящик. В дверях остановился:

— И всё-таки я должен хоть чем-то отблагодарить…

— Ну раз так тебя это мучит, к зиме привези дров.

— Ладно, — согласился Афанасий. — Машина дров за мной.

— Ну вот. — Галина Максимовна нахмурилась и взялась за рукоделье. — Будем в расчёте.

— До свидания, соседушка. — Афанасий слегка улыбнулся.

— До свидания. — Галина Максимовна была холодна как камень.

7

Галина Максимовна пришла с работы и села в прихожей на диван в рабочей одежде уставшая до изнеможения. Расстегнула пуговицы телогрейки. Сняла платок и бросила рядом с собой на диван.

— Нина! — обратилась она к дочери, которая открыла дверцу печи и подбрасывала в огонь дрова. — Помоги снять сапоги. Нет сил…

Нинка закрыла дверцу и помогла матери снять кирзовые сапоги. Галина Максимовна тут же, сидя на диване, уснула крепким сном. Нинка не стала её беспокоить.

8

Афанасий пьяней вина ввалился к себе домой. Плюхнулся на кровать. Уткнул нос в подушку. Начал царапать грудь, рвать на себе одежду.

— Опять, — сказала старуха, входя в комнату. — Вот наказанье-то Господне! Забудь ты её. Выкинь из головы. Не пойдёт она за тебя. Не любит, хоть ты теперь и риа… ри… риальтбильт… тированный. Господи! Слово — то какое. Не выговоришь… Не любит она тебя, Афоня. А когда бабе мужик постылый, хоть умри, хоть в лепёшку расшибись — близко не подпустит.

Афанасий замер. Не шелохнулся больше.

— Подарила она тебе ружье, — старуха, ойкая, кряхтя и пристанывая, начала стаскивать с него сапоги. — Этим и утешься. Ходи на охоту. Теперь тебе можно. Теперь ты риаль… Тьфу, черт!.. Ну, в общем, я уж сама сватала тебя. И не надейся. Лучше, говорит, в омут головой.

9

У Верхозиных наступил, наконец, перелом к лучшему от того двусмысленного положения, в котором пребывала семья с момента посещения сёстрами продавщицы Ольги Мартыновой. Чем дальше шло время, тем больше гордились односельчане Любкой и реже вспоминали её печальное прошлое.

У Галины Максимовны в связи со всеми этими неожиданностями вместе с гордостью за свою дочь появилась и со временем росла озабоченность за её будущее. Озабоченность появилась неспроста. Кто-то недобрый человек пустил по селу утку, что слишком одарённые дети недолговечны, и Любку ждёт та же участь. Малейшая простуда, чепуховое повышение температуры, грипп или ещё какое-нибудь недомогание хрупкой болезненной девочки напрочь выбивало Галину Максимовну из колеи, и она испытывала патологический страх, не находя сутками себе места, изматывая себя и нервируя дочерей.

Нинка росла крепышом. Её не брала никакая простуда и никакой грипп. Энергичная, не по годам рослая, она с утра до вечера вертелась как юла, не имела ничего общего со своими сверстницами и ни с кем из них особенно не дружила, зато имела друзей среди ребятишек и охотно играла с ними в лапту и другие подвижные игры. В свободную минуту забегала на ферму помочь матери, и доярки всегда были рады ей, а Галина Максимовна каждый день доила свою Зорьку — Нинкину любимицу — в последнюю очередь на случай, если к концу дойки вдруг появится Нинка, которая ради удовольствия часто доила эту корову.

Однажды вечером перед Рождеством она случайно встретила на улице неразлучных подруг Дарью и Анфису.

— Вот кто сегодня нам поможет! — воскликнула Анфиса, обнимая девочку. — Выручай. Пойдём с нами.

— Куда? — спросила Нинка.

— На ферму.

— А что делать?

— Евдокия Муравьёва, — доверительным тоном сказала Анфиса, — нечаянно села на иголку, и никто не может вытащить. Хирург где-то в деревне по срочному вызову. Подменная уехала в город сапожки чинить, а группа Евдокии целый день без присмотра. Скотники кормят так себе для отводу глаз, и мы доим как попало на скору руку. Поработай хоть вечер за Евдокию, иначе мы в церковь опоздаем.

— Ладно, — согласилась Нинка.

Пришли на ферму. Галина Максимовна не стала возражать. Ей даже понравилась эта идея — попробовать испытать дочь на настоящей работе.

— За Евдокию будет вкалывать, — сказала Анфиса бригадиру, который ещё издали увидел спешивших доярок и семенившую между ними девчонку, и догадываясь, для чего они её ведут, стоял в дверях в насторожённой позе.

— Начальство узнает, греха не оберёшься, — ответил Бархатов.

— Никто ничего не узнает, — сказала Анфиса. — Подумаешь один вечер.

— Вот именно — один вечер. Стоит ли из-за этого нарываться на неприятность?

— На торжественную службу всем охота, . — сказала Анфиса. — Добрые люди в церкви будут свечки зажигать, а мы тут с флягами возись.

— Ничего, повозишься, — сказала Маргарита. — Ради того, чтобы Ветрова завтра в сапожках щеголяла, можно и повозиться. Егорыч же сам её отпустил.

— А откуда я знал, что Евдокия иголку в задницу воткнёт, — с досадой сказал бригадир.

— Ладно, — сказала Дарья. — Пусть она сегодня поработает, а вы помалкивайте, и всё останется между нами.

Анфиса осмелела.

— Беги в склад за подкормкой, — сказала она приказным тоном помощнице.

Нинка вопросительно уставилась на бригадира.

— Разреши ей, — сказала Дарья. — Вишь хочет, чтобы ты благословил.

— А! — махнул рукой бригадир и пошёл прочь. В группе Муравьёвой было тридцать коров. Нинка успела подоить около двадцати, когда Маргарита, закончив работу первой пришла помогать. Затем подошла Дарья, следом остальные доярки и все вместе быстро завершили дело.

— До чего шустрая, — сказала Маргарита, когда Нинка сняла аппарат с вымени последней коровы и села додаивать её вручную. — Почти не отстаёт от нас.

Доярки оживились, поддакивая друг другу и посматривая на Галину Максимовну, которая взяла у дочери доильный аппарат и стала подбирать шланг.

— Совсем немного отстала.

— Интересно, сколько надоила?

— Сто семьдесят литров, — сказала учётчица.

— Ого!

— Удалая!

— Ну, Максимовна, радуйся. Можешь считать, что в доме одним работником прибавилось.

— Ещё маленько подрастёт, будет дело под Полтавой.

Зардевшаяся от похвал юная доярка, закончив дело, подала учётчице подойник, в котором было ещё литра три пенистого молока.

С той поры в исключительных случаях, когда на ферме не хватало рабочих рук, сам бригадир посылал за Нинкой, и она трудилась обычно после обеда, так как с утра была на занятиях. Педагогам такая самодеятельность пришлась не но душе, и они официально обратились к председателю колхоза с требованием прекратить экстренные вызовы на ферму ученицы, которая и так не блещет по успеваемости. Олейников отдал бригадиру животноводов строжайший приказ: сам дои, но обходись без младшей Верхозиной. И её больше не звали, и если приходила, то помогала только матери.

Глава пятая

1

Во время работы на ферме у Галины Максимовны выявилась несколько странная для доярки черта характера — она скрупулёзно выполняла любую начатую операцию до конца. Если брала в руки скребок и скребла шерсть у коровы, то вычищала её до последнего пятнышка; если убирала в стойлах, то до блеска. Она любила порядок, привыкла к порядку, но эта скрупулёзность в наведении порядка на ферме оборачивалась для неё боком. Она отставала от доярок во всех операциях и дойку обычно заканчивала последней. За день иной раз так изматывалась, что когда возвращалась домой, то еле тащила ноги, и дома, плюхнувшись на диван, уже не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Нинка помогала стаскивать сапоги.

И вот однажды произошло чудо. Придя на работу как обычно в пять часов утра, Галина Максимовна к своему удивлению увидела, что в её группе делать уже нечего. Кто-то поработал. Кормушки были битком набиты люцерной, а огромная железная бочка ёмкостью в пятьдесят вёдер — чан для приготовления пойла и для вымытых корнеплодов, наполнен брюквой. Кожица брюквы сверкала белизной. Сорт «Куузику» вообще крупноплодный, а тут все брюквины не меньше бараньей и свиной головы. Вымыты так тщательно, что даже Галина Максимовна, большая любительница порядка, удивилась такой обработке. Посмотрела соседние группы. В чанах пусто и кормушки пустые. Коровы из соседних групп, повернув рогатые головы как по команде, наблюдали, как коровы из её группы аппетитно завтракали, хрумкая душистую люцерну. Галина Максимовна разыскала Анфису, которая дежурила ночью и теперь возилась в кормо-кухне, регулируя подачу воды в запарник. Анфиса, увидев ковылявшую к ней Верхозину, покрылась румянцем. Галина Максимовна почувствовала, что за всем этим что-то кроется.

— Кто был в моей группе? — спросила она.

— А что случилось? — спросила Анфиса как будто равнодушно.

— Как что. Всё сделано. Брюква вымыта, в кормушках сено. Кто это сделал?

— А я откуда знаю. — Анфиса пожала плечами и опять зарумянилась.

— А из скотников кто дежурил ночью?

— Николай.

— Он?

— Что он?

— Ну, он принёс сено?

— Ага, дожидайся. Будет тебе Николай таскать сено. Вон он, на голом полу дрыхнет. Себе соломы-то не подстелил.

— Пьяный, что ли?

— Конечно.

— Вы двое дежурили. Он и ты. Так ведь?

— Так, — Анфиса, слегка краснея и загадочно улыбаясь, подкрутила один вентиль.

— Кто же мог сделать?

— Не знаю. — Подкрутила другой вентиль.

— Николай пьяный. Значит ты накидала в мой чан брюквы. По ошибке, что ли?

— Один по ошибке в чужой карман залез. — Анфиса уставилась на манометр. — И срок схлопотал. Я ошибаться не люблю. От этого одни неприятности.

— Зубы-то не заговаривай. Скажи честно — ты?

— Ага, сейчас разбежалась. У меня у самой чан пустой, а я буду твой наполнять. — Говорит вроде убедительно и серьёзно, а сама краснеет как помидор на подоконнике.

Галина Максимовна призадумалась. Действительно несуразица получается. Во-первых, Анфиса обычно норовит брюкву не мыть и сует её в кормушки с землёй до тех пор, пока Бархатов на неё не прикрикнет, и, во-вторых, она вообще шалопутная, все торопится, все скорей, скорей, абы как, лишь бы сделано. А тут явно чувствовалась добросовестная рука. Мистика какая-то получается. Галину Максимовну все это изрядно озадачило.

— Так кто же всё-таки? — спросила она. — Дух святой, что ли?

— Ага, дед Мороз, — ответил Анфиса и теперь уже густо покраснела.

— Понятно, — сказала Галина Максимовна. — Значит, ты знаешь кто и не хочешь сказать.

— Ничего я не знаю. Отстань от меня. — Анфиса совершенно смутилась и, выйдя из кормокухни, побежала по коридору.

Галина Максимовна совсем растерялась. Долго стояла в кормокухне, пытаясь привести свои мысли в порядок, сообразить что тут к чему, но ничего путного не шло в голову. Она разыскала ночного скотника Тарбеева, спавшего в самом углу фермы на голом полу, но не могла его раскачать. Был мертвецки пьян.

Галина Максимовна вернулась в свою группу, чтобы проверить, не почудилось ли ей. Но нет. Её коровы жуют люцерну, а все остальные коровы смотрят и развесили слюни. Вспомнила сибирскую поговорку «бурят глазам не верит» — и решила все пощупать руками. Пощупала сено. Погладила морду коровы. Ещё раз заглянула в чан. Всё сделано как надо. Даже лучше чем делала она сама, так как она не смогла бы до начала дойки вымыть так тщательно брюкву и натаскать столько сена. Полтора часа до утренней дойки делать нечего. Галина Максимовна потопталась, походила вокруг, хотела ещё раз поговорить с Анфисой, но та куда-то. исчезла. Похоже, что совсем убежала с фермы трезвонить по всей деревне, что в группе Верхозиной в ночное время произошло такое вот чудо. Именно чудо. По другому и не назовёшь.

— Чертовщина какая-то, — сказала про себя Галина Максимовна. — Ничего не пойму. Ну ладно, Анфиса Алексеевна, я тебе это припомню.

Обиженная на Анфису, удивлённая, озадаченная и расстроенная Галина Максимовна пошла к выходу.

2

В красный уголок вошли Дарья Латышева и Маргарита Куликова. Следом за ними вбежала Анфиса.

— Слышали новость? — спросила она с порога, радостно сверкнув глазами.

— Что случилось? — Дарья недоуменно переглянулась с Маргаритой.

— Ой! — Анфиса взмахнула руками, выглянула за дверь на всякий случай и, закрыв её плотно, подбежала к подругам сообщить новость.

3

Галина Максимовна пришла в амбулаторию. Не успев переступить порог процедурной, спросила:

— Люся, ты одна?

— А что? — Медсестра разинула рот.

— Посекретничать надо.

— Одна. — Людмила Васильевна подвинула табуретку. — Проходи. Раздевайся.

— Раздеваться не буду. Я на минутку. — Галина Максимовна села на табуретку. — Ты веришь в чудеса?

— Смотря какие чудеса.

— Сегодня ночью кто-то работал на ферме… В моей группе. Натаскал сена полные кормушки. Набил битком. Намыл брюквы и натаскал полный чан. Самой крупной. Отборной.

— Батюшки! — Людмила Васильевна выпучила глаза. — Кто же это?

— Не знаю. Вот пришла поделиться, посоветоваться…

— Батюшки мои свет! — Людмила Васильевна прижала руки к груди. — А ты крестилась? Может показалось тебе?..

— Креститься не крестилась… Но ничего мне не показалось. Руками все пощупала и потрогала…

Людмила Васильевна сама стала креститься. Дважды осенила себя крестом.

— Может мужик какой начал ухаживать, — неуверенно произнесла Галина Максимовна.

— А подозрение есть на кого?

— Поначалу на Афанасия думала. Сходила к соседке. Марфа Николаевна говорит: ночью никуда не выходил.

— А может Завадский?

— Нет. Это исключено. Скорее твой Алексей, чем Завадский.

— На моего не греши. Всю ночь был под боком.

— Да я в шутку. К слову.

— Так ведь Завадский ж приходил к тебе один раз… С цветочками…

— Приходить-то приходил… Один раз… То был первый раз и последний. Ни ко мне домой, ни тем более на ферму больше не придёт.

— Ну тогда не знаю… — Людмила Васильевна развела руками. — Остаётся — нечистая сила! Господи! — Медсестра опять перекрестилась. — Может в самом деле нечистая сила! Полюбил он тебя, Галина…

— Кто полюбил?

— Домовой.

— Какой домовой?

— Ну кто второй год вьёт из тебя верёвки?.. Черт. Домовой. А может сам дьявол… Шутка сказать, я одних бинтов измотала на тебя целый воз. Уж вроде вылечилась. А теперь снова каждый день да через день перевязки… Думаешь это спроста? Так, случайность?.. А теперь эти чудеса…

— Не знаю что и думать, — вздохнула Галина Максимовна. — Голова идёт кругом. Может доярки решили разыграть меня?

— А может быть. На ферме — бабы удалые. От них все можно ожидать.

— Главное, чувствую, что все знают, а не говорят. Смеются надо мной как над дурочкой.

— Вот. — Людмила Васильевна ткнула пальцем.

— Спасибо, Люся. — Галина Максимовна поднялась с табуретки. — Немного успокоила.

— Это розыгрыш, — уверенно произнесла Людмила Васильевна. — Пошутили бабы. Но смотри! Если сегодня ночью повторится, тут уж не до шуток. Тогда что-то другое.

— Ой! — Галина Максимовна в ужасе прикрыла глаза. Схватилась за голову.

— Ой, Галка, пойдём сегодня в церковь! Поставим свечку…

— Нет. Подождём до завтрашнего утра.

— Перевязку сделать?

— Зачем? Я ж сегодня не работала.

— Ах да. Верно. Не забудь — завтра я выходная. Если что, приходи сразу ко мне домой. Во сколько тебя ждать?

— Ну в это же время…

4

Галина Максимовна остановилась посреди коровника. Удивлённо посмотрела по сторонам. На ферме одни коровы, голуби и воробьи. И больше ни одной живой души. Где доярки? Куда смотрит Бархатов? И где он сам? И вообще, что все это в конце-концов значит? Галина Максимовна поковыляла в красный уголок. Подошла к двери и прислушалась. Из-за двери доносился оживлённый шёпот: шу-шу-шу! Шу-шу-шу! Разобрать ничего невозможно, но ясно было одно: доярки все здесь и обсуждают ночное происшествие. Галина Максимовна рывком распахнула дверь, и шёпот разом прекратился, словно кто выключил радио на полуслове. Доярки смотрели на Галину Максимовну кто загадочно, кто стыдливо, кто с радостной интригующей улыбкой, а кто и просто сконфужен был внезапным её появлением. Одна Евдокия Муравьёва вытянула своё и без того длинное веснушчатое лицо и смотрела на Галину Максимовну растерянно, будто нашла миллион рублей и теперь не знает, что делать с этим миллионом — сдать государству или прикарманить.

— Бархатов где? — спросила Галина Максимовна, делая вид, что все эти разговоры её не касаются.

— Ушёл за трактористом, — с весёлой искромётной улыбкой заявила Маргарита. — Сено надо подвезти.

— Да-а, — вздохнула Мария Дмитриевна. — Теперь сена много надо. — Она явно намекнула на то, что кормушки Галины Максимовны были набиты до отказа. Марья Дмитриевна — старейшая доярка на ферме. Проявлять телячий восторг или конфузиться ей не к лицу. Поэтому отпустила шутку, от которой наступило оживление.

— Ну ладно, пора начинать дойку, — сказала Дарья, поднимаясь из-за стола первой. Лицо её выражало деловитость и в то же время казалось удивительно просветлённым.

Вслед за ней стали нехотя подниматься остальные доярки.

Галина Максимовна поняла, что затевать с ними разговор о таинственном ночном посещении неуместно и бессмысленно.

Все разошлись по своим группам, и дойка началась.

Галина Максимовна подключила последний доильный аппарат и подошла к Маргарите Куликовой, которая работала слева от неё. Маргарита, , сидя на скамейке, массажировала вымя корове и как будто не замечала присутствия соседки. Делала своё дело старательно и профессионально. Галина Максимовна вынуждена была дёрнуть её за рукав.

— Скажи, кто был сегодня ночью?

— Где?

— Не прикидывайся как будто ничего не знаешь.

— А что я знаю? Я спала ночью. Ничего не знаю. А что стряслось?

Глаза у Маргариты широко открыты, как будто удивляется, не понимает о чём речь, но хитровато-загадочный блеск в глазах и скрытая улыбка выдают её с головой. Галина Максимовна больше не стала разговаривать.

Справа работала Раиса Садыкова.

— А? Кого? — спросила Раиса. Строит из себя дурочку.

Дальше группа Екатерины Шевчук. Эта, увидев Галину Максимовну, повернулась к ней задом и ещё нагнулась вдобавок. Жест красноречивее некуда.

Дарья Латышева:

— Фиску, Фиску тормоши. Она дежурила ночью и должна знать. А если не знает, ничего не видела, я её, падлу, на правление вызову. Там ей прочистим мозги, чтобы не спала во время дежурства.

Марья Дмитриевна:

— Ты, Максимовна, с этими делами ко мне не лезь. Я нечистой силы ой как шибко боюсь. — И улыбнулась, подразумевая под нечистой силой что-то очень-очень хорошее.

Скотник Николай Тарбеев мучился с похмелья и на вопрос Галины Максимовны попросил трёшку до получки.

Фуражир Василий Наумов — весь в муке как мельник — ходит ухмыляется. Явно все знает.

Бригадир Бархатов, вернувшись на ферму, был как всегда деловит, но чаще обычного и более пристально посматривал в сторону Галины Максимовны, словно пытался увидеть в ней что-то такое, чего раньше не разглядел.

Подойти к мужикам у Галины Максимовны духу не хватило.

Ждала удобного момента, чтобы поговорить с Евдокией Муравьёвой. Евдокия баба простая, ложь и несправедливость терпеть не может. Авось скажет. Вот она показалась в коридоре и куда-то заторопилась. Галина Максимовна ей навстречу. Евдокия на ходу освятила Галину Максимовну святым крестом во всю длину своей костлявой руки и прошептала что-то молитвенное, но невнятно, про себя, и вслух сказала:

— Дай Бог тебе счастья.

И тут же словно с цепи сорвалась:

— Ничего не знаю! Отвяжись!

И пошла прочь на своих длинных ходулях.

Святой крест, молитва, загадочные улыбки, всеобщее смущение и шушуканье, таинственные намёки и нежелание хоть чуть-чуть осветить совершенно непонятное явление — от всего этого у Галины Максимовны голова пошла кругом. Тут все полезло в голову. Всякая чертовщина. Если мужик какой замешан и вздумал ухаживать за ней, то чего тут особенного? Почему такой ажиотаж? Зачем крест святой? Зачем молитва? Христос с неба спустился что ли? Второе пришествие ради того, чтобы помочь доярке в утренние часы? Все это больше похоже на розыгрыш. Опять же Евдокия не очень любит и понимает шутки и с её характером бросаться молитвами и святым крестом — явное кощунство. Что хочешь, то и думай.

После дойки Галина Максимовна ушла домой не столько огорошенная нагромождением совершенно необъяснимых событий, сколько расстроенная заговорщицким поведением доярок и весь день ни с кем из них не разговаривала, решив, что это всё-таки дурацкий розыгрыш. От скуки захотели посмеяться, пошутить над неопытной дояркой, которая слишком много уделяет внимания чистоте и стремится натаскать в кормушки как можно больше кормов. Анфиса, конечно, брюкву не мыла. Это ясно. Значит ночью или рано утром были другие доярки: все сделали и перед приходом Галины Максимовны скрылись.

В конце дня окончательно пришла к такому выводу и вздохнула с облегчением.

Укладываясь опять всё-таки засомневалась и решила ещё раз проверить свою версию по всем пунктам. Сняла платье, обтягивающее ладную фигуру, откинула атласное одеяло и, сидя на кровати в одной сорочке, стала думать.

— Конечно розыгрыш, — сказала сама себе и залезла под одеяло. — Ну и пусть дурачатся. Такую шутку стерпеть можно.

Галина Максимовна нагнулась к стоявшему у изголовья торшеру и выключила свет. Вскоре уснула спокойным сном.

5

Утром пришла на ферму как обычно раньше всех и уже в дверях обмякла как резиновая кукла, из которой выпустили воздух. Её коровы аппетитно завтракали, хрумкая люцерну и зажмуривая от удовольствия глаза, а все остальные коровы надсадно мычали требуя к себе внимания.

Галина Максимовна подошла к кормушкам, заглянула в чан, где опять была чистая брюква, и в растерянности стала топтаться и оглядываться по сторонам.

Дежурившая ночью Раиса Садыкова прошла мимо в таком сильном смущении и такая красная, как будто только что вылезла из парной.

Галина Максимовна не произнесла ни звука. Повернулась и пошла к выходу.

6

Бледная, взволнованная, Галина Максимовна пришла к Тигунцевым.

— Сегодня опять, — сказала она, переступая порог. Людмила Васильевна замерла. Очнувшись, замахала руками, словно отбивалась от Галины Максимовны как от нечистой силы. Пребывая теперь уже в настоящем, неподдельном страхе, пробормотала:

— Пресвятая Богородица, спаси и помилуй! — вдруг спросила: — Ты крещёная?

— Крещёная, — ответила Галина Максимовна.

— Вставай сюда на колени.

Людмила Васильевна сама встала на колени перед иконами.

Галина Максимовна встала рядом.

— Помолимся! — сказала Людмила Васильевна и стала креститься и шептать молитву.

Галина Максимовна молитвы не знала и только трижды перекрестилась.

Поднялись обе, сели за стол. Галина Максимовна прямо в верхней одежде.

— В церковь надо сегодня же идти. Обязательно! — заявила Людмила Васильевна решительно.

— Подожди в церковь. — Галина Максимовна расстегнула пуговицы телогрейки. — Надо прежде перебрать всех свободных мужиков. Всех до единого. Кто у нас не живёт с жёнами?

— Да у нас мало таких, — сказала Людмила Васильевна. — На пальцах можно пересчитать. Человек пять-то наберётся ли?

— Завадский и Афанасий отпадают, — Галина Максимовна загнула два пальца. — Кто ещё? Василий Жилкин?

— Лодырь из лодырей, — сказала Людмила Васильевна. — Сорок лет мужику, и признает только одну работу — рыбалку.

— Думаешь не пойдёт на ферму?

— Этот? Ни в жись. Подумать только! Такой лоб живёт на иждивении старухи-матери. А у старухи кого там пенсия-то? Пшик. Вздумала она как-то стыдить его при людях прямо на площади за то, что нигде не работает. Ответил то же, что и всегда — от работы кони дохнут.

— Значит, этот ночью не пойдёт. — Галина Максимовна задумчиво барабанила пальцами по столу.

— Не только ночью. Он и днём не пойдёт. Тут же работать надо… Не-ет! Не пойдёт. Ни за какие коврижки. Поллитрой не заманишь… тем более на ферму… Ни днём ни ночью не пойдёт.

— С ним всё ясно. Кто ещё?

— Колхозный водовоз Сандаренкин, — сказала Людмила Васильевна. — Извечный бобыль.

— Это который моего Витеньку на кладбище отвозил?

— Он самый.

— Сколько ему лет?

— Да лет шестьдесят однако… С лишним. Галина Максимовна, готовая заплакать, крутила пуговицу на кофточке.

— Может из леспромхоза кто? — сказала Людмила Васильевна. — Там холостые-то вроде все молодёжь… А кто же постарше-то?

— Сурков, — подсказала Галина Максимовна.

— А, Гена Сурков! Этот чудик… Не знаю, не знаю…

— Ловелас он, — Галина Максимовна махнула рукой. — Этот по ночам прятаться не станет. Если надо, пойдёт в открытую. Такой ловелас…

— Да какой он ловелас! Он лось, а не ловелас.

— В каком смысле? — Галина Максимовна уставилась на подругу.

— В самом обыкновенном. У лося раз в году бывает гон. Случка с лосихой.

— Не понимаю.

— И Гена раз в год ездит в отпуск на юг. Ну! И каждый раз привозит новую невесту. Поживёт с ней недельку-другую, самое большее — месяц, и выгонит. Характером не сошлись. Так каждый год. Зачем каждый год он везёт их сюда — не понятно. Там, на юге, кустов мало что-ли, чтобы проверить характер… Нет, сюда везёт. Смешит каждый раз людей. Последний раз привозил какую-то армянку. Так она ему показала кузькину мать. Перед отъездом переломала всю мебель и перебила посуду. Пообещала специально вернуться и поджечь дом, когда будет спать. Да ещё подопрёт дверь, чтоб не выскочил. Нарвался на лосиху… с норовом… Вот все твои женихи, как на подбор — Василий Жилкин, Сандаренкин, Сурков… Один другого лучше. На кого хочешь, на того и думай…

— А из молодёжи никто не может на такое пойти? — Галина Максимовна не хотела даже слышать о тех, кого перечисляла подруга.

— Из молодёжи? Лет на десять моложе тебя? Кто его знает… В жизни всякое бывает.

Галина Максимовна с покрасневшими глазами все продолжала крутить пуговицу от кофты.

— Если кто из молодых на тебя глаз положил, — сказала Людмила Васильевна. — Тут гадать бесполезно. Тут ворожить надо. В полночь при новолунии… Месяц, кажется, народился… Сегодня ночью можно попробовать. У меня воск есть. Приходи.

— Нет. — Галина Максимовна покачала головой. Встала из-за стола. — Сегодня ночью я и без воска узнаю, кто там блудит.

— Пойдёшь караулить? — удивилась Людмила Васильевна.

— А что делать?

— Неужели не страшно?

— Страшно — не страшно. Идти надо… Конечно страшно.

— Сегодня я собралась по магазинам, — сказала Людмила Васильевна. — Поговорю с бабами…

— Да я вчера дважды ходила. Разговаривала со многими. Никаких намёков.

— Удивительно. У нас в деревне в одном конце кто фукнет, в другом слышно. А тут такое дело, и целые сутки никто ничего не знает…

7

Галина Максимовна вернулась на ферму. Утренняя дойка шла на каком-то особенном, невиданном подъёме. Доярки радостно переглядывались. Украдкой посматривали на Галину Максимовну. Галина Максимовна делала вид, что ничего не замечает и ничего не хочет видеть. Однако подвернувшуюся в удобный момент Анфису остановила в узком проходе возле стены.

— Скажи, ради Бога, что происходит?

Анфиса протиснулась боком возле Галины Максимовны и пошла себе дальше, пританцовывая и напевая:

— Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь…

Повернувшись к Галине Максимовне, дурашливо наклонилась и высунула язык.

— Детский сад, честное слово, — проговорила Галина Максимовна. — Я вам что, девочка? Устроили со мной игру в кошки-мышки.

Анфиса рассмеялась.

— Я ж тебе вчера сказала, что приходил дед Мороз. Чего тебе ещё надо?

— Какой дед Мороз? Что ты глупости-то городишь?

— Самый обыкновенный дед Мороз. — Анфиса опять покраснела, вспомнив этого деда, и Галина Максимовна почувствовала, что дед Мороз-то судя по всему, как раз необыкновенный, а какой-то особенный.

— Мужчина, что ли?

— Уж коли дед Мороз, значит мужчина.

— Кто он?

— А подумай. — И пошла дальше, пританцовывая и напевая старую лирическую песенку: «Сорвала я цветок полевой…»

Галина Максимовна обозлилась.

— Да пошли вы все к чёрту! — сказала она в сердцах.

8

Галина Максимовна пошла по магазинам. Сначала хотела купить печатку хозяйственного мыла и вошла в промтоварный магазин. Магазин был большой, на два продавца и возле прилавков толпилось несколько женщин. Все замерли, когда Галина Максимовна переступила порог и вошла в зал. Её появление на людях произвело эффект во сто крат более сильный, чем в тот день, когда она после посещения дочерьми продавщицы Ольги Мартыновой шла по улице и все глазели на неё. Правда, тогда глазели все от мала до велика, а теперь столбняк при виде её хватил только взрослых, но такого она не то что не ожидала, представить не могла ни наяву, ни в кошмарном сне. На её приветствие не все и ответили. Язык кое у кого отнялся. Галина Максимовна сделала вполне резонный вывод, что о. ночных посещениях фермы таинственным человеком стало известно всему селу. Но она никак не могла взять в толк, почему такой эффект. Что тут особенного? И, разозлившись ещё более, сунула мыло в сумку и вышла из магазина. В продовольственный не пошла, хотя надо было купить хлеба. В продовольственном обычно полно народу. Пошла в правление колхоза — удостовериться — везде ли будет такая реакция при её появлении на людях.

Впереди виднелся одноэтажный длинный дом, в котором размещалась контора правления колхоза, и Галина Максимовна остановилась и в нерешительности поглядывала на стенды, украшающие фасад конторы. Если колхозники встретят её также как деревенские бабы в магазине, то на душе будет совсем скверно. Но через несколько дней зарплата, и все равно идти. Так уж лучше сразу огорошить всех, кто там предрасположен к столбняку, а потом в день получки всё-таки будет хоть какая-нибудь разрядка. Меньше испортят настроение в радостный день. И Галина Максимовна пошла дальше, имея хороший повод: одна из её подопечных коров где-то наступила на острый предмет и захромала. Нужен ветеринар. Бригадиру в связи с катавасией забыла сказать, а теперь очень кстати вспомнила об этом.

В конторе было людно. Зимой, когда колхозникам делать особенно нечего, они любят собираться здесь, дымить табаком и вести неторопливые разговоры. Для них это место — нечто вроде дневного бесплатного клуба. Одни приходят, другие уходят, все обмениваются новостями, угощают друг друга сигаретами, — время идёт. В конторе были одни мужики. Накурили так, что хоть топор вешай. Столбняк никого из них не хватил и даже разговоры не прекратились, когда вошла Галина Максимовна, но все они лукаво переглянулись между собой, и она это заметила. Спросила ветеринара. Сказали, что не видели.

Галина Максимовна прошла дальше и остановилась возле двери председателя. Спросить про ветеринара можно и у него. Председатель колхоза Кузьма Терентьевич Олейников весьма уравновешенный человек. Никто так не владеет собой как он. Он тоже наверняка все знает — второй день идёт свистопляска. Галина Максимовна была уверена, что уж он-то ничем не выдаст себя и своим спокойствием хоть немного просветлит её душу. Она решила войти к нему в кабинет и тихонько постучала.

— Войдите.

Галина Максимовна открыла дверь и увидела в кабинете двоих — председателя и зоотехника, и сердце у неё ёкнуло, потому что не ожидала увидеть их вместе и не хотела в такой ситуации иметь дело с обоими.

— Заходите смелее, — сказал Олейников и, как показалось Галине Максимовне, слегка улыбнулся. — Что вы в дверях застряли? Проходите.

Шитиков сидел за столом напротив председателя и, обернувшись, смотрел на Галину Максимовну во все глаза.

Галина Максимовна сделала несколько робких шагов и сказала:

— Я ветеринара ищу. Корова что-то захромала. Наверно на гвоздь наступила или порезалась чем.

— Хорошо, — сказал Олейников. — Я сегодня же его пошлю.

— Да, — сказала Галина Максимовна. — Надо сегодня же. А то получается, что и доярка хромая, и коровы хромые. Горе, а не группа.

— Ну, не прибедняйтесь, — с улыбкой произнёс председатель. — Нам хорошо известна обстановка в вашей группе.

Шитиков осклабился и стал чесать в затылке. Чувствуя, что сболтнул лишнее, Олейников тоже смутился.

— Извините, — сказал он и слегка порозовел.

У Галины Максимовны сердце аж зашлось от этих слов и ещё более красноречивых жестов. Нечего сказать, просветлили душу! Галина Максимовна поспешно раскланялась и вышла из кабинета.

9

Она шла домой закоулками, чтобы не привлекать внимания, и лихорадочно снова и снова перебирала в памяти всех поселковых мужиков, которые не живут с жёнами на почве пьянства или чего другого, которые прибыли сюда холостяками и которые извечные бобыли. Соображала, кто из них начал ухаживать не очень смело, но весьма эффективно.

Опять полезли в голову Василий Жилкин и колхозный водовоз Сандаренкин. Его имени даже никто не знает. Сандаренкин да Сандаренкин. Все так и зовут — Сандаренкин. Живёт в хомутарке на конном дворе. Ни разу в жизни не мылся в бане. Говорят, вообще не моется. Бабы своих неряшливых шалопаев если гонят в баню, то обязательно со словами: «Шею и ноги как следует мой, зарос грязью как Сандаренкин». Нет этот вариант исключается. Человек, перевозящий ежедневно тонны воды и ни разу не плеснувший ни одной капли себе на лицо, человек с устоявшимися привычками — за шестьдесят с лишним лет ни разу не побывавший в бане, ни на какое сватовство не пойдёт. Остальные мужики, которых вспомнила, не лучше этих двоих.

Так кто же таинственный поклонник несчастной покалеченной женщины? Кто вздумал нарушить её покой? Кто из этих охламонов так бесцеремонно и неожиданно вторгся в её жизнь, налаженную с величайшим трудом после страшных потрясений? А может быть эти охламоны вовсе и ни причём, а всё-таки Сурков? Сурков всегда в передовиках, лучший вздымщик леспромхоза, и когда начинается сезон по сбору живицы, за ним никто не может угнаться. И соответственно — заработки. То-то доярки радуются. Неужели Геннадий? Свежо предание, но верится с трудом. Вряд ли он бросится на женщину с физическими недостатками, хотя и не врождёнными, а появившимися после операции, — на калеку, да ещё с обузой. Двое ребятишек всё-таки. Ну, а если предположить, что он. Что из этого? Да ничего. Всякие разговоры о сватовстве и замужестве вообще исключаются даже если земля будет гореть под ногами. Напрасно доярки думают, что если он с деньгами, то и осчастливит её. Нет уж, лучше она дневать и ночевать будет на ферме, а за Суркова не пойдёт. А может быть вовсе это и не он приходил? Кто ещё в посёлке с тугой мошной? Кто же такой мог прийти? Ну кто же? Стоп… Галина Максимовна остановилась. Её мгновенно бросило в жар. Она поставила на землю сумку, в которой была единственная покупка — печатка хозяйственного мыла, и несколько минут стояла тяжело дыша и приводя свои мысли в порядок.

На окраине села, за речкой, у самой опушки леса жил бобылём коренастый старик с пышной окладистой бородой, которого знала вся округа. К нему часто приезжали люди. Приезжали осторожно. С оглядкой. И не только из соседних деревень и сел. К нему приезжали из других районов и даже из областного центра. Везли заказы. Это был специалист экстра-класса по кожевенным и меховым делам. Звали его Тихон Петрович. По фамилии его никто не называл даже из высокого начальства, и все привыкли называть по имени и отчеству, хотя, разумеется, у него была и фамилия — Матвеев. Официально он числился представителем конторы «Заготживсырье», которая находилась в райцентре. В его обязанности входило скупать у населения посёлка и близлежащих сел и деревень шкуры крупного рогатого скота, овец и свиней, шкурки кроликов и охотничьи трофеи, а также кости, рога, копыта и т. п.ценное сырье. Скупать и отправлять в город, в контору «Заготживсырье». Но не все шкуры и шкурки шли по назначению. Кое-что оседало в мастерской Тихона Петровича. Хотя отпущенный сверху план Тихон Петрович выполнял и документы его всегда были в полном порядке. Кроме того к нему тайно везли собольи и ондатровые, песцовые и норковые меха. И он выделывал их любо дорого посмотреть. И брал за работу не очень много, потому что принимал заказы только у тех людей, или по рекомендации тех людей, которые в случае чего могли оказать влияние на соответствующие инстанции и не допустить катастрофы. Участковый уполномоченный Замковский хорошо знал эту бендеровскую контору «Рога и копыта». Знал что за ней кроется. Было время, когда пытался ловить его с поличным и составлял протоколы. Даже арестовывал и отправлял под конвоем в город дважды, но оба раза Тихон Петрович тут же возвращался домой и принимался за работу.

Вот о ком вспомнила Галина Максимовна. Вот кого забыли с Людмилой Васильевной включить в обойму «женихов». Он появился здесь несколько лет назад один, без семьи, и всё время живёт бобылём. Этот старик видимо, и есть дед Мороз, о котором тарахтела и напевала на радостях Анфиса. Широкая, окладистая, но не белая, а с проседью борода, возраст — всё сходится. Дет Матвеев и есть дед Мороз. Больше некому. Он был не так чтобы совсем глубокий старик. Около семидесяти. Чуть постарше водовоза Сандаренкина. Но если учесть, что Галине Максимовне шёл тридцать пятый год, то он всё равно ей в отцы годился. Неужели он? Ведь человек не в ладу с законом — об этом все знают. И вообще тёмная личность. Кто он? Откуда? Почему обосновался здесь? Никто же о нём ничего не знает кроме того, что первостатейный мастер своего дела. Как он мог взволновать доярок? Не может быть, чтобы все были алчны до такой степени, что, поставив себя на место Галины Максимовны, обрадовались за неё и даже пожелали счастья. Какое с ним может быть счастье? Сиди и трясись каждую минуту, что вот приедут, арестуют, опишут имущество и конфискуют все до нитки. Нет уж. Если наступит такая крайность, что вопрос будет касаться жизни и смерти её детей и придётся выбирать кого-то из этих двоих — деда Матвеева или ловеласа Суркова, она всё-таки выберет Суркова. Стиснет зубы, но стерпит. А этого деда Мороза, т. е. деда Матвеева, боится пуще змеи гремучей. Просто физически боится. Так ей вот и кажется, что можно задохнуться от его густой пропахшей кожами бородищи.

10

Придя домой, Галина Максимовна начала сомневаться в своих аргументах насчёт старика и гадала теперь кто из этих двоих — кожевник Матвеев или вздымщик Сурков ходит по ночам на ферму и навлёк на неё новые неприятности. И всё-таки вероятнее всего — кожевник. С возрастом, наверно, началась бессонница. Да и дряхлость не за горами. От бессонницы и страха за своё одиночество на закате жизни решил обзавестись молодухой, чтобы было кому воды подать, когда станет совсем немощным. Да и способ ухаживания как раз подстать человеку робкому, какому-нибудь старику, который не уверен в себе.

Эти два возможных варианта, вернее сказать, два холостяка прочно засели в голове, и Галина Максимовна весь день терялась в догадках, отдавая предпочтение то одному варианту, то другому. После вечерней дойки, во время которой доярки загадочно улыбались и весело подмигивали Галине Максимовне, но так ничего и не сказали, она не выдержала и послала Нинку на разведку.

— Сходи к ребятам из своего класса и узнай, что говорят обо мне, — сказала Галина Максимовна дочери. — Опять какую-то сплетню пустили.

— А к кому идти? — спросила Нинка.

— Да к кому хочешь. Только своих подружек и ребят ни о чём не спрашивай. А то подумают, что я переживаю и специально послала. Приди, поговори об уроках, о домашнем задании, между делом послушай о чём взрослые говорят, и дальше иди. Поняла?

— Поняла.

Долго ждала Галина Максимовна свою дочь с разведданными. В девятом часу, наконец, заявилась.

— Ну что?

— Ничего, — ответила Нинка. — Куда не приду, все чай наливают, угощают вареньем да печеньем. Пока за стол не усадят, не отпускают.

— У кого была-то?

— У Орловых, Аксёновых и Сорокиных.

— Больше никуда не ходила?

— Нет, — ответила Нинка и схватилась за живот. — Не могу больше. Брюхо уже трещит от чаю.

— А что говорят-то?

— Ничего не говорят. Сядут со мной за стол, смотрят как пью чай, и улыбаются.

У Галины Максимовны опустились руки. Вот это была загадка. Всем загадкам загадка. Из-за баламута Суркова или деда Матвеева оказывать знаки внимания её дочери? Теперь Галина Максимовна вообще уже ничего не могла понять.

— А ребятишки что говорят?

— Ты же не велела их спрашивать, — ответила дочь.

Галина Максимовна ушла в свою комнату и стала ходить из угла в угол.

— Нет, надо самой развязывать этот Гордиев узел, — сказала она вслух и взяла со стола будильник. Завела его на двенадцать часов ночи и легла в постель, надеясь хоть немного вздремнуть до полуночи. Но сон не шёл. Ворочалась с боку на бок и теперь уже злилась не только на всех и все, но и на самое себя — за то, что не могла никак уснуть.

11

Ровно в двенадцать зазвенел будильник. Галина Максимовна заглушила его, нажав кнопку, быстро встала и надела платье. Немного поразмышляла что надеть сверху. У неё было три вида одежды: рабочая — кирзовые сапоги и телогрейка; будничная — валенки и старое пальто; праздничная — модельные сапожки и новое пальто. Суркова можно встретить и в рабочей одежде, потому что разговор будет короткий: «Гена, поставь на место вилы и иди с Богом. И больше никогда не приходи. Ничего у нас с тобой не получится. И все. И точка». С дедом Матвеевым посложнее. Тут рубить с плеча как-то неловко. Пожилой человек всё-таки. Нужна дипломатия. Надо сказать так, чтобы понял, что ни о каком устройстве семейной жизни с ним не может быть и речи, и в то же время не обидеть старика. Дипломатия — дело непростое. Галина Максимовна пока и начальных слов не придумала. А где дипломатия, там и смокинги. Но молочная ферма — не президентский дворец. Для переговоров с дедом Матвеевым сойдёт и будничная одежда. И Галина Максимовна надела валенки и старенькое пальто.

Хотя было за полночь, и вся деревня безмятежно спала, Галина Максимовна шла на ферму крадучись, огородами, чтобы случайно не встретить своего поклонника и не спугнуть раньше времени, если вдруг он тоже заявится среди ночи. Она вошла в коровник с заднего хода, с противоположной стороны от того места, где расположены кормокухня и красный уголок. На кормокухне обычно отдыхает дежурный ночной скотник, а в красном уголке — дежурная ночная доярка. Сегодня дежурит Маргарита Куликова — бойкая на язычок и дошлая баба. С ней особенно не хотелось встречаться. Галина Максимовна спряталась в закутке из досок, в котором хранится солома для подстилки. Сквозь щели между досок хорошо просматривалась вся ферма. Ночное освещение вполне достаточное, чтобы узнать человека, когда он подойдёт к группе коров, закреплённых за Галиной Максимовной, и начнёт работать. Соломы в закутке было навалено много, особенно в переднем углу, и Галина Максимовна у самой стенки приготовила себе наблюдательный пункт и легла на живот так, чтобы перед глазами была щель. Устроившись довольно удобно, она стала ждать, когда скрипнет главная входная дверь. Гадать больше не хотелось. Все равно кто придёт. Лишь бы скорей пресечь это дело да идти домой и хоть немного отдохнуть перед утренней дойкой. Хорошо, что взяла с собой ручные часы. Посмотрела. Половина первого. Лежала не шевелясь. Смотрела на своих коров. Некоторые стояли, тыкались мордой в автопоилки или в пустые кормушки и собирали последние соломинки. Но большинство лежали и, зажмурив глаза, жевали жвачку. Час ночи. Никого. В половине второго, в два — тоже никого. Было тихо. Немного страшно. Особенно когда где-то возле ног тихонько зашуршала солома — пробежала мышь. Напряжение нарастало. Вот-вот таинственный человек должен появиться, если вообще сегодня придёт. Надо срочно готовить слова для деда Матвеева, а в голову ничего путного не приходит. Почему-то одолевает волнение. В половине третьего главная входная дверь скрипнула, и сердце у Галины Максимовны вдруг сжалось от страха. Она приникла к щели. Вздохнула с облегчением. Вошёл дежурный ночной скотник. С сонным видом он прошёл по всему корпусу и ушёл досыпать, оставив входную дверь открытой. Галина Максимовна начала нервничать и поглядывать на часы через каждые пять минут. Три часа. Никого.

— Что такое? — вполголоса сказала Галина Максимовна. — Неужели не придёт?

Половина четвёртого.

Вдруг услышала громкий радостный голос Маргариты.

— Здрасте! Говорят, те раза вы тоже приходили в это время.

— Да, я за час успеваю, — раздался мягкий мужской баритон.

Галина Максимовна приникла к щели.

— Проходите. С чего будете начинать?

— Сначала загружу брюкву. Пока моется, натаскаю сена.

— Правильно.

Таинственный человек начал кидать брюкву в моечную машину. Слышалось постукивание. Наконец машина заработала.

— Вот вам вилы, — сказала Маргарита. — Сено знаете где?

— Знаю.

Галина Максимовна не видела их, но через оставленную открытой дверь хорошо слышала их голоса.

Вот они вошли в коровник. Маргарита и второй человек — издалека не разобрать кто.

Галина Максимовна встала со своей лежанки и тихонько, чтобы не слышно было её шагов, попятилась вглубь закутка, в самую тень, где её совершенно не было видно, а она могла видеть в щели Маргариту и незнакомца. Когда они подошли ближе, Галина Максимовна узнала его. Всмотрелась, убедилась окончательно и как стояла так и села на солому… Завадский работал споро. Маргарита заглянула в дверь, подошла к нему величавой походкой и завязала разговор.

— Как дела, Виталий Константинович?

— Идут помаленьку, — улыбнулся педагог, орудуя вилами и собирая с пола клочки люцерны, обронённой животными из переполненных кормушек. — Знаете, — сказал он. — В первый день я забыл спросить, а вчера дежурная доярка какая-то стеснительная, неразговорчивая попала.

— Раиса Садыкова.

— Ну, неважно. Я хотел спросить: она сильно устаёт?

— Кто? Максимовна?

— Да.

— А как вы думали? Это ведь не с болонкой на диване возиться. Тридцать коров надо вовремя накормить, вовремя подоить.

Виталий Константинович достал из кармана телогрейки носовой платок и вытер лицо. Хорошо размялся, до пота. Одет он был по рабочему, но выглядел весьма опрятно. Новая из светлого сатина телогрейка; поношенные, но ещё вполне добротные чёрные бостоновые брюки заправленные в кожаные сапоги, голяшки которых оторочены собачьим мехом. На голове ондатровая шапка.

— Что? Устали? — спросила Маргарита, когда он вытирал платком лоб.

— Немножко. — Завадский спрятал платок в карман и снова начал работать.

— Вот. Будете знать, как достаются нам денежки.

— Но и почёт — тоже!

— А! — махнула рукой Маргарита. — Только и слышишь: «Почётная должность — животновод». «Животноводство — ударный фронт»… А толку-то?.. Как мы были людьми второго сорта, так и останемся всегда.

— Напрасно, Маргарита Филипповна так думаете. Только невежды могут считать вас людьми второго сорта, — ответил Завадский. — Доярка — главная профессия России. — Виталий Константинович выпрямился, повернулся к Маргарите. — Русь испокон века стоит на этом. Есть коровка — будет и молочко. Есть молочко — будет и жизнь… Татары во время своего нашествия стремились полностью уничтожить Русь. Убить все живое. Спалить все до тла… Но где-то кто-то успевал загнать в густой лес корову. И скрыться сам вместе с этой коровой и ребёнком. Допустим, что это была молодая расторопная женщина. Чаще всего так и было. Потому что мужчины воевали, как правило, складывали свои головы на поле боя… И корова в лесу, в глухой чаще для беглецов была единственной кормилицей.

И Русь таким вот образом, представьте себе, выжила… И не только выжила. Стала великой державой.

— Интересно, — удивилась Маргарита. — Я не знала… Даже в школе об этом не слышала. Откуда у вас, Виталий Константинович, такие сведения?

Завадский улыбнулся. Бросил сено в кормушку.

— Я — историк, — сказал он, опершись на вилы. — Стараюсь заниматься своим делом добросовестно.

— Извините, Виталий Константинович, за нескромный вопрос. Вы специально так рано встаёте?

— Я вообще рано встаю, — ответил он. — Привычка рисовать по утрам. Создаю себе настроение на весь день. Ну, разумеется, не так рано, как в эти дни, но в общем-то мне не привыкать. Не знаю как относится к этому Галина Максимовна, но я хожу сюда с удовольствием. Хорошая разминка по утрам — великое дело. Это и настроение, и здоровье, и аппетит — все сразу.

— А она к этому никак не относится, — сказала, хохотнув, Маргарита. — Она не знает, что это вы.

Виталий Константинович посмотрел на доярку в недоумении.

— Не знает, — повторила Маргарита. — Мы сговорились держать пока в секрете. Пусть сама вас увидит здесь. Но долго она не выдержит. Подкараулит вас здесь не сегодня завтра. Берегитесь, Виталий Константинович!

— Да-а, — задумчиво произнёс Завадский. — Нехорошо получается. Я был уверен, что она знает. Подумал: возражений нет, значит можно приходить.

— Вы шибко-то не переживайте. Мы все за вас. Вот сколько Нас есть тут доярок, все как одна — за вас. В случае чего в обиду не дадим.

— Ну спасибо.

— Не переживайте, — уверенным тоном сказала Маргарита. — Всё будет хорошо. Ну, я побежала. Надо солому запаривать…

Маргарита быстро пошла по коридору в сторону кормокухни.

12

… Галина Максимовна легла в постель. К голове приложила свёрнутое в несколько рядов мокрое полотенце.

Пришла Людмила Васильевна.

— У тебя, что, мигрень? — спросила подруга, входя в комнату.

— Мигрень, — ответила Галина Максимовна.

— Вот не будешь шляться по ночам. — Людмила Васильевна присела на стул возле кровати. — Что же ты говорила, что Завадский не придёт больше? Пришёл… Вся деревня гудит как улей. Обсуждают вас. Вот доярки до чего ушлый народ! Устроили всё-таки вам встречу в коровнике…

— Ничего не устроили… Я сидела в закутке, пока он не ушёл.

— А чего люди болтают? Говорят, Маргарита застукала тебя там… Позвала Завадского.

— Врут все. Я сама вышла к Маргарите, когда он ушёл.

— Значит, ты с ним не разговаривала?

— Не о чём мне с ним разговаривать.

— Дура ты дура! Такого мужика поискать надо. Выходи за него. Пока не раздумал. Годичный траур соблюла. И по мужу. И по сыну. Чего тянуть, если такой мужик подвернулся. Ты, говорила, скоро у Любки день рождения. Пригласи гостей. Его пригласи. Я помогу стол накрыть. Пора выгонять из дома злого духа. Жизнь состоит не из одних поминок.

13

Дежурная доярка Евдокия Муравьёва сидела за столом, заваленным журналами и газетами, и дремала.

Из часов выскочила кукушка и прокуковала пять раз.

Евдокия встрепенулась. Встала из-за стола и ринулась на своих длинных ногах — ходулях в сторону кормокухни.

В кормокухне несколько мужиков — мужья доярок — сидели и курили на лавках. Ввалился ещё один здоровенный, широкоплечий, в огромной лисьей шапке.

— Здорово, архаровцы!

— Здорово, Петро! — весело ответили мужики. — И ты — тоже? Ха-ха! Но, молодец!

— По приговору народного суда! — оскалил зубы Петро.

— Не приговор, а частное определение, — поправил его пожилой тощий мужичок, муж Марьи Дмитриевны. Добавил дружелюбно: — Дубина стоеросовая.

— Ну всё равно. Теперь уж мне никто не скажет, что я не уважаю свою Анфису. — Петро состроил рожу и развёл руками.

Мужики засмеялись.

— А где она, Анфиса-то? Спит или поднялась?

— Поднялась.

— А чё ей делать теперь такую рань?

— Шти варит.

— Моя тоже стряпню затеяла. Хоть пирогов с грибами поем… в кое веки.

— О, Евдокия! — воскликнул Петро, когда доярка вошла в кормокухню. — А ты чё тут? Васька твой где?

— Дежурю, чё… Дома Васька.

— Шти варит? Взрыв хохота.

— Ага. Как раз, — ворчала Евдокия, подкручивая вентиль кормозапарника. — Будет Васька шти варить.

— Гони его завтра сюда поганой метлой.

— Придёт. Никуда не денется. Все так все. Чё я буду тут одна среди вас…

— Ну ладно. А чего тут делать-то, мужики? С чего начинать?

— А вон корзины в углу. Самая большая — твоя. Нагружай её брюквой, взваливай на горбушку, и — пошёл вдоль по питерской.

— Помыть надо сначала брюкву, — строго сказала Евдокия.

— Эх, была не была! Где она, эта брюква?

— Вон у входа навалена, — сказала Евдокия. — Целая гора. Шёл не видел, что ли?

— А где Завадский. Сбаламутил нас, а сам — в кусты?

— Здесь Завадский. В коровнике. С Галиной Максимовной.

— А чё они там делают?

— Трудятся.

— В каком смысле?

— В прямом.

— А я думал — в переносном. У них ведь, говорят, вторая молодость.

— А тебе завидно?

— Конечно, завидно. У меня и в двадцать лет такого не было. Пришёл из армии: здорово, Анфиса! — Здравствуй, Петя — Пойдёшь за меня? — С большим удовольствием. — Петро опять под дружный смех скривил рожу. — Вот и все дела.

Вошли бригадир Бархатов и фуражир Наумов — весь в муке, как мельник.

— Ну, мужики, — сказал Бархатов. — работать так работать. Нечего тут дымить. Копоти и так хватает.

Мужики как по команде встали со своих мест, побросали окурки в мусорное ведро.

14

Галина Максимовна и Завадский стояли возле наполненных сеном кормушек. Завадский воткнул вилы в деревянный пол и опёрся на черень. Галина Максимовна ворошила сено руками. Из одной кормушки, в которой слишком много, перекладывала в другую, в которой поменьше.

Дверь кормокухни открылась, и оттуда высыпали мужики с вилами в руках.

— Да, — сказала Галина Максимовна, глянув искоса на Завадского. — С вами, Виталий Константинович, не соскучишься. Организовали все это хорошо, честное слово, — душа за баб радуется. Но надолго ли?

— До начала полевых работ, — ответил Завадский. — А потом после уборки урожая, если к тому времени транспортёр ещё не поставят, снова на ферму. Помогать своим жёнам. Все равно всю зиму лежат как сурки… Помочь своей жене в тяжёлой работе — это же так естественно. Я удивляюсь, что раньше никому им в голову это не пришло.

15

Афанасий, оглядываясь воровато, возился в огороде на тропе, которая вела к ферме. Что-то спрятал в ямку, присыпал сверху землёй, прелыми листьями. Поднялся, наконец. Огляделся вокруг и быстро пошёл по тропе к ближайшему дому. Скрылся за углом. Из-за угла посмотрел на тускло освещённые окна фермы.

16

Завадский шёл с фермы по тропинке через огород. Вдруг — щелчок под ногой. Виталий Константинович вздрогнул всем телом и медленно опустился на землю, взвыв от боли. Отдышался. Приподнял ногу, которая попала в капкан. Капкан с проволокой. Проволока привязана к ближайшему столбу изгороди.

Подошёл Афанасий с ружьём. Уставился на Завадского, как удав на кролика. Глаза их встретились. Завадский не выдержал ледяного взгляда. Опустил голову, Афанасий пошёл прочь.

— Ты что делаешь, подлец, — выдохнул вслед ему Завадский.

Афанасий резко повернул назад, подошёл вплотную и приставил ружье к виску Завадского.

— Я тебе сейчас не то сделаю.

Завадский под дулом ружья закрыл глаза, но нашёл в себе силы заговорить:

— Стреляй.

— Прямо сейчас?

— Стреляй прямо сейчас.

— Застрелю как собаку! Кто тебя просил таскаться по ночам на ферму?

— Никто. Сам догадался.

— Ну — короче. Даёшь слово, что не появишься больше здесь? Отвечай! Даёшь слово?

— Нет.

— Значит, не отстанешь от Галины?

— Но… С какой стати?

— Я молюсь на неё уже пятнадцать лет! Ещё с тех пор, когда и духу твоего тут не было! Понял?

— Понял.

— Я люблю её! Предупреждаю: с огнём играешь.

— Ты — чокнутый. Тебе лечиться надо.

— А ты — умный? В мозгах извилин много? Да? Хотелось бы посмотреть на твои мозги собачьи. Жаль, картечь разнесёт их по всему огороду. А может они у тебя из чистого золота? А? Так я не поленюсь. Соберу их в поганое корыто. Отнесу на приёмный пункт.

— Дурак! Галины не видать тебе как своих ушей. Даже если убьёшь меня. А не убьёшь, она сегодня же станет моей женой.

— Она тебя пригласила сегодня?

— Ага. Пригласила.

— Но ты не доживёшь до вечера.

— Доживу.

— Сейчас сдохнешь как бешеная собака.

— Я ещё тебя переживу.

Афанасий размахнулся ногой и носком кирзового сапога ударил Завадского по лицу. Кровь хлынула из носа и рта. Завадский прикрыл ладонью лицо.

— Сейчас я не буду тебя казнить, — срывающимся голосом произнёс Афанасий. — Но знай, ты приговорён. Если сегодня подойдёшь к Галининому дому и сделаешь хоть один шаг к ней во двор… Хоть один шаг!.. Этот первый твой шаг будет последним. Так и знай. Понял? На, паскуда! — Афанасий ещё раз пнул Завадского в лицо.

17

Галина Максимовна шла домой по той же тропинке, по которой шёл Завадский. Она увидела его, сидящего на земле. Подошла. В этот момент он высвободил кое-как ногу, но остался сидеть на земле. Он был весь в крови.

— Что случилось? — Галина Максимовна оцепенела.

Виталий Константинович поднялся с земли, отбросил капкан в сторону.

— Вот кто-то видимо решил, что тут волчья тропа. Поставил капкан на волка, а угодил в него я… Случайно, — сказал Завадский шутливым тоном.

— Это не случайность. Я знаю кто это сделал. Вы подрались?

— Нет, мы не дрались. Немножко поспорили о высоких материях.

— Ну что ж, — вздохнула Галина Максимовна. — Опять тюрьма…

— Зачем тюрьма?

— Конечно. А что! Прощать ему такие выходки. Я пойду в свидетели. Напишу заявление.

— Не надо ничего писать. Это наши мужские дела. Сами разберёмся.

— Ой, господи! На кого вы похожи! Идёмте скорее ко мне. Отмыться же надо!

— Да, — согласился Завадский. — К счастью ваш дом близко. Педагогу в таком виде идти по селу не совсем прилично.

— Идёмте скорее.

И они пошли. Виталий Константинович слегка прихрамывал.

Афанасий спрятался за углом и слышал весь разговор. Пошёл следом за ними с ружьём наперевес: стволы направлены чуть вниз, приклад под мышкой.

Галина Максимовна и Завадский вошли в дом. Виталий Константинович разделся и пошёл к умывальнику. Галина Максимовна дала ему свежее полотенце. Принесла из комнаты домашнюю аптечку. Виталий Константинович, вымывшись, вытер лицо полотенцем, сел на стул поближе к окну. Галина Максимовна стала накладывать лейкопластырь на раны. Когда залепила последнюю ранку, из детской комнаты вышли Нинка и Любка. Поздоровались. Виталий Константинович ответил им. Слегка сконфузился.

— Что делать с вашей рубашкой, — спросила Галина Максимовна. — Вся запачкана. Земля откуда-то. — Спросила шёпотом: — Он что, пинал вас?

— Пойду стираться домой, — уклончиво ответил Завадский.

— В таком виде?

— Ничего. Я какой-нибудь шарфик у вас одолжу до вечера. Замотаю шею, и незаметно будет. Есть шарфик?

— Конечно есть. . Нинка подошла к Завадскому.

— Не уходите, Виталий Константинович, — сказала она. — Я постираю вашу рубашку… Можно?

В ясных голубых глазёнках её, поднятых кверху, святая простота, неподдельная искренность.

— Ну что ж, — Завадский ласково улыбнулся. Глаза его заблестели. Даже немножко навернулись слёзы. — Я рад, если так. Как вы, Галина Максимовна?

— А что я? — растерялась мать. — Если хочет, пусть стирает.

Нинка повернулась к сестре.

— Люба, приготовь гладильную доску! Принеси утюг!

Любка стремглав бросилась выполнять просьбу. Галина Максимовна удивлённая, потрясённая стояла посреди комнаты. Она вдруг обмякла, опустила голову.

Пока Любка искала в комнате гладильную доску и утюг, здесь, в прихожей, стояла тишина. Завадский смотрел на Галину Максимовну, затаив дыхание. Она молчала, но напряжение возникшее между ними в сей роковой миг, достигло наивысшей точки.

— Вот и решилась ваша судьба, — сказала она еле слышно. Подняла глаза на Завадского, который не верил своему счастью, и добавила твёрдым голосом: — Снимайте рубашку…

18

В соседнем доме между Марфой Николаевной и Афанасием происходил тяжёлый разговор.

— Ирод ты! — кричала старуха. — В кои веки пригласили как человека в гости, так будь же человеком-то!

— Она тебя пригласила, а меня — так, для виду, — ответил Афанасий. — И тебя бы не пригласила, если б не смотрела за домом, за хозяйством. Не помогала поминки делать.

— А ты что, не помогал?

— Я сказал не пойду, и точка! И заглохни на этом… Собирайся и иди одна.

— А ты куда навострился?

— На охоту.

— На какую охоту?

— На такую…

— По тюремной похлёбке соскучился? Афанасий не ответил.

19

Галина Максимовна стояла возле сдвинутых обеденных столов, накрытых белыми скатертями. Протирала полотенцем фужеры и ставила их к тарелкам.

Вошёл Афанасий. Вошёл как-то непривычно медленно, несмело, как петух входит с оглядкой в незнакомое жилое помещение, если дверь открыта.

Галину Максимовну этот хоть и званый гость, но слишком ранний, встревожил, но виду старалась не подавать. Продолжала своё дело.

Афанасий сел на стул возле двери.

— Готовишься? — спросил он.

— Готовлюсь.

— Гостей ждёшь?

— Жду. И ты приходи. И Марфе Николаевне скажи, чтоб не опаздывала. Я ей уже говорила, но ты ещё напомни.

— Ладно, напомню. Помолчали.

— Учителя позвала? — спросил Афанасий.

Галина Максимовна ответила не сразу. Она по-прежнему протирала фужер, но движения её стали медленны и скованны.

— Позвала, — сказала она, наконец. — Зачем избил его? Это нечестно. Поймать в капкан, а потом бить безоружного.

— Пусть скажет спасибо, что легко отделался… Ишь какой шустрый! Мы с Павлом привезли, установили всю мебель. Корячились, собирали кровать. А этот конь будет валяться на ней?! Пока я жив, этому не бывать. Я его между прочим предупредил: застрелю! Сегодня же прикончу, если сунет сюда свой нос.

Галина Максимовна покрылась пятнами. Дрожащей рукой поставила фужер на стол.

— Ну что ж, — сказала она. — Стреляй и меня. Афанасий рухнул на колени.

— Не доводи до греха, Галина! Люблю я тебя. Не могу больше жить так. Что же мне делать, если снишься кажду ночь. О, Боже мой! — Афанасий заплакал. — Ну подскажи ради Христа, что делать… Я ведь и сам не рад, что наваждение такое на меня Бог послал. Я не вижу другого выхода, окромя как убить этого молдавана.

— Всё равно я не выйду за тебя, Афанасий. Хоть стреляй из ружья. Хоть на куски режь. — Лицо Галины Максимовны сделалось каменным.

Афанасий привычным движением сорвал с головы шапку и, уткнувшись в неё, готов был забиться в истерике.

— Встань, Людмила Васильевна идёт, — сурово сказала Галина Максимовна.

Хлопнула калитка.

Афанасий наспех вытер лицо шапкой и поднялся.

— Я пойду сейчас в лес. Повешусь.

Подруга вошла с целым ворохом посуды в руках. Афанасий шмыгнул в дверь как паршивый бездомный пёс, отовсюду гонимый.

— Что это он? — спросила Людмила Васильевна.

20

Виталий Константинович, залепленный лейкопластырями, но в праздничном одеянии с рюкзаком, перекинутым через плечо, подошёл, насвистывая и слегка прихрамывая, к дому Галины Максимовны.

Из чердака дома Бобылевых, который стоял по-соседству, высунулась двустволка.

Виталий Константинович увидел ружье. Остановился. До калитки на глазок шагов пять. Он снял с плеча рюкзак, поднял его на уровень своей головы, но так, чтобы прикрыть им и верхнюю часть грудной клетки. Быстро пошёл вперёд. Только хотел открыть калитку, она вдруг распахнулась, и навстречу вышли Нинка и Любка.

Афанасий опустил ружье.

Завадский, радостно улыбаясь, вошёл в ограду и стал подниматься на веранду.

Нинка и Любка стояли в проёме калитки, загораживая собою учителя. Смотрели ему вслед.

— Что он принёс? — спросила Любка.

— Не знаю, — Нинка пожала плечами.

— Пойдём посмотрим.

— Нам что было сказано? — Нинка строго посмотрела на сестру. — Идти за тарелками. Пошли!

Любка ещё раз посмотрела вслед Завадскому.

Афанасий, приготовившийся стрелять с колена, аккуратно спустил взведённые курки. Положил ружье рядом с собой. Вдруг зажмурил глаза, скрючился и застонал, будто сам был смертельно ранен.

Галина Максимовна, Людмила Васильевна и Завадский собрались на веранде. Завадский начал вынимать из рюкзака бутылки с вином и ставить их на стол.

— Боже мой! — воскликнула Галина Максимовна. — Куда же столько?

— Всего-то двадцать бутылок. Это разве много… Сколько будет гостей?

— Да гостей-то много. Но ведь я тоже купила.

— Ничего. Пусть лучше останется, чем не хватит.

— Ещё и подарок…

— А как же без подарка. — Виталий Константинович, достав со дна рюкзака большой целлофановый пакет, добавил с улыбкой: — Подарок — главное. А вино — это так. Для защиты от всевозможных непредвиденных обстоятельств.

21

Гостей собралось действительно много. Пришли доярки с мужьями, бригадир Бархатов с женой, из колхозного начальства — Олейников и Шитиков с жёнами, из посторонних — председатель профкома леспромхоза Дементьев с женой и учительница Антонина Трофимовна с мужем, а также ближайшие соседи. Но и, разумеется, был приглашён человек, без которого не обходится ни один сабантуй в посёлке — лихой баянист Жора.

Все собрались, но за стол не садились.

— Кого ждём? — спросила Анфиса.

— Соседку, — ответила Людмила Васильевна. — Марфу Николаевну.

— Вот так всегда… Кто ближе всех живёт, дольше всех собирается. А именинница где?

— Пошла вместе с Нинкой за ней. И чего она так долго копается?

В большой комнате были сдвинуты несколько стволов. Накрывать столы помогали Маргарита и Людмила Васильевна.

Наконец заявилась соседка в сопровождении девочек. Старуха подошла к Галине Максимовне.

— Афанасий куда-то запропастился.

— Придёт. Куда он денется. — Галина Максимовна нахмурилась. — Садитесь за стол. Все уже собрались. Вас ждём.

Галина Максимовна пригласила гостей к столу. Шумно уселись. Мужики стали откупоривать бутылки и наливать вино в бокалы. Нинка с Любкой налили сладкого морсу из брусники. Единогласно выбрали тамадой Дементьева. Дементьев стоя произнёс первый тост.

— Ну вот, — сказал он, поднимая свой бокал. — Пришёл праздник и в этот дом. Как говорится, слава Богу.

Все разом оживились, повторяя, слава Богу, слава Богу!

— Не даром оптимисты говорят, — продолжал тамада: — Будет и на нашей улице праздник. Хорошая пословица. Хотя сегодня мы собрались по поводу младшенькой, — Иван Васильевич с улыбкой посмотрел на Любку, которая сидела между Нинкой и матерью и при этих словах тамады застеснялась и, съёжившись, прижалась к матери, — я предлагаю первый тост, который не слышали эти стены в течение последних двух лет, за хозяйку.

— Правильно, — сказал кто-то из мужиков. И одобрительные возгласы прокатились по обе стороны составленных впритык к друг другу столов.

— Она выдержала все напасти, вернее даже сказать — выдюжила. — Иван Васильевич окинул взглядом всех гостей будто хотел найти человека, который мог бы возразить. — И не только выдюжила. Сохранила дом и очаг. И воспитывает своих дочерей так, как дай Бог нам воспитать своих детей. За хозяйку. Прошу всех до дна. — Дементьев чокнулся с Галиной Максимовной, которая сидела поблизости, с несколькими соседями и стоя выпил вино.

Все встали со своих мест и начали чокаться друг с другом, стараясь дотянуться до Галины Максимовны. Выпили и стали закусывать.

— Я опьянела, — сказала Анфиса. — Песню хочу.

— Погоди с песней, — сказал Дементьев. — Мужики, наливайте по второй.

Мужиков упрашивать в таком деле не надо. Быстро все бокалы были наполнены.

— Теперь выпьем за здоровье именинницы, — сказал Иван Васильевич, поднимаясь со своего места. — Будь здорова, Люба. Расти большая. Продолжай и дальше радовать мать и всех нас своими успехами в учёбе. — Дементьев выпил вино и сел на своё место, поддевая на вилку скользкий небольшой белый груздочек с бахромой на краях, лежавший у него на тарелке вместе с пластиками холодного мяса.

— Закусывайте, гости, закусывайте, — угощала Галина Максимовна. — Может горячее принести?

— Ты не суетись, погоди с горячим, — сказал Дементьев, накладывая в тарелку салат с яйцом, майонезом и овощами. — Тут этого всего невпроворот. Горячее пригодится. Ещё не скоро до него дойдёт очередь. Я скажу когда подавать.

— Ну, ладно. Ешьте, закусывайте.

Гости закусывали. У многих развязались языки, и начались громкие разговоры, споры.

— Песню хочу, — решительно заявила Анфиса.

— Не-не! Погоди! — воскликнул Бархатов. Подогретый вином и хорошим настроением, он был явно в ударе. — Я хочу речь сказать.

— Ты не речь, а хороший тост скажи, — произнёс сосед, сидевший напротив.

— Ну, тост. Я и имел в виду тост. Разреши, Иван Васильевич.

— Разрешаю, — ответил Дементьев.

— Мужики, давайте нальём сначала, чтоб никто не отвлекался, когда буду говорить, — категорически потребовал Бархатов.

— Ой, батюшки! — воскликнула его жена, сидевшая рядом. — Чего уж такое сказать собрался, что все слушать должны.

— А вот такое важное хочу сказать. А ты мне не мешай.

— Начинай, Александр Егорович, у нас всё готово, — сказал один из гостей, наполняя последний бокал.

Бархатов встал, выставив вперёд огромное брюхо, на котором не застёгивались пуговицы даже крупноразмерного серого в полоску пиджака, и постучал вилкой по графину с морсом, стоявшим посреди стола.

— Прошу внимания, — сказал Александр Егорович. — Много всякого разного было на нашей ферме за прошедший год. И война была. И осада. И штурм. И чего только не было. Теперь мы все в мире и сидим за одним праздничным столом. Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон. Тем более, что транспортёр новый, наконец, привезли. На днях начнём устанавливать. Но прежде чем сказать тост, я хочу спросить сидящих здесь председателя колхоза и главного зоотехника. Ответь мне, Кузьма Терентьевич, только честно, положа руку на сердце: ты верил, что Максимовна сможет у нас работать? Только честно.

— Нет, — ответил Олейников, — не верил.

— Ты, Гордей Игнатьевич?

— А я сразу ей посоветовал бросить эту затею, когда она принесла заявление, — ответил Шитиков. — Предложил ей работу в конторе.

— Вот, — сказал Бархатов. — И я, старый дурак, каждый день ходил к вам и докладывал: не выйдет из неё путевой доярки, не выйдет. Устаёт шибко. Разменивается по мелочам. Без конца скоблит коров этим самым… скребком железным. Чего она, думаю, их скоблит каждый день. Устроила тут парикмахерскую, понимаешь. Чистит стойла. Совсем не её работа, а скотников. Собирает каждую соломинку с полу. Горсть насобирает — в кормушку. Насобирает горсть и — в кормушку. Дойку заканчивает самой последней. Вечно шофёр молоковоза матерится — задержки из-за неё. Ну, думаю, куда это дело годится? Вот мы все трое тут — председатель, зоотехник и я. Все трое со дня на день ждали, когда она запросится на другую работу. Я уже место ей приготовил — телятницей в цех отёла. Хотел сделать её врачом нашего родильного дома… — После этих слов, как пишут в официальных отчётах, наступило «оживление в зале». — А что получилось? Сейчас весна. У многих доярок надои поползли вниз. Даже у самых опытных. А у Максимовны как было всю зиму десять литров, так до сих пор и даёт по десять литров на каждую фуражную корову. Раз такое дело, скажу ещё кое-что. Знаю, Кузьма Терентьевич за это будет ругать меня. Не положено разглашать раньше времени секреты. А я все равно скажу. Будь что будет. Тебя, Максимовна, за старательность, за трудолюбие, представили к медали «За трудовую доблесть». — Гости словно взорвались, наградив оратора и хозяйку бурными аплодисментами. Когда шум утих, Бархатов продолжал: — Вот так. Вот за это я хочу выпить. — Бархатов одним духом выпил вино и взмахнув рукой, под аплодисменты сел на своё место.

— За то, что разболтал секрет, мы тебя вздрючим, — с улыбкой сказал Олейников. — Но за первые успехи Галины Максимовны в таком трудном деле как животноводство, выпить надо.

Послышались одобрительные возгласы и звон бокалов. Многие, сидящие по-соседству с Галиной Максимовной, чокались с ней, и она в смущении благодарила всех.

Анфиса завела свою любимую: «Сорвала я цветок полевой, приколола на кофточку белую…» И все хором подхватили:

— Ожида-аю свиданья с тобо-о-ой…

Пели так дружно и так громко, что баяна почти не слышно было, и Жора наклонился в три погибели, прижимая ухо к клавишам, чтобы не сбиться и не сфальшивить мелодию.

Кто-то из мужчин сказал:

— Хорошо поем, но в горле пересохло. Смочить надо.

Налили по новой.

Анфиса решила засвидетельствовать своё почтение уважаемому гостю.

— Виталий Константинович, у вас есть любимая песня? — спросила она.

— Конечно есть, — ответил Завадский.

— Как она называется?

Виталий Константинович, нагнулся к баянисту и что-то шепнул ему. Тот сходу дал проигрыш популярнейшей мелодии Дунаевского. Первую строчку «Как много девушек хороших» пропел кто-то из мужчин, следующую «Как много ласковых имён» подхватили уже несколько голосов, а дальше:

Но лишь одно из них тревожит, Унося покой и сон, — грянули все. В следующем куплете подъем нарастал с каждой строчкой:

Любовь нечаянно нагрянет, Когда её совсем не ждёшь. И каждый вечер сразу станет Удивительно хорош…

22

Афанасий у себя дома устроил свой пир. На столе — начатая бутылка водки и стакан. Вошла Марфа Николаевна. Заголосила:

— Ой, за что же мне несчастье-то такое?! В чём же я виновата перед тобой, Господи?! За что же ты меня так наказываешь? — Старуха стала на колени перед образами: — Вразуми, Господи, блудного сына мово! Не дай ему сбиться с пути! Блаженный он у меня-я! С детства такой непутевы-й!.. О-о-ой!

— Ладно! — крикнул Афанасий. — Завыла как волчиха.

Марфа Николаевна при последнем слове вздрогнула, осеклась и горько-горько покачала головой.

— Я не волчица, — сказала она, поднимаясь. — А вот ты — волк. Как у тебя язык повернулся сказать такое матери… Волк ты! Волком жил и волком сдохнешь. Ни семьи, ни детей, ни царя в голове. Вот потому тебе такая волчья судьба. Уходи из мово дома! Чтоб глаза мои тебя не видели!

— Не ори! Уйду хоть сейчас.

— Вот сейчас прямо и уходи! На все четыре стороны! Чтоб духу твово тут не было!

23

Афанасий собрал кое-какие пожитки и в полночь ушёл из дома.

Он шёл по просёлочной дороге с вещевым мешком за плечами. На небе ярко светила луна.

Из лесу вышел сохатый с огромными ветвистыми рогами. Увидел путника и остановился.

Афанасий не видел зверя и подошёл к будочке на шоссе, где автобусная остановка. Снял с плеча вещевой мешок, вынул из него зачехлённое ружье. Мешок поставил на землю и сел на него, прислонившись спиной к будке. Зачехлённое ружье положил себе на колени. Задумался.

24

Гости один за другим сытые и довольные стали расходиться. Последним уходил Шитиков. Жена его уже оделась и ждала, когда Гордей Игнатьевич решит с Завадским вопрос о лекции на международную тему для доярок.

— Лекцию я прочитаю, — сказал Виталий Константинович.

— Где лучше? На ферме или в конторе? — спросил Шитиков.

— Мне всё равно, — ответил Завадский. Шитиков кивнул.

— Пойдём, отец, — теребила его жена. — Хватит мучить человека. Скоро утро уже.

Еле подняла и одела разговорившегося мужа. Наконец, они простились с хозяйкой и с Завадским.

Галина Максимовна и Виталий Константинович остались одни.

— Надо навести маломальский порядок, — сказал Завадский. Снял с себя пиджак и повесил на спинку стула. Развязал галстук, бросил туда же его, сверху пиджака. Расстегнул пуговицу белоснежной сорочки, чтобы освободить шею, и стал засучивать рукава. Галина Максимовна надела фартук поверх голубого шёлкового платья и подала ему второй фартук. Волнуясь слегка от домашней уютной обстановки в поздний час и от близости друг к другу, они приступили к уборке посуды.

25

Афанасий вынул из чехла ружье. Соединил стволы с цевьём и прикладом. Стал рыться в вещевом мешке. Достал патрон. Зарядил ружье и опять крепко задумался.

Человек, задумавший самоубийство и сразу не решившийся, никогда этого не сделает. Афанасий выстрелил в воздух.

Сохатый, услышав выстрел, поднял могучую голову и повёл глазами в ту сторону, откуда донеслось раскатистое эхо. Постоял и пошёл в лес, гордо подняв к небу ветвистые рога.

Афанасий выглянул наружу. В какой-то миг вдруг увидел будто новый для себя мир. Крупный лось бредёт среди поля и ночной тишины, полная луна ярко светит на небе, сказочный тёмный лес притаился вдали — это была величественная картина жизни. Зачем же покидать столь прекрасный мир раньше времени?

ЭПИЛОГ

Прошло время. Люба Верхозина, красавица-студентка торопилась и с трудом лавировала в свободном пространстве на тротуаре, обгоняя всех, кто шёл впереди и (стремительно вошла в магазин «Союзпечать», расположенный в центре города. Она спросила у продавщицы газету «Известия». Продавщица ответила, что только что, буквально сию минуту продали.

Люба ринулась было на улицу искать другой магазин или киоск в надежде, что где-нибудь всё равно остался хоть один экземпляр, но у входа обратила внимание на мужчину, который стоял в сторонке лицом к окну и развернул как раз «Известия», очевидно одну из газет, проданных в последнюю минуту, и просматривал бегло заголовки. Люба остановилась. Мужчина был пожилой, представительный и суховатый на вид, и она не сразу осмелилась обратиться к нему с просьбой. Внимательно огляделась вокруг в надежде найти человека помоложе и попроще. Людей в магазине было немного — как обычно после обеда приходят к шапочному разбору лишь случайные покупатели. Они сидели за столиками и читали газеты и журналы. Но ни у кого в руках не было «Известий». И лишь у одного человека, который спрятав лицо, сидел в углу и читал спортивную газету могла быть она — перед ним на столике лежала целая кипа изданий. Люба помешкала немного и раздумала спрашивать у того, когда тут вот есть на глазах, и правильно сделала, что не пошла в угол, потому что там сидел Юрий Александрович Воронин, тот самый, инженер-строитель, который помог оформить пенсию Верхозиным, и он специально спрятал лицо, чтобы она его не узнала.

Юрий Александрович всё ещё был холост, мечтал о большой чистой любви, и однажды случайно встретил Любу.

Они официально не были знакомы. Но у Юрия Александровича был друг, однокашник, который с некоторых пор все чаще и чаще заводил разговор об одной удивительной красоты девушке. Юрий Александрович ради любопытства решил взглянуть на девушку, и пошёл вместе с другом в организацию, где он работал ведущим специалистом, а Люба прирабатывала уборщицей, учась на третьем курсе физико-математического факультета педагогического института. Люба, приди вечером на работу, увидела Воронина и остановилась и замерла, уставившись на него округлёнными глазами. Её удивление было так велико, что у Юрия Александровича тоже невольно вытянулось лицо, и он, цепенея под гипнотическим взглядом черноокой смуглянки, ничего не мог понять и покосился на приятеля, у которого у самого отвисла челюсть, и он стрелял глазами то на Любу, то на Воронина, и в конце концов подозрительно уставился на последнего. Юрий Александрович, вмиг лишившись привычной солидной осанки, которую воспитал в себе в последние годы, занимая руководящие посты, ссутулился и несколько мгновений сидел словно пришибленный, не шевелясь, и счёл за самое лучшее немедленно уйти. Приятель догнал его на улице. Когда выяснилось, что эту девушку зовут Люба Верхозина, Юрия Александровича бросило в жар: не мог себе представить, что восьмилетняя деревенская девчонка с осунувшимся бледным личиком, которая убирала цветами могилу отца в тот памятный родительский день, могла так измениться, похорошеть и узнать его через столько лет. Он всегда считал, что несчастная девочка, которую старухи пичкали блинами, вообще не обратила на него внимания в тот день, но Люба, узнав впоследствии, что именно он, случайный проезжий и её учительница основательно вмешались в пенсионные дела, запомнила незнакомца, посетившего кладбище, и успела лишь переступить порог организации, где прирабатывала, и сразу узнала его, хотя прошло столько лет. И вот теперь, в магазине «Союзпечати», Юрий Александрович закрылся газетой, чтобы снова она его не узнала. Люба подошла к пожилому мужчине.

— Извините, — сказала девушка, — у вас, кажется, «Известия» за сегодняшний день.

— Да, — сказал мужчина, оторвавшись от чтения.

— Можно, я только взгляну. — И Люба, нагнувшись чуть-чуть, стала смотреть одну из страниц вкладыша.

Мужчина поправил перед ней внутренний разворот, чтобы удобнее было читать. Но Люба нашла лишь нужный заголовок и сразу выпрямилась и с мольбой уставилась на гражданина.

— Знаете, — сказала она, — у меня к вам большая просьба. Газету уже продали, а мне она очень нужна. Уступите, пожалуйста, а я куплю вам взамен другие. Или любой журнал. Хотите журнал «Огонёк»?

— Да что вы? — удивился мужчина, сворачивая газету — Возьмите. Не надо ничего взамен.

Воронин слышал весь разговор Любы с продавцом и с этим пожилым человеком. Ещё в самом начале, как только Люба вошла, пробежала взглядом по прилавку и спросила издание, он вспомнил о газете «Известия», купленной вместе с другими. Пока приходил в себя от неожиданности, пока надумал и твёрдо решил отдать свою и подойти к девушке и заговорить, используя благоприятный повод, пока сворачивал спортивную газету и рылся в покупках, было уже поздно. Люба вынула из сумочки деньги, подала мужчине и, поблагодарив его, свернула «Известия» трубочкой и вышла из магазина.

Юрий Александрович мысленно изругал последними словами себя и ни в чём не повинного гражданина, — его даже вдвойне, потому что он моментально превратился из сухаря в джентльмена и улыбнулся и раскланялся на прощание и украдкой посматривал вслед девушке даже в окно, когда она переходила улицу.

— Старый кабан, — пробормотал в злобе Воронин, вставая и засовывая свой номер «Известий» в карман. Остальные покупки он оставил на столике и быстро пошёл вдогонку вслед за Любой.

Воронин понял, что в центральной газете напечатано что-то такое, что близко касается или самой Любы, или кого-нибудь из её близких, и он не мог к этому остаться безучастным, как когда-то не мог остаться безучастным к горю Верхозиных.

Люба торопливо шла в неизвестном направлении, и Воронин еле поспевал за ней, придерживаясь на расстоянии. Были мгновения, когда ему хотелось догнать и спросить что там такое в газете, но затевать знакомство среди людской толчеи было не совсем удобно, и он решил подождать более подходящего момента.

В конце главной улицы вышли к старинному парку с вековыми тополями и елями. Люба вошла в парк. Там и уединилась в одной из пустынных аллей. Юрий Александрович сел поодаль наискосок, — пустых лавок было сколько угодно, и он выбрал такую, чтобы самому не бросаться в глаза и в то же время иметь возможность наблюдать за девушкой. На соседней лавке между ним и Любой сидела молодая женщина с коляской у ног, и это скрадывало его.

Люба развернула газету, прочитала довольно быстро какую-то публикацию и откинулась на спинку сидения, запрокинув наверх голову. Юрий Александрович был близорукий и даже в очках не все мог видеть на расстоянии. И теперь не заметил, что на щеках её образовались узенькие мокрые полоски. Лишь когда она снова уткнулась в газету, когда плечи её вздрогнули, и она вынула из сумочки платок, он встревожился. Люба промакнула платком глаза и щёки, и у Юрия Александровича не оставалось сомнений, что она плачет. Он вынул из кармана газету и лихорадочно стал искать причину такой взволнованности. Люба расчувствовалась в полную силу, и это совершенно вывело Юрия Александровича из равновесия. Он ничего не мог понять, вертя газету и так и эдак, а в ней все обычное от передовой статьи до программы телевидения и радиопередач, замыкающих сводку погоды на последней странице. Тогда Юрий Александрович стал просматривать все материалы подряд. Первую, вторую, третью страницы. Вот очерк «Судьба» на третьей странице. Юрий Александрович стал читать. И все понял. Очерк был о Галине Максимовне Верхозиной. О том, как она натерпелась в жизни, а в последние годы вместе со вторым своим мужем Завадским и старшей дочерью Ниной основала собственную животноводческую ферму и открыла сыроваренный завод, который помогли оборудовать иностранцы. Очерк завершался на высокой ноте, что с такими людьми Россия не пропадёт. Это, наверно, и растрогало Любу больше всего.

Закончив читать, Юрий Александрович сидел с минуту неподвижно, склонив голову над газетой. Постепенно пришёл в себя. Снял очки и протёр платком отпотевшие стекла.

Люба между тем встала и пошла по аллее. Стояла ранняя осень, и было тепло, и она была в бежевом брючном костюме, перетянутом в талии черным поясом, подстать которому лакированные туфли и молодёжная сумочка. Ремень сумочки перекинут через плечо. Одной рукой она придерживала сумочку, а в другой несла свёрнутую газету. Шла медленно, не замечая никого вокруг, и даже Юрия Александровича, который был поблизости и терзался сомнениями на тот счёт, как всё будет выглядеть, если он сегодня подойдёт к ней и прежде всего, конечно, поздравит и скажет, что он всегда помнил маленькую восьмилетнюю девочку с подснежниками в руках, и её сестру и мать, хотя их никогда в жизни не видел.

То, что он должен познакомиться с Любой, сомнений не вызывало. Ему казалось, что в эту минуту решается и его судьба.

Было воскресенье, и ярко светило солнце. Дул слабый ветерок, и с деревьев сыпались жёлтые листья. Вокруг столько света, что у Юрия Александровича защемило в груди. До чего же хорошо бывает иногда в этом удивительном мире!


с. Олонки, 1974.

Примечания

1

Цены до 1 января 1992 года.

2

Знак, выдаваемый лицам, окончившим высшую милицейскую школу.


home | my bookshelf | | Коровка, коровка, дай молочка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу